Утро Маши началось не с крика петуха, как она ожидала, а с мелодии Вивальди. Телефон вибрировал на стуле, угрожающе подползал к краю и грозился окончить жизнь самоубийством, если Маша немедленно не ответит на вызов.

Маша нашла сонным взглядом часы на стене. Стрелки стыдливо показывали семь двадцать.

Звонить в семь двадцать Маше мог только один человек. Она вздохнула и подхватила телефон, который уже нависал над пропастью.

– Привет, Олеся.

– Успенская, здорово! – Голос подруги звучал до отвращения бодро. – Ты что, еще спишь? Утро красит нежным светом!

– Олеся, у тебя совесть есть?

– А у тебя? Обещала позвонить, как только приедешь, и отчитаться. Я беспокоилась!

– Прости, забыла обо всем, – покаялась Маша. – Слишком много впечатлений.

– Мужчины? – жадно спросила Олеся и, не дождавшись ответа, потребовала: – Рассказывай!

Маша снова вздохнула. Это утро обещало стать утром тяжелых вздохов.

Олеся была давно и счастливо замужем. Ее муж обладал темпераментом флегматичной коалы, и все безумные Олесины затеи разбивались о него, словно волны об скалы. В качестве более податливой жертвы Олеся выбрала Машу и вот уже несколько лет бомбардировала подругу идеями о том, как обустроить ее жизнь.

На первом месте стоял выбор спутника. С энтузиазмом собаки, выкусывающей блох, Олеся выискивала мужчин в самых неподходящих и труднодоступных местах. Апофеозом ее заботы о Машиной судьбе стал визит в школу моделей, откуда Олеся привела за руку домой к подруге высоченного негра. Негр был цвета перезревшей сливы и не говорил по-русски.

Когда первый приступ естественного изумления у Маши прошел, она поинтересовалась, что ей делать с этим сокровищем.

– Распоряжайся! – разрешила Олеся с широким жестом Деда Мороза, отдающего ребенку весь мешок с подарками. – Заодно попрактикуешься в английском.

В эту секунду ее добыча, широко улыбнувшись, бойко залопотала по-французски.

– И во французском тоже, – ничуть не смутилась Олеся. – Машка, ты что?! Посмотри, какой красавец! Я ведь тебе не предлагаю выходить за него замуж. Приглядитесь друг к другу, обвыкнете… А там видно будет.

Маша обреченно привалилась к стене.

– Безумная ты женщина! – простонала она. – Отведи его туда, откуда взяла.

– Что, не нравится? – огорчилась Олеся. – На тебя не угодишь… Может, все-таки присмотришься к нему?

Но Маша так взглянула на подругу, что та поспешила ретироваться вместе с темнокожим спутником. Они исчезли, но Маше показалось, что широкая белозубая улыбка еще некоторое время висела в воздухе, как у чеширского кота.

С возвратившейся Олесей Маша попыталась поговорить очень сурово, чтобы вразумить раз и навсегда. Но куда там!

– Тебе двадцать восемь лет! – в Олесиной интонации звучал затаенный ужас, словно Маша давно перешагнула двухвековой рубеж. – А ты до сих пор не замужем. Ты женщина с неустроенной личной жизнью!

– С устроенной! – сопротивлялась Маша. – Меня все устраивает – значит, с устроенной! Хватит осаждать меня красавцами. Дай мне прийти в себя после развода!

– Уже шесть месяцев прошло!

– Олеся!

– Ну, хорошо, хорошо! Больше не буду о тебе заботиться, даже если попросишь.

Но исполнить обещание Олесе было не под силу.

– Так что там с мужчинами? – уточнила Олеся, заинтригованно дыша в трубку.

– Мужчины спят, – сообщила Маша. – И я тоже сплю! Позвоню позже.

– И все расскажешь! – настойчиво потребовала Олеся.

– И все расскажу, – слукавила Маша. – Пока!

Она отложила телефон и закрыла глаза. Но сон, как назло, испарился после разговора. Маша лежала в постели и вспоминала свой неудачный брак.

...........................................................

Есть взрослые женщины, которые настоящие взрослые женщины, а есть выросшие маленькие девочки, играющие во взрослых женщин. Их нормальное состояние – это удивление. Они рожают детей, удивляясь сами себе, водят машину, говоря каждый раз «ну, я совсем как большая», ходят на работу с той же увлеченностью, с какой в пять лет играли в куклы. С некоторых эта детскость облетает со временем сама. Другие теряют ее, получив оплеуху от судьбы – резко, наотмашь. А третьи сохраняют до самой смерти. И в гробу лежат с таким лицом, как будто сами удивляются: «Надо же! Вы только посмотрите, я – и в этом деревянном ящике! Разве не странно?»

Маша Успенская была из этих, последних.

Когда она встретила Артема, ее все в нем удивляло. Во-первых, невероятный красавец. Во-вторых, что поражало еще больше, не глуп.

Маше единственный раз в жизни попадался похожий типаж мужской красоты: он пользовался в компании большой популярностью, поскольку умел глазом открывать пивные бутылки. Когда все бутылки бывали открыты, окружающие теряли к нему интерес. В том числе и девочки.

Поэтому поначалу Машу поражало даже умение Артема строить связные фразы. Глобально – его способность разговаривать. В нем было что-то от красоты дерева, скалы или цветка. Ведь никто не ожидает, что они станут обсуждать пьесы Чехова или живопись Моне…

Но Артем разговаривал, и говорил умно и по делу. Он даже подшучивал над собой, что поднимало его в Машиных глазах на недостижимую высоту. Красивый умный мужчина, ироничный, образованный, прекрасно играющий на фортепиано, влюбленный в нее… Маша перечисляла достоинства любимого и мрачнела. Должен существовать какой-то подвох. Должен!

И подвох нашелся. Он носил красивое имя Изабелла, сокращенно – Белла. Белла Андреевна.

Белла Андреевна была мамой Артема. Она вырастила сына одна, без мужа. То есть мужья наличествовали, даже двое или трое, но к воспитанию мальчика не допускались. Белла желала сама взрастить цветок своей души.

Артем привел Машу в просторную квартиру в старом районе Москвы, где подъезд называли парадной, как в Питере, а возле лифта сидел консьерж с моноклем. Этот консьерж так поразил Машу, что она даже не услышала предупреждение Артема.

– Мама вечно боится, что я приведу кого-нибудь не того, – с улыбкой сказал он. – Постарайся ее понять. Все-таки я единственный сын.

Белла Андреевна оказалась прелестной крошечной женщиной с балетной осанкой. Рядом с ней Маша почувствовала себя неуклюжей дылдой. Белла окинула Машу ничего не выражающим взглядом и предложила поговорить тет-а-тет.

Машу провели в комнату, все стены которой были увешаны картинами кубистов. Успенская заинтересовалась одной, самой большой, висящей напротив входа. Художник, как ей показалось, весьма натурально изобразил ингредиенты для окрошки. Маша уже собиралась сделать комплимент таланту живописца, но тут Изабелла уронила мимоходом:

– Это мой портрет.

И Маша прикусила язык.

Ее усадили в кресло и приступили к допросу.

– Кто вы по профессии?

– Музыкант, – улыбнулась Маша. – Играю на флейте.

– Ах, на флейте, – зловеще протянула Белла Андреевна.

Это прозвучало так, словно ее ближайшие родственники погибли от рук сумасшедшего флейтиста. Маша поежилась и попыталась исправить дело.

– Флейта – чудесный инструмент… («Господи, зачем я оправдываюсь?») Если хотите, я могу вам как-нибудь сыграть…

– Боже упаси, – отказалась Белла. – У нас приличный тихий дом.

Маша едва не брякнула, что ведь она и не предлагает сплясать канкан, но удержалась.

Белла закурила, откинула назад черноволосую головку и выпустила дым в потолок.

– Ну, хорошо, – утомленно произнесла она, словно они беседовали целый час, – а животных вы любите?

– Люблю.

– И собак?

– Собак особенно, – подтвердила Маша.

Белла Андреевна приподнялась на стуле, вытянула шею, как цапля, напряглась и вдруг взвизгнула так громко, что Успенская вздрогнула.

– Леметина! Леметина! – верещала Белла.

Личико ее покраснело.

– Леметина!!!

У Маши мелькнула страшная мысль, что она наблюдает начало приступа болезни. А кричит мама Артема, требуя лекарство. Цвет лица Беллы укреплял Машу в ее подозрениях.

Она вскочила, готовая бежать за чертовым леметином и проклиная неизвестно куда пропавшего Артема. Он не может не слышать эти крики! Может, нужно вызвать врача?

И тут в приоткрытую дверь вбежало существо. У существа было толстое белое тельце, из которого там и сям торчали клочки, словно изнутри его слишком крепко набили ватой, четыре тощих кривых ножки и вытаращенные в немом ужасе огромные черные глаза.

Маша никогда еще не встречала таких пучеглазых собачек. К тому же на кончике морды у нее красовалась гигантская нашлепка размером со сливу и такого же цвета. «Вот это нос!» Маша замерла, разглядывая поразительное животное.

