Несколько минут Маша сидела с ощущением, что ее только что заставили проглотить нечто неудобоваримое. Например, репейник.

– Поэтому, глупая ты девочка, я и не хотела, чтобы ты приезжала, – проскрипела из кресла Марфа. – Еще перед тобой представление разворачивать…

Успенская машинально кивнула и только потом спохватилась:

– Какое представление?!

Она перевела взгляд с Матвея на Марфу Степановну. Старуха – удивительное дело – казалась смущенной.

– Ох, Матюша, расскажи ей! – попросила она.

– Да уж придется, – хмуро отозвался Матвей. – Хоть и не хочется.

«Не хочется – не говорите!» – немедленно вскинулся Машин внутренний голос. Но вслух она неожиданно даже для себя произнесла совершенно другое:

– Я никому не расскажу, честное слово!

И сама услышала, как глупо и по-детски это прозвучало.

– Ну, если честное… – хмыкнул Олейников. – Хорошо. Ты понимаешь, что я хочу найти убийцу Марка?

Маша кивнула.

– Поэтому мне потребовалось собрать всех, кто приезжал сюда десять лет назад. Восстановить события. Я решил, что это самый простой способ разобраться в произошедшем.

– И Марфа Степановна очень удачно подвернулась со своим наследством… – вслух подумала Маша.

– Г-хм, – выразительно сказала старуха.

– Что? – Успенская непонимающе взглянула на нее.

– Ничего-ничего, – поспешно заверил Матвей. – Тетя Марфа!

– Нет, Матвей, я так не могу! – воспротивилась тетушка. – Скажи девочке правду.

Но Машу уже осенило.

– Нет никакого наследства! – воскликнула она, и Олейников тут же шикнул на нее. – Нет никакого наследства, – шепотом повторила Успенская. – Вы все это придумали, чтобы собрать их здесь, да?

– В общем, да, – признался Матвей. – Нужен был гарантированный червяк на крючке.

– А если бы я сказала, что приглашаю всех на восьмидесятилетие, приехал бы только Генка со своей толстухой, – подтвердила Марфа. – Ни Бориса, ни Кешку затащить сюда мне бы не удалось. Друг друга они терпеть не могут, да и ко мне не питают особой любви. Мы с Матвеем подумали и решили: приманка должна быть такой, чтобы никто не прошел мимо. Деньги! Большие деньги! Вот я и соврала, что собираюсь в монастырь на старости лет, а имущество хочу отдать. Как, убедительно сыграла?

– Пожалуй… – протянула Маша. Про себя подумав, что она все-таки почувствовала что-то неестественное. Наверное, противоречие между здравомыслием Марфы и ее поведением.

– С тобой было особенно трудно, – вздохнула Марфа. – Не хотелось мне совсем уж чокнутой показаться. А что делать? Надо было убедить всех, что я религиозна до камней в почках. Иннокентий, например – тот сразу повелся, а ты посматривала с недоверием.

– Это потому, что Маша видит тебя первый раз, – хмыкнул Матвей. – А Иннокентий знает, что от тебя можно ожидать чего угодно. Но ты молодец, вжилась в роль. Главное сейчас – не сбиваться с нее.

Маша размышляла. Иннокентий, Гена Коровкин, Борис… Но один человек не вписывался в картину.

– Почему вы пригласили Еву? – не удержалась она от вопроса.

– Мне нужны все, кто был здесь тогда, – жестко сказал Матвей. – Быть может, я ошибся, и Марка утопил другой человек – не тот, который убил Дашу. У него с Евой было много споров о сыне, и Марк серьезно осложнил ей жизнь, когда запретил вывозить ребенка из страны. Достаточный мотив для убийства?

Маша подумала, попыталась представить себя на месте Евы.

– Да… – протянула она. – Вполне. Но в таком случае непонятно, почему она не уехала из России после его смерти.

– А я тебе скажу почему, – вмешалась Марфа. – Потому что ее французик передумал и вернулся к своей семье. У него жена и двое ребятишек. Помахал ручкой Евкин сокол, вот тебе и вся любовь, вот тебе и вся Франция.

– Ясно. Подождите-ка, – встрепенулась Маша, – но получается, что кое-кто в этот раз лишний, а кого-то не хватает!

Она нахмурилась, пытаясь вспомнить, кого именно. Олейников пришел ей на помощь:

– Иннокентий в тот раз приезжал с другой женой, с Верой Львовной.

– Жуткая была женщина, упокой господи ее душу, – перекрестилась Марфа. – Толстая и одышливая, потому и болела много. Когда она умерла, Иннокентий женился на Нюте. Уж я прямо говорила ему: не тащи девочку сюда, ни к чему это… Так нет – все равно привез!

– С другой стороны, от Нюты нам ни тепло, ни холодно, – сказал Матвей. – Из всех собравшихся в этот раз есть только два человека, которые совершенно точно не могли убить Освальда: это ты и она. Вас здесь попросту не было. Железное алиби, даже если не считать отсутствия мотива.

– И на том спасибо, – пробормотала Маша. – А Нюта еще и по возрасту не подходит. Сколько ей было десять лет назад? Четырнадцать? Пятнадцать? Вряд ли девочка-подросток могла утопить взрослого мужчину.

Матвей согласился.

– Нельзя ли еще кого-нибудь исключить? – прикинула Маша. – Может быть, Лена Коровкина тоже вне подозрений? Какой у нее мотив?

– Если любовником Даши был Гена, то мотив просматривается, – возразил Матвей. – Мы с Марфой тоже поначалу считали, что у нас всего трое подозреваемых: Иннокентий, Борис и Генка. По здравом размышлении к ним прибавилась Ева, а потом и Лена. Она могла убить, защищая мужа от претензий любовницы.

Маша с сомнением покачала головой, но спорить не стала. Вместо этого она сказала:

– Еще одного подозреваемого ты забыл.

– Кого?

– Себя.

Матвей рывком поднялся с пола, и Маше захотелось вжаться в кресло. Взгляд у него стал такой, словно он собирался придушить ее прямо здесь.

– Матюша, Матюша, – обеспокоенно забормотала Марфа Степановна. – Ну что ты сразу злишься? Девочка же не знает, что вы были друзьями.

– Я знаю, что они были друзьями, – холодно сказала «девочка» и тоже встала. Теперь они стояли лицом к лицу, словно готовясь к драке. – Но это не исключает того, что ты был, например, влюблен в его жену. Или даже того, что ты и есть тот самый таинственный любовник погибшей Даши, а Марк каким-то образом догадался об этом.

– И зачем мне тогда нужно было затевать расследование? – язвительно поинтересовался Матвей.

– Затем, что Марфа Степановна нашла записку! И отвести ее подозрения ты мог единственным способом: притворившись, что заинтересован найти преступника.

– Неужели Марк написал бы такую записку мне, если бы считал, что убийца – я?!

– Понятия не имею. Я не знала Марка Освальда. Может быть, и написал бы – почему нет?

– И ты действительно считаешь, что я мог его утопить?!

Маша помолчала, рассматривая Матвея, будто прикидывала, хватило бы ему на это сил.

– Вообще-то нет, – наконец призналась она. – Не считаю. Ты бы выбрал какой-нибудь другой способ убийства. Более… м-м-м… неандертальский.

– И на том спасибо, – усмехнулся Олейников. – Что ж, будем считать, с подозреваемыми мы определились. Тетя Марфа, тебя в расчет не берем, хоть ты и умеешь плавать.

Марфа с достоинством поклонилась.

– Я, между прочим, браслетом ради твоего расследования рискнула, – напомнила она.

– Как – рискнули? – не поняла Маша. – Подождите-ка… Так это тоже нарочно?

– Разумеется, – снисходительно сказал Матвей. – Как бы иначе я отделил агнцев от козлищ? То есть хороших пловцов от плохих?

