Полуденное солнце светило так же ярко, как в день Машиного приезда. Только воздух был колкий, еще не успевший прогреться. Иван-чай так же плескался на краю поля, и по-прежнему ветер теребил толстую еловую шкуру леса.

Казалось невероятным, что она приехала всего два дня назад.

Не может быть.

Прошел месяц или даже два! Учитывая ее странные отношения со временем, это было бы неудивительно. Но два дня…

«Жернова Господни мелют медленно, но верно».

Так сказала Марфа Олейникова.

Но не сразу. До этого она плакала.

Слезы струились по ее щекам, пока она помогала Нюте раздеть бесчувственного Анциферова, пока молча ждали «скорую», пока Матвей разговаривал с врачом…

– Делать прогнозы в данном случае – шарлатанство! – донесся до нее сердитый голос доктора. – А я дорожу репутацией. Инсульт есть инсульт.

Марфа отлично знала, что такое инсульт.

Сидя на крыльце, глядя вслед отъезжающей машине, она оплакивала всех: и Марка, и Кешу, и незнакомую ей девушку Дашу, и ее нерожденного ребенка, и Нюту, самоотверженную Нюту, не отходившую от мужа ни на шаг.

Ох, бедная девочка. Быть ей прикованной к паралитику ближайшие годы. А может быть, и до конца его дней.

Марфа вытащила из кармана платок и принялась утирать льющиеся слезы.

Маша пристроилась около нее, обняла за плечи. «Бог ты мой, – подумала Марфа, не поворачивая головы, – будто сама Зойка рядом сидит». В ее присутствии Олейниковой всегда становилось легче.

Вот и на этот раз она успокоилась. Промокнула напоследок глаза и убрала платок.

– Ужасно, – дрожащим голосом сказала Лена. Это было первое слово, произнесенное ею за все время с того момента, когда Иннокентий упал. – Ужасно. И убийство Марка, и девочки этой бедной, и то, что случилось с Кешей…

Вот тогда-то Олейникова и сказала, что жернова Господни мелют медленно, но верно.

– Матвей, скажи честно: ты рассчитывал на такой исход? – спросил Гена.

Оба стояли возле крыльца, глядя в ту сторону, где исчезла машина «Скорой Помощи». Под ногами у них пристроилась Тявка.

Матвей отрицательно покачал головой.

– Я надеялся, что он признается при всех. Только и всего. Что я прижму его к стенке раньше, чем он поймет, что наши улики ничего не стоят.

Услышав это, Маша встрепенулась:

– Почему не стоят?

– Потому что они ничего не доказывают, – усмехнулся Матвей. – А лишь дают почву для наших догадок. Спустя десять лет вряд ли возможно было бы достоверно утверждать, что часы Иннокентию подарила Даша. А потом, если бы и так? Подумаешь, подарила. Это не делает его убийцей.

– И ты об этом знал?! – воскликнула Маша. – Знал, когда обвинял его?!

– Разумеется, – удивился Матвей. – Наши так называемые вещдоки для суда и следствия ничего не стоят. Но я ведь и не судья.

– Ты хотел лишь услышать признание от Анциферова, – понимающе кивнул Коровкин. – Эх, крепкий орешек оказался наш Иннокентий. Если бы не часы…

– Господи, как вспомню его лицо, – содрогнулась Лена. – Будто человек развалился на части у тебя на глазах.

Маша подумала, что сказано точно. Иннокентий развалился. Сначала на две половины, а потом рассыпался на мелкие осколки.

– Но почему именно часы? – Марфа тяжело поднялась, цепляясь за перила. – Отчего Кешка так испугался, раз с их помощью нельзя ничего доказать? Не понимаю…

– А я понимаю, – задумчиво сказала Лена. – Наверное, за десять лет он постарался забыть о том, что была эта девушка в его жизни. Что он убил ее. Слова Матвея сначала его испугали, но он быстро понял, что это всего лишь слова. А потом увидел вещь, которая неразрывно была связана с Дашей. От нее нельзя было отмахнуться, как от слов. Мне кажется, что все случившееся встало у него перед глазами. Может быть, он первый раз в жизни признался себе, что убил человека. Он ведь трус, Матвей прав…

Но Марфа покачала головой – слова Лены не убедили ее до конца.

– Нет, здесь что-то еще…

– Страх, тетя Марфа, именно страх, – подтвердил Гена. – Только Кеша не прошлого испугался.

Он принял угрозу Матвея всерьез. Решил, что часы – весомая улика, и теперь его точно посадят лет на пятнадцать. За два-то убийства…

– Положим, одно недоказуемо, – откликнулся Матвей.

– Ему бы и второго хватило.

Коровкин помолчал и признался:

– Знаете, никак не могу избавиться от ощущения, что все мы – участники театральной постановки. У меня оно сразу присутствовало, как только я увидел этот дом. А потом, когда тетя Марфа объявила о раздаче слонов, то есть наследства, только усилилось. Теперь понятно почему. Никакого наследства ты не собиралась раздавать, а, тетушка? Признайся уж.