– Леметина! – облегченно воскликнула Белла Андреевна. – Гадкая, гадкая девочка! Я зову тебя уже полчаса.

Она подхватила собачонку на руки и звонко поцеловала в нос. Та приняла ласку снисходительно.

– Познакомься, Леметина, – церемонно сказала Белла, указывая на Машу, – наша гостья, Мария. Ей очень нравится Артем.

Собачка уставилась на Машу. «Ну-ну, – говорил этот взгляд. – Видали мы таких, которым нравится наш Артем».

– Иди, поздоровайся!

Белла Андреевна спустила собачку на пол, и та засеменила к Маше. В вылупленных глазах читалось недружелюбие.

– Леметина у меня как детектор лжи, – продолжала Белла, скрестив руки. – У нее удивительное чутье на людей. К нам в дом приходил один человек, и Леметина все время облаивала его. А потом оказалось, что он крал у нас серебряные ложечки и даже унес одну фарфоровую пару. Английскую чашку с блюдцем, вы можете себе представить?

Собачонка уселась напротив Маши. И вдруг гавкнула низким басом. Маша подскочила на стуле, и Леметина тотчас разразилась торжествующим лаем. «Вот она! Ворррр-ровка, воррр-овка! Хватайте ее! Держите ее! Р-р-рр-гав!»

Белла Андреевна высоко подняла тонкие брови.

– Леметина, ко мне!

Собачка послушно потрусила к хозяйке, то и дело оглядываясь на Машу, словно проверяя, не собирается ли та сбежать.

– У меня есть свои серебряные ложечки, – заверила Маша, пытаясь шуткой разрядить обстановку. Но чувствовала, что выглядит как закоренелый грабитель, специализирующийся на серебре. – И фарфоровая чашка с блюдцем тоже!

«Неубедительно оправдываешься», – говорил собачий взгляд.

В комнату заглянул Артем:

– Ну что, познакомились?

– Познакомились, – многозначительно уронила Белла Андреевна и поджала губы.

Маша промолчала.

Она надеялась, что ей все-таки удастся найти общий язык со вздорной Леметиной, по-домашнему – Лямочкой….

Как бы не так! Собачонка бдительно стояла на страже хозяйских интересов. Белла Андреевна не желала, чтобы ее сын женился на музыкантше. И Лямочка следовала по пятам за Машей, точно конвоир, сопровождающий опасного преступника. Невозможно было повернуться, чтобы не наступить на подлую собачонку. Леметина путалась под ногами, словно нарочно. А стоило Маше ненароком задеть ее, она разражалась отчаянным пронзительным визгом.

Однажды девушка не сдержалась и в сердцах бросила собачонке:

– Один из твоих родителей наверняка был свиньей!

На ее беду, в комнату как раз вошла Белла Андреевна, обеспокоенная визгом своей любимицы. Она услышала слова Маши и побагровела от возмущения.

– Будьте любезны, оставьте генеалогические изыски для своей семьи, – отчеканила Белла. – А у Леметины блестящая родословная.

Подхватила тут же замолчавшую собачонку под мышку и поплыла к двери с видом вдовствующей королевы. Но перед тем, как выйти, обернулась и уколола напоследок:

– И вряд ли вы можете похвастаться таким же родословным древом, как у нее!

«Было бы странно, если бы я могла похвастаться таким же древом, – мысленно возразила Маша. – Я же не собака».

Хлопнула дверь, Успенская осталась в одиночестве.

Маша прилагала все усилия, чтобы понравиться Белле Андреевне. В преддверии Нового Года обегала всю Москву в поисках ее любимой косметики и нашла то, что требовалось. Но в подарочный набор, к несчастью, затесался шампунь. Его-то цепким взором и выхватила из кучи пузырьков и баночек «мама Белла».

– Надо полагать, это намек на то, что у меня грязные волосы? – сухо осведомилась она, держа шампунь на расстоянии вытянутой руки. – Спасибо, я учту.

Маша принесла конфеты, которые нравились Белле Андреевне.

– Благодарю, благодарю, – с тихим трагизмом в голосе сказала Белла. – Конечно, состояние моих зубов вас совершенно не волнует, и это понятно – ведь вы, Машенька, по сути, для нас посторонний человек. Откуда вам знать, как утомительны постоянные встречи со стоматологом…

Маша, сцепив зубы (на редкость здоровые и нечасто встречающиеся со стоматологом), вынесла и это. Но к следующему празднику договорилась с Артемом о совместном подарке.

Когда они вручали свой дар Белле Андреевне, Маша тихо сияла. Артем развернул упаковку, разрезал огромную коробку, и глазам Беллы предстала ее тайная мечта – электронное пианино.

Артем откинул крышку, и пианино призывно улыбнулось Белле Андреевне клавишами цвета слоновой кости. А Белла Андреевна призывно улыбнулась ему.

– Мама, это тебе совместный подарок от нас с Машей. – Артем нежно поцеловал мать.

Улыбка увяла на лице Беллы. Маша затаила дыхание. Не может быть, чтобы и в этот раз Белла нашла, к чему придраться! Это невозможно! Самое прекрасное, лучшее в мире электронное пианино благородного кофейного цвета стояло перед ней. Что, что в нем может быть не так?

В следующую секунду Маша узнала, что именно. Белла и тут осталась на высоте. Она перевела взгляд на Машу и, к ее ужасу, тихо всхлипнула. Из уголка глаза выкатилась скупая слеза.

– Вы купили именно эту модель, потому что у нее можно отключить звук, правда? – горьким шепотом спросила она. – Вам неприятно слышать, как я музицирую?

И Маша Успенская сдалась. Она поняла, что никогда, ни при каких условиях не сможет подарить то, что будет одобрено Беллой Андреевной.

Маша с Артемом все-таки поженились. На свадьбе Белла очень натурально потеряла сознание, и расписались они в такой суматохе, что уронили кольцо.

Все хлопотали вокруг бледной Беллы Андреевны, а Маша ползала по красной ковровой дорожке, то и дело сталкиваясь с распорядительницей церемонии, и бормотала «ну где же, где же оно?!»

В конце концов кольцо нашлось. Артем торопливо надел его на средний палец вместо безымянного, поставил дрожащую роспись и метнулся в тот угол, откуда доносились тихие стоны мамы, приходившей в себя. Остаток празднества прошел под знаком Красного Креста.

Поняв, что изменить случившееся ей уже не под силу, Изабелла перестала терять сознание. До конца вечера она слабым голосом жаловалась на мигрень, что не помешало ей с аппетитом съесть бутерброды с икрой и запеченную куриную ножку.

Обглодав курицу, Белла облизнулась и взглянула на Машу.

– Что-то вы плохо выглядите, моя дорогая, – сочувственно заметила она. – Улыбайтесь, ведь это начало вашей новой жизни!

И в подтверждение своих слов плотоядно ухмыльнулась, отчего у Маши исчезли последние иллюзии на тему, какой именно будет ее новая жизнь.

Машиной любви к Артему хватило на три года. Все эти годы Белла зримо или незримо присутствовала рядом. Иногда Маше казалось, что она замужем за Беллой Андреевной.

Из своего брака Маша вынесла одно очень полезное умение. Когда Белла Андреевна принималась читать невестке нотации, Маша смиренно повторяла про себя, как заклинание: «Говорите-говорите, вы мне совсем не мешаете». При этом на губах у нее сама собой возникала рассеянная улыбка. Эта улыбка страшно злила Беллу. Нападки ее становились все более колкими, замечания – оскорбительными, но Маша все твердила свою мантру «говорите-говорите, вы мне не мешаете», и вывести ее из себя не было никакой возможности.

Конец Машиному терпению наступил ровно на третью годовщину их свадьбы. Они с Артемом собирались ехать в ресторан, где она заказала столик.

Ровно за пять минут до выхода позвонила Белла Андреевна.

– Темочка! – прорыдала она в трубку. – Леметина охромела!

В ходе сбивчивого рассказа выяснилось, что собачка неловко спрыгнула с дивана и теперь поджимает заднюю лапку.

– Она заваливается вперед! – чуть не плакала мама Белла.

– Неудивительно, – тихо сказала Маша, – с таким-то носом…

– Ты должен, должен что-то сделать!

– Спокойно, мама! – решительно сказал Артем. В его голосе лязгнула сталь и послышался шелест плаща супермена. – Я сейчас приеду и отвезу тебя и Лямочку к ветеринару.

Он повесил трубку и обернулся к жене:

– Прости, дорогая! Ты слышала, маме срочно нужна помощь…

– Маме? – переспросила Маша. – Маме?!

Негодование наполнило ее, словно гелий – воздушный шарик. Маша ощутила: еще чуть-чуть – и она или взлетит, или лопнет.

– Что такое? – встревожился Артем. – Ты покраснела…

Он сделал попытку обнять жену.

– Машуткин, я понимаю, как ты огорчилась, но…

– Я не огорчилась, – перебила его Маша. – Но я не понимаю, какая необходимость в твоем приезде к маме. Зачем ты там?

