Ева

Еву Лучко одноклассники дразнили уродиной. Учителя сочувствовали некрасивой девочке: глазки маленькие, припухшие, скулы такие высокие, как будто наплывают на глаза, нос уточкой, а губы раздуты, словно бедняжку искусали осы. Да еще соломенные волосы торчат непослушной паклей, выбиваясь из любой косички.

Красивыми считались девочки с большими карими глазами, высоким лбом и удлиненным личиком. У таких девочек длинные темные волосы заплетены «корзинкой» вокруг головы. Вот, например, у Марины Воробьяновой, которую так любят учителя. А у Евы сорочье гнездо, как его ни причесывай.

И еще мама, когда девочка пожаловалась ей, отругала: «Внешность – не главное! Надо быть порядочной, умной, доброй. А про лицо тебе еще рано думать».

Но как же не думать? Ева много слышала о своей некрасивости. «Вон страшилище идет!» – издевался Васька Рубцов. А сам был маленький, рыжий, с большущим носом и гигантскими ушами, одно из которых к тому же оттопыривалось больше другого.

Ева давно заметила, что больше всего дразнят ее те, кто сам боится насмешек. Красота снисходительна к уродству. А вот уродство безжалостно и к красоте, и к такому же уродству.

Если бы Ева была веселой, общительной девочкой, может быть, у нее бы и появились друзья. Но от насмешек она замкнулась в себе, разговаривала высокомерно, скрывая стеснительность. Сутулилась на задней парте, а выходя к доске, всегда ожидала насмешек в спину.

– Китаеза, китаеза!

– Рубцов! – одергивала учительница.

Но в ее глазах за напускной строгостью Ева читала насмешку. Наверное, Марии Яковлевне она тоже казалась «китаезой» с узкими глазками. Стоять здесь, под этими взглядами было пыткой. Ей хотелось взмолиться: «Отпустите, отпустите, пожалуйста!»

И девочка сбивчиво, неловко отвечала, страстно желая только одного: вернуться на свое место, скрыться на задней парте, чтобы видеть только спины. Она не могла собраться с мыслями, когда на нее смотрел целый класс – тридцать лиц, изучающих мельчайшую ее черточку, замечающих малейший недостаток. Каждый ответ превращался в мучение, и Ева ненавидела и одноклассников, и учительницу, и саму себя. Почему язык не повинуется ей? Почему она не может взять себя в руки?

Она скатилась бы на двойки, если бы не письменные работы. Они спасали ее. Учителя не сомневались, что Лучко списывает, хотя Ева ни разу за все школьные годы не воспользовалась шпаргалкой. У нее была отличная цепкая память.

В шестнадцать лет мать отправила ее в пионерский лагерь. Ева первый раз в жизни ехала куда-то одна. В автобусе, куда набилось полсотни подростков, она сразу юркнула на любимое место – в самый конец салона – и прижалась к окну. Спины, спины, спины покачивались перед Евой. Спины пели, шутили, смеялись.

Наискосок от Евы возвышалась узкая костлявая девичья спина с выпиравшими лопатками. Над спиной был затылок, на котором вверх-вниз в такт покачиваниям автобуса подскакивал небрежный пучок. Дужки очков плотно обхватывали уши.

«Такая же уродина, как и я, – отстраненно думала Ева, глядя на эти уши. – Ее будут дразнить очкариком. Может быть, мы даже подружимся. Интересно, если две уродины ходят вместе, они кажутся более страшными, чем по одиночке? Или менее? Наверное, более…»

– Смотрите, смотрите – мост! – крикнул кто-то.

Все обернулись, словно никогда не видели моста, очкастая девочка тоже. И Ева, рассматривавшая выпиравшие лопатки, уперлась взглядом в ее лицо.

Это было чистое, будто умытое росой лицо с неправильными мелкими чертами. Но все неправильности вместе, складываясь в одно целое, образовывали удивительную переменчивую красоту. И в следующий миг уже казалось, что девушка красива: глубокие серые глаза, мохнатые брови, сходящиеся близко на переносице, широкий нос с подрагивающими крыльями… Но самым главным была уверенность, которую излучала обладательница очков.

Ева, не отрывая глаз, смотрела, как она встает, идет по салону, спрашивает что-то у водителя, возвращается назад, смеясь… Откидывает черную вьющуюся прядь. И все это очень естественно, без капли стеснения.

«Она считает себя красивой», – поняла Ева.

Мост давно скрылся, а она сидела, ошеломленная тем, что ей открылось. Объективно девушка с выпирающими лопатками была непривлекательной. Субъективно она была красавицей.

Никогда еще Ева не испытывала подобного потрясения. Она видела, какими глазами смотрят на очкастую девицу мальчишки, как они неловко пробуют заигрывать с ней. Она им нравилась!

До лагеря оставалось ехать час. За этот час Ева Лучко проделала над собой колоссальную работу: заставила себя притвориться тем, кем не являлась.

«Меня здесь никто не знает, – сказала она себе. – Никто не слышал, что я уродина. Главное – не дать им возможности это понять. Если эта очкастая дылда считает себя красоткой, я тоже смогу».

Ева торопливо распустила волосы, взбила челку. Выпрямила спину, заставила себя опустить и расслабить плечи. Подумав немного, достала из сумки помаду и накрасилась, глядя в размытое оконное отражение.

Когда автобус подъехал к корпусу, она легко спрыгнула со ступенек и осмотрелась вокруг с независимым видом. Подошла к группе девочек, среди которых стояла та, очкастая, и улыбнулась им:

– Привет! Не знаете, куда нас расселяют – в первый или второй?..

С лагеря началась ее новая жизнь. Замкнутой, надменной Еве пришлось ломать и перестраивать себя. Она начинала каждое утро с того, что подходила к зеркалу и заставляла ту, зеркальную девочку поверить, что ее лицо действительно привлекательно. Ева насильно воспитывала любовь к себе. Никогда ни одно действие в ее жизни не давалось девочке с таким трудом.

«У тебя прекрасные серые глаза, умный взгляд», – говорила она отражению.

«У тебя губы, которые хочется целовать».

«У тебя нежная кожа, белая-белая, как лепесток белого шиповника».

«И волосы пшеничного оттенка».

Она не выходила из своей комнаты до тех пор, пока ей не удавалось схватить состояние восхищения собой. И несла себя в этом состоянии, как подарок.

Утреннего запаса самовнушения хватало ненадолго. Тогда Ева снова пряталась в своей комнате, приникала к зеркалу и сжимала зубы, ненавидя свое лицо и принуждая себя его любить.

Она вспомнила старую формулу, вычитанную где-то: «Говорите о себе только хорошее: источник забудется, информация останется». И сделала ее своим девизом. Но Ева отлично понимала, что хвастовство не пойдет ей на пользу. Кто-нибудь задастся вопросом: «А правда ли все то, что рассказывает о себе Ева Лучко?» Сомнение разнесется по лагерю, как споры грибка, и никто не станет верить Еве.