Марфа прокашлялась.

– Сказать по правде, никакого наследства-то у меня и нет.

– Как это? – опешил Гена. – А то, что тебе муж оставил?

Старуха шмыгнула и утерла пальцем нос. Вид у нее был весьма сконфуженный.

– Не было у меня мужа, голуби мои. Вы слишком хорошо обо мне думаете, если считаете, что я могу в семьдесят с лишним лет выйти замуж.

Лена поднялась со ступенек, изумленно глядя на нее.

– Вот те раз! – Геннадий развел руками. – А Светицкий?

– Светицкий… – проворчала Марфа. – Ну что Светицкий… Да, был такой состоятельный человек, Яков Семенович. Никогда в жизни его не видела, только в газетах про него читала, что Матвей мне принес. Ну что вы таращитесь, как две лягушки?! – не выдержала она. Взглянула на Машу и поправилась: – Три. Придумали мы с Матвеем этого Светицкого! В смысле, как мужа моего придумали. Нужно ведь было нам как-то объяснить, откуда у меня взялось состояние, которым я должна вас подманивать и соблазнять… Вот Матюша и пустил утку.

– Нет, подождите, – всполошился Коровкин. – Но мы же видели документы! А фабрика в Пензе? А типографии в Минске? А заводик арабских скакунов?! Что же, все подделка?!

– Орловских, – тихо поправил Матвей. – Орловских рысаков.

– Да хоть дерипупинских! Даже если вы подделали документы на типографии и заводики, это все, – он широко провел рукой вокруг, – откуда взялось?! Дом этот, хозяйство, лес…

– Лес не в частной собственности! – открестилась Марфа.

– А все остальное – в частной! Не будешь же ты говорить, что построила это все на свою пенсию в четыре с половиной тысячи?

– Восемь девятьсот, – поправила Марфа. – Я, между прочим, труженица тыла.

– Марфа! Ты меня с ума сведешь!

– Правда, Марфа Степановна, – поддержала Лена, – это ведь ваш дом!

– Вообще-то нет, – вздохнула Олейникова. – Дом его.

И показала на Матвея.

Повисшее молчание нарушила Маша.

– Точно! – вдруг громко сказала она и хлопнула себя по коленке. – А я-то думаю – что не складывается?! Книги в библиотеке не складываются! Фантастика и Бушков! И еще – ты дал котам имена. Спрашивается, почему бы Марфе Степановне не переименовать Глюка и Фантома, раз ей не нравились эти клички? Но она оставила их, а все потому, что это твои коты. И свинья тебя явно узнала!

– Смешно звучит – «узнала свинья», – заметил Матвей.

– Но она тебя действительно узнала! Ты здесь ориентируешься, как у себя. А все потому, что ты действительно у себя. Это твой дом. Ты здесь хозяин.

Генка приоткрыл рот.

– Матвей, правда?

– Почти, – вынужден был признаться Олейников. – Коровки-свиньи-курочки – это Марфина затея. Она здесь живет круглый год.

– А он приезжает, когда хочет, – добавила старуха. – Дом мне перестроил, нанял помощниц.

– Можно было и новый дом купить, но очень уж место здесь хорошее, – почти виновато сказал Матвей. – Разве что доехать нелегко… Но осенью уже начнут делать дорогу.

– Для орловских рысаков? – не удержалась Лена.

– Нет, – серьезно возразил он. – Рысак – конь хрупкий, нежный. Они у меня в холе и неге живут, почти как Дульсинея.

Коровкин отступил на шаг и вгляделся в Олейникова.

– Матвей, а Матвей! – с опаской позвал он. – А ты кто?

Машу тоже интересовал этот вопрос.

Матвей вздохнул.

– Директор компании «Олейников-групп», – сказал он. – Прибамбасы всякие делаем для путешествий. Ну и еще разным занимаемся… По мелочи.

И тут Маша вспомнила. Она не раз видела их в Москве – магазины с ярко-зеленой вывеской «При-бамбасы». Несерьезное словечко, но в магазинах закупались вполне серьезные люди. Здесь можно было найти все: от удобной туристической кружки со смешной надписью до настоящих унтов, от вечной зажигалки до альпинистской палатки. Сеть «Прибамбасов» работала по всей стране, доставляла свои товары в любую дыру и постоянно открывала новые магазины.

Она даже вспомнила слоган.

– Товары для путешественников по жизни!

– Точно! – сказал Матвей. – Это, кстати, я придумал.

Генка присвистнул:

– Вот ты даешь! А почему молчал?!

Матвей развел руками:

– Как-то к слову не пришлось.

– Так расскажи хоть теперь!

Коровкин вцепился в Матвея, требуя подробностей, и они пошли бродить по саду. Лена двинулась к ним, а Марфа поднялась и ушла в дом.

Маша осталась одна на крыльце. Она бы с радостью присоединилась к Коровкиным, снедаемым любопытством, но что-то мешало.

«Было бы проще, если бы богатой оставалась Марфа, а не Матвей», – подумала Маша.