Теперь Маше стало ясно, почему Олейников рассердился на Нюту, доставшую браслет: она спутала ему все карты.

Матвей подошел к окну, приоткрыл створку и выглянул наружу. Марфа встревожилась, вытянула шею:

– Что, что там такое?

– Ничего. Показалось, будто кто-то шуршит под окнами.

– Там гулял кот, – сказала Маша. – Круглый, толстый, полосатый. Может, вернулся?

– А-а, Глюк! Точно, наверное, он.

– Почему Глюк? – рассмеялась Маша.

Старуха недовольно ткнула пальцем в Матвея:

– Это все он! Придумал дурацкую кличку, она и привязалась. Теперь даже помощницы мои кота Глюшей зовут. Говорят, он то появляется, то исчезает, точно галлюцинация. Тьфу! Нет бы хорошее имя дать животному… Поганец ты, Матвей!

Олейников выслушал эту тираду, глядя на тетушку со снисходительной нежностью. Лицо его смягчилось. Исчезла жесткость черт, плотно сжатые губы раздвинулись в улыбке. Маше и прежде казалось, что Марфа выделяет Матвея из остальных племянников. Теперь у нее не осталось никаких сомнений, что тетушка и племянник искренне привязаны друг к другу. Несмотря на ворчание, ругань и «поганца».

Она задалась вопросом, где жена Матвея Олейникова. Должна же быть женщина, на которую он смотрит – и лицо его так же смягчается. Как она выглядит? Почему-то Маше представилась надменная темноволосая красавица. «Спрошу у Марфы», – подумала она, заставляя мысли вернуться к предмету обсуждения. О чем они? Ах, о коте…

Марфа и Матвей все еще спорили о том, как нужно было назвать полосатого.

– Пока что это все выглядит довольно несерьезно… – пробормотала Маша.

Оба замолчали и уставились на нее.

– Почему это несерьезно? – насупилась Марфа. – Барсик – отличное имя.

– Я не про кота, а про вашу проверку. Вы узнали, что Борис с Иннокентием ныряют хорошо, а Гена хуже. И все?

Матвей и тетушка переглянулись, и Маше стало ясно, что не все.

– Так у вас есть план… – протянула она. – Раз уж я все равно знаю слишком много, может быть, вы мне расскажете, в чем он заключается?

Еще один быстрый обмен взглядами – и Матвей покачал головой:

– Пока не расскажем.

Маша не стала обижаться или настаивать. Видно было, что Олейников с Марфой хотят остаться вдвоем и поговорить. Поэтому она поднялась, чувствуя, что должна что-то сказать. Но фразы в голову лезли, как назло, самые дурацкие. Например, «благодарю за доверие» или «так и быть, я больше на вас не в обиде».

И уж совсем ужасное: «сочту за честь быть принятой в вашу команду».

Помявшись, Маша пробормотала что-то невнятное и поднялась.

– Ты уж только не проболтайся, – попросила Марфа. – Иначе вся наша затея впустую.

– Не проболтается, – внезапно с уверенностью сказал Матвей, глядя на Машу.

И это несколько примирило Успенскую с тем, что они не стали посвящать ее в свои планы.

Обдумывая услышанное, она поднялась наверх и вздрогнула, когда из-за угла на нее бесшумно выпрыгнул довольный Глюк.

«Если так пойдет дальше, я буду шарахаться от собственной тени».

Но, зайдя в комнату, Маша закрыла задвижку на двери до упора.

«Убийца – один из нас». Она легла на постель и закрыла глаза, представляя лица Евы, Бориса, Иннокентия… Кто из них? «Если бы пришлось делать ставки, я бы поставила на Бориса. Тем более, у них с Марком, кажется, был конкурирующий бизнес».

Вспомнив об этом, Маша вскочила, сгорая от желания немедленно спуститься в библиотеку и выложить свои соображения Матвею и Марфе Степановне. Но вдруг раздался звонок.

– Как ты, любимая? – нежно промурлыкал баритон в трубке. – Я соскучился. Можно к тебе приехать?

Маша так и села с телефоном в руках. Господи, только этого не хватало… Иван! И, кажется, вновь настроен романтично.

Вообще-то Иван Воронцов презирал все возвышенное. Самые романтические праздники вызывали у него каскад желчных шуток и презрительных высказываний. Особенно злило его Восьмое Марта. Мужчин, покорно следовавших традициям и покупавших цветы любимым девушкам, Воронцов называл дебилами.

В День Всех Влюбленных Маша даже опасалась, что Ваня нагрубит ей или сделает что-нибудь неприятное – лишь бы не быть, как все. Но Воронцов всего лишь демонстративно купил ей на улице сосиску в тесте, и Маша облегченно выдохнула. Сосиску в тесте можно было переварить.

Как ни грустно было признавать, но эту нелюбовь к романтике Воронцову привила она сама.

В начале их отношений Иван решил устроить для Маши незабываемый вечер. Условное название – «Шоколад и Роза». Нежной Розой должна была выступить Маша, а роль горячего черного Шоколада Воронцов предназначил себе.

Когда вечером Маша вошла в квартиру, уровень романтизма на один квадратный метр площади зашкаливал. На полу в стеклянных подставках стояли свечи, их мечущиеся огоньки отражались в стекле. Иван, очень привлекательный в белой рубашке, обнял уставшую после концерта Машу и шепнул ей на ухо:

– Иди по цветочному следу!

Успенская взглянула вниз и увидела, что пол усыпан лепестками роз. «Цветочный след» вел в ванную комнату.

Лепестки, свечи, дразнящий запах шоколада, доносящийся из кухни… Все это было очень красиво. Правда, Маша мечтала, придя с работы, забраться в любимую безразмерную пижаму и съесть на кухне кусок хорошо прожаренного мяса, заедая его сочной помидориной… Даже не съесть, а слопать: жадно, урча, роняя помидорные капли на край тарелки и подбирая их кусочком хлеба. Но она отогнала эти неуместные мысли. Какое мясо, какие помидоры, когда ее ждет волшебный вечер?

Маша сбросила туфли и прошла в ванную, где тоже колебались огоньки свечей. Ванна была наполнена водой, в которой плавали розовые, белые, красные лодочки лепестков.

– Ты устала, – нежно сказал Иван, любовавшийся делом своих рук. – Прими ванну, а потом… Потом увидишь.

Он раздел ее. Машу не оставляло ощущение, что фотосессия с кадрами этого вечера прекрасно смотрелась бы в каком-нибудь женском журнале. Все происходящее было чуть-чуть ненатуральным… Но она твердо решила наслаждаться действом. В конце концов, не для каждой женщины ее возлюбленный готовит ванну с лепестками роз и варит горячий шоколад.

С этими мыслями Маша погрузилась в воду. К ее сожалению, вода успела остыть, и ей тут же стало холодно. Воронцов, улыбаясь, спросил:

– Как тебе?

Маша из-под лепестков пробулькала что-то невнятное, что можно было расценить как пылкое выражение восторга. Иван удовлетворенно кивнул, бросил: «Я скоро!» – и исчез в направлении кухни.

Маша торопливо добавила горячей воды и почувствовала себя лучше. Некоторое время она лежала, размышляя о том, что ванна с розами ничуть не хуже любимой пижамы… Но потом запах шоколада стал совсем нестерпимым, и Успенская решила, что с купанием можно заканчивать.

Она выбралась из воды и обнаружила, что вся облеплена белыми и розовыми кляксами. Пришлось снимать их и складывать на краешек ванны, а противные лепестки не хотели отлепляться, как будто Маша была обмазана клеем. И они были везде! Даже там, где, казалось, не могли находиться! Словно макака, избавляющаяся от блох, Маша крутилась и вертелась, отдирая чертовы лепесточки.