И она выдавала сведения о себе очень осторожно, крошечными порциями. Сначала обронила, что у нее много друзей. Написала при других девочках письма выдуманным подружкам и разослала их по несуществующим адресам. Призналась девочке, славившейся болтливостью, что в нее влюблены сразу два одноклассника: «Я не знаю, кого выбрать…» Болтушка все разнесла по лагерю на следующий день, и Ева сделала вид, что очень рассердилась.

Понемногу, кирпичик за кирпичиком, она выстраивала общественное мнение о себе. И дом вырастал на глазах.

Но к концу каждого дня Ева безмерно уставала. Словно актриса, выходила она на подмостки, где каждый спектакль был ее премьерой, и играла одну и ту же бесконечную роль.

В конце концов она сорвалась бы. Окружающие пока верили ей, но чем дольше Ева притворялась, тем больший ужас охватывал ее при мысли, что будет, если все откроется. Маска спадет, и все увидят, какая она в действительности уродина. По ночам Ева не могла уснуть, терзаясь мыслями: «Вдруг вернутся письма, отправленные по ложным адресам? Вдруг кто-нибудь посмотрит на меня и скажет: она все выдумала, с ней никто не дружит?»

Но ей помогла случайность.

«Случайность» носила имя Тани Коломеевой и звание лучшей вожатой. Глядя на нее, никто не усомнился бы и в титуле «первая красавица лагеря». У Тани было открытое, удивительно милое лицо, и она всегда внутренне улыбалась чему-то. От этого и глаза ее улыбались. Младшие школьники ходили за Таней табуном и упрашивали быть их вожатой, но Таня занималась со старшими.

Именно Таня как-то раз с интересом спросила Еву: «У тебя кто-то из родителей из Латвии?» И, пока та не успела ответить, добавила: «В твоей внешности чувствуется явный прибалтийский шарм».

В голосе Коломеевой звучало восхищение. Девчонки вокруг зашептались: «Явный прибалтийский шарм, надо же…» И Ева мигом собралась с мыслями. «Моя мама из Литвы, – легко соврала она, глядя в Танины серые глаза. – Папа был там в командировке, увидел ее и влюбился без памяти. Она у меня редкая красавица».

«Я так и подумала, – улыбнулась Коломеева. – Ты, наверное, похожа на нее».

И отошла, а Ева осталась сидеть у костра с высоко поднятой головой, изо всех сил сохраняя на лице невозмутимое выражение. Если уж Коломеева, признанная красавица, сказала ей комплимент… Значит, все ее усилия были не напрасны!

А через неделю случилось второе событие, которое окончательно закрепило успех Евы. В кинозале вечером показывали фильм «Маска». Он произвел фурор среди старшей смены, и администрации пришлось повторять его два вечера подряд. И вот в конце второго вечера, когда никто еще не успел разойтись, та же Коломеева громко сказала:

– Вы заметили, что наша Ева – вылитая актриса из «Маски»? Камерон Диас! И губы такие же, и глаза, и волосы…

Ева остолбенела. Вокруг нее немедленно собралась толпа, желающая проверить слова вожатой.

– А правда, похожа… – удивленно сказал кто-то.

– Ева – внебрачная дочь Камерон Диас!

– Точно, смотрите! Ева, ты танцевать умеешь?

Ева вспомнила актрису. Как?! Она, оказывается, похожа на эту невероятную, недостижимую красоту? Похожа настолько, что все это признают?! Один человек может ошибиться, но не все же!

В сознании Евы случился окончательный перелом. Маска приросла к лицу, как у героя только что просмотренного фильма, и Ева Лучко преобразилась.

Когда наступило время ее отъезда из лагеря, красота Евы была признана безоговорочно. Девушка была уверена, что победила всех вокруг – заставила их поверить, что она привлекательна. Но главное – Ева победила себя.

Правда, в школе никто не заметил ее преображения. За десять лет одноклассники привыкли видеть дурнушку с соломенными волосами. Но Ева уже вовсю читала книжки по психологии и не огорчилась их равнодушию. «Инерционное восприятие действительности», – сказала она себе и подмигнула своему отражению в зеркале: что с них взять, с дураков с инерционным восприятием.

И убежала на свидание с мальчиком, с которым познакомилась в лагере.

Ева так никогда и не узнала, что однажды вожатая Таня Коломеева вызвалась найти пропавшую куда-то Еву Лучко и привести ее на репетицию спектакля. В лагере постоянно работал театральный кружок, а Ева записалась туда с первого дня.

Коломеева подошла к номеру, где жила девочка, постучалась… Ей никто не ответил, она толкнула дверь и вошла.

Дверь в ванную комнату была приоткрыта. Перед зеркалом стояла Лучко, наклонившись к своему отражению, и громко, отчетливо произносила вслух: «Я очень красивая. Меня все любят. У меня привлекательное лицо».

Пауза – и снова: «Я очень красивая. Меня все любят».

А в следующую секунду Ева закрыла глаза и уткнулась лбом в зеркало. Она стояла, упираясь головой, бессильно свесив руки, и по щекам ее текли слезы. Это была поза совершенно отчаявшегося человека.

Коломеева неслышно отступила назад, вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Сцена, которую она наблюдала, глубоко поразила ее. Таня не сомневалась, что стала свидетельницей сеанса самовнушения. Ей стали понятны и отлучки Евы, и ее старания всем понравиться, которые девушка тщательно маскировала.

«Бедная, бедная, – думала Таня Коломеева. – Надо ей помочь».

Она выждала подходящий момент и упомянула про прибалтийскую внешность. Ева мигом приняла подачу. Таня обрадовалась и во второй раз сыграла еще проще. И снова успешно: все подхватили ее слова о сходстве Евы и известной актрисы.

Таня никому не рассказала о том, что она сделала. Она и не придавала этому большого значения, к тому же никогда не выдавала чужие тайны. Для Евы ее вмешательство так и осталось подарком судьбы.

В институте Ева расцвела. Один роман сменялся другим, однокурсницы ненавидели Лучко, злились на нее и завидовали: ей доставались самые красивые юноши факультета. Никто не догадывался, что Ева выбрала себе роль охотницы. «Чем крупнее добыча, тем интереснее завалить ее», – думала она, посмеиваясь над двусмысленностью фразы. И продолжала брать реванш за школьные годы.

Мать, до которой доходили нехорошие слухи из института, решила поговорить с ней.

– Послушай, Ева, – непререкаемым тоном начала она, – мы не для того тебя растили и дали образование, чтобы ты вела себя как распутная девка. Знаешь, что о тебе говорят?..

Дочь оборвала ее:

– Во-первых, не знаю и знать не хочу. Во-вторых, вы мне ничего не дали. В институт я поступила сама, учусь сама, без вашей помощи. И сама разберусь, как мне вести себя.