Сидеть на крыльце было холодно. Она встала, раздумывая, куда идти. Сталкиваться с Олейниковым и Коровкиными не хотелось, и Маша направилась в другую сторону, вокруг дома.

Она ковыляла по дорожке, сунув озябшие руки в карманы куртки, и думала об Иннокентии. Страшная развязка… Если бы Анциферов не покушался на нее и Еву, впору было бы пожалеть его.

«А Даша Мысина была единственной дочерью у родителей, – тихо напомнил внутренний голос. – Она ждала ребенка. Он убил ее лишь из-за того, что она могла представлять гипотетическую опасность для его благополучия. Слишком дорожил им».

– Слишком дорожил им… – повторила вслух Маша и остановилась.

Она добрела до дальней стены дома – той самой, заросшей бузиной. Только утром ей пришлось ползать здесь по замерзшей земле, ища блокнот Марфы.

Она подняла голову и уставилась на закрытое окно. Как все произошло десять лет назад?

Вечер, двое мужчин стоят у окна. Один говорит коротко, отрывисто, с омерзением глядя на второго. А тот, второй, – отвечает ли ему что-нибудь? Клянется, что не виноват? Раскаивается и просит о снисхождении?

Что бы он ни говорил, о чем бы ни умолял, первый выходит из чулана, ничего не ответив ему. Он заглядывает в соседнюю комнату, никого там не находит, пишет записку. И уходит из дома: здесь слишком много гостей, негде укрыться, негде привести мысли в порядок. Он говорит себе, что искупается в реке и вернется.

Второй стоит у окна, боясь идти в свою комнату. Там ждет жена, и если она хоть что-то прочтет по его лицу… Нет, об этом нельзя даже думать! Он торопливо снимает с руки наручные часы и швыряет их в кусты.

Постойте!

Но это невозможно.

Маша живо представила себе белокурого немногословного Марка Освальда, юлящего Анциферова, его супругу, наливающуюся яростью в крошечной комнатушке: «куда делся Кешка?!» И ей стало совершенно ясно, что один из участников этой сцены не мог поступить так, как они представили.

Иннокентий не мог оставить на руке часы, подарок убитой возлюбленной. Он снял бы их сразу же после ее смерти и выкинул в ближайшую урну.

Но даже если не выкинул. Если вдруг забыл, хотя в это сложно поверить…

Но он не мог носить часы при жене, вот в чем дело. Анциферов панически боялся, что она узнает о его похождениях, и ревностно охранял репутацию примерного супруга. И вдруг – часы! Да еще с дарственной надписью, не оставляющей сомнений в том, что даритель – женщина.

Нет, это исключено!

Они сложили неправильную картину.

Итак, начнем сначала. Часы значат многое. Если бы они не были важны в этой истории, Иннокентий не свалился бы с инсультом.

Как они могли оказаться в кустах? Либо их туда бросили, как мы и предполагали, либо они упали с руки владельца. Есть еще третий вариант – часы подкинули туда специально. Но ей удалось найти их по чистой случайности. Такую случайность невозможно подстроить!

Значит, все-таки либо бросили, либо упали.

До сих пор они рассматривали только одну версию. Она казалась самой вероятной. Но что, если и здесь они ошибались?

Допустим, кто-то забрался в самую сердцевину густых кустов. Что привело его туда, этого таинственного человека? Быть может, он прятался? Бежал за котом, как сама Маша? Присел по естественной надобности?

Подумав о третьем варианте, Успенская хмыкнула. Выражение «гадить под окнами» в этом случае приобретало буквальный смысл. Вот только кому понадобилось бы…

И вдруг ее словно толкнуло. «Под окнами»!

Постойте-постойте… Минуточку… Дайте сообразить…

Маша зажмурилась от напряжения. Двое мужчин разговаривают возле окна, и оно, конечно, распахнуто настежь, потому что вечер теплый. Ведь Марк потом пошел купаться… А третий – третий стоит в темноте под окном, скрытый густой листвой, и слышит их разговор. Ветки бузины хватают его за руки, когда он пытается выбраться наружу под покровом ночи, и он не замечает, что непрочный замок браслета расстегивается и часы соскальзывают с его запястья – вниз, в редкую траву.

Что ж, все логично… Но отчего же тогда Анциферов изменился в лице, увидев часы у Матвея? Если их подарили не ему…

Маша раскрыла глаза. Бог ты мой, ну конечно!

Если их подарили не ему, значит, это он их подарил.

Картина высветилась у нее перед глазами, словно включили прожектор и направили на стену дома, на окно, на зеленеющие кусты. Все встало на свои места.

И тот человек, что прятался в зарослях бузины, тоже стал виден отчетливо и ясно.

Матвея и чету Коровкиных запыхавшаяся Маша нашла в гостиной мило беседующими за столом. Олейников едва взглянул на ее раскрасневшееся лицо – и оборвал фразу на полуслове.

– Что случилось? – резко спросил он, поднимаясь. – Где ты была?

Но Маша не слушала его.

– Матвей, – тяжело дыша, спросила она, – как зовут Нюту?