Наконец последний лепесток перекочевал на бортик ванны, и Маша перевела дух.

Но сюрпризы на этом не закончились.

В дверь просунулось оживленное лицо Вани.

– Надень, пожалуйста, вот это! – попросил он, и на коврик к Машиным ногам упал комплект ее любимого нижнего белья. – Люблю, когда на тебе кружево.

Через пять минут Маша вышла из ванной комнаты. Белье сидело прекрасно, но ее не оставляло ощущение, что она сняла с себя не все лепестки.

Воронцов уже ждал ее с чашкой, в которой благоухал расплавленный шоколад. Маша с подозрением покосилась на чашку. В животе бурчало. Хотелось есть. Ах, если бы в чашке был горячий куриный бульон!..

Впрочем, сойдет и шоколад за неимением другой еды.

– Можно выпить? – чуть натянуто улыбаясь, спросила Маша.

Но Иван с улыбкой покачал головой и многозначительно сказал:

– Он предназначен для другого…

Обмакнул палец в шоколад и провел длинную черту по Машиному телу – от плеча до пупка.

Маша взвилась, как лошадь, которую укусила пчела. Воронцов отскочил в сторону, опрокинул чашку, и шоколад разлился по полу.

– Ты что?! – возмутился он. – Что такое?!

– Ы-ы-ы, – объяснила Маша, с отвращением рассматривая себя.

На коже остался противный липкий след, а белье, чудесное белье фисташкового оттенка, было испорчено жирной шоколадной линией.

– Что – «ы-ы»? – рассерженно передразнил Иван. – Что не так?

Маша вздохнула, села на пол рядом с блестящей лужицей шоколада и задула свечу, которая начала чадить.

– Милый, прости! – огорченно сказала она. – Наверное, я не очень романтична. Ты все замечательно придумал, просто потрясающе!

– Тебе не понравилось, – мрачно констатировал Воронцов.

– Нет-нет, что ты! Мне понравилось! Просто… – Маша вздохнула, собираясь признаться в постыдном желании, – просто я очень хочу есть. И еще мне не очень нравится, когда меня пачкают теплым шоколадом.

– Пачкают? – оскорбленно переспросил Иван. – Может быть, тебе и ванна не понравилась?

Маша хотела неискренне воскликнуть, что очень понравилась. Но почему-то покачала головой и сказала извиняющимся тоном:

– Не очень. Понимаешь, эти лепесточки такие липучие…

Воронцов оборвал ее на полуслове.

– Я понял, – сухо сказал он. – Понял и сделал выводы.

Не обращая внимания на смущенное бормотание Маши, он вытер шоколадную лужицу и ушел в свою комнату.

– Дело во мне! – попыталась исправить положение Маша. – Мне не хватает романтичности…

Но Ваня не ответил. Спина его излучала возмущение и обиду.

Маша осталась одна в окружении десятка горящих свечей. «Ну вот, – укоризненно сказала она себе, – ты все испортила. Неужели так трудно было промолчать и дать ему обмазать тебя этой несчастной коричневой пакостью? Он так старался: готовил шоколад, общипывал розы, зажигал свечи… А ты! Эх…»

Но где-то в глубине души таилась предательская мысль, что все это Воронцов делал, думая больше о себе, чем о ней.

«Могла бы проявить великодушие и дать ему покрасоваться», – заметил внутренний голос.

«Не кажется ли тебе, что не совсем правильно красоваться за мой счет? – возразила Маша. – Между прочим, шоколад чертовски плохо отстирывается. И, в конце концов, я хочу есть!»

«Могла бы и потерпеть, – сообщил внутренний голос и подытожил: – Нечуткая ты женщина, Успенская. И бестактная».

С этим спорить не приходилось.

«Надо убрать свечи, – грустно подумала Маша. – И слить ванну».

Под ней чувствовалось что-то скользкое. Маша поерзала и вытащила то, что и следовало ожидать – сморщенный лепесток красной розы.

После неудавшегося вечера Иван и объявил, что больше – никакой романтики. Ни-ни. Ни грамма.

Маше оставалось только согласиться.

Но в глубине души ей было немножко смешно. Он часто вел себя как большой ребенок: обижался по нелепым поводам, лелеял свою обиду и капризничал. «Незаурядный человек, – объясняла подруга Олеся. – Ему простительно. Подумай о том, что у медали есть и оборотная сторона: с такими людьми никогда не скучно».

Когда-то Маша влюбилась в него именно за детскость, сохраненную до тридцати с лишним лет. Веселый, увлекающийся, экспрессивный Воронцов готов был на любую авантюру, ввязывался в любое приключение – только позови. Он поднимался на Гималаи с альпинистами, увлекался дайвингом, путешествовал автостопом и даже спускался в какие-то пещеры, из которых еле выбрался живым. Его тянуло во все стороны сразу, словно ребенка, который никак не может выбрать, в какую игру ему играть.

Его увлеченность была заразительной. А Маша к тому времени так устала от неудачного брака и послеразводного уныния, что Иван был для нее как глоток свежего воздуха.

Поначалу его недостатки казались ей забавными: такой высокий, такой красивый мужчина – и обижается, словно маленький мальчик. Иван обнаружил полную беспомощность во всем, что касалось бытовой стороны жизни, и Маша умилялась: надо же, такой взрослый – и не знает, как вызвать сантехника, не говоря уже о том, чтобы самому что-нибудь починить. В его квартире вечно что-нибудь было отломано и висело на одном гвозде, ящики падали в самый неподходящий момент, с грохотом подламывались ножки у столетнего стула, а Воронцов только обаятельно улыбался и разводил руками: что поделать, вот такой он, неприспособленный.

И упрямство в нем было совершенно детское, «назло маме отморожу уши». Свернуть Воронцова с выбранного пути было невозможно. Маша уже не раз прочувствовала это на себе.

Она не хотела признаваться, но на нее все чаще накатывала усталость. И все сложнее становилось умиляться обидчивости своего друга.

Когда Маша сообщила, что едет знакомиться к тетушке, она опасалась новых обид. К ее удивлению, Воронцов одобрил Машины намерения.

– Старые родственники – это перспективно, – заметил он, потягивая через соломинку мохито.

– В каком смысле? – не поняла Маша.

– Не будь наивной. У них может быть куча недвижки, оставшейся от помершей ранее родни.

– Какой недвижки?

– Господи… Ну, недвижимости! Хата, флэт, метраж на Кутузовском!

– А я здесь при чем? – продолжала недоумевать Маша.

Иван всплеснул руками:

– Как при чем? Ты же новообретенное дитя! Именно таким и оставляют наследство, минуя кровных детушек.

В этот момент Маша впервые за полгода их знакомства отчетливо увидела, что Ваня Воронцов не такой уж неприспособленный к жизни маленький мальчик, каким ей казался.

Он улыбнулся ей открытой, ясной улыбкой и протянул стакан с коктейлем:

– Хочешь попробовать? Здесь неплохо его делают.

…Так что в деревню к Марфе она поехала с его напутствием – произвести хорошее впечатление на старушку.

И вот теперь Иван звонит и спрашивает, можно ли ему присоединиться к ней.

– Вань, это не самая хорошая идея, – осторожно сказала Маша. – Я здесь только второй день. Будет странно, если ко мне приедут гости.

– А я и не напрашиваюсь в гости, – заверил Воронцов. – Палатку захвачу – и встану рядышком в лесочке. Романтика!

Услышав слово, которое давно было под запретом, Маша окончательно убедилась: действие ее прививки закончилось.

– Познакомлюсь с твоей старушкой, – бодро продолжал Иван, – обаяю ее. Глядишь, она и к тебе проникнется.

Маша представила, как Воронцов старается обаять Марфу Степановну, и ужаснулась.