И в глазах Евы вдруг сверкнула такая ярость, что мать опешила и свернула разговор.

Вечером она жаловалась мужу:

– Мне кажется, она нас ненавидит!

– Не говори глупостей, – успокаивал супруг. – Ей просто хочется свободы.

Но мать Евы была не так далека от истины, как ей хотелось. Ева никогда не простила родителям равнодушия к ее беде. «Внешность – не главное, – зло передразнивала Ева слова матери. – Для тебя, конечно, не главное! Ведь не тебя же дразнили уродиной восемь лет подряд».

После окончания учебы она устроилась работать в банк на крошечный оклад, стажером. Ее однокурсники побрезговали бы такой должностью. Но Ева знала, что делает.

Она очень быстро установила со всеми хорошие отношения. Улыбалась, спрашивала совета, хваталась за любую работу… Даже редкие недоброжелатели признавали, что Лучко пашет как вол.

В двадцать шесть лет Ева возглавила отдел кредитного обслуживания. В двадцать восемь стала заместителем руководителя филиала.

Ее называли хитрой, умной, наглой, и все это было правдой. Утверждали, что она спит с начальством. Но Еве было уже все равно – она поднялась туда, где камни сплетен не могли ее ранить.

С Марком Освальдом ее познакомили на одной из корпоративных вечеринок. Тогда мысли Евы были заняты романом с дьявольски привлекательным бизнесменом, крупным вкладчиком их банка, и она не обратила внимания на спокойного белокурого гиганта. Только запомнила редкое имя и даже примерила его на себя. «Ева Освальд». Что ж, звучит неплохо…

И тут же забыла о Марке.

А месяц спустя ей предстояло произнести речь на общем собрании служащих банка. Многие годы собрание открывал сам директор. Ева понимала, какая честь ей оказана, и тщательно подготовилась. Две недели она писала-переписывала текст, репетировала свое выступление перед зеркалом, подбирала платье.

И вот, наконец, настал день собрания.

За десять минут до начала торжественной части Ева сбежала в туалет и тщательно осмотрела себя в зеркале. Помада не размазалась, чулки не морщат, лакированные туфли-«лодочки» блестят.

Она все сможет! В банке ее называют одной из самых привлекательных женщин. У нее все получится!

Ева медленно вернулась, следя, чтобы не сбилось дыхание. Собрание началось.

– Ева Павловна, микрофон уже включен, – сказали ей.

Ева поднялась на сцену, огляделась… И спина у нее похолодела. Господи, она все учла, кроме этого!

Перед ней волновалось море лиц. И каждое было обращено к ней. Внимание всех в этом зале было нацелено на Еву, взгляды притягивались, словно лучи.

На нее нахлынули воспоминания: вот она в пятом классе: одноклассники смотрят на нее, оценивают каждый ее жест, каждое движение. Над ней смеются: «Проваливай, китаеза!» Язык не шевелится, ей не под силу выговорить ни единого слова, и хочется лишь одного: спрятаться на последней парте, подальше от колющих взглядов.

Она не могла быть объектом внимания такого количества людей! Она выглядит плохо, она уродина! Пустите, пустите ее отсюда!

Ева положила на стол микрофон и на подгибающихся ногах пошла со сцены. Зал заволновался. Она выхватила из ряда лиц недоуменное лицо Сергея Сафроновича, ее шефа, и еще кого-то рядом, смутно знакомого… Но Ева не в силах была ничего им объяснять. По спине стекали крупные капли пота, блузка промокла насквозь. «Господи, только избавь меня от этого позора!»

Ева пробивалась к выходу, не слыша обеспокоенных окликов: «Ева Павловна! Что случилось?!» До заветной двери оставалось пройти всего несколько шагов, и вдруг путь ей преградили.

– Ева Павловна, вы забыли!

С этими словами ей втиснули в руки какие-то листы.

Ева подняла глаза на человека, стоявшего перед ней. Высокий, загорелый викинг с русыми волосами и очень светлыми голубыми глазами. «Это же Марк, Марк Освальд».

– Марк, – прошелестела Ева, – простите, мне нужно уйти.

Он взял ее под локоть, одновременно показывая на какие-то цифры на листе, и решительно развернул к сцене.

– Нет! Я не могу!

Но хватка у него оказалась железная. Марк наклонился к ней – со стороны это выглядело, будто он спрашивает о чем-то – и тихо приказал:

– Произнесите первую фразу доклада! Ну же, давайте!

– «Сегодня я хочу подвести итоги прошедшего года, который был удачным для нашего банка», – машинально проговорила Ева.

– Отлично. А теперь идите. Вы прекрасно выглядите, здесь нет никого, кто выглядел бы так же хорошо, как вы.

Последнее предложение он проговорил скороговоркой и подтолкнул Еву к сцене.

Она сделала несколько шагов, сжимая лист бумаги, который Марк дал ей. Зал притих. Ева взяла микрофон, обвела зал невидящим взглядом. Она прекрасно выглядит? Ева взглянула на стоящего сбоку Марка Освальда. Он стоял, сунув руки в карманы, и выглядел поразительно уверенным – поразительно уверенным в ней.

Это произвело магическое воздействие на женщину.

– Здравствуйте, – негромко произнесла Ева. Будь что будет, но первую фразу своего выступления она скажет. – Сегодня я хочу подвести итоги прошедшего года, который был удачным для нашего банка. Кстати, стулья здесь деревянные? Отлично. Я предлагаю всем нам постучать по дереву, чтобы не сглазить удачу.

С самым серьезным видом она постучала по столу. В зале раздался смех, дружный перестук. Ее аудитория сразу развеселилась.

– Теперь мы можем быть спокойны: нашему банку ничего не грозит, – улыбнулась Ева. – Итак, давайте посмотрим, чего мы добились…

Пятнадцать минут спустя все было кончено. Ева спустилась со сцены под дружные аплодисменты. Ее речь была краткой, выразительной и экспрессивной. Она говорила со всеми сидящими в зале, как со своими соратниками. Ее благодарность была обращена к каждому из них, и все почувствовали себя командой.

– Ева Павловна, блестяще! – восторженно прогудел Сергей Сафронович. – Вот что значит талант!

Ева улыбалась, благодарила, но глаза ее искали одного человека. В зале его уже не было.

Она выскользнула за дверь, не дожидаясь, пока начнет свою речь следующий оратор. И в коридоре увидела Марка Освальда. Он сидел на подоконнике, болтал ногой в рыжем ботинке и явно ждал ее.

Ева подошла к нему, прищурилась, рассматривая в упор. Марк улыбался.

– Вы меня спасли, – сказала она вместо приветствия. – Как вам это удалось?

Улыбка на его лице стала шире.