Нюта сидела на скамейке в больничном саду. Садик был чахлый, замусоренный. В неглубокой луже у скамейки дрейфовал косяк окурков. Нюта следила за ним, не отрывая глаз: влево-вправо, влево-вправо.

Потому она заметила этих двоих только тогда, когда они подошли вплотную.

Лицо у Матвея было непроницаемое, а вот рыжая сразу себя выдала. Такими глазами смотрела на Нюту, что Игнатова все поняла.

Но ей было все равно. Она даже не стала притворяться, будто удивлена… Сил не осталось.

В ней ничего не осталось. В голове стояла пустота, гнетущая, как больничный коридор. Удивительно, но она никогда не попадала в больничные коридоры как пациентка. Или жена пациента. Оказывается, это совсем не то же самое, что ходить по ним медсестрой. Как сильно все меняется в зависимости от того, кто ты такой…

Нюта уцепилась за эту мысль, как за спасительную веревку, и попыталась обдумать со всех сторон. Но мысль ускользала. Перед глазами вставал бесконечный больничный коридор с бесконечными дверями.

За одной из них лежал ее Кеша.

Кеша, любовь ее, мечта ее, счастье ее, жизнь ее… Ее дыхание. Без него она – ничто, пустота в оболочке. И в животе ее пустота, и в голове ее пустота, и в душе пустота. Да и нет у нее души. Душа появляется тогда, когда рядом Кеша.

Нюта бы помолилась, если бы умела. Но она не умела. Кому молиться, если ее божество лежит здесь, и лицо его перекошено? Как он спасет ее, если спасение нужно ему самому?

Господи, Кешенька…

С губ Нюты сорвался еле слышный стон.

А эти двое, Матвей и рыжая, все приближаются, непереносимо живые, отвратительные в своей красоте. Они – здоровые, а он – там, в больничной палате.

Нюта уничтожила бы весь мир, согласилась отдать бы все, и своего ребенка тоже, и всех детей, рожденных и нерожденных, лишь бы было наоборот.

Они остановились рядом, рассматривая ее, будто редкое животное. Но сказали не то, что она ожидала услышать.

– Нюта, сколько вам лет? – спросила Маша, почему-то снова перейдя на вы.

Игнатова даже не подняла на нее глаза.

– Двадцать восемь, – отстраненно проговорила она. – Я знаю, вы думали, меньше.

– У вас лицо без единой морщинки, – сказала Маша и присела перед ней на корточки. – Вы очень юно выглядите, Нюта. Я была уверена, что вам не больше двадцати трех.

– Ну и что? – равнодушно поинтересовалась девушка.

– Десять лет назад вам было восемнадцать. Восемнадцать, а не тринадцать или четырнадцать, как все мы полагали. Это многое меняет.

Нюта сбросила туфли и поджала ноги под себя. Она была в том же светлом платье, в котором Успенская увидела ее первый раз. Только на плечи наброшена простецкая куртка слишком большого размера – явно одолжил кто-то из медбратьев.

Она казалась такой юной, такой беззащитной…

– Это ведь вы их убили, – мягко сказала Маша. – Вы, а вовсе не ваш бедный Кеша.

Девушка дернула плечиком, словно говоря: отстань.

Но от нее не отстали.

– Зачем? – спросил Матвей, наклоняясь к Нюте.

– Послушайте, какая разница! – скривилась она. – Эти люди давно умерли, уже десять лет прошло! Зачем вам что-то знать об их смерти? Я не понимаю… Все это было слишком давно и не имеет значения.

Олейников издал невнятный звук. Но Маша отнеслась к ее словам спокойнее. Нюта сразу знала, что рыжая – толковая.

– Для нас имеет, – сказала Маша. – Марк был другом Матвея. Понимаете, что такое друг?

Успенская спрашивала без насмешки, и Нюта отрицательно покачала головой.

– У меня нет друзей, – сказала она. – Они мне не нужны. Есть Кеша.

«Да, Кеша, который тебе за отца, любовника, мужа и друга», – подумал Матвей. Но ничего не сказал. Олейников мало чего боялся, но девушка на скамейке пугала его, заставляла вспомнить жутковатые легенды про лисицу-оборотня, что днем бродит по улицам в облике девушки, а по ночам перегрызает горло поздним прохожим.

Правда, в Нюте ничего не было от лисицы. Скорее от голубки.

– Кеша… – задумчиво повторила Маша. – Это все из-за него?

Нюта закусила губу и кивнула.

– Вы были очень влюблены в него… Вы знали, что у него есть любовницы кроме вас?

Девушка пожала плечами:

– Ну и что? Я знала, что между нами настоящая любовь, единственная, которая случается с двумя людьми в их жизни. Все прочие – пустяк. Несерьезно.

– Зачем же тогда ты убила Дашу Мысину, если это был пустяк? – не удержался Матвей.

– Она была плохая! – с глубокой убежденностью сказала Нюта. – Я следила за ними и видела, как Кеша смотрел на нее. Он ее боялся! Она могла все испортить, если бы о ней узнала жена Кеши и выгнала бы его. Он должен жить так, как он этого заслуживает!