– Моя старушка – далеко не дура, – сдержанно сказала она. – А гостей, которые появляются без приглашения, терпеть не может.

– Ну и пожалуйста. Буду ждать тебя в палатке под сенью дерев. Завтра приезжаю, только скажи точный адрес этой твоей дыры.

И пропел своим красивым баритоном:

– Приходи ко мне, Глафира, и спиртного не забудь! Приноси кусочек сыра…

– Нет.

Иван так удивился, что оборвал песню на полуслове.

– Что?

Маша собралась с силами и повторила:

– Ваня, нет. Я тоже соскучилась по тебе. Но я не стану метаться между домом Марфы и палаткой. Это неудобно. И просто неприлично, в конце концов.

Воронцов замолчал, явно пораженный ее отпором.

Когда-то его обидчивость привела к тому, что Маша стала соглашаться на любое предложение, лишь бы не ссориться. Она терпеть не могла скандалы, могла даже заболеть из-за них. Ваня неплохо изучил ее в этом вопросе.

Он и забыл, когда она в последний раз говорила ему «нет». Какая муха ее укусила?

Преодолев первое удивление, Иван прибег к испытанному способу.

– Я понял. Значит, ты просто не хочешь меня видеть, – с чувством глубоко оскорбленного достоинства произнес он и сделал выразительную паузу.

Тут-то Маша и должна была заметаться. Заволноваться, начать извиняться и убеждать его, что хочет, конечно же, ну что он придумывает всякие глупости… А Ваня бы отвечал тихим голосом, лишенным интонаций, чтобы ей окончательно стало стыдно за то, что она так сильно обидела его.

– Нет, – сказала Успенская, – на тех условиях, которые ты предлагаешь – не хочу.

Воронцов растерялся.

– Ты не хочешь меня видеть? – недоверчиво переспросил он.

Она это не всерьез! Ваня был твердо уверен, что Маша не может рисковать их отношениями. Такими мужчинами, как он, не разбрасываются!

Именно это он и сказал, когда она во второй раз заверила его, что приезжать с палаткой не нужно.

– Что? – изумилась Маша. – Чего не делают с такими мужчинами, как ты? Не разбрасываются?

И вдруг засмеялась.

Это было чересчур. Иван не переносил, когда над ним смеялись. Особенно, если не понимал почему.

Он гордо повесил трубку, утешая себя тем, что Успенская перезвонит через три минуты.

Но она не перезвонила. Ни через три минуты, ни через десять.

Черт возьми, как неудачно. А он уже и палатку приготовил…

Когда их разговор оборвался, Маша опустилась на кровать со странным чувством облегчения. Мысли ее снова вернулись к смерти Марка Освальда. Допустим, его действительно убил человек, который был любовником Даши. Или все же смерть Марка и записка – звенья разных цепей, и они ищут не там?

Логика подсказывала, что второе куда более вероятно. Тем более что минимум у двоих был мотив для убийства: у Бориса и у Евы.

Но Маша не могла забыть слова Матвея Олейникова: за ужином Марк был чем-то ошеломлен. Он что-то услышал… или увидел… Кто-то из присутствующих неосторожно выдал себя. Но чем?! Матвей сам говорил, что Освальд не знал о любовнике Даши ничего, кроме того, что тот старше нее. Но Даше не было и восемнадцати… Значит, подходят и Борис, и Анциферов, и Гена Коровкин.

«Пожалуй, на роль соблазнителя Гена мало годится, – решила Маша. – Постойте-ка… Жена! Любовник Даши был женат, а значит…»

Она спрыгнула с кровати, выскочила в коридор, промчалась мимо ошарашенного Глюка и сбежала по лестнице вниз, к библиотеке. Изнутри доносились приглушенные голоса – значит, Матвей и Марфа все еще там.

Маша торопливо постучала, дернула дверь, не дожидаясь ответа, и выпалила:

– Послушайте, круг подозреваемых можно сократить! Борис не подходит! Он же холост.

И остолбенела. Матвей по-прежнему обретался на полу. А на коленях у Марфы, уютно устроившись на цветастом фартуке из лоскутков, лежал Глюк и щурил желтые глаза.

Мир Маши куда-то кувыркнулся.

– Т-т-т-то есть… – пролепетала Маша, уставившись на кота, – откуда?! Это невозможно! Я же только что…

Она села под дверью, не сводя глаз с кота.

– Обратите внимание, уважаемые гости нашего города, – голосом экскурсовода объявил Матвей, – перед вами находится экспонат, олицетворяющий собою выражение «разрыв шаблона».

Маша оторвала взгляд от кота и умоляюще взглянула на Олейникова. Вид у нее был такой несчастный, что Матвей сжалился:

– Познакомься, это – Фантом. Родной брат Глюка.

– Практически близнец, – подтвердила Марфа. – Только этот ручной, а тот вечно шляется не пойми где.

Мир Маши вновь сделал кувырок и вернулся в исходное положение. Она облегченно рассмеялась. Всего лишь два кота… Все объясняется просто.

И, вспомнив про объяснения, торопливо выложила то, зачем пришла.

– Если вы уверены, что Марк в тот вечер действительно понял, что преступник находится среди вас, то Бориса можно исключить. Ведь он не женат.

Матвей покачал головой, и радость Маши испарилась.

– Ты не учитываешь, что любовник мог и соврать Даше, – сказал он. – Например, если он не собирался на ней жениться. Вот и придумал убедительную причину – несуществующую жену. Но самое главное не в этом. Десять лет назад Борис был женат. Ему нужны были деньги, и он женился на дочери крупного предпринимателя. Они прожили всего пару лет и развелись со скандалом и дележом имущества. Но к тому времени Борька уже успел использовать деньги ее папаши.

– Вот оно что… – разочарованно протянула Маша. – Ясно.

Марфа опустила кота на пол, поднялась и отряхнула фартук от шерсти. На ручку кресла положила крохотный блокнот.

– Все, хватит разговоров, – твердо сказала она. – Пора делом заняться. Скоро ужин, а у меня еще Евке задание не выдано.

– А какое у нее задание? – полюбопытствовала Успенская.

– Зорьку надо подоить, – невозмутимо ответила Марфа.

– Какую Зорьку? Джольку?

– Да нет же! Джолька – это коза. А подоить нужно Зорьку, коровушку мою.

Посмотреть на то, как Ева будет доить корову, собралась половина семьи. Гена занял место в партере, пробравшись в коровник. Борис расположился у входа, а Маша – подальше от него, возле загончика Дульсинеи. Ярошкевич недобро зыркнул на нее, но ничего не сказал – побоялся Марфы.

Старуха хлопотала: объясняла Еве, с какой стороны подойти к корове и как ее доить.

– Брюхо и ноги я ей уже обтерла, – размеренно говорила Марфа, – вымечко помыла и хвост к ноге привязала, чтоб не хлестнула она тебя. Нужно только массаж ей сделать – и можешь приниматься за дойку. Ты, помнится, говорила, что в детстве доила коров у бабушки. Значит, для тебя задание несложное.

Судя по лицу Евы, она придерживалась другого мнения. «Если бы не маячащий перед ней приз в виде денег Олейниковой, ни за что бы она не согласилась, – подумала Маша, с сочувствием глядя на Еву. – Марфа просто-напросто издевается над ними. Страшно представить, что будет, когда все вскроется. А ведь вскроется рано или поздно…»

Но Ева, не теряя самоуверенности, вошла в коровник.

Черно-белая корова с мохнатыми ушами покорно ждала внутри. Увидев Еву, она подняла голову и задумчиво воззрилась на нее.

– Тетя Марфа, она не укусит? – опасливо спросила Ева.

– Прихватить может, – признала старуха. – Но это ерунда! Главное, чтоб не лягнула.

«Подбодрила так подбодрила», – подумала Маша и юркнула в сарай вслед за Евой. А следом за ней прошмыгнула Тявка, путаясь у Маши в ногах.