– Их нужно отвезти к ветеринару, ты же слышала!

– Твоя мама прекрасно справится с этим сама. Телефон такси у нее есть, она всегда вызывает машину, чтобы доехать до салона красоты.

– Да, конечно, – забормотал Артем, – то есть, нет, ты не права. Мама волнуется! В таких ситуациях присутствие близкого человека очень помогает.

– Я тоже волнуюсь, – жестко сказала Маша. – Мне тоже поможет присутствие близкого человека. То есть твое. Тем более, у нас сегодня праздник.

Артем прибегнул к последнему аргументу:

– Неужели ты сможешь спокойно ужинать, зная, что мама нервничает?

– Отлично смогу. Я с полудня ничего не ела.

Артем схватился за голову. Он не понимал, просто отказывался понимать, отчего его отзывчивая жена вдруг проявляет такую черствость. Он плюхнулся на стул и воззвал к остаткам Машиной совести:

– Пойми, мама страдает!

Маша села напротив и наклонилась к мужу.

– Ты сказал Изабелле, что мы собираемся в ресторан?

– Ну конечно! При чем здесь это?!

– И сказал во сколько. – Маша не спрашивала, а констатировала.

– Да, она сама спросила. И что?

– А то, – очень спокойно сказала Маша, – что твоя мама – не страдалица, а расчетливый манипулятор. Она подгадала свой звонок к тому времени, когда мы будем выходить из дома, чтобы гарантированно не дать тебе доехать до ресторана.

Артем недоверчиво уставился на жену.

– Это неправда, – наконец сказал он. – Ты так не думаешь!

– Думаю. Артем, неужели ты не замечаешь, что твоя мама не дала нам отметить нормально ни один праздник? На Новый год она подвернула ногу, и мы не поехали в Прагу. Перед моим днем рождения она легла в больницу, и вместо того, чтобы жарить шашлыки с друзьями на даче, мы сидели с ней в палате. Ровно год назад мы собирались в Крым, помнишь? И что? У нее внезапно, на ровном месте, случился астматический приступ, и ты бегал по всей Москве, разыскивая врачей. Напомнить тебе, чем закончилось дело? Вы с мамой поехали в Крым, поскольку ей был показан целебный крымский воздух, а я осталась в Москве одна. Замечательно отметила вторую годовщину нашей свадьбы вдвоем с Леметиной. Ведь меня попросили приглядывать за ней, ты не забыл?

– Маша, я тебя не узнаю, – Артем сдвинул брови. – Ты обвиняешь маму в том, что она болеет?!

– Не в том, что болеет, дорогой. А в том, что она болеет очень расчетливо. В основном приступы приходятся почему-то именно на те дни, когда мы с тобой собираемся провести время вдвоем. А в остальное время Белла Андреевна здорова, как только может быть здорова женщина ее возраста.

Артем с ужасом взглянул на жену.

– Ты цинична!

– Да, стала за три года, – согласилась Маша.

– Но ведь на этот раз заболела не мама! Заболела Леметина! Или ты думаешь, что и она нарочно упала с дивана? Господи, что у тебя в голове?!

Маша тяжело вздохнула и поднялась.

– Хорошо. Ты меня убедил. Поедем и отвезем Леметину к ветеринару.

– И ты тоже поедешь? – недоверчиво сощурился Артем.

– Обязательно.

Обрадованный Артем позвонил Белле Андреевне и сообщил, что они с Машей уже едут.

– С Машей? – удивилась Белла. – Зачем с Машей? Мы и сами прекрасно справимся. Пускай остается дома!

Но Маша уже спускалась по лестнице, не слушая призывов мужа.

Увидев ее в дверях, Блла Андреевна слегка растерялась. Но быстро овладела собой, подхватила собачонку на руки и радостно объявила:

– А Леметиночке уже лучше! Правда, Лямочка?

Артем, ласково сюсюкая, склонился над питомицей Беллы. Маша без лишних церемоний отодвинула мужа в сторону и взяла собачку из рук хозяйки.

Изабелла Андреевна с Леметиной так изумились, что не издали ни звука. Успенская опустила собачку на пол и слегка подтолкнула под попу.

Леметина замерла на месте, выпучив на Машу глаза.

– Иди-иди, – подбодрила Маша.

Леметина не двигалась.

– Давай же!

Леметина точно оглохла.

– А ну, пошла, хромоногая! – гренадерским басом рявкнула Маша.

Подпрыгнули все: и Артем, и Белла Андреевна, и собачка. Леметина рванула к выходу с такой скоростью, словно ей под хвост попала горящая спичка.

Ни на одну из лапок она не прихрамывала.

Маша посмотрела сперва на Артема, затем на Беллу Андреевну.

– Вы ее испугали своим криком! – воскликнула Белла, защищаясь от этого взгляда. – У животного шок! Стресс! Уверяю вас, у нее перелом!

– Мы это обязательно проверим у ветеринара, – пообещала Маша подозрительно сладким голосом. – Леметина! Леметина, сюда!

И побежала ловить собачонку. Выбитая из колеи Белла последовала за ней.

Час спустя все семейство вернулось от ветеринара. Как и ожидала Маша, врач, тщательнейшим образом обследовавший Леметину, не нашел ни переломов, ни вывихов. Под давлением Беллы он неуклюже признал, что собака могла ушибиться. Но сейчас от ушиба нет и следа.

По возвращении домой Белла от усталости упала на диван, Артем засуетился вокруг нее, принося то воду, то лекарство, а Маша стояла в стороне и смотрела на них. Три года она наблюдала похожую картину. Все это время она не теряла надежды доказать Артему, что его мама не настолько нуждается в помощи, как желает показать. И что же? Сегодня он получил самое убедительное доказательство. И просто не обратил на него внимания.

С большим опозданием Маша поняла, что роль заботливого сына для Артема важнее, чем роль любящего мужа. И что она никогда не сможет дать ему то, что дает Белла Андреевна – осознание своей абсолютной необходимости.

Прежде ей казалось, что мать манипулирует сыном, водит марионетку по сцене, дергая за нужные ниточки.

Но сейчас на подмостках были не кукловод и марионетка, а два актера. Одна постанывала, свесив с дивана белую руку, другой нежно протирал ей лоб влажным полотенцем, и оба были так увлечены своей игрой, что им даже не требовались зрители.

Маша постояла, решая что-то для себя, и подошла к ним. Присела на корточки возле дивана, не обращая внимания на Артема. Белла скосила на нее карий глаз.

– Я тут подумала, Белла Андреевна, – начала Маша, взвешивая слова, – и решила: нам с Артемом лучше развестись.

– Что?! – ахнул Артем.

Белла молчала. Только чуть повернула голову, и теперь оба карих глаза пристально смотрели на Машу.

– Машуткин! Что ты говоришь?! – позвал Артем.

– Ничего, дорогой, – ласково сказала Маша. – Для тебя почти ничего не изменится. Это наше с Беллой Андреевной дело. Правда, Белла?

Не такой женщиной была Белла Андреевна, чтобы оставить последнее слово за противником.

– Я всегда знала, что этим кончится, – низким печальным голосом констатировала она. – Я была уверена, что рано или поздно ты бросишь моего сына.

Но и Маша слишком долго сдерживалась за эти три года, чтобы промолчать напоследок.

– Еще бы, – понимающе улыбнулась она, – ведь вы столько для этого сделали.

Встала и вышла, сопровождаемая почтительным молчанием Леметины, которая впервые не облаяла уходящую Машу.

...........................................................

– Поразительная я была идиотка, – пробормотала Маша и выбралась из-под одеяла. – Невероятная. За три года не разобраться, что происходит! Марине хватило на это четырех месяцев.

Мариной звали новую жену Артема. От знакомых Маша знала, что Белла Андреевна возненавидела Марину еще сильнее, чем ее. Марина была костистой брюнеткой с сердитым личиком, чем-то напоминавшая саму Беллу.

На четвертый месяц совместной жизни Белла устроила молодоженам «цыганочку с выходом». Повод не имел значения.

Кажется, Артем собирался уехать на две недели вдвоем с Мариной, оставив маму Беллу страдать в Москве в полном одиночестве, и ее старое больное сердце не могло выдержать такого пренебрежения.

Вместо того чтобы разделить заботу мужа о маме, Марина закатила головокружительный скандал. Стены старого особняка не слышали прежде таких обвинений, которыми она осыпала Беллу. Старуха тихо торжествовала, полагая, что открыла сыну истинное лицо его возлюбленной. Но под конец выступления Марина очень натурально схватилась за сердце и осела на пол.

«Симулянтка! – бушевала взбешенная Белла. – Наглая притворщица! Темочка, выгони эту лицедейку!» Но Артем отчего-то не послушался. Он отвез стонущую Марину в больницу и провел с ней целые сутки, не отходя от постели больной.

А как только Марина выздоровела, улетел с ней на две недели в Марокко. Как и планировалось.