– Ты столкнула ее с моста, – глуховато сказал Матвей.

Нюта просто кивнула.

– Она не мучилась, – добавила девушка секунду спустя. – Ударилась о землю – и все. Если бы можно было выбирать свою смерть, я бы тоже так хотела.

– А Марк?

– Марк… – повторила Нюта.

И улыбнулась.

Десять лет назад

…Слава богу, во дворе не оказалось собак! Как пить дать, они бы подняли тревогу, увидев ее. К тому же собаки отчего-то не любили Нюту, хотя она относилась к ним хорошо. Могли бы и покусать…

Но старуха Олейникова не держала собак. Нюта легко перебралась через ограду и скользнула к дому, стараясь держаться в тени.

Бабка, конечно, думает, что ее внучка спит в своей постели… И только удивляется, отчего Нюта легла так рано. Дверь в свою комнату Нюта предусмотрительно закрыла на щеколду, а сама выбралась через окно.

Бабка обрадовалась, когда ее ненаглядная девочка вдруг решила навестить ее в Зотово. То наотрез отказывалась приезжать, говорила, что скучно, и вдруг свалилась в субботу, как снег на голову. «Соскучилась!» – умилялась бабушка.

Соскучилась, да только не по тебе. Кеша, любимый Кеша с женой только что вернулся из поездки. Она не видела его целый месяц! И весь месяц ее раздирала глухая тоска. Впору было бы выть на Луну от охватившего ее одиночества.

Как Нюта ждала его приезда, как мечтала увидеть хотя бы издалека, хоть на минуточку! В пятницу не выдержала и приехала к его дому, ходила кругами, с надеждой поглядывая на темные окна.

И вдруг выяснилось, что Кеша, едва возвратившись, сразу уехал снова. К какой-то дальней родственнице на юбилей.

К счастью, Нюта знала, что это за родственница. Они с Кешей как-то раз случайно выяснили, что Марфа живет неподалеку от родной Нютиной бабки. Только бабка – в деревне Зотово, а Олейникова – в домишке на отшибе.

Нюта собралась и в тот же вечер рванула в родовое гнездо.

Ей так и не удалось придумать предлога, чтобы заявиться к Марфе Олейниковой днем. Если Вера Львовна увидит ее, все будет кончено. Как она объяснит свое появление злобной подозрительной жене Иннокентия?

Пришлось ждать вечера.

И вот она стоит возле дома, вглядываясь в желтые ниши окон, гадая, за каким из них скрывается ее Кеша. Она сможет подать ему знак! Если он выйдет на пять минут, его свирепая жена не заподозрит плохого, а они урвут у судьбы кусочек счастья…

Нюта медленно шла вокруг дома, пригибаясь, чтобы не заметили из окон. И вдруг услышала голос Иннокентия.

– Ты не смеешь!..

И тихое неразборчивое бормотание.

Не раздумывая ни секунды, Нюта нырнула под переплетенные ветви. Продралась через них, царапая руки, и оказалась у самого окна. Прижалась к стене, затаила дыхание. Комары облепили шею и плечи, но Нюта боялась пошевелиться.

То, что она услышала, потрясло ее. Как этот человек смеет обвинять Кешу?! Он грозит ему оглаской, говорит о расследовании… Господи, неужели она сама подставила его под эти чудовищные обвинения? Бедный ее Кешенька! В ужасе от того, что его мимолетный романчик раскрыт, он бормочет что-то невразумительное, жалко оправдывается, и его слова звучат как вранье.

– Я вернусь через час, – жестко говорит его собеседник. – Мне нужно подумать, что с тобой делать дальше.

– Только не говори Верочке! – умоляет Кеша. – Она не переживет!

– Это ты не переживешь, – обрывает его мужчина. – Ничтожество.

Тот, с холодным ненавидящим голосом, ушел. Кеша остался один. До Нюты донесся звук, который она не сразу распознала.

Рыдания. Анциферов плакал.

Этого Нюта не могла вынести. Она хотела подать голос, как вдруг заметила сквозь листья мужчину всего в десяти шагах от себя.

– Куда собрался? – окликнула издалека невидимая в темноте женщина, вышедшая из дома.

– Хочу искупаться, – ответил мужчина, и Нюта поняла, что это он.

Она действовала быстро и расчетливо. Ей даже не потребовалось принимать никаких решений, потому что выбора просто-напросто не оставалось.

Только один вариант, как с той глупой красивой девочкой, беременной от ее Кеши.

Она дождалась, пока высокий человек выйдет на дорогу, и бесшумно последовала за ним. Он шел очень быстро, у него и в мыслях не было обернуться.

Вода в реке была как расплавленное черное масло, поблескивавшее при свете луны. Мужчина прыгнул в него, поплыл, свирепо загребая, к дальнему берегу.

Нюта вошла в воду бесшумно. Она знала, что на другом берегу он будет отдыхать. Он слишком быстро шел, потом стремительно плыл… Ему потребуется передышка. Его тяжелое дыхание разносилось над затаившейся рекой.