– Мне приходилось произносить речи. Каждый раз – паника. Весь мокрый как мышь. Знакомый научил: если сказал первую фразу, все остальное пройдет легко. Так и есть. Что-то включается внутри. Пластинка заводится. Главное – не задерживать ее ход, она сама сыграет.

Марк говорил короткими фразами: скажет – и вслушивается, словно пытается понять, правильно ли сказал.

– А зачем вы всучили этот лист? – поинтересовалась Ева. – Здесь какие-то расчеты…

– А, это… Вычислял площадь помещения. Нужно по работе. Вам дал, чтобы не было неловкости. Как будто вы забыли речь и спустились за ней.

Марк смотрел на Еву с мягкой снисходительностью, как взрослый на ребенка. Но отчего-то это ничуть не задевало ее.

– Вы отлично выступили, – сказал Марк и спрыгнул с подоконника. – Что ж, мне пора. Приятно было вас послушать.

Узкие глаза Евы удивленно расширились:

– Разве вы не пообедаете со мной? Это нечестно. Вы мой спаситель, так могу я отблагодарить вас хотя бы хорошим обедом?

Освальд помолчал, затем улыбнулся смущенной улыбкой.

– Разве вы не останетесь с ними? – Он кивнул на дверь, из-за которой доносились хлопки.

– Останусь, – кивнула женщина. – Я не могу сейчас уйти. Но вы заберете меня в четыре часа и мы где-нибудь посидим. Идет?

Освальд покачал головой, и у Евы упало сердце.

– Неужели вы мне откажете? – растерянно спросила она.

Этот вопрос всегда звучал у нее кокетливо, игриво, многозначительно, и Ева сама не ожидала услышать в нем неуверенные нотки.

Но Марк только удивился в ответ:

– Как я могу вам отказать? Просто в четыре у меня встреча, я освобожусь не раньше семи.

Ева облегченно выдохнула. Ею не пренебрегли, как она опасалась.

– Запишите мой телефон, – она обольстительно улыбнулась Марку. – Я жду вашего звонка.

Ее брак с Марком Освальдом удивил всех. Лишь Марк, влюбленный в нее, как подросток, был уверен, что все идет правильно. Он любит Еву, Ева любит его – что еще нужно для счастья?

Но Ева знала что. Муж достался ей слишком легко, и это было досадно.

Она сама называла себя жадиной. Так и говорила, показывая в вызывающей улыбке белоснежные зубы: «Я жадная. До жизни, до денег, до мужчин! В этом и беда моя». И хохотала.

Но беда заключалась не в этом. Евина жадность распространялась преимущественно на чужое.

«Что такое мужчина сам по себе? – презрительно думала Ева. – Две руки, две ноги, тело с присобаченными к нему первичными половыми признаками. Плюс деньги, плюс положение в обществе, плюс игрушки в виде горных лыж, мотобайков или чем еще модно сейчас увлекаться… А что такое женатый мужчина? Это статус!»

Неженатых она не уважала. «Если не женился – значит, никому не пригодился», – рассуждала Ева. Или понадобился только дурочкам, потому что умная женщина всегда найдет способ, как окрутить мужчину. И, спрашивается, зачем ей, Еве, никому не нужный экземпляр?

Ценность мужчины многократно повышалась, если у него были дети. Идеально – двое-трое. В том, чтобы завладеть отцом пятерых детей, Ева не видела подвига: такие папаши сами готовы сбежать от своего выводка куда глаза глядят. А вот двое-трое – значит, примерный семьянин. Таких Еве нравилось соблазнять больше всего.

Каждая любовная победа убеждала ее в том, что она не просто выдержала конкуренцию с неизвестной женщиной, но и выиграла у нее. Доказала, что она, Ева Лучко, бывшее посмешище класса, привлекательнее, красивее, желаннее. В роли обманутых жен ей всегда представлялись бывшие одноклассницы.

Одного лишь соблазнения Еве было недостаточно. «Затащить мужчину в постель – фи, задача для начинающих». Ей требовались эмоции, чувства, влюбленность! Ева подпитывалась мужским обожанием, как цветок солнцем. А осознание того, что это обожание украдено у другой, заставляло ее гордиться собой.

В банке сотрудницы шептались, что ни одной привлекательной женщине нельзя приводить на корпоративные вечеринки своего супруга: Ева Лучко не сможет пройти мимо. Кто ее знает, чем она берет – красавицей ее не назовешь. Но мужчин притягивает к себе, словно диких мустангов арканом.

Одно из любимых воспоминаний Евы было о встрече бывших одноклассников на десятилетие окончания школы.

Ева сильно опоздала и подъехала к школе, когда все, устав от торжественных речей администрации, высыпали на улицу покурить. Ее дорогой черный «мерседес» плавно, словно акула, проплыл мимо школьного подъезда и замер.

Ева вышла из машины. Кто-то не удержался и негромко присвистнул. Она и сама была как золотая рыбка или русалка с вуалью длинных белых волос. Пухлые губы, припухшие веки, словно Ева только что встала с постели и идет к ним еще полусонная, разморенная… Длинное черное платье облегало фигуру, серебристые туфли на шпильке отражали вечерний свет.

– Это кто – Лучко? – недоверчиво спросил кто-то.

– Похоже… – протянули в ответ.

Еву окружили со всех сторон. Она стояла, откинув голову, наслаждаясь всеобщим вниманием и восхищенным удивлением. А потом заметила в стороне Марину Воробьянову. У той так же, как в детстве, были уложены две красивых толстых косы вокруг головы. Марина стояла с каким-то щекастым толстячком, крепко держась за его локоть, и вся светилась от гордости. «Муж», – наметанным взглядом определила Ева. И улыбнулась про себя.

На следующий день те одноклассники, которые были на встрече, рассказывали тем, кто не смог прийти, что Ева Лучко увела у Воробьяновой супруга. Да, прямо там, на вечере, и увела. Танцевала с ним весь вечер, потом смотрят – а их уже и нет. Потом, говорили, он звонил Марине, что-то врал про то, что срочно понадобилась его помощь с машиной… Выкручивался, одним словом.

А Ева, наигравшись с толстячком, отпустила его, как кошка пойманную мышь. Тот метнулся под крылышко к жене, просить прощения. Но дальнейшее Еву уже не интересовало: она добилась своего.

А всего два месяца спустя на вечеринке у друзей она неожиданно встретила Таню Коломееву, вожатую из своего первого лагеря. Таня осталась такой же красавицей, только глаза глядели устало. Она не сразу узнала Еву, но, узнав, обрадовалась, как старой подруге.

Пока они болтали, вспоминая юность, к Тане подошел темноволосый мужчина с седыми висками.

– Женя, мой муж, – представила его Коломеева. – Женечка, это Ева, моя бывшая подопечная из «Ласточки».

Ева взглянула на мужчину, задержала на нем взгляд. По губам ее скользнула улыбка.

Здороваясь, она на секунду сжала пальцами его ладонь.

Евгений работал в автосалоне.