– Что, тоже не можете пропустить такое представление? – шепотом спросил ее Гена и подвинулся. – Давайте смотреть. Сдается мне, нас ждет удивительное зрелище.

Осторожно приблизившись к Зорьке, Ева похлопала ее по спине.

– Хорошая корова, хорошая, – без особой убежденности проговорила она. – Вот мы тебе сейчас…

И Ева сделала попытку ущипнуть Зорьку за кожу на загривке.

Корова повернула голову и уставилась на Еву с таким недоумением, с каким могла бы английская королева смотреть на дворецкого, прибежавшего с мухобойкой к ней в спальню.

Ева храбро ущипнула ее еще раз. В глубоких коровьих глазах отразилось сомнение в психическом здоровье гостьи.

– Что это ты делаешь? – озадаченно спросила Марфа Степановна, наблюдавшая за Евиными манипуляциями от двери. – А?

– То, что вы и сказали, – огрызнулась Ева. – Массаж!

– Э-гхм!

Старуха прокашлялась. Маше показалось, что на глазах ее выступили слезы.

– Так ведь, милая моя, массировать-то надо вымя! – проговорила Марфа, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не рассмеяться. – А ты зачем ей на спину полезла? Оттуда молоко не льется.

Ева закусила губу.

– Вот табуреточка в уголке, – указала старуха. – Садись на нее и начинай.

С отчаянной решимостью Ева придвинула табуретку, уселась, подставила ведро и двумя руками бесстрашно схватила Зорьку за вымя.

Первый и последний раз в жизни Маше довелось увидеть корову, подпрыгнувшую на месте. Пол в коровнике дрогнул, когда Зорька приземлилась. Вскинув лобастую голову, корова попятилась и лягнула ведро, которое с грохотом врезалось в стену сарая, а затем, перебирая копытами, как балерина, бочком пошла на Еву.

Женщина завизжала так пронзительно, что у Маши заложило уши. Корова отозвалась негодующим мычанием, а Тявка оглушительно залаяла, поднимая тревогу. В полумраке сарая Зорька казалась уже не тихой коровушкой, а рассвирепевшим буйволом. Она фыркала, бодала воздух и топала передними ногами, словно оратор, пытающийся привлечь внимание публики отчаянным стуком по трибуне. Тявка металась у нее под копытами, чудом уворачиваясь от ударов.

Машу с Коровкиным разметало по стенам, а Ева бросилась к выходу, едва не уронив Марфу. Визг ее стих где-то вдалеке, за домом.

Олейникова вбежала внутрь, ухватила разбушевавшуюся корову за рог, ласково приговаривая что-то, и цыкнула на Тявку. Собачонка тут же удрала, пугливо поджав хвост. Зорька обиженно промычала что-то и успокоилась.

Марфа Степановна обернулась и встретилась с укоризненным взглядом Маши.

– Кто же знал… – виновато развела руками старуха. – Я-то думала, она и в самом деле умеет доить!

Убедившись, что опасность миновала, Гена отлепился от стены.

– Я не понял, с чего она взбрыкнула? – он опасливо посмотрел на корову.

– А нечего ее холодными руками за вымя хватать, – проворчала старуха. – Ты, поди, тоже бы взбрыкнул, если тебя ухватить за…

Она покосилась на Машу и не закончила.

Часом позже с вечерней прогулки привели козу. Марфа Степановна предложила Еве попробовать свои силы хотя бы на козе.

– Джолька у меня маленькая, она тебя не забодает!

Но вдова Марка посмотрела на старуху так, словно Марфа предложила подоить саму Еву. Коровкин неосторожно рассмеялся и был испепелен яростным взглядом. Ева не любила проигрывать.

– Все сегодня устали, все грязные… – громко сказала Марфа. – Истоплю-ка вечерком баньку.

И этим погасила начинавшийся конфликт. Баньке обрадовались все.

– Только учтите – банька будет по-черному. Новая моя баня внутри не достроена, да и привыкла я к старой. Я пойду первой париться, а вы уж сами решите, кто за кем.

Ужин приготовила Ева, желая реабилитироваться. И приготовила отменно. Мясо на тарелках истекало соком, вкуснейшая тушеная капуста пахла копченостями.

– Эх, вина не хватает! – пожалел Борис.

Марфа, хлопнув себя по лбу, принесла из кухни домашнее вино, и застолье пошло веселее.

Первый бокал выпили за здоровье Марфы, второй – за собравшихся… На третьем Иннокентий хотел предложить тост, но старуха властно взмахнула рукой.

– Слушайте все! – объявила она и встала. Маше показалось, что Олейникова покачнулась. – Это вино, которое я сделала сама, хочу выпить за душу невинно убиенного Марка.

Старуха вытянула костлявую руку с бокалом, словно чокаясь с кем-то невидимым, и выпила залпом, словно водку.

Смех и разговоры разом оборвались. В глазах собравшихся застыли смятение, недоверие, страх, жалость… Они решили, что тетушка все-таки сошла с ума. Несчастная, несчастная тетя Марфа, разговаривающая с призраками умерших!

Так думали все, кроме одного человека. Чувства Маши невероятно обострились, словно натянутая струна, и она ощущала исходящие от окружающих волны сочувствия, жалости, презрения к Марфе…

И еще – волну страха. Густую, как мазут, черную, дурно пахнущую. Именно в эту секунду Маша совершенно точно осознала, что убийца Марка среди них. Может быть, он сидит рядом с ней или напротив.

Она окинула родственников быстрым взглядом. Но лица выражали то, что и должны были выражать: неловкость.

Положение спас Матвей: отобрал у покачивающейся Марфы бокал и усадил ее за стол, что-то успокаивающе нашептывая на ухо. Старуха слабо улыбалась.

– Ева, расскажите, как вы готовили мясо, – попросила Нюта.

И хотя это прозвучало немного нарочито, все с благодарностью взглянули на девушку. Действительно, давайте лучше говорить о мясе! Давайте говорить о чем угодно, только не о смерти.

Больше всех старались Коровкины. Один подкидывал тему, другая подхватывала ее. Стоило возникнуть крошечной паузе, как все повторялось: подбросили – подхватили – отбили подачу. Они работали, как слаженный дуэт, как опытные ведущие, удерживающие внимание зрителей.

Если Марфа и собиралась высказаться, ей не дали такой возможности.

...........................................................

Программисту Гене Коровкину не везло с женщинами. Как типичная жертва стереотипов, Гена ухаживал за высокими стройными девушками, у которых были летящие длинные волосы, высокие скулы и безразличные, как у птиц, глаза. Должность старшего системного администратора в крупной фирме приносила Коровкину неплохой доход, поэтому девушки принимали его ухаживания благосклонно. Друзья одобряли выбор Гены, восхищались его избранницами и отличным вкусом.

Сложности начинались там, где их никто не ждал.

Во-первых, маленький щуплый Коровкин рядом с любой длинноногой пассией смотрелся как захиревший гном и страшно переживал из-за этого. Он носил ботинки на каблуках, вытягивал шейку, чтобы казаться выше, но чувствовал, что смешон.

Во-вторых, каждая из девушек, заполучив программиста во временное пользование, принималась преобразовывать его согласно своим представлениям о прекрасном. Любимый замусоленный свитер Гены (чудесного оттенка «подгнившая клубника») отправлялся в шкаф, а самого Гену одевали то в рубашки-поло, то в облегающие маечки фасона «юный гей», а то и вовсе упаковывали в пиджаки. Все костюмы были Коровкину велики. Гена жалобно торчал из пиджака во все стороны, как птенец, высовывающий голову из гнезда, и снова понимал, что выглядит нелепо.