Так и оказалось. Он завис над омутом, держась за одну из двух коряг, выступавших с берега, словно уродливые ноги лешего, вздумавшего охладить ступни в реке.

Нюта с детства ныряла лучше всех в деревне. Она набрала воздух, сосредоточилась и ушла под воду.

Самым сложным оказалось не выпустить его щиколотки, когда он начал биться и брыкаться, пытаясь освободиться от ее хватки. Но Нюта скорее бы утонула, чем отпустила его. Она так и решила, удерживая его на дне омута: утонут вместе. Кеша сможет жить спокойно и никого не бояться.

Но мужчина перестал биться раньше, чем она начала задыхаться. Мужчины никогда не бывают такими стойкими и выносливыми, как женщины.

...........................................................

Во время ее спокойного рассказа у Матвея ходили желваки.

– Мог бы догадаться и раньше, – сквозь стиснутые зубы выговорил он. – Это ведь не Анциферов, а ты достала тетушкин браслет со дна реки.

– Я хорошо плаваю, – отозвалась Нюта. – Только вот не додумалась, что вы всех проверяете. Я не очень сообразительная.

– Но яму ты сообразила кольями утыкать. Где ты успела их обтесать?

– А-а, это… В лесу. Все думали, что я в саду гуляю, а я ушла подальше. Не очень хорошая идея была с ямой, но лучше ничего не придумалось. Жалко, что не Марфа козу тогда повела. С ней бы все получилось как надо, я знаю.

– Спасибо хоть за то, что меня не добила, – поблагодарила Маша, криво усмехнувшись.

Нюта посмотрела ей в глаза.

– Зря не добила, – невыразительно сказала она. – Надо было. Если бы у меня было время, я бы что-нибудь придумала. Когда знаешь, что нужно делать, все складывается само.

Маше стало страшно. Даже страшнее, чем тогда, в яме.

Она сглотнула и тихо спросила:

– А меня-то за что?

– Ты нашла часы, – по-прежнему без всякого выражения сказала Нюта. – Если бы не ты, никто бы ни о чем не узнал. Кеша бы ни о чем не узнал.

Матвей понимающе кивнул:

– Это ведь были твои часы… Анциферов подарил их тебе. Мы, идиоты, решили, что на них его инициалы. Но ты ведь Анна. Твоя девичья фамилия начинается на «и», верно?

Нюта молчала. Да, она Анна Игнатова. «С любовью навсегда – Анне Игнатовой», – вот что было написано на крышке.

Подарок Кеши – его единственный подарок! – она почти не снимала с руки, даже спала в часах. Замок быстро разболтался, но она никак не могла собраться и отдать их в починку, как будто предстояло расстаться с частью себя.

После той ночи она все перерыла. И пришла к выводу, что часы свалились в воде, когда Марк Освальд пытался вырваться. Лежат ее любимые часики на дне реки, и не найти их теперь…

Она плакала, хотела купить похожие, но не нашла. Так и ходила без часов.

– Анциферов их узнал… – тихо сказала Маша. – Когда Матвей сказал, где они были найдены, он обернулся к вам. Сумел связать разговор с Марком Освальдом, его смерть и то, что вы их подслушали. Ведь ничем иным Иннокентий не мог объяснить появление часов в зарослях бузины под окнами библиотеки. И он был прав.

А когда он догадался про виновника гибели Марка, странная смерть Даши тоже получила объяснение. Анциферов не мог не думать о том, что девушка, с которой он расстался на мосту, ничуть не походила на потенциальную самоубийцу.

– Не на мосту, – внезапно сказала Нюта. – В кафе. Там я их и подслушала. Я следила за Кешей… Нет, не следила, но мне необходимо было находиться поблизости от него. Я зашла за ними, села неподалеку и слышала… Не все, конечно. Но мне и этого было достаточно.

– А я был дурак, – подал голос Матвей. – Увидел, как он поражен, и решил…

– Все так решили, – сказала Маша. – Когда ты показал часы, мы все смотрели только на Анциферова. Но я уверена, что если бы кто-нибудь взглянул на вас, Нюта, он бы увидел то же, что увидел ваш муж: страх и растерянность. Вы себя выдали! И он прочитал это на вашем лице.

– Может быть, он заодно понял еще кое-что? – предположил Матвей. – Например, что это вы убили его жену?

Мимо них, с удивлением косясь на странную троицу, прошла немолодая полная женщина. Нюта проводила ее взглядом.

Вера… Вера была глупая тетка. Открыла ей дверь, хотя Игнатова уже несколько месяцев не приходила делать уколы. Но достаточно было сказать, что Нюта знает кое-что об Иннокентии, и грубая толстуха попалась на крючок.

– Так что вы хотели рассказать, милочка моя?

Маленькие глазки горели жадным, недобрым любопытством. Жаба, мерзкая жаба, думала Нюта, стараясь не морщиться от отвращения. Такая съест ее Кешу, как комарика, и облизнется.