И Белле, умной женщине, не оставалось ничего иного, как признать свое поражение. И как умная женщина, по возвращении молодой семьи она сделала вид, что ничего особенного не произошло. С невесткой с тех пор была мила, а если и теряла иногда сознание, то лишь затем, чтобы не утратить полезный навык.

Маша заставила себя выбросить из головы Артема и его семью. Набрав в зубы шпилек, она встала перед зеркалом и принялась сосредоточенно заплетать косы во «французскую корзинку».

Красивые прически Успенская научилась делать в четырнадцать лет. Директриса очередной школы не поощряла распущенные волосы у своих учениц, а мать наотрез отказалась помогать Маше заплетать их.

– Отрежь их – и дело с концом, – посоветовала она. – Сделай каре, тебе пойдет.

Маша так и поступила бы, если бы не вмешалась соседка, Татьяна Ивановна. Милая улыбчивая женщина случайно услышала их разговор на лестничной клетке и вдруг обрушилась на Анну, покраснев от возмущения.

– Отрежь?! Ты с ума сошла! Другая девочка за такую красоту полжизни отдаст!

– Мне кажется, это наше семейное дело, – заметила мать с холодностью, исключающей любое продолжение разговора.

Но, к удивлению Маши, ее слова не возымели эффекта.

– Послушай моего совета, милая, – увещевающе обратилась к Маше соседка, – не стриги. Избавиться от волос всегда успеешь. Но сколько тебе придется растить такую копну? Лет десять, не меньше.

Волос действительно была целая копна. Даже когда Маша собирала ее в хвост, он выглядел слишком длинным и пышным для строгой школы.

– Меня на уроки не пустят, – пожаловалась Маша. – Не косу же мне заплетать. С косой я как дура.

– А ты не делай из себя сестрицу Аленушку. Пойдем, покажу, что можно придумать с твоим богатством.

И Татьяна Ивановна с поразительной быстротой и ловкостью соорудила на рыжей Машиной голове с дюжину косичек, хитро переплетая их друг с другом, так что получилась сеточка. Маша ахнула, увидев свое отражение.

– Здорово! Но я сама так не смогу.

– Сможешь, – подбодрила соседка. – Руку набьешь – и все получится.

Мать осталась недовольна Машиным решением. Один раз обмолвилась, что эти косы придают дочери сходство с бабушкой Зоей. Много позже Маша поняла, что Анна надеялась этим высказыванием заставить ее избавиться от несовременной прически. Но добилась противоположного результата: Маша обрадовалась сходству и принялась подчеркивать его.

Сейчас, стоя босиком на холодном полу, она расчесала волосы и за пять минут привычно заплела их в «корзинку». Дом еще спал, но Маша не сомневалась, что Марфа Степановна уже встала и хлопочет по хозяйству. Возвращаться в кровать было глупо, сидеть без дела в комнате – еще нелепее, и Маша решила прогуляться.

На крыльце ее окатила утренняя прохлада, словно плеснули в лицо родниковой водой. Пахло землей, мокрыми от росы листьями, розовой свежестью начинающегося дня. Прибежала собачонка Тявка, деловито обнюхала Машины джинсы и повалилась на спину, приветственно подставив белое пузо.

– Ах ты доверчивая собаченция, – рассмеялась Маша, потрепав Тявку по нежному животу. – Что, нравится? Лапа ты, лапа…

Какой-то звук донесся до ее ушей, заставив на минуту забыть о собачонке. Как будто кто-то кашлял. Звук доносился со стороны сада.

«Неужели снова Нюта?!»

Кашель повторился, но теперь Маша отчетливо расслышала, что кашляет мужчина.

Крадучись, она пересекла двор и остановилась в тени старой яблони. В глубине сада виднелась лужайка, и там танцевал Матвей Олейников.

Нет, не танцевал, поняла Маша секунду спустя. Тренировался.

Из одежды на нем были только широкие белые штаны. Загорелое тело блестело от пота. Матвей кружился по лужайке плавно и в то же время быстро и поочередно выбрасывал вперед и вверх то правую, то левую ногу. При каждом ударе он издавал тот самый звук, который Маша приняла за кашель.

– К-ха! К-ха!

Маше стало неловко. Надо бы уйти, а не стоять в десяти шагах от него, подглядывая за тренировкой, но она почему-то не уходила. Его движения завораживали. Хотя Маше никогда не нравились такие мужчины: с мощными, рельефными плечами, словно вылепленными скульптором для статуи атланта, с широким торсом и могучей шеей. Слишком много грубой силы, до поры до времени скрытой под цивилизованной розовой рубашкой. Маша предпочитала высоких утонченных юношей, как ее бывший муж Артем – с правильными чертами лица, стройных и легконогих.

А у этого, все быстрее крутящегося на лужайке среди яблонь, ноги кривые и грудь мохнатая. Фи.

Неожиданно Олейников резко выдохнул и застыл, стоя спиной к Маше. Она разглядела длинный белый шрам, пересекающий левую лопатку. «Все, теперь нужно осторожненько уйти, сделав вид, как будто меня здесь не было».

Она осторожно попятилась назад.

– Что, не спится? – негромко спросил Матвей, не оборачиваясь.

Маша вздрогнула от неожиданности.

– Я думала, вы меня не заметили, – призналась она. – Простите, я не хотела вам мешать.

Олейников обернулся.

– Вы не помешали. Тем более, я как раз хотел с вами поговорить.

– Хорошо, давайте поговорим… – Маша немного растерялась. – Прямо сейчас?

– Через десять минут, если вы не возражаете. Здесь, на этом же месте.

И Олейников быстро ушел, не узнав, возражает Маша или нет.

«Что за манера разговаривать, как со своей секретаршей, – сердилась Маша, бродя между яблонями и ощущая себя козой на привязи. – Поставил перед фактом и исчез».

Ей было не по себе. Маша рассердилась еще сильнее, когда поняла, что она побаивается Матвея Олейникова.

Он вернулся быстрее, чем прошло десять минут: чистый, с влажными после душа волосами, прилипшими ко лбу.

И в нежно-голубой рубашке оттенка юной незабудки.

– О чем вы хотели поговорить, Матвей? – спросила Маша, зачарованно глядя на рубашку.

– О вашем отъезде, – сказал Олейников.

Рубашка тут же была забыта. Маша сосредоточилась и приготовилась к бою.

– Хотите, чтобы я подвезла вас до Москвы? – любезно поинтересовалась она.

– Я живу в Петербурге.

– Петербург мне не по пути, – с сожалением сказала Маша.

– Вы прекрасно понимаете, что я не об этом.

Матвей остановился, и девушка тоже вынуждена была встать.

– А о чем? – холодно спросила она, сбрасывая притворную любезность.

– Когда вы собирались домой?

– Через неделю.

– Я бы на вашем месте изменил свои планы и уехал раньше. Скажем, завтра. В крайнем случае послезавтра.

Маша пожала плечами.

– С какой стати? Я приехала знакомиться с родственниками. Уверена, что двух дней мне не хватит.

– Послушайте, вы не получите наследства Марфы, – проникновенно и очень убедительно сказал Матвей, – поверьте мне, это так. Я хочу предупредить вас, чтобы вы не теряли времени зря.

– Очень мило с вашей стороны. Фактически вы только что обвинили меня в том, что я интересуюсь лишь деньгами вашей тети. А заодно сообщили, что денег мне не видать. Очевидно, такая стяжательница, как я, должна после этих слов залиться слезами и уйти пешком прочь со двора, метя пыль подолом.

– У вас нет подола, – некстати заметил Олейников.

Но Машу было уже не остановить. Ее душили горечь и злость.

– У вас не возникло даже мысли, что у меня могут быть другие причины, чтобы быть здесь. Знаете, пожалуй, я постараюсь оправдать репутацию, которой вы меня наградили: останусь и буду участвовать в этих крысиных гонках наравне со всеми. У меня ведь есть шанс победить, не правда ли? Именно поэтому вы так неуклюже пытаетесь отправить меня домой, прикрываясь моими интересами.

Она обогнула Матвея и быстрыми шагами пошла к дому, покраснев от негодования. Слышать гадости от Бориса Ярошкевича было и вполовину не так неприятно, потому что Ярошкевич сразу ей не понравился. Олейников – другое дело. Но на поверку оказалось, что и он ничуть не лучше.

«Еще немного – и я начну понимать, почему мать не общалась с ними всю жизнь».

На ступеньках крыльца сидела закутанная в белое фигурка. Подойдя ближе, Маша узнала Еву Освальд. Из пушистого белоснежного халата, приспущенного до груди, поднимались золотистые плечи – словно из пены; казалось, одно движение – и халат свалится с нее.

– Доброе утро, – мило улыбнулась Ева. – Уже уезжаете?

– Нет, – отрезала Маша так отрывисто, что лицо Евы вытянулось. – Я остаюсь. Причем надолго.

Из-за угла дома вышла Марфа Степановна в цветастом платке и с пустым ведром в руке. Обе женщины хором поздоровались с хозяйкой.

Олейникова остановилась, поставила ведро на землю и напустилась на Еву:

– А чтой-то ты, красавица, в каком бесстыдном виде тут сидишь? В бане девки так ходят, а ты на люди показалась! А ну, марш в дом, бесстыдница, и больше срамотой своей глаз не оскорбляй!