В-третьих, девушки быстро утомляли Коровкина. Их деловитость и энергичность, направленные на него, вызывали у Гены желание сбежать и затаиться в серверной. Так он и поступал: сбегал и на время затихал, приходя в себя.

Девушки сменяли одна другую, и в итоге за Коровкиным утвердилась репутация бабника и знатока женщин. Хотя даже о гнездовании утконосов Гена знал больше, чем о женщинах.

Метания Коровкина продолжались до тех пор, пока он не познакомился с Леной Ларионовой.

Лена работала приемщицей в химчистке. Именно ей Гена принес любимый свитер и вручил, провожая тоскливым взглядом, словно мать, первый раз отправляющая ребенка в лагерь.

– Не беспокойтесь, с вашим свитером все будет в порядке, – с улыбкой заверила его приемщица. – Такая уютная вещь… Наверное, вы к нему очень привыкли.

Коровкин поднял глаза и обомлел.

Перед ним стояла невысокая полная девушка с серыми глазами. У девушки были могучие крестьянские руки, широкие плечи и тяжелая грудь, перед объемом которой спасовал бы любой бюстгальтер.

Тонконогие красавицы, с которыми встречался Гена, назвали бы приемщицу толстухой. Но в глазах Коровкина она походила на богинь, нарисованных в книжке «Сказания скандинавов в пересказе для детей», которую он очень любил в детстве.

И эта богиня застенчиво улыбалась Геннадию.

Ухаживая за длинноволосыми девушками с безразличными глазами, Коровкин всегда следовал установленному ритуалу: ронял ничего не значащие фразы с якобы глубоким подтекстом, следил, чтобы инициатива переходила от него к девушке, и ни в коем случае не торопил события. Он усвоил, что назвать вещи своими именами – оскорбительно для женщины. Непременно нужно исполнить танец распушенного хвоста и дать ей такую же возможность. В этом и есть суть завязывания отношений. К тому же Коровкин помнил о том, что он низкорослый, тощий и нелепый, и всегда оставлял партнерше возможность необидно отказаться от продолжения знакомства.

Но весь этот полезный опыт вылетел из головы в одну секунду, стоило ему увидеть Лену Ларионову. Он забыл обо всех правилах игры «мужчина и женщина» и твердо знал только одно: эта девушка должна провести сегодняшнюю ночь с ним.

Коровкин схватил приемщицу за руку и уронил квитанцию на пол.

– Меня зовут Геннадий, – выпалил он. – Пожалуйста, поужинайте со мной! Кажется, я в вас влюбился.

И покраснел.

Лена могла сбросить Коровкина со своей руки одним движением, как муху. Она с насмешливым удивлением подняла брови и окинула взглядом странного клиента.

Гена стоял, не дыша, чувствуя, что краснеет все сильнее, и с отчаянием осознавая, что только что провалил самое важное ухаживание в его жизни.

Но насмешка исчезла с лица девушки. Она смотрела на Коровкина уже серьезно и почему-то молчала.

– Скажите хоть что-нибудь! – взмолился несчастный Гена.

– Руку больно, – сказала Лена.

– Что? Руку? – Коровкин непонимающе смотрел на нее. И тут сообразил: – Руку! Черт, простите!

Он разжал пальцы и с испугом уставился на красный след, оставшийся на нежной коже.

– Будет синяк, – констатировала Лена. – Вам не кажется, что ставить понравившейся девушке синяки в самом начале знакомства немного преждевременно?

Гена осмыслил вопрос.

– Вы пошутили, – удивленно заметил он.

– Попыталась, – призналась Лена. – Что, не смешно?

– Смешно, – очень серьезно сказал Коровкин. – Так вы поужинаете со мной?

Он хотел прибавить, что больше не будет хватать ее за руку, но решил не врать. Его обуревали такие желания, что Коровкин испугался сам себя.

– Поужинаю, – согласилась Лена. – Моя смена заканчивается в шесть.

– В шесть буду здесь, – торопливо пообещал Гена.

Он повел ее не в те пафосные рестораны, куда приглашал высоких стройных девушек, а в забегаловку с итальянской кухней. Не потому, что счел Лену недостойной ресторанов, а потому, что сам обожал пиццу. В забегаловке отлично готовили, и они провели прекрасный вечер, непринужденно болтая обо всем на свете, уплетая пиццу и пасту, которую Лена упорно называла вермишелью.

К концу ужина Гена спохватился:

– Я не спросил, какую кухню ты предпочитаешь. Может, китайскую?

Лена немного подумала.

– Домашнюю, – спокойно сказала она.

Коровкин чуть не подавился оливкой. Он вопросительно взглянул на нее – правильно ли понял.

Что-то в выражении лица девушки заставило его отодвинуть тарелку с лазаньей, встать, взять Лену за руку и отвезти к себе домой.

На следующее утро Гена проснулся самым счастливым человеком на свете. Первый раз в жизни, вылезая из постели, он не поторопился закутаться в халат, чтобы не оскорблять взгляда подруги видом своего жалкого тела. Честно говоря, он вообще не вспомнил о том, что ему нужно стыдиться самого себя. В его постели лежала самая прекрасная женщина в мире, и Коровкин мог думать только о ней.

Через три дня он пришел забирать свитер из химчистки и сделал ей предложение.

– А ты не слишком торопишься? – поинтересовалась Лена. – Мог бы для приличия еще хотя бы пуховик сдать в чистку. Или пальто.

– У меня нет пальто, – сказал Гена. – И я тебя люблю.

– Ты меня совсем не знаешь!

– А чтобы любить, не нужно знать. Чтобы любить, ничего не нужно, кроме любви.

– А чтобы жениться? – парировала Лена.

– Чтобы жениться, тоже, – уверенно сказал Коровкин. – Мои родители поженились после пяти лет близкого знакомства. А развелись через год. А мои бабушка с дедушкой были знакомы до свадьбы два месяца и прожили вместе всю жизнь. Я тебя убедил?

Девушка молчала, и Гена добавил умоляюще:

– Ну, хочешь, я выкину старый свитер?

Лена рассмеялась и покачала головой:

– Не надо. Я согласна выйти за тебя даже с этим свитером в нагрузку.

Они расписались тихо, без торжественных церемоний. Невеста была в скромном платье, а жених в затасканном свитере неопределенного бурого оттенка.

Их брак оказался очень счастливым. Коровкин боготворил жену. Гене наконец-то открылось, какие женщины в действительности привлекают его, и теперь ни одна тонконогая красавица не могла заставить его отвести взгляд от Лены.

Только одно несколько омрачало безоблачную картину их брака: отношения с тещей, Надеждой Алексеевной.

Когда ее старшая дочь скоропостижно вышла замуж, Надежда Алексеевна испытала неприятное удивление.

Дело в том, что, кроме Лены, у нее была еще младшая дочь, Ольга. Лена росла самостоятельным, спокойным ребенком, с которым не нужно было учить уроки и заниматься музыкой – она все делала сама. Плаксивая, болезненная Олечка требовала постоянного надзора. Ее баловали, опекали, исполняли все прихоти, лишь бы девочка не капризничала. И, как это нередко случается, Надежда Алексеевна больше любила младшую дочь и даже не пыталась это скрывать.

Лену упрекали за полноту и ставили в пример сестру. Оля занималась фитнесом, следила за фигурой и не ела сладкого после шести. Она не могла выйти на улицу без маникюра и макияжа. В любую минуту ей мог встретиться приличный мужчина – значит, следовало быть во всеоружии.

Надежда Алексеевна вместе с Олечкой строили планы на будущую жизнь. Лена была паршивой овцой в семье Ларионовых: понятно, что останется в старых девах.

Младшей дочери на восьмое марта подарили новый телефон, старшей книжку «Худеем правильно» и две гантели.

Лена покачала их в руке и задумчиво поинтересовалась:

– Это для того, чтобы завалить мужчину? Тогда я их лучше Ольке отдам.