– О, это просто замечательно! – расцвела Ева. – Я как раз выбираю машину. Вы не дадите мне пару советов?

Таня оказалась выключена из разговора. Она с грустью наблюдала, как ее муж сперва неохотно, а затем все с большим удовольствием делится мнением с Евой. Та хохотала над его шутками, откидывая голову, и все ее гладкое, крепкое, полное жизни тело тянулось к нему. Во всяком случае, так казалось Тане.

«С ума сошла? – ругала она себя. – Они всего лишь разговаривают. Присоединись к ним, посмейся над его шутками, как она!» Но Таня боялась подойти. Последнее время они часто ссорились с мужем, и ей не хотелось раздражать его лишний раз. Вдруг он рассердится, если жена подойдет?

И Таня осталась в стороне.

Год спустя, выходя из зала суда после завершения процедуры развода, Таня вспомнила ту вечеринку. А ведь она могла подойти, взять его под локоть, увести, не обращая внимания на насмешливый взгляд Евы… Исправило бы это что-нибудь? Может быть. Может быть, тогда не случилось бы его измены, после которой их брак рассыпался окончательно, без всякой надежды собрать все заново.

Таня вернулась домой, в квартиру, которая им двоим с мужем казалась маленькой, а ей одной была велика. Встала перед зеркалом. Зеркало отразило красивую русоволосую женщину средних лет. Но у женщины было такое выражение лица, как будто она больше никогда в жизни не улыбнется.

Таня прижалась лбом к зеркалу, опустила руки, как когда-то Ева Лучко. И разрешила слезам литься свободно.

А в эту же секунду Ева с удовольствием разглядывала свое отражение в зеркале. Когда зазвонил телефон, она взглянула на экран – это был Евгений – пожала плечами и не стала брать трубку.

Он не был ей больше нужен. Отработанный материал.

...........................................................

Маша бесшумно выскользнула из комнаты, где засыпала Ева. Возле той осталась дежурить Нюта.

Именно от Нюты Успенская узнала, что первым ее крики о помощи услышал Гена Коровкин. А потом во дворе зашлась в диком лае Тявка, и стало понятно, что случилась беда.

Пока Борис и Матвей вытаскивали Еву из бани, Нюта успела сбегать за медицинским чемоданчиком.

– Я всегда вожу его с собой, – объяснила девушка. – Там запас лекарств на экстренный случай. Вколола ей антидот от отравления угарным газом внутримышечно, нашатырь сунула под нос, и это помогло.

Придя в себя, Ева наотрез отказалась ехать в больницу, несмотря на совет Нюты.

Теперь она лежала в своей комнате – осунувшаяся, бледная, как будто кто-то стер с нее весь загар. Глаза превратились в крошечные щелочки. Но этими щелочками она пристально следила за окружающими.

Ева не помнила, как она потеряла сознание. Но у Маши были кое-какие соображения на этот счет. Когда во всеобщей суматохе пострадавшую унесли в дом, Успенская незаметно проскользнула в баню.

И обнаружила то, что и ожидала увидеть: печная вьюшка была плотно закрыта.

Дождавшись, когда Нюта отойдет в сторону, Маша присела на край кровати к Еве Освальд.

– Скажи, пожалуйста, ты закрывала задвижку в бане? – тихо спросила она.

Ева потерла виски и страдальчески уставилась на Машу:

– Какую задвижку? Ты о чем?

– Железную. В трубе. Закрывала?

– Господи, ну какое это имеет значение?! Нет, не закрывала! Я понятия не имела, что там есть задвижка.

Она откинулась на подушку и поморщилась, как от боли. Ее бледное искаженное лицо испугало Машу.

– Может быть, мне все-таки отвезти тебя в больницу? – робко предложила она. – Или попросить Бориса, у него машина проходимее моей.

Подошедшая Нюта горячо поддержала ее:

– Правда, Ева! Маша все верно говорит, вам обязательно нужно показаться врачу!

Ева повернула к ним голову и презрительно улыбнулась.

– Что, за дурочку меня держите?

Маша и Нюта растерянно переглянулись.

– Хотите сплавить меня в больницу, чтобы самим Марфу окучить? – продолжала Ева. – Ничего у вас, дорогие, не получится. Вам меня из игры так просто не вывести.

Понизила голос и прибавила, любезно улыбнувшись:

– Кишка тонка. У обеих.

– Да не собиралась я вас никуда сплавлять! – с детской обидой воскликнула Нюта. – Что вы такое говорите!

– Ты, может, и нет, – легко согласилась Ева. – Умственных ресурсов не хватит. А вот она, – Освальд подбородком указала на Машу, – запросто.

В эту секунду Маше показалось, что перед ней Борис в женском обличье: хамоватый хозяин жизни, способный оскорбить любого просто так, походя, без всякой причины. От молоденькой белолицей Нюты можно не ждать отпора. Ей можно бросить про нехватку умственных ресурсов и довольно посмеиваться, гордясь своим остроумием.

Маша поднялась.

– Нам тебя из игры так просто не вывести, говоришь? – Она ответила Еве такой же милой улыбкой. – Нюта, напомни, что ты вколола нашей дорогой Еве?

Успенская была уверена, что девушка в ответ просто назовет лекарство. Но Нюта сделала больше, чем ожидалось.

– Официально – ацизол, – отчиталась она голоском примерной ученицы.

Но что-то было в ее голоске такое, что заставило Еву приподняться на локте.

– Что значит «официально»? – визгливо спросила она. – Что было в шприце?

Личико у Нюты стало хитрое и довольное. Она выразительно пожала плечами.

– Поверь мне на слово, нам нет необходимости отправлять тебя в больницу, – хладнокровно сказала Маша.

– Что вы задумали?! – Она перевела взгляд с Маши на Нюту. – Что?!

Нюта несколько раз моргнула. Вид у нее был на редкость бесхитростный.

– Разве я могу это объяснить? – вздохнула она. – Мне не хватит умственных ресурсов. Чувствую, что уже не хватает. Поправляйтесь, Ева, и не думайте о плохом.

С этими словами она помахала ладошкой и пошла к двери. Маша последовала за ней, сохраняя серьезное лицо.

В коридоре, как только за ними закрылась дверь, она крепко пожала девушке руку.

– Надеюсь, мы не слишком сильно ее испугали, – озабоченно сказала Нюта. Но глаза ее смеялись.

– Даже если испугали, Еве это только на пользу, – заверила Маша.

– Она тебе и спасибо не сказала, – удрученно заметила девушка. – Ты ее вытаскивала из этой ужасной бани, чуть сама не потеряла сознание…

– А ты делала укол и приводила в чувство, – в тон ей ответила Успенская.

Нюта беззаботно махнула рукой:

– Ерунда. Я же не ради благодарности старалась.