Ева вскочила, словно школьница, которую отчитала учительница.

– Как скажете, Марфа Степановна!

Присела в почтительно-ироническом книксене и убежала.

Старуха оглядела с ног до головы Машу, кажется, ища к чему придраться.

– Почему носишь джинсы, а не платье? – проворчала она наконец. – Женщина ты или нет? Ступай, переоденься. Сарафанчик какой-нибудь найди, или юбку…

В другое время Маша не стала бы спорить с пожилой женщиной и согласилась бы, что настоящая женщина должна носить исключительно платье. Но разговор с Матвеем Олейниковым выбил ее из колеи и лишил обычного миролюбия.

– Я, Марфа Степановна, уже вышла из того возраста, когда мне делали замечания по поводу одежды, – чуть резче, чем следовало, сказала Маша. – И носить буду то, что мне нравится.

Она ожидала вспышки, но Марфа вдруг улыбнулась и подмигнула ей:

– Молодец! Отстаиваешь свое мнение. Одобряю. Кстати, скоро будет завтрак, далеко не уходи!

Подхватила ведро и пошла наискосок через двор к курятнику.

Пока Успенская провожала старуху взглядом, ей на память пришло воспоминание о приятеле школьных лет, Вовке Мартынове. Любимой фразой Мартынова было: «Не обращайте внимания, мы все здесь немного чокнутые». Вовка применял ее к месту и не к месту. Но наиболее удачным следовало признать тот случай, когда они вдвоем залезли в кабинет биологии, чтобы украсть скелет. Скелет требовался для вечеринки, после которой Маша с Мартыновым собирались вернуть костлявого обратно.

Хохоча как сумасшедшие, они нацепили на скелет (который ласково называли Гришей) плавки и подводную маску. Согласно Вовкиному замыслу, на вечеринку с ними в обнимку должен был явиться покойный водолаз. Пикантность всей затее придавал тот факт, что именинник увлекался плаванием и собирался вскорости нырять где-то в Крыму, разыскивая на глубине археологические древности.

Но плану ребят не суждено было исполниться. В разгар суматохи в кабинете появился охранник и обнаружил Машу, Вовку и скелет Гришу в маске, натянутой на его желтый череп.

Охранник застыл в немом изумлении. На скелет покушались и раньше, но сделать из него водолаза додумался только Мартынов.

Вовка первым пришел в себя.

– Не обращайте внимания, – проблеял он и приветственно помахал рукой скелета на шарнире, – мы все здесь немного чокнутые!

Шарнир вылетел, и несостоявшийся подводник шлепнулся охраннику под ноги. Мартынов остался стоять, сжимая плечевую кость.

После этого случая их долго песочили у завуча. Мартынов рвал волосы, каялся и брал вину на себя. А выйдя, отряхнулся, словно воробей после пыльной ванны, и с сожалением сказал:

– Эх, жалко, с нами у завуча не было Гриши. Пускай бы ему тоже устроили выволочку!

– Вовка, ты чокнутый, – убежденно сказала Маша.

– Мы все здесь немного… – ухмыльнулся Мартынов.

Стоя у крыльца, Маша вспоминала друга Вовку и думала, что его любимое выражение подходит сейчас как нельзя лучше.

«Что ж, хоть право носить джинсы я отстояла…»

С этой мыслью Маша распахнула неплотно прикрытую дверь и оказалась нос к носу с Борисом Ярошкевичем. Он шагнул вперед, вынуждая ее попятиться.

– Подлизываемся к Марфе, ага, – саркастически улыбаясь, констатировал Борис. – Стараемся заслужить ее одобрение. «Марфа Степановна, я уже вышла из того возраста…», – передразнил он противным тонким голоском.

– Вас в детстве не учили, что подслушивать неприлично? – поинтересовалась Маша. – Отойдите, я пройду.

Но Борис встал в дверях основательно. Даже ноги расставил, словно готовился переждать порыв шквального ветра. По его сузившимся глазам Маша поняла, что на этот раз оплеуха не поможет.

Ей снова вспомнился Мартынов. Про таких, как Ярошкевич, он говорил – «нет тормозов и парашюта». При чем здесь парашют, Успенская не знала, но фраза казалась ей точной.

– Пропустите меня, – твердо сказала она.

Но ее вчерашнее бесстрашие испарилось. В самом деле, какой вред она может причинить этому наглому раскормленному бугаю? Самое плохое заключалось в том, что и Ярошкевич отлично это понимал.

– А ты попроси по-хорошему! – Борис явно издевался над ней.

«А ведь он даже Марфы не боится, – поняла Маша. – Если я вздумаю жаловаться, скажет, что я все придумала. Или соврет, что заигрывал со мной. Вчера я ему пригрозила, но не драться же мне с ним…»

Маша развернулась, спустилась с крыльца и вновь пошла к саду. Ей вслед Ярошкевич засвистел что-то веселенькое, победное.

Солнце поднималось так быстро, как будто сверху его тянули за ниточку. Тени от яблонь укорачивались на глазах.

«Ты же видишь, тебе здесь никто не рад, – вкрадчиво сказал голос матери. – Уезжай».

«Никто – слишком сильно сказано, – возразила Маша. – Пока мне не рад только один человек. Хорошо, пусть два. И именно поэтому я никуда не поеду. Они только этого и хотят».

– Куда вы? – окликнул Машу уже не воображаемый голос, а настоящий.

Матвей стоял в двух шагах и вопросительно смотрел на нее.

– Я только что видел Марфу. Она ждет всех на завтрак через десять минут.

Маше вдруг очень захотелось пожаловаться, что у входной двери караулит Борис и не пускает ее в дом. Но это выглядело бы глупо и жалко. И еще унизительно, словно она школьница, над которой издевается десятиклассник. «Кому ты собралась ябедничать? – язвительно поинтересовался голос матери. – Человеку, который тоже хотел избавиться от тебя? Ты, кажется, растеряла остатки самоуважения».

– Спасибо, – выдавила Маша. – Через десять минут я приду.

Матвей внимательно посмотрел на нее и вдруг сказал:

– Слушайте, я хотел извиниться за свое предложение. Когда я говорил, что вам нужно уехать, то имел в виду…

– Тихо! – перебила его Успенская. – Слышите?

За домом кто-то тоненько и жалобно взвизгнул.

– Это что еще такое? – вскинулась Маша, которой сразу представилась Нюта Анциферова, обливающаяся холодной водой под надзором тепло одетого супруга.

– Это свинья, – проинформировал ее Матвей.

– Какая еще свинья?

– Белорусская черно-пестрая. Но я не уверен, породу надо уточнить у Марфы.

Маша осознала, что речь без всяких иносказаний идет о парнокопытном.

– А можно на нее посмотреть, как вы думаете? – с интересом спросила она, тут же забыв про гнусного Бориса.

Олейников уставился на нее с насмешливым любопытством.

– Не думаю, что она будет возражать, – после недолгих размышлений ответил он.

– Я не собираюсь бить ее по пятачку, – заверила Маша.

– Я о тете Марфе. Идите за мной.

Они пересекли сад, обогнули дом и оказались на заднем дворе. Здесь Маша еще не была. С одной стороны двор был ограничен сараем с приоткрытой дверью, за которой в полумраке блестел руль новенького велосипеда. С другой стороны возвышался коровник, из которого несло сеном и навозом. В центре двора был устроен загончик, обнесенный крепким забором, а в этом загончике…

А в этом загончике стояла свинья.

Никогда в жизни Маша не видела такой огромной, такой невероятной свиньи.

Грязно-розовая, с бочкообразными, как у бегемота, боками в черных пятнах, с растопыренными ушами размером с Машину ладонь, с высокомерно вздернутым вверх пятачком, перепачканным в грязи, эта свинья была ростом с доброго пони. Вся ее голова была покрыта редкой желтой щетиной, а между ног висело, почти волочась по земле, брюхо. В крошечных раскосых глазках светились ум и достоинство.

Это была богиня свиней.

– Вот это да-а-а! – восхищенно выдохнула Маша. – Какая потрясающая хавронья! Интересно, как ее зовут.

– Дульсинея, – сказал Матвей и уточнил: – Она вам в самом деле нравится?

– Очень, – честно сказала Маша. – Не в гастрономическом смысле, а вообще. Можете смеяться, сколько хотите, но я люблю свиней.

– Не собираюсь я смеяться, – пробормотал Олейников. – Мне и самому очень симпатична эта свинья.

Дульсинея подняла голову. Откуда-то из глубины ее утробы донесся, набирая силу, громкий хрюк, больше похожий на рык.

– Хорошая девочка, – одобрительно сказал Матвей и, подойдя, почесал хрюшку за ухом. – Умная, чистоплотная! Для свиньи…

Дульсинея по-собачьи потерлась лбом об его руку. «И не боится рубашку испачкать, – с удивлением подумала Маша о Матвее». На рукаве и в самом деле осталась грязная полоса.