– Оставь себе, тебе они нужнее, – парировала сестра. – У меня и без гантелей все получится. А у тебя вряд ли.

И мило улыбнулась.

Известие о том, что Лена выходит замуж, ошарашило и Надежду Алексеевну, и Олю. Обе почувствовали себя обманутыми. Как?! Их толстуха? Ухитрилась найти себе мужчину раньше младшей сестры? Когда? А главное, как ей это удалось?

Ольга устроила истерику.

– Мама, она корова! Она даже маникюр не умеет делать! – рыдала она. – Это несправедливо! Я первая должна была выйти замуж!

Надежда Алексеевна успокоила младшую дочь, хотя в глубине души тоже негодовала. Она уже распределила роли: старшая останется с родителями, чтобы быть им опорой в старости, а младшая удачно выйдет замуж и станет предметом гордости для всей семьи. А что теперь? Кто будет заниматься хозяйством, когда Лена уедет?! Олечка совершенно не приспособлена к домашнему быту!

Откуда он взялся на их головы, этот Геннадий!

Оля попыталась высмеять старшую сестру:

– Ты, Ларионова, станешь Коровкиной?! С ума сошла? Неужели ты действительно поменяешь нашу красивую фамилию на эту убогую?

Лена только улыбнулась.

– Почему бы и нет? Ты часто называешь меня коровой. Вот я и буду Коровкиной. Разве тебе это не нравится? А наша красивая фамилия пока останется за тобой.

Младшей сестре нечего было возразить.

Надежда Алексеевна встретила Гену с молчаливой враждебностью. Она была уверена, что ее старшей дочери не мог достаться качественный муж. Все, что делал Коровкин, было плохо потому, что исходило от него. Однако при каждом удобном случае семья Лены старалась использовать Геннадия в своих интересах.

Когда в доме Ларионовых сломался унитаз, Надежда Алексеевна тут же позвонила зятю.

– Геннадий, приезжайте! – потребовала она. – Нужна ваша помощь! Муж в отъезде, а у меня бачок течет.

Коровкин прислал рукастого сантехника, который починил все за десять минут и ушел, не взяв денег.

Надежда Алексеевна была возмущена до глубины души и отругала Лену за то, что ее муж не приехал лично.

Гена мог нанять дюжину сантехников, чтобы они возносили хвалу унитазу Надежды Алексеевны, усевшись вокруг него в кружок, но для нее это не имело значения. «Мужчина только тогда мужчина, когда он может сделать что-то своими руками!» – провозгласила она.

То, что Геннадий мог сделать что-то головой, в расчет не принималось.

– Кран не может починить! – бормотала теща. – Грядку не вскопает! Гвоздь прибить – в жизни не сумеет!

Коровкин свозил жену в Мадрид, Париж, Лиссабон и на ненастоящее сафари в кенийский заповедник. Надежда Алексеевна даже глазом не моргнула.

– Тратите деньги на ерунду! – высказала она дочери. – Сколько тыщ израсходовали, а он у тебя даже пропылесосить в доме не способен!

Гена подарил жене машину такого синего цвета, что небо по ночам обливалось над ней слезами от зависти, и по утрам свежеумытая машинка блестела, приковывая взгляды прохожих.

– Что в ней толку, если он сам отремонтировать ее не может! – высказалась Надежда Алексеевна. – Посмотри на отца! У него «копейка» двадцать лет, он ее по винтику разбирал и собирал, каждый чих ее знает!

– Еще бы не знать, если она последние десять лет только чихает, а не ездит, – едко возразила Лена, которую задели придирки матери. – Мама, Гена работает! И, между прочим, неплохо зарабатывает.

– Не в деньгах счастье! – покачала головой Надежда Алексеевна.

– То-то вы с папой каждый год берете кредит для отпуска в Геленджике.

Надежда Алексеевна открыла рот и не сразу нашлась, что ответить. Семья Ларионовых действительно жила очень скромно. В глубине души она вовсе не желала такой же жизни для своей дочери.

Но лишь для младшей, а не для старшей.

К тому же Лену считали молчуньей. Ольга с матерью не раз зло вышучивали ее без опасения, что их насмешки будут отражены. И вдруг Надежда Алексеевна открыла, что ее старшая дочь вовсе не такая безответная тихоня, какой казалась. У нее даже возникло неприятное подозрение, что Лена и прежде могла парировать их нападки, но по какой-то причине не считала нужным это делать.

Надежда Алексеевна прибегла к последнему сильному средству: выпрямилась и гордо объявила:

– Наши с отцом деньги заработаны честным трудом! Мы можем спать спокойно, потому что никого не обокрали!

Это был мощный аргумент. Чтобы оправдать скудный достаток их семьи, старший Ларионов не раз объяснял своим дочерям: в России хорошо живут только воры и взяточники.

Никто никогда не осмеливался ставить это утверждение под сомнение. Надежда Алексеевна даже выпрямила спину и выпятила вперед подбородок. В эту секунду она олицетворяла собой честность и гордость бедняка.

Лена подумала немного и уточнила:

– Ты хочешь сказать, что мой муж ворует?

Именно на это намекала Надежда Алексеевна.

Но ведь намекала, а не говорила прямо! Ее всегда раздражала привычка старшей дочери называть вещи своими именами.

Поэтому в ответ на прямой вопрос она пожала плечами: понимай, как знаешь.

Лена снова подумала и заговорила медленно, будто размышляя вслух:

– Я полагала, что системному администратору нечего красть на работе. Разве что вышедший из строя компьютер… Но вдруг ты права?

Надежда Алексеевна почувствовала неладное. А Лена продолжала:

– До тех пор, пока мы не убедимся, что мой муж – не вор, мы не можем брать его деньги. Что, если они заработаны нечестным трудом?!

Старшая Ларионова так и села.

Причина ее замешательства заключалась в том, что после свадьбы она попросила у Коровкина некоторую сумму на ремонт квартиры. К этому времени Лена переехала к мужу, поэтому ремонт предназначался для Олечки и самой Надежды Алексеевны с супругом. Но Гена не мог отказать родителям любимой жены.

Надежда Алексеевна уже наняла бригаду рабочих, выбрала обои и новую мебель. Все это должен был оплатить зять.

– Лена, Лена, подожди, – забормотала она. – Разве можно так говорить о собственном муже?!

– Я ничего плохого о нем и не говорю, – пожала плечами Лена. – Я только думаю, что нужно проверить твое предположение. Пожалуй, через пару лет совместной жизни будет ясно, можно считать Гену честным человеком или нет.

«Пару лет?! – мысленно ахнула мать. – Господи, а как же ремонт?!»

Надежда Алексеевна прижала руки к груди.

– Мое предположение?! Леночка, ты меня неправильно поняла. Неужели я могла назвать твоего мужа вором? Ни в коем случае!

Лена молчала, глядя на мать с выражением, которое Надежда Алексеевна не могла понять. Пришлось старшей Ларионовой окончательно идти на попятный.

– Я уверена, что ты выбрала себе в мужья достойного человека! – торжественно сказала она.

К ее облегчению, Лена кивнула:

– Я тоже так думаю, мама.

И вышла из комнаты, оставив Надежду Алексеевну в мучительных раздумьях: дадут ли им денег на ремонт или нет.

Геннадий оплатил все, как и обещал. С этого времени Надежда Алексеевна не рисковала заходить далеко в критике зятя: разговор с дочерью крепко ей запомнился.

Но в мелочах она цеплялась к Коровкину, как злой июльский слепень. Гена всем был нехорош: и хлипкий, и боится собак, и не помогает на даче. От предложения собрать колорадского жука вежливо отказался, предложив теще привезти отборной краснодарской картошки на всю зиму. В ответ на просьбу тестя помочь с самогонным аппаратом рванул в Москву и доставил в деревню ящик отменного коньяка двадцатилетней выдержки: пейте, Николай Иванович, на здоровье, не травитесь своей самогонкой!