Расставшись с девушкой, Маша отправилась искать Олейникова. Ей хотелось многое сказать ему. И пока Успенская бродила по дому, злорадно скрипевшему дверями и открывавшему для нее пустые комнаты, она успела накопить такие запасы злости, что хватило бы на трех Олейниковых.

Матвея она нашла в библиотеке, устроившимся в кресле. В этом же кресле Марфа вчера утонула, как птенец в гнезде, а Олейникову оно, казалось, мало.

Маша налетела на него, точно кошка на большого пса:

– Ты этого хотел?! Вот он, твой план в действии?!

Казалось, волосы у нее вот-вот заискрятся от переполнявшей Машу ярости.

– Ты о чем? – поинтересовался Матвей.

Но даже его холодный тон уже не мог остановить Машу.

– Ты понимаешь, что произошло? – прошипела она. – Думаешь, это несчастная случайность, что Ева едва не умерла в чертовой бане? Ничего подобного! Кто-то закрыл вьюшку, и угарный газ пошел внутрь. Если бы на месте Евы оказалась Марфа Степановна, она уже была бы мертва! Потому что ей восемьдесят лет, а не сорок пять, и убийца принимал это в расчет! Что ты щуришься на меня?! Да, убийца! Марфа чудом осталась жива! Я до сих пор не могу понять, почему Ева пошла в баню вместо нее.

– Потому что они поменялись, – сказал Матвей, с интересом разглядывая Машу. Казалось, он видит ее впервые. – Ева попросилась идти тогда, когда баня будет самой жаркой, и тетушка уступила ей свою очередь. Марфа должна была пойти после нее.

– Ах, вот оно что…

Теперь Маше все стало ясно. Кто-то не знал о том, что очередность изменили. Этот кто-то пробрался в баню и закрыл задвижку, надеясь, что Марфа не обратит на нее внимания.

И умрет, отравившись угарным газом.

– Ваши игры в расследование чуть не довели человека до смерти, – бросила она. – А знаешь почему? Потому что тетя Марфа проговорилась за ужином! Упомянула про помин души невинно убиенного Марка. Я знакома с ней всего второй день, но ты-то ее любимый племянник! Ты должен был предусмотреть, что такое может случиться.

Машу выводил из себя его внимательный любопытный взгляд. И то, что в уголках его губ пряталась усмешка. Ей хотелось задеть Олейникова, выбить из равновесия, как тогда, когда она предположила, что он может быть убийцей Марка Освальда.

Но Матвей из себя не вышел. Вместо этого он озадаченно потер переносицу.

– Скажи, пожалуйста, – начал он, – ты в самом деле полагаешь, что два бокала вина довели тетушку до такого состояния, что она перестала себя контролировать? Хотя… ты ведь действительно не знаешь Марфу, как знают ее остальные. Но и они поверили.

Олейников не выглядел ни смущенным, ни раскаивающимся. Скорее удовлетворенным.

– Подожди-ка… – нахмурилась Маша, осмысливая его последние слова, – так Марфа притворялась?

Она вспомнила тетушку за ужином, как та покачивалась, хватаясь за стол… Определенно, для двух бокалов вина это было чересчур.

– Притворялась! – повторила Маша, прозревая. – Но… господи, зачем?! Она же спровоцировала убийцу…

Успенская оборвала фразу на полуслове.

Спровоцировала убийцу. Вот оно! Ну конечно!

Маша подняла на Матвея потемневшие глаза:

– Вы с ума сошли? – тихо спросила она. – На что ты ее подбил?

Матвей удивился:

– Подбил? Ты видела Марфу? Ты что, всерьез полагаешь, что ее можно на что-нибудь подбить? Она сама подобьет кого угодно! У нас не было другого способа выяснить, кто убийца. Только дать ему понять, что она знает о случившемся, знает о том, что Марк умер не своей смертью.

– О, прекрасно! – восхитилась Маша. – Для того чтобы восстановить справедливость, ты готов выставить родную тетушку в качестве приманки. Отчего же ты сам не выступил в этой роли, а? Тетей Марфой ты готов рискнуть, а своей драгоценной жизнью – нет?

Все-таки ей удалось стереть с его лица снисходительную ухмылку, которая так ее злила.

– Я никем не готов рисковать, – огрызнулся Матвей. – Марфой – в последнюю очередь. Но убийца скорее попробует устранить беспомощную старуху, чем тренированного мужчину. Он не станет нападать, потому что ему нельзя привлекать к себе внимание. Значит, каким путем он пойдет? Правильно, постарается имитировать несчастный случай. И, поверь мне, когда это случится, я буду рядом.

– Что-то я не заметила тебя возле бани, – съязвила Маша.

– Потому что Марфы там не было! Она оставалась на кухне все это время.

Маша опустилась в соседнее кресло. Мысль ее против воли заработала в другом направлении. На кухне… Возле камина сидели Коровкины и Борис. Выходит, их можно исключить из числа подозреваемых, ведь они знали, что Марфа в доме. Еву тоже исключаем. Кто остается?

– Только Иннокентий…. – вслух пробормотала Маша.

Но Матвей покачал головой.

– Нет, не только. Я уже думал об этом. Во-первых, Марфа сидела на кухне тихо, как мышь. Никто не знал, что она там. Во-вторых, допустим, что вьюшку закрыл Борис. Даже если бы он понял, что в бане Ева, а не Марфа, неужели ты думаешь, что он помчался бы исправлять ошибку? Он продолжал бы разговор, как ни в чем не бывало.

Олейников поднялся из кресла и вразвалку подошел к окну. В его движениях была плавность хищника, готовящегося к нападению, упругость гепарда, готового в любое мгновение сорваться с места в погоню за добычей. Казалось поразительным, что этот массивный, тяжеловесный мужчина может так двигаться.

Матвей оглядел двор и повернулся к Маше:

– Покушение не помогло нам сократить круг подозреваемых. Но зато мы лучше смогли понять убийцу Марка.

– Что ты имеешь в виду?

– Смотри: Марфа произнесла «кодовую» фразу за ужином. Ее слова не могли не привлечь внимание убийцы. Я надеюсь, он (или она) догадался и о том, что потерянный на реке браслет был всего лишь уловкой, чтобы испытать силы пловцов. А для него это очень опасно. Это означает, что Марфа не просто знает о причине смерти Марка, но и пытается докопаться до истины.

Мы предполагали, что убийца начнет действовать на следующий день. А он принял решение молниеносно! Учел все обстоятельства, обернул их в свою пользу и устроил покушение. Причем такое, которое легко выдать за несчастный случай: подумаешь, старуха в склерозе слишком рано закрыла трубу! Уверен, что он даже отпечатков пальцев не оставил на этой задвижке. Умный, быстрый, решительный. И наглый – прошел в баню под носом у всех и вышел незаметно.

Маша примерила эту характеристику к каждому.

– Борис, – уверенно сказала она. – И еще Ева, но Ева отпадает. Она чуть не умерла.