Откуда-то прибежала Тявка, повалилась под ноги Матвею. Дульсинея покосилась на нее и ревниво заворчала.

– Кто здесь еще живет? – полюбопытствовала Маша, забыв о том, что больше не собиралась разговаривать с Олейниковым. – Собака, куры, свинья… Все?

– Корова и коза. Вы с ними еще познакомитесь. Кстати, Марфа терпеть не может, когда опаздывают на завтрак. Идите, я догоню.

Маша помялась. Новая стычка с Борисом наверняка закончится скандалом. Скандалить страшно не хотелось.

– Можно я вас подожду? – не выдержала она. – Мне не хочется возвращаться одной.

– Уж не боитесь ли вы Марфу? – удивился Олейников.

– Марфу? – в свою очередь удивилась Успенская.

Матвей озадаченно вскинул брови.

– Ага, – сказал он, помолчав, как будто что-то понял. – Нет, ждать меня не надо. В смысле, пойдемте вместе.

Когда они подошли к дому, Борис все еще торчал на ступеньках. Увидев Машу, радостно привстал и даже взмахнул рукой. Но стоило ему заметить неторопливо идущего следом Матвея, как вся радость его улетучилась.

– Здорово, – пробасил Олейников. – Ты чего здесь? Марфа всех на утреннюю трапезу собирала.

– Покурить вышел, – криво улыбнулся в ответ Борис. – А у вас романтическая прогулочка с утра пораньше, а?

– Романтическая, – кивнул Матвей. – Свиней наблюдаем. Помогает расслабиться после трудовых будней.

«Свиней?»

Маша встрепенулась. Откуда взялось множественное число, если свинья в загоне была одна?

– Ты все в своей конторке трудишься? – небрежно спросил Ярошкевич. – Или нашел нормальную работу?

Матвей рассмеялся.

– В конторке, Боря, в конторке. Про тебя не спрашиваю – знаю от Марфы, что варишься в бизнесе. Уже практически сварился вкрутую.

– В каком смысле?

– В хорошем, Боря. Крутой стал, заматерел.

– А-а-а… – расслабился Ярошкевич. – Это да. Москва, знаешь, такой город… закаляет. Тебе этого не понять, а я на своей шкуре испытал.

– Конечно, не понять, – согласился Олейников. – В России ведь только Москва – всесоюзная здравница, всех закаляет. А мы сидим себе в Питере: тишь, гладь и никакого насильственного оздоровления организма.

Борис дернул уголком губы. Кажется, хотел усмехнуться, но получилось похоже на нервный тик.

«А ведь эти двое терпеть друг друга не могут, – поняла Маша. – Прямо-таки не переваривают».

– Верно говоришь про ваш Питер, – согласился Ярошкевич. – Тишь, гладь – короче, болото. Бабы, как пиявки, так и норовят присосаться. А все мужики, с которыми я там дело имел, – сплошь нытики. Дел никто вести не умеет, зато умеют сидеть и жаловаться, что в Москве люди зашибают хорошее бабло, а им только объедки остаются. Тьфу!

И Борис выразительно харкнул на траву.

Теперь у Маши не осталось сомнений в том, чего хочет Борис Ярошкевич. Он хотел драки. Ни Гена Коровкин, ни Иннокентий не были достойными противниками: избей он их – и Марфа могла бы выгнать его. Но тяжеловес Матвей, тренированный, мощный, был как раз тем человеком, на ком Борис мог сорвать злобу. К тому же Матвей мешал ему разобраться с Машей, и этим окончательно вывел Ярошкевича из себя.

«Просто замечательно, – с тоской подумала Маша. – Как я удачно приехала: к семейным разборкам с применением физической силы».

Но Матвей Олейников вместо того, чтобы оскорбиться, только покачал головой.

– Ты меня удивляешь, Боря.

– Это чем же? – радостно осклабился Ярошкевич, у которого руки чесались врезать Олейникову. Он ждал только повода.

– Как тебе известно, у приматов наибольшей импульсивностью и агрессивностью обладают особи, стоящие в самом низу социальной иерархии. А ты давно уже не там. Или там?

Лицо Бориса озадаченно вытянулось.

– В общем, ты подумай пока, – мягко предложил Матвей. – Определись со статусом. А мы пойдем.

Он открыл дверь перед Машей:

– Ого, блинами пахнет!

Изнутри и впрямь доносился густой блинный дух. За накрытым столом уже сидели Лена с Геннадием, Анциферов со своей Нютой и Ева, сменившая халат на спортивный костюм.

Из кухни выплыла Марфа Степановна, неся на блюде гору блинов.

– Это Лена напекла, – объявила старуха. – Я-то с утра совсем закрутилась без помощников.

И многозначительным взглядом обвела племянников.

Намек поняли: все вразнобой высказались в том смысле, что готовы предложить тетушке любую помощь. Дальше всех пошел Иннокентий, пообещав сделать все, что Марфа ни пожелает.

– И туалеты будете чистить? – невинно спросила Ева.

– Господу любая работа угодна, – веско уронил Анциферов. – Если тетя сочтет нужным, то и туалеты почищу. Ничего зазорного в таком труде нет.

Наградой Иннокентию был милостивый взгляд Марфы Степановны.

– Молодец, Кешенька, – ласково сказала она. – Трудолюбив ты, значит. Это хорошо.

– Мы все здесь трудолюбивы, – хохотнул Борис. – На словах-то уж точно.

– Что такое? – взъерошился Анциферов. – На что ты намекаешь?

– На то, что у тети Марфы в доме канализация. Так что чистка выгребной ямы тебе, Кеша, не грозит. Кстати, давно ли ты стал религиозным? Господа поминаешь к месту и не к месту. Что-то раньше я не замечал в тебе такого рвения.

– А много ли ты, Борь, замечаешь? – вдруг вступил в разговор Гена Коровкин. – Мы с тобой виделись последний раз десять лет назад. А с Иннокентием ты когда встречался?

– Всего две недели прошло, – ухмыльнулся Борис.

– Не забудьте сказать, что вы случайно встретились на выставке, – тихо заметила Нюта. – И если бы Кеша вас не окликнул, прошли бы мимо.

Борис так удивился тому, что молчаливая Нюта заговорила, что даже не нашелся, что возразить.

– Давайте есть блины, – дипломатично предложила Лена. – Они быстро стынут.

Но на ее призыв отреагировали только Маша и Матвей. Остальные бросали друг на друга враждебные взгляды, и было понятно, что ссора – лишь вопрос времени.

– Странно, что ты вспомнил о семейных связях, – бросил Борис Гене Коровкину. – Ты тоже не особенно рвался поддерживать отношения.

– Интересно, почему? – Гена с преувеличенной задумчивостью почесал в затылке. – Может быть, потому, что при нашей последней встрече ты дал понять, что не хочешь общаться с неудачником? Как ты выразился… С лузером! Мы ведь все для тебя лузеры.

– Положим, не все, – подала голос Ева. – Говорите, Геннадий, только за себя.

– Грех гордыни – страшный грех, – глядя в пространство, произнесла Марфа, ни к кому конкретно не обращаясь.

Но Ярошкевич отлично понял, что его акции падают. Маша не могла не отдать ему должное: он быстро перестроился и вместо обороны перешел в нападение.

– Злопамятный ты, Гена, – посетовал он – Столько лет прошло, а все тешишься обидой.

Хозяйка вздохнула.

– Злопамятным быть тоже негоже, – поведала она. – Кто зло в себе хранит, тот и в мир его несет, к людям.

Ярошкевич бросил торжествующий взгляд на притихшего Коровкина.

«А ведь Марфа уже начала свой отбор, – подумала Маша, наблюдая за старухой. – Смотрит, кто как себя проявит, понемногу подливает масла в огонь. Все они разыгрывают перед ней роли, пытаются казаться лучше, чем есть, а заодно выставляют друг друга в неприглядном свете. Но она тоже играет».

В следующую секунду Олейникова мелко перекрестила плошку со сметаной, и Маша усомнилась в своей правоте. Нет, не играет и не притворяется. Пожалуй, немного провоцирует, чтобы каждый раскрылся ярче.

И у нее это получается.

Марфа свернула блинчик, обмакнула его в сметану и откусила с сокрушенным видом.

– У каждого свои недостатки, – пробормотала старуха, будто говоря сама с собой. – У кого больше, у кого меньше… Не в них дело. Любой недостаток можно исправить. А вот те достоинства, что есть, увеличить нельзя. Не прибавляются они, вот в чем дело. Нельзя стать умнее, добрее или вдруг обрести способности к счетоводству или учительству. Только притвориться можно.

Все притихли. Бормоча, Марфа наклоняла голову то вправо, то влево. Сначала слегка, потом все сильнее и сильнее, словно разминала шею. Черные глаза устремлены перед собой, в руке зажат надкушенный блин… «Все-таки она не в себе», – ужаснулась Маша, не замечая, что меняет мнение об Олейниковой уже третий раз за последние пять минут.

Но судя по лицам родственников, большинство из них думало о том же. Марфа не в себе. Да и какой человек в своем уме откажется от состояния, доставшегося в наследство?