– Во-первых, мы с ним любовники, – улыбнулась ей Нюта. – Во-вторых, он хочет вас убить. И вашего отца тоже.

Она еще много чего сказала. Через две минуты Вера Львовна тяжело задышала, воздух стал вырываться с сипением из приоткрытого рта. Она побагровела – еще чуть-чуть, и хватит удар!

А потом бросилась за своим баллончиком.

Но Нюта опередила ее. Знала, где стоит аптечка у Анциферовых, и выхватила баллончик перед самым носом жабы. Был еще запасной – Нюта и его отобрала у Веры.

Поэтому можно было сказать, что жена Иннокентия умерла почти без ее вмешательства. Просто в нужное время под рукой не оказалось лекарства.

– Зато Кеша смог на мне жениться, – вслух подумала Нюта. – Он всегда этого хотел. Ему нужна была такая жена, как я. С Верой он был несчастлив.

– Возможно, – сказала Маша и встала. – Но он ничего не знал. Вы сказали чистую правду: ваш муж – не убийца. Его потрясло то, что вы сделали. А выдержать такое потрясение – узнать, что ты почти десять лет прожил с убийцей троих человек – не каждому под силу. Иннокентий не выдержал. Вы убили его жену, убили троюродного брата, убили девушку, с которой он встречался, и хотели убить Марфу. Видите ли, Нюта, наверное, вам будет сложно это понять… Но с точки зрения нормального, обычного человека вы – чудовище. А ваш муж нормальный. Быть женатым на вас – это как быть женатым на паучихе.

Нюта запахнула куртку поплотнее, опустила ноги в туфельки и встала.

– Все-таки жалко, что я вас не убила, – по-детски сказала она.

– Слушайте, Нюта, – озадаченно спросил Матвей, – а вам известны другие способы решения проблем, кроме убийств?

Нюта посмотрела на окна первого корпуса. Наверное, ее уже пустят к Кеше… О чем там спрашивает этот человек? Другие способы?

– Да, – сказала она. – Известны. Но все они для меня слишком сложные.

Когда Маша с Олейниковым шли к машине, Матвей проворчал:

– Давай хотя бы попробуем привлечь ее за попытку убийства. Понятно, что шансов мало. Но она как бешеная собака, ее нельзя оставлять на свободе!

Маша молча покачала головой.

– Почему нет? Из-за своей любви она убила троих!

– Из-за своей любви она обречена на ад, – спокойно возразила Маша. – Ты можешь хотя бы на минуту представить, что значит быть женой паралитика?

– Да она сбежит от него и начнет новую жизнь!

Маша остановилась и посмотрела на Матвея.

– Ты и правда в это веришь? – удивленно спросила она. – В самом деле?

Олейников поморщился и признал:

– Нет.

– И правильно делаешь. Матвей, Нюта никогда его не оставит. Если Иннокентий умрет, она умрет тоже. Зачахнет от тоски, и даже ребенок ее не удержит.

Они одновременно обернулись и посмотрели на парк. Тоненькая фигурка шла по дорожке, удаляясь от них. Белый подол развевался от ветра.

– Такая нежная… – задумчиво проговорила Маша. – Неудивительно, что она всем казалась жертвой. Молодая девушка, влюбленная в мужа и подчиняющаяся ему во всем… Никто не замечал, что Нюта всегда добивается своего, что бы ни твердил Иннокентий. Он думал, что его жена будет рожать в затерянной деревушке, а она уже договорилась с врачом в роддоме. Иннокентий был уверен, что она совершает моцион в саду, а Нюта тихо занималась своими делами. Она не притворялась жертвой, нет. Но так уж это выглядело со стороны. Если перед тобой тихая голубоглазая девушка с гладким лбом и напыщенный дурак вроде Анциферова, помыкающий ею каждую минуту, то кто из них покажется монстром? Нюту все жалели. Тихая, бессловесная, погруженная в себя… Но когда я сообразила, что Нюта – это уменьшительное имя, мне вспомнилось, как легко она испугала Еву, сходу подхватив мою выдумку.

Правда, она проговаривалась. Самой серьезной ее ошибкой было то, что при первом же нашем разговоре она упомянула бабушку, которая жила в ближайшей деревне. Я это запомнила.

Еще Нюта сказала, что она долго замужем за Иннокентием. Но я решила, что для нее долго – это год или два… Она казалась такой молоденькой! Но Нюта говорила буквально: они женаты уже восемь лет, и это действительно не так уж мало для двадцативосьмилетней женщины.

А помнишь, мы все пошли на выручку Гене Коровкину, когда он застрял? Нюта очень не хотела идти. Если бы Иннокентий не потащил ее с собой, она бы осталась дома. И тогда – голову даю на отсечение – вернувшись, мы застали мы рыдающую девушку и Марфу Степановну… ну, скажем, упавшую с лестницы. Или ударившуюся головой об угол камина. Не сомневаюсь, Нюта придумала бы что-нибудь. Она очень быстро соображает.

– И такую женщину ты хочешь оставить на свободе? Мне до сих пор не по себе после разговора с ней. Можешь смеяться, но я первый раз в жизни видел воплощенное зло.