– Чуть не считается, – рассеянно сказал Матвей, думая о своем. – Между прочим, отравление угарным газом очень легко имитировать. Ева могла упасть на пол за секунду до того, как ты выбила дверь.

– Я уверена, что она не притворялась, а действительно была без сознания, – возразила Маша. – Хорошо, Еву не вычеркиваем. Но Коровкины! Смешно предположить, что Гена способен кого-то убить. А его жена!

– Десять лет назад Марфе приспичило сварить настоящий бульон, – спокойно сказал Матвей. – И она купила в деревне курицу. Живую. Но выяснилось, что из нас из всех никто не рубил курице голову. Тогда Лена Коровкина взяла топорик и хладнокровно оттяпала бедной птице башку. Причем от поисков топорика до обезглавленного трупа прошло две минуты. Ты бы видела, как бесстрастно она отловила курицу и гильотинировала ее, словно заправский палач.

– Это еще ни о чем не говорит, – возразила Маша, но без особой убежденности в голосе. Она и сама чувствовала, что за флегматичностью Лены Коровкиной скрывается целеустремленный и довольно жесткий человек.

– Говорит, и еще как. А Генка в молодости был редким бабником.

– Гена? – не поверила Маша. – Коровкин?

– Да, Гена Коровкин. Он вызывает в женщинах материнские чувства. Так что нельзя исключать, что именно он был любовником Даши.

– В общем, пока мы топчемся на месте, – подытожила Маша, не замечая, что говорит «мы», хотя десять минут назад была готова растерзать Олейникова за преступное равнодушие.

– А по-моему, для двух дней расследования результат вполне приемлемый, – заметил Матвей. – Тетушка спровоцировала убийцу. Он боится, он торопится, а кто боится и торопится, тот совершает ошибки. Поверь мне, он оступится.

– Главное, чтобы до этого он никого не убил по ошибке, – пробормотала Маша.

Ни она, ни Матвей в эту секунду не догадывались, насколько пророческими окажутся ее слова.

Выйдя из библиотеки, Маша наткнулась на Иннокентия. Его хитрый и в то же время смущенный вид навел ее на мысль, что он пытался подслушивать. Анциферов согнулся в поясе, как официант, и, наклонившись к Машиному уху, доверительно шепнул:

– Не советую вам связываться с этим мизераблем. Беден, как церковная мышь, и к тому же авантюрист.

Маше было неприятно расспрашивать Анциферова, но она не удержалась:

– Почему авантюрист?

– А вы знаете, чем он занимается? Придумывает товары для путешественников. До сих пор! Вот уже десять лет! Какие-то нелепые глиняные кружки, ножи… Хочет делать бизнес, но выходит одна авантюра. Кажется, он весь в долгах…

Маша усомнилась в том, что Иннокентию известна правда о деятельности Олейникова. Меньше всего образ Матвея вязался у нее с глиняными кружками. Вот с ножами – еще куда ни шло…

– Такой молодой красивой женщине, как вы, ни в коем случае нельзя иметь с ним дело, – продолжал нашептывать Анциферов, плотоядно поглядывая на Машину шейку.

– Когда мне понадобятся советы, с кем иметь дело, я в первую очередь обращусь к вам, Иннокентий, – пообещала Маша.

Анциферов был глуп, но не настолько, чтобы не распознать издевку. Он пожал плечами:

– Я вас предупредил. А вот и Нюта!

Маша обернулась. Девушка шла к ним, переваливаясь с ноги на ногу.

– Мне стало стыдно, – виновато сказала она, обращаясь к Успенской. – Я вернулась к Еве и сказала, что мы пошутили. Она такая бледненькая… Все-таки я уверена, что ей стоит поехать в больницу.

– Дорогая моя, зачем?! – запротестовал Иннокентий. – Наши больницы – это гнездо стяжательства и невежества. Природа – лучший целитель!

– Но ведь когда в прошлом году у тебя заболел зуб, ты не полагался на природу, а пошел к стоматологу, – рассудительно возразила Нюта.

Маша взглянула на нее с восхищением. Определенно, она недооценивала эту девушку!

Но Анциферов не смутился.

– Это совсем другое! Хотя я должен отметить, что твоя помощь пришлась Еве очень кстати. Умница моя!

Иннокентий покровительственно погладил Нюту по белому плечику, и та прильнула к нему, светясь от удовольствия.

А Маша, глядя на них, в очередной раз задалась вопросом: как, как могла эта юная нежная девочка влюбиться и выйти замуж за такого отвратительного, самодовольного, напыщенного болвана?!

...........................................................

Нюта

Нина, старшая сестра Нюты, как-то раз сгоряча обозвала ее тупицей.

– Баран ты глупый! – кричала темпераментная Нина, отбросив в сторону игральные карты. – Ты же ничего не поняла в правилах! Я тебя уже пять раз обжулила. Так почему ты ни о чем меня не спрашиваешь и не возмущаешься? Тебе десять лет, а ты такая же тупица, как в пять!

Справедливости ради стоит заметить, что Нюта Игнатова тупицей вовсе не была. Просто она не любила и не умела задавать вопросы.

Нюта была из той редкой породы детей, которые без всяких сомнений принимают любой установленный порядок и живут по нему, не сгорая от любопытства. «Почему река течет? Почему небо голубое? Почему у кошки нос мокрый, а усы колючие? Почему у папы растет борода, и у бабушки растет, а у мамы нет?» На все это у Нюты был один ответ: потому что так надо. Кому надо? Зачем надо? Этим она никогда не интересовалась.

Ее мир был полон авторитетов, которые лучше нее знали, что делать. Как-то раз мать пришла с работы взбешенная и приказала Нюте, мешавшейся под ногами, идти в угол. Девочка пошла, не спрашивая, за что ее наказали: раз наказали – значит, есть за что. Она спокойно отстояла в углу за шкафом двадцать минут, ковыряя пальцем отходящие обои, и в конце концов оторвала полоску. А оторвав, окончательно убедилась в глубоком смысле наказания: оно пришло раньше проступка, только и всего.

Точно так же слушалась она и сестру. Нина была всего на два года старше, но авторитет ее в глазах Нюты был непререкаем. Если бы Нина сказала Нюте, что та должна выпрыгнуть из окна, Нюта залезла бы на подоконник и спрыгнула. Но, к счастью для девочки, неуемная энергия Нины находила выход в другом: в удовлетворении любопытства.

Нина, полнейшая противоположность сестре, была из тех, кого называют почемучками. Ее интересовало абсолютно все. Вспыльчивая, увлекающаяся, она постоянно терзала взрослых вопросами. Почему гора растет вверх, а не вниз? Почему когда поешь, голос изо рта выходит, а не из ушей? Почему у человека хвост отвалился? С хвостом было бы удобнее… Почему Нютка такая тихая?