– Так что я, голубчики мои, буду смотреть на ваши достоинства, – важно закончила Олейникова и медленно выпрямила голову. – Все бумаги для передачи имущества подготовлены, с нотариусом дела обговорены. Даже справка у меня медицинская есть, что я нормальная. Как это… дееспособная!

Маша дала бы голову на отсечение, что минимум трое из собравшихся подумали, что грош цена этой справке.

Но никто не возразил старухе. Магические слова «передача имущества» заворожили всех или почти всех.

– Марфа Степановна, вы больше в своем уме, чем многие из нас, – грубо польстил Иннокентий.

– Точно подмечено, – улыбнулась Ева Освальд.

Завтрак продолжался.

Машу снова кольнула тревога, происхождение которой она не смогла понять. Что-то было не так… Не так, как должно быть.

«Разумеется, не так, – насмешливо заметил внутренний голос, похожий на голос матери. – Вместо того чтобы отмечать чужой юбилей, ты оказалась втянутой в свару за наследство. Разве это нормально?»

Но Маша отмахнулась от голоса. Нет, дело заключалось в чем-то другом. Не в странности и необычности самой ситуации, в которую она попала… Что-то внутри этой ситуации тревожило Машу, казалось неестественным.

– А у меня для каждого из вас сегодня найдется дело, – сообщила Марфа, утирая губы. – Есть такие, кто не хочет помогать мне по хозяйству?

Хотели все.

– Вот и чудненько. Начнем, Кеша, с тебя, – Олейникова окинула Анциферова нежным взглядом. – Говоришь, готов за любую работу браться?

Иннокентий с пионерским блеском в глазах подтвердил, что готов.

– А ты, Ева?

– Конечно, Марфа Степановна, – подтвердила Ева.

– Хорошо… – Старуха немного подумала. – Тогда вот что: после завтрака познакомлю вас со своим хозяйством, все покажу и расскажу. А там и дело каждому из вас найдется.

Маша поймала взгляд Бориса Ярошкевича. Он смотрел на нее и ухмылялся с таким видом, как будто знал что-то, скрытое от Маши. Незаметно от остальных поднял ладонь, приложил ее к своей щеке и сделал вид, будто голова его мотнулась в сторону.

«Оплеуху он мне не простит, – поняла Маша. – Будет пакостить на каждом шагу».

Она отвела глаза от Ярошкевича и вдруг заметила, что один человек все же наблюдал за его пантомимой: Матвей Олейников.

...........................................................

Борис Ярошкевич не любил читать книги. Его сугубо практический ум не находил пищи ни в приключенческих романах Жюля Верна, ни в расследованиях Шерлока Холмса, ни в похождениях капитана Блада. Мать заставила его прочитать Джеральда Даррелла, полагая, что веселые истории о животных должны понравиться подростку. Борис дочитал книгу до середины, пришел к матери и мрачно поинтересовался:

– Мам, этот мужик, Даррелл, он правда занимался животными?

– Правда, – подтвердила обрадованная Раиса, решив, что сын наконец-то нашел, чем увлечься. – Все его книги автобиографические.

– Во идиот, – констатировал Борис. – Делать больше нечего было?

И вернул книгу матери, сказав, что кретинов и в жизни хватает, чтобы еще и в книгах про них читать.

Но как-то раз на отдыхе ему попалась книжонка, детектив Агаты Кристи, которую от скуки он прочел от корки до корки. И там наткнулся на слова, которые запомнились Ярошкевичу на всю жизнь. «Прилив бывает и в делах людей. Прилив, который, если не упустишь, к богатству приведет».

Он даже не обратил внимания, что фраза принадлежала Шекспиру. Какая разница, кто это сказал? Главное – кто прочитал! А прочитал он, Борис Ярошкевич, и понял, что к нему высказывание подходит, как костюм, сшитый хорошим портным.

С детства в Боре сидела глубокая убежденность: мужское занятие должно приносить деньги. Если не приносит, ты неудачник и ничтожество. Даррелл был неудачник, потому что растратил впустую талант зверолова, а его зоопарк особой прибыли не приносил. А мог бы добывать шкуры редких зверей и жить припеваючи.

Врачей, учителей, ученых и прочих идейных Борис Ярошкевич считал обслуживающим персоналом. Художников, поэтов, музыкантов и вообще творческих личностей – паразитами. Но если встречал врача, заработавшего имя и деньги своими операциями, относился к нему уважительно. И не побрезговал бы пожать руку художнику, чьи картины хорошо продавались.

Для Бориса Ярошкевича главным и единственным мерилом смысла деятельности был доход. Книжка Агаты Кристи, прочитанная в восемнадцать лет, помогла ему дойти до важной мысли: прилива ждать нельзя, иначе можно всю жизнь просидеть на берегу моря. А вдруг случится один-единственный, и ты проспишь его? Нет, приливную волну нужно устроить своими руками. И не одну, а много! Какая-нибудь обязательно вынесет его к богатству.

Раиса Ярошкевич была замужем всего три месяца. Муж погиб в автомобильной аварии. На память Раисе осталась лишь свадебная фотография и фамилия Ярошкевич. Завести ребенка супруги не успели.

Она родила в тридцать восемь лет от случайно встреченного мужчины, который больше не появлялся в ее жизни. Для сына мать придумала романтическую балладу о моряке, который должен был вернуться, чтобы жениться на ней, но разбился с кораблем у мыса Доброй Надежды. Но к пятнадцати годам Борис догадался, что его пичкают выдумками, и потребовал назвать имя отца.

Раиса решила, что Боря уже достаточно большой, чтобы знать правду.

В ее жизни не было поступка, о котором она пожалела бы так же сильно. Потому что сын-подросток, выслушав рассказ, посмотрел на мать с плохо скрываемым презрением и спросил:

– Выходит, ты даже папашу нормального не смогла мне выбрать? Такого, который хотя бы алименты нам платил?

Несколько секунд Раиса не могла выговорить ни слова. Она ожидала чего угодно – сочувствия, огорчения, слез – но только не холодного пренебрежения.

Сын отвернулся к окну, и женщина собралась с силами.

– Боря, я не думала об алиментах. Пойми, мне было тридцать восемь лет. Я страшно боялась, что время уйдет и я не успею родить ребенка. Но, к счастью, я успела. – Она просительно улыбнулась. – Тебя.

Но Боря не растрогался. Пожал плечами, не поворачиваясь к ней:

– Значит, ты поздно очнулась. Ждала до последнего, а потом схватилась за первого попавшегося… Большое достижение!

– Не смей так говорить! – вспыхнула Раиса. – Я твоя мать!

– Мать, – признал Борис, как ей показалось, с неохотой. – Ладно, закрыли тему. Я все понял.

И ушел.

Несчастная Раиса, оставшись одна, расплакалась. Она пыталась убедить себя, что у мальчика кризис подросткового возраста, что он расстроился из-за ее рассказа и вылил раздражение на мать… Что он ее любит, просто редко выражает свои чувства. Но тоска, глухая, съедающая душу тоска никуда не уходила.

Раиса включила радио, чтобы заглушить страшноватую тишину, воцарившуюся в доме после ухода сына. Пела Вероника Долина. Этой песни Раиса прежде не слышала.

И была на целом свете тишина, И плыла по небу рыжая луна. И зайчоночка волчиха родила, И волчоночка зайчиха родила. …«Ты зачем же нам зайчонка принесла? Он от голода, от холода помрет». «Ты зачем же нам волчонка родила? Он окрепнет, осмелеет, нас пожрет». Та качает свое серое дитя, Та качает свое сирое дитя. Та качает свое хищное дитя, Та качает свое лишнее дитя. И стоять на целом свете тишине, И луне на небо черное всходить, И зайчоночка родить одной жене, А другой жене волчоночка родить.

Раиса спохватилась и выключила проклятое радио, но песня уже прозвучала. Слова вертелись в голове, как заевшая пластинка: «та качает свое хищное дитя»…

Про нее было спето, про Раису. Это она – зайчиха: маленькая, серенькая, хвостик дрожит от страха. А родила волчонка. Как такое вышло? Теперь не разобраться. И не сделаешь ничего: волчонок подросший, уже и зубы начал показывать. Ничего ей не исправить, и зря она утешала себя. Поздно утешать.

Раиса уронила голову на руки и снова заплакала.

В девятнадцать лет Борис Ярошкевич решил основать свой бизнес. Не хватало только первоначального капитала.

Борис обшарил весь дом в поисках вещи, которую можно было бы продать за большие деньги. Но ничего не нашлось, кроме старенького золотого кольца матери. Он прикинул стоимость кольца и вернул на место: дешевка.

Начинать с мелочей не хотелось, душа требовала размаха. И тогда Борис отправился к деду.

