В предпоследний день лета Матвей остался дома, разрешив себе в кои-то веки ничего не делать. Два с половиной месяца он вел себя как законченный трудоголик, каким, в сущности, и являлся. Но сегодня с утра то ли солнце светило по-особенному, то ли ветер переменился, но только Олейников почувствовал, что стоит остановиться хотя бы на день.

Он позвонил домработнице и попросил не приходить. Ему нравились редкие «безлюдные» дни, когда он мог позволить себе остаться совершенно один.

Его накрыло через пару часов, когда он ел помидорный салат. Обычный помидорный салат: четыре ярко-алых помидора, покромсанных как бог на душу положит, одна луковица колечками, соль и много сметаны. И вдруг он понял, что если сейчас же, немедленно, сию же секунду не позвонит ей и не услышит ее голос, то с ним случится что-нибудь… Может быть, взорвется салатница, или все недоеденные луковые кольца вспыхнут белым огнем и спалят дом, или он сам остолбенеет и рассыплется. А скорее всего – все исчезнет навсегда: и салатница с помидорами, и стол, и комната, и весь летний солнечный день с кузнечиками, невесть откуда взявшимися посреди города в предпоследний день лета.

У него заложило уши. Получается, тогда, в июне, на краю ямы, его озарение оказалось верным.

Матвей встал, очень спокойно отодвинул тарелку, взял с подоконника телефон и набрал ее номер.

– Алло? – после второго гудка спросила Маша и удивленно, и радостно, и чуть настороженно.

– Ты занята?

– Да, немного. Что-то случилось?

– Я тебя люблю.

В телефоне повисло молчание – ее молчание. Он стоял, по-прежнему очень спокойный, и слышал, как в трубке на заднем плане играет скрипка, кто-то негромко бубнит, не переставая, а рядом с ним в кухне что-то стучит. Он даже огляделся, пытаясь понять, что это за громкий ритмичный стук, но ничего не обнаружил.

Маша продолжала молчать, и тогда Матвей сказал почти весело, чувствуя себя просто поразительно счастливым и свободным:

– Я тебя очень люблю. Я всего лишь хотел тебя услышать. Ты можешь ничего не говорить, если не хочешь.

– Я тебя тоже.

– Что «тоже»?

– Хотела… услышать… Подожди.

Звук шагов, хлопанье двери – голоса людей и скрипки стихли.

– Спряталась? – спросил он. – Ушла от всех? Могла бы и не уходить, слушать там. Я за тобой приеду, заберу тебя, и мы будем жить долго и счастливо. Поняла?

– Почему ты…

Он не дал ей договорить.

– Потому что я тебя люблю.

– Як тебе не поеду! – торопливо сказала она. – Я ненавижу Питер! Я там простужаюсь и болею.

– Хорошо, – согласился он. – Значит, я к тебе перееду.

– То есть… как?

– Просто. Вещи соберу и перееду.

– У тебя дело! Бизнес!

– Маш… – ласково сказал он, – не забивай себе голову ерундой. Все, я пошел, у меня сейчас помидорный салат нагреется.

– Какой еще помидорный салат? – Она всхлипнула, и он удивился: она что, плачет?

– Который я люблю. Четыре помидора, одна луковица, немного соли и много сметаны. Запоминай, будешь мне готовить по выходным. Договорились?

Она молчала так долго, что он уже подумал, будто их незаметно разъединили. А потом вдруг сказала:

– Договорились.

Хлопнула дверь, раздраженно заговорил совсем рядом пронзительный женский голос, и в следующую секунду трубку повесили.

Ему показалось, что стук стал быстрее, и тогда он догадался приложить руку к груди. Из-под кожи ударило так, что он вздрогнул.

И тут же рассмеялся. Испугаться собственного сердца – это, скорее, было в ее духе.

Впрочем, не догадаться, что это именно оно, – вполне в его.

Матвей подошел к окну, распахнул створки настежь.

Предпоследний день августа над городом набирал силу, и казалось, что лето никогда не кончится.

© Михалкова Е.И., 2011.

© ООО «Издательство Астрель», 2011.