Ну что за человек?! Никакого понимания.

...........................................................

После ужина стемнело быстро. Темнота выбралась из леса, проползла по полю, по дороге, словно натянула на нее черный чулок. И залегла в низинах вокруг дома. Свет из окон пока отгонял ее, но скоро он погаснет. Тогда ночь изловит их всех вместе с бревенчатой избой, коровником, сараем и собачонкой Тявкой, накроет непроницаемым колпаком и будет держать под ним до утра.

Маше почему-то очень не хотелось, чтобы наступала ночь.

Поежившись, она отошла от окна. Что за глупости, честное слово… Она словно ребенок, боящийся наступления темноты.

Но после неосторожной фразы, брошенной Марфой, ей все время было не по себе. Коровкины ненадолго отвлекли ее. Но сейчас, оставшись в одиночестве, Маша тревожилась, сама не зная отчего.

«Хочу выпить за душу невинно убиенного Марка»… Слово прозвучало, хотела того Марфа или нет. Невинно убиенного.

Убиенного.

Интересно, что сказал тетушке Матвей? Должно быть, он в бешенстве. Конечно, все решили, что Марфа заговаривается. Но один человек до смерти перепугался. И задумался.

Маша поискала взглядом часы. Почти десять! К одиннадцати наступит ее очередь идти в баню. Еще целый час…

За дверью кто-то прошел. От сквозняка хлопнула приоткрытая створка окна, и Маша вздрогнула. Нет, решительно невозможно оставаться здесь – она становится нервной, дергается от любого звука.

Рассердившись на себя, Маша вышла из комнаты – торопливо, чтобы не дать себе возможности передумать.

В коридоре – никого. Даже Глюка. Но снизу доносились голоса, и они успокоили Машу. Кажется, Коровкины о чем-то спорят с Борисом, и в их разговор вплетается хрипловатый голос Матвея.

Крадучись, Маша спустилась по лестнице. Ей не хотелось никого видеть. Смотреть на людей, с которыми она провела два дня, и думать о том, что один из них может быть убийцей… Нет. Только не сейчас.

Но все четверо сидели у камина и не заметили ее. Успенская выскользнула за дверь и тихо прикрыла ее.

Ого, как темно! Небо с редкими звездами будто низко нахлобученная шапка, закрывающая обзор. По обеим сторонам тропинки, ведущей к бане, стояли фонарики на солнечных батареях, но свет их был слабым и тусклым.

Маша побрела по дорожке, удивляясь, отчего не видно Тявки. Суматошная собачонка постоянно крутилась у нее под ногами, и Маша даже перестала ее замечать. Но вчера вечером она сопровождала ее и утром тоже была поблизости… Куда же она делась?

Успенская вернулась во двор и присела на корточки перед конурой.

– Тявка! Тявочка, ты здесь?

Конура была пуста.

– Тявка! – громко позвала Маша, которую исчезновение собачки встревожило едва ли не больше, чем все, случившееся до этого. – Тявка, Тявка!

Ветер донес до нее тихое поскуливание.

Маша вскочила и прислушалась. Показалось? Нет-нет, определенно, где-то вдалеке скулила собака.

Слух у Успенской был отличный – профессиональные «уши» музыканта. Будь на ее месте другой человек, он бы ничего не услышал. Но Маша была уверена, что не ошиблась.

Определившись с направлением, она побежала в сторону бани. Звук повторился. Теперь к нему добавилось тихое повизгивание, и Маша уверилась окончательно: собака именно там. Возле старой покосившейся баньки, в которой сейчас как раз должна была париться Марфа Степановна.

Завернув за сарай, Успенская сразу увидела собаку – белый комочек в темноте перед крыльцом. Дворняжка скулила и царапалась в дверь.

– Тявка!

Увидев Машу, собачонка разразилась громким лаем.

– Марфа Степановна! – крикнула Успенская. – Тетя Марфа!

Из бани не доносилось ни звука.

Маша толкнула дверь и в приоткрывшуюся щель увидела, что ее держит слабый крючок.

Времени на раздумья не оставалось. Маша была абсолютно уверена, что Тявка не просто так скулит под дверью.

– Тявка, брысь! – приказала она.

Дворняжка понятливо отбежала в сторону, продолжая поскуливать.

Маша со всей силы ударила плечом в дверь, не рассчитывая, что та поддастся с первого раза. Но крючок отвалился, и она с грохотом ввалилась в предбанник.

– Марфа Степановна! – заорала Маша.

Ни звука изнутри.

Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что с тетушкой что-то случилось. Маша встала перед второй дверью – прочной, крепкой – и подумала, что с этой преградой ей точно не справиться. Надо звать на помощь. Но для очистки совести дернула за ручку – и вдруг дверь открылась.

Изнутри дохнуло влажным жаром. Маша нырнула в крохотное, сильно натопленное помещение, где ей пришлось согнуться вдвое, и сразу увидела – женщина лежит на полу без сознания.

На одну секунду Маша остолбенела, разглядывая узкий белый след от купальника на загорелой коже. Ева? Откуда она здесь?!

Присела, пощупала пульс на шее. Кажется, есть… Жива!

Маша выскочила из бани и закричала во весь голос:

– Сюда-а! По-мо-ги-те!

Тишина. Но в следующую секунду Тявка отозвалась громким лаем и помчалась к дому.

Успенская снова бросилась внутрь. Схватив лежащую женщину за руки, она попыталась волоком вытащить ее из бани. Но ничего не получилось. Пот заливал глаза, влажные запястья Евы выскальзывали из ладоней. Маша подхватила ее под мышки, но сдвинула всего на шаг.

«Слишком… тяжело…»

Мысли начали путаться. На Машу внезапно навалились оцепенение и сонливость. И бессилие. Она – бессильна. Ева слишком тяжелая, ничего не получится.

На подгибающихся ногах Успенская выбралась из бани, распахнув настежь обе двери. Краешком сознания она отметила, что Тявка опять пропала.

– Ничего… – пробормотала Маша, – справимся сами.

Вдохнув свежий ночной воздух, от которого в голове немного прояснилось, она вернулась в баню и снова поволокла Еву за собой. Господи, кто бы мог подумать, что эта женщина такая тяжелая! Она словно скользкая рыба, которую можно вытащить только сетью.

И как же здесь жарко… Душно, не хватает воздуха! Лоб сдавило раскаленным обручем, в висках стучит.

Маша вытерла пот со лба, борясь с искушением закрыть глаза и лечь рядом с Евой на мокрый дощатый пол. В углу за печкой промелькнул чей-то силуэт, на стене заиграли рыжие отблески.

– Милая, выходи отсюда, – тихо, словно издалека, шепнула Зоя. – Спасайся. Одной тебе не справиться.

Ничего не соображая, Маша выпустила тело Евы и попятилась. Да… Нужно выбираться… Сейчас она выйдет… вот-вот…

Сзади ее схватили за плечи и сильно встряхнули.

– Они здесь, обе! – заорал кто-то у нее над ухом.

Борис Ярошкевич. Он вытолкал ее из бани, и Маша без сил свалилась в мокрую траву. Мимо кто-то бежал, кричал, звал на помощь, кажется, трогал и переворачивал ее. Она что-то ответила невпопад, и ее оставили в покое.

Понемногу свежий воздух сделал свое дело – Маша пришла в сознание. В нескольких шагах от нее столпились все родственники, обступив что-то, лежащее на земле.

– Сейчас ее будет рвать! – послышался Нютин голос. – Разойдитесь, быстро!

«Значит, Ева жива! – облегченно выдохнула Маша. – Слава богу, успели».