Николай Михайлович Олейников был очень стар. Две дочери не оправдали его надежд: одна вышла замуж за полное ничтожество, другая и вовсе сподобилась родить без мужа. Жалкие, жалкие бабы! Эх, был бы у него сын… Одно время Николай Михайлович с надеждой посматривал в сторону подрастающего Иннокентия, сына младшей дочери. Но когда тот вырос, стало ясно: не мужчина, а какое-то недоразумение. Длинный, вихлястый, с бородкой… И одни женщины на уме. Тьфу!

Николаю Михайловичу было очень любопытно, каким растет другой внук, Борис. Но девятнадцать лет назад, когда Раиса сообщила ему, что ждет ребенка, он наговорил ей такого, что дочь ушла и больше никогда не звонила отцу. «И на что она обиделась? – размышлял старый Олейников. – Сказал, что дура? Так это чистая правда, и обижаться не на что. Нехорошим словом назвал? Чего не скажешь под горячую руку. Отправил ее избавиться от ублюдка, не позориться перед людьми? Но ведь не избавилась же. Родила, вырастила… И не звонит уже двадцать лет, не хочет узнать, как ее старый отец поживает. Дрянь такая!»

Восемь лет назад Николай Михайлович позвонил Раисе сам. Он только что выписался из больницы после операции, и врач предупредил, что восстанавливаться Олейникову не меньше месяца. Старик рассудил, что ему понадобится помощь: убраться, приготовить еду, сходить в магазин… Кто лучше годился на эту роль, чем тихая послушная Раиса? Конечно, когда-то он очень сердился на нее за то, что она родила, не посоветовавшись с ним, но это дело давнее. Теперь он ее простил.

Олейников позвонил старшей дочери и бодрым голосом начал излагать свое дело. Как будто не было ни их последнего разговора, ни двенадцати лет молчания… Раиса послушала пять минут – и повесила трубку.

Николай Михайлович опешил. Он перезвонил и злобно осведомился, с какой стати его родная дочь не хочет с ним разговаривать? Что она вообще себе…

Раиса снова бросила трубку. Ни слова не возразила. Он слушал сначала ее молчание – а потом только короткие гудки.

Третий раз Николай Михайлович перезванивать не стал. Его трясло от ярости.

Пришлось на два месяца нанять приходящую женщину, которая помогала по хозяйству. Каждый раз, когда Олейников глядел на нее, ему вспоминались короткие гудки в телефоне, и кровь ударяла в голову.

Но пообщаться с внуком очень хотелось. Может, хоть этот окажется по духу настоящим Олейниковым?

И вдруг Борис нашел его сам. Позвонил, сказал: хочет познакомиться.

Николай Михайлович пригласил внука к себе домой и с волнением ждал его визита.

Борис не разочаровал его: высокий, мускулистый – не то что эта рохля Иннокентий. Выглядит старше своих лет, улыбается так, что видны розовые блестящие десны, а глаза при этом сверлят деда.

В общем, внук Николаю Михайловичу понравился.

Борис не стал ходить кругами и сразу изложил свое дело. Ему нужны деньги. Он вложит их в свой бизнес, сейчас как раз удачное время для этого. А проценты будет возвращать с прибыли.

– Откуда же я тебе возьму деньги? – прищурился старик. – Сказать, какая у меня пенсия?

– У вас гараж стоит в центре города, – невозмутимо ответил Ярошкевич. – Он вам не нужен. Продайте – вот и деньги.

Николай Михайлович крякнул и почесал в затылке. Значит, внук разведал обстановку, прежде чем идти в гости…

– Ну так что? – поторопил его Борис. – Согласны?

– Подумать надо. Не гони коней! – осадил парня старик. – Придешь через неделю – дам ответ. Напиши-ка мне на бумажке, сколько хочешь получить и какие проценты будешь мне отдавать. Да поразборчивей пиши! У меня глаза не казенные.

Через неделю Борис позвонил деду и услышал в ответ, что тот согласен на его предложение. Только ежемесячный процент Николай Михайлович увеличил: не шесть, а десять процентов. Ярошкевич пытался протестовать, но старик оборвал его:

– Будешь платить как миленький! А нет – так иди к лихим людям, занимай у них. Потом пожалеешь, что не у меня взял, а поздно будет!

Борис тут же пошел на попятный. Старик удовлетворенно усмехнулся: куда внуку против него! Мал еще, сопляк.

Судьба гаража была решена, и вскоре Николай Михайлович передал Борису требуемую сумму. Под расписку, конечно же. Составляя документ, Олейников сделал вид, будто задумался на секунду, поднял от бумаги выцветшие глазки и проскрипел:

– А что, Боренька, может, и тринадцать процентов мне дашь? А? Я человек старый, мне деньги не лишние…

И подвинул к себе цепкой лапкой уже приготовленную пачку денег.

К его удивлению, Ярошкевич согласился, не раздумывая:

– Конечно, дедушка, пишите. Только не тринадцать, а четырнадцать. Тринадцать – нехорошее число.

Николай Михайлович просиял:

– Ай да внучок! Ай да щедрая душа!

– Я еще пока ничего не заработал, – улыбнулся Борис, снова сияя деснами. – Вот заработаю – тогда буду щедрым.

И добавил прочувствованно, поставив подпись на расписке:

– Спасибо, дед!

Олейников светился от удовольствия. Наконец-то в его отпрысках нашелся достойный продолжатель семейных традиций! Чувство гордости не помешало ему выжать из внука все, что можно. Но деньги деньгами, рассуждал Николай Михайлович, а родственные чувства идут в балансе отдельной строкой.

Он спрятал расписку в буфет и приготовился ждать первых поступлений.

Борис сразу пустил деньги в оборот: взял в аренду машину, развозил по ночам ящики с водкой, договорившись с районными ларьками. Где он закупал водку, Борис так и не рассказал деду. Он был скрытен, но зато раз в неделю, а то и чаще, находил время, чтобы заехать к Николаю Михайловичу и привезти продукты, хороший коньяк или просто сигареты.

«Заботится, – умилялся Олейников. – Как же у моей дуры Раисы такой отличный парень вырос? Мои, мои гены!»

И вдруг в один день все оборвалось. Ни визитов, ни звонков… Олейников выждал пару дней, затем позвонил сам. Он готовился объясняться с Раисой, но трубку взял Борис.

– Куда пропал? – спросил Николай Михайлович.

– Извини, сейчас не до тебя, – без всякого почтения ответил внук, проглотив обычное слово «дед». – И не звони мне. Понадобишься – сам позвоню.

Николай Михайлович взбеленился. Никто никогда не позволял себе так разговаривать с ним! Даже глупая овца, его дочь, и та посмела только молча повесить трубку.

– Ах ты, щенок!

Олейников сверился с календарем и перезвонил снова.

– Я же сказал тебе… – начал Борис, но старик перебил его.

– Платить пора! – визгливо выкрикнул он. – Ясно тебе? Срок подошел по расписке. Чтобы сегодня же был у меня с деньгами, пакость ты эдакая!

Внук помолчал немного.

– По какой еще расписке?

– Хорош дурачка корчить! – взвился Николай Михайлович. – По твоей расписке, по которой ты мне денег должен! С процентами!

– Дед, – дружелюбно сказал Ярошкевич. – Ты бредишь. Иди проспись.

– Верни деньги!

– Какие деньги? Я тебе ничего не должен. Завязывай с выпивкой, иначе крыша съедет окончательно.

Швырнув трубку, Николай Михайлович ринулся к буфету. Там, в ящике, лежала заветная расписка. Он прижмет этого подлеца к ногтю! Он покажет ему, как хамить деду!

Олейников выдвинул ящик, перерыл бумаги и замер. Где расписка? Она была здесь, он положил ее под книжку с рецептами…

Где же она?

И вдруг старик вспомнил, что всего неделю назад Борис привез ему лекарства. Перед глазами его встала картина: Ярошкевич, ссутулившись над ящиком, раскладывает таблетки, приговаривая: «Сиди, дед, сиди, я сам!»

Олейников сообразил, что за несколько месяцев внук незаметно изучил всю его квартиру, обшарил все ящики до единого. У него не было повода исследовать буфет, но старик сам предоставил ему такую возможность, попросив разложить лекарства и рецепты по местам.

– Спер у меня расписку, сволочь! – взвизгнул Николай Михайлович.

Теперь ему стала ясна и причина удивительной покладистости Бориса, и его готовность к помощи. Деда затрясло от бессильной злобы. Как?! Его обманули?! Провел какой-то мальчишка, сопляк?!

Старик отчетливо осознал, что всю операцию Ярошкевич задумал еще тогда, когда пришел к нему первый раз. Вор, паршивый вор!

«Паршивый вор» в этот момент сидел в кресле, с усмешкой разглядывая расписку. Вовремя же он ее раздобыл! Борис уже начал бояться, что старик оказался умнее, чем он думал, и не хранит документ в квартире.

Он представил лицо деда в ту секунду, когда тот обнаружил пропажу бумажки, и расхохотался. Жаль, что нельзя сыграть второй раз шутку со старым козлом.

«Прилив бывает и в делах людей…» Этот прилив вынес Бориса к нужному берегу.

«Вынесет и в этот раз, – уверенно подумал Борис. – Если только рыжая музыкантша мне не помешает».