Тихая Нютка смотрела на Нину с обожанием. Ее сестра знала все на свете и готова была щедро делиться знаниями даже тогда, когда ее ни о чем не спрашивали. Как многие старшие сестры, Нина была деспотичной девочкой, но Нюту это полностью устраивало: рядом всегда находился человек, который говорил ей, что нужно делать.

– Не ходи с этим мальчиком гулять, он толстый и потный!

– Не надевай это платье, оно тебе не идет!

– Не лыбься, у тебя зуб кривой!

Став взрослее, Нюта научилась тихо саботировать приказания сестры, если они шли вразрез с ее желаниями. Та, увлеченная своими интересами, даже не замечала этого.

Любопытство снедало Нину, и каждый новый ответ приносил новые вопросы. В девятнадцать лет она всерьез заинтересовалась философией.

Поиски истины для Нины закончились масштабным вопросом о смысле жизни, для ответа на который она собралась и улетела в Индию. Там Нина присоединилась к группе таких же озадаченных философов и на несколько лет обрела относительное спокойствие: коллективные поиски смысла жизни заменили ей сам смысл.

Время от времени Нина писала, каждый раз из разных мест, призывая Нюту отринуть колебания и присоединиться к ней, чтобы вместе они сидели на берегу океана и постигали непостижимое. На что Нюта каждый раз вежливо отвечала, что колебания она давно отринула, и теперь у нее не осталось ни малейших сомнений в том, что на берег океана ей не надо.

Но поначалу, оставшись без сестры, Нюта растерялась. В это время она заканчивала медицинское училище, куда поступила по совету Нины, и новых авторитетов в обозримой близости не наблюдалось.

После отъезда сестры Нюта все чаще стала спорить с родителями. Первая ссора случилась по пустяковому, казалось, поводу: мать рассказала о коллеге, которую поймали на мелком воровстве у своих.

– Что скажешь? – спросила мать.

Нюта неопределенно пожала плечами. Она не знала, что ответить. Прежде Нина обязательно высказала бы свое мнение, а ей оставалось бы лишь присоединиться к нему. Но Нины не было.

– Что ты молчишь? – обернулась мать. – Скажи, что бы ты сделала с воровкой?

– Не знаю… – пробормотала Нюта. – Отпустила бы, наверное…

– Как – отпустила? – ахнула мать. – Она же у нас вещи и деньги украла!

– Но ведь только мелочь…

– Какая разница? То есть разница, конечно, есть, но воровство все равно остается воровством! Ты не согласна?

Нюта попыталась честно ответить на этот вопрос. Выходило, что если речь идет о незнакомом человеке, то человек этот, конечно, вор. Но стоило Нюте представить себя на месте воровки, и сразу хотелось думать, что она стала жертвой обстоятельств. Разве можно жертву обстоятельств считать вором?

Примерно это Нюта, запинаясь, изложила матери.

– Если бы ты украла у своих коллег, я бы не стала считать тебя воровкой, – закончила она. – Потому что у тебя были бы серьезные причины для такого поступка.

Мать изумленно уставилась на нее.

– Вор есть вор, независимо от того, кто он! – сказала она наконец и прибавила с брезгливостью: – А у тебя совершенно размыты нравственные ориентиры.

Нюта обиделась за свои ориентиры, и они поссорились. Со временем споры участились. Мать утверждала, что дочь ее выросла безнравственным человеком, готовым оправдать любой аморальный поступок. Но сама Нюта знала, что дело вовсе не в этом. Просто она не была похожа на сестру, а матери хотелось общаться с Ниной, убедительно и пылко отстаивающей свое мнение, а не с ней, мямлей, не умеющей толком облечь путаные мысли в слова.

После училища Нюта смогла устроиться медсестрой в частную клинику. Медсестра из нее вышла отличная. Очень скоро Нюту стали отправлять по домам пациентов: ставить капельницы и делать уколы. Больные сами просили, чтобы к ним присылали «беленькую сестричку», и хвалили ее золотые руки.

Исполнительная, послушная Нюта наконец-то оказалась на своем месте, где не нужно было ни проявлять инициативу, ни задавать вопросы – лишь делать то, что укажут.

На работе она и познакомилась со своим Кешей.

Поначалу, конечно, он был никаким не Кешей, а Иннокентием Петровичем, мужем пациентки Анциферовой. Первый раз попав к ним в квартиру, Нюта поразилась количеству книг. Пухлые тома заселили все шкафы, блестели золотыми буквами из-за стеклянных дверец. И книги были не разномастные, а собрания сочинений. У Нюты дома из собраний стояла только легкомысленная «Анжелика». А здесь сурово взирали с полок и Кант, и Гегель, и даже Шопенгауэр, по одной фамилии которого сразу было ясно, что ничего плохого от него ожидать нельзя.

Правда, позже оказалось, что солидный Шопенгауэр не оправдал Нютиных надежд. Когда Иннокентий показал ей том, где в оглавлении значилась «Метафизика половой любви», Нюта вспыхнула: ай да философ! И хотя Кеша всучил ей книгу с наказом прочитать и сделать выводы, Нюта Шопенгауэра читать не стала: обиделась на него.

Но до этого было еще далеко, а пока она тайком осматривала комнату, открыв рот от восторга.

– А что вы, милочка, все глазками шарите? – неприятно осведомилась пациентка, Вера Львовна. – Вы зачем сюда пришли? Ставить мне капельницу? Вот и приступайте к своим непосредственным обязанностям.

Нюта занялась капельницей, стараясь не встречаться глазами с пациенткой. А та не сводила с нее испытующего взгляда.

– Вам сколько лет? – вдруг резко спросила она, когда Игнатова уже собралась делать укол.

– Двадцать… – смутилась Нюта, прибавив себе для уверенности два года.

– Молодая! – осуждающе заметила Вера Львовна. – Вам бы еще учиться и учиться, а вас отправляют тренироваться на живых людях!

Нюта подняла на нее голубые глаза.

– Я не тренируюсь, – тихо, но твердо сказала она. – Я работаю. Пожалуйста, не нужно мне мешать.

И Вера Львовна неожиданно спасовала перед девчонкой. Послушно вытянула руку и до окончания процедуры не сделала ни одного замечания.

Во время второго визита к Анциферовой Нюта познакомилась с Иннокентием Петровичем. Увидела его – и сразу поняла: вот кто читает книги в этом доме! Не толстая грубая Вера Львовна в розовых туфлях с пушистыми помпонами, а ее муж – высокий, с умным лицом, на котором завивалась интеллигентная бородка. А глаза! О, какие у него были глаза! Серые, как дождь, и очень грустные. Иннокентий Петрович внимательно посмотрел на Нюту, и она преисполнилась восхищения и жалости одновременно. Какой он умный! Какой он несчастный!

На третью процедуру в дом Анциферовых Нюта шла как на свидание. Даже маленький цветочек вплела в волосы, чтобы выглядеть наряднее. Увы, Иннокентий