Маша не стала смеяться.

– Это закончившееся зло, – тихо сказала она. – Зло, которое иссякло, уничтожив само себя. Оно родилось десять лет назад, в день убийства беременной Даши, и продолжилось чередой убийств и покушений. Но в конце концов – вот гримаса судьбы! – ударило не по Нюте, а по единственному человеку, составляющему смысл ее жизни. По невиновному человеку, Матвей! И в этом для Нюты заключается весь ужас ситуации. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Олейников молчал.

– Он не виноват! – с жаром сказала Маша. – Да, он дурак, он подлец, но он не убийца. А для Нюты он лучший человек на земле. Если бы ты посадил ее в одиночную камеру, она восприняла бы это как должное: людское возмездие настигло ее. Для нее это было бы логично и понятно. Но возмездие настигло невинного! Я уверена, нет, я знаю, Матвей, что душа ее сейчас рвется в безмолвном крике: почему он?! Почему ее муж?! Почему не она?! В этом заключается самое страшное для Нюты: за ее деяния расплачивается ее любимый. И она виновата в том, что случилось с ним. Ей жить с этой виной до конца дней.

Маша подняла воротник курточки, закрываясь от ветра. Ветер не был холодным, но она мерзла с той самой секунды, как они увидели Нюту на скамейке перед больницей.

Матвей молчал, не сводя с нее глаз.

– Тюрьма… – успокаиваясь, проговорила Маша. – Ее жизнь будет ужаснее любой камеры. Знаешь, Марфа уверена, что Иннокентий повредился в уме. Не знаю, почему она так решила, но если она права… Тогда это очень страшно, Матвей. Отцом Нютиного ребенка станет лежачий инвалид, а ей придется быть при нем сиделкой, нянькой, уборщицей. Посмотри на нее – она же прикована к нему своей любовью! Из тюрьмы можно сбежать. А от мужа Нюта никуда не сбежит. Будет смотреть на его тело, зная, что это она виновата в том, что случилось. И не один год, не два – всю жизнь! Даже такое утешение, как раскаяние, не будет ей доступно, потому что она не умеет раскаиваться.

– Но у нее будет ребенок, – напомнил Матвей. – Чем не утешение?

– Для нее – нет. Она вся поглощена одним человеком. Как кувшин, до краев наполненный водой: больше туда не поместится ни капли. А вылить воду нельзя. Ты все еще думаешь, что ее стоило бы закрыть в камере? Она сама себе тюремщик, Матвей. Страшный тюремщик, безжалостный. Помнишь, у Куприна: «Ибо крепка, как смерть, любовь, и стрелы ее – стрелы огненные»…

«Ибо крепка, как смерть, любовь»… Первый раз за все это время в Матвее зародилось подобие сочувствия к женщине, убившей его друга. Он ясно осознал, что теперь ей предстоит жить в темноте, зная, что света больше не будет.

Нюта зашла в больничный корпус, и зеленая дверь закрылась за ней.

Неделю спустя

Июнь, оглушивший их двумя холодными днями, спохватился и обрушил на Зотово и его окрестности звенящую летнюю жару. Коровкины уехали, а Маша с Матвеем остались – почти на неделю.

Марфа делала вид, что ничего не замечает, улыбалась в пространство загадочной улыбкой и пряталась от них, когда Матвей звал ее поехать на реку.

– Жарко! – говорила Марфа. – Езжайте одни!

Они сажали в машину Тявку и мчались, подпрыгивая, по пыльной дороге. Тявка гавкала, Маша хохотала, Матвей смотрел на нее и улыбался. Лицо его смягчалось.

После всего, что случилось, им было немного стыдно за свое счастье. Иннокентий так и не пришел в себя после инсульта. Нюта неотлучно находилась при нем.

Но Матвей с Машей вспоминали о них только тогда, когда об этом заговаривала Марфа. А все остальное время были преступно, эгоистично счастливы.

В последний день Матвей повез Машу в небольшой городок по соседству, где они бродили четыре часа, разглядывая старинные деревянные церквушки и коз, гулявших по узким улочкам с самоуверенностью кошек.

Домой вернулись еще засветло. Маше нужно было собрать вещи и хорошенько выспаться.

Маша ждала хотя бы подобия серьезного разговора. Но когда он состоялся, все прошло не так, как ей представлялось. Гораздо короче.

Матвей вышел из машины, положил ладони на пыльную крышу и дождался, пока Маша посмотрит на него.

– Ты ведь не переедешь в Питер? – спросил он.

Спросил с легкой заинтересованностью, так, словно ожидал, что она подтвердит его уверенность.

– Нет, – сказала Маша. – Не перееду.

– Можно узнать, почему?

– У меня в Москве работа. И вся моя жизнь. Которая, в основном, состоит из работы.

Олейников помолчал. Потом сказал:

– О’кей. Я понял.

И они пошли в дом, а навстречу им побежала радостная Тявка, погавкивая для порядка.

На другое утро Маша уехала в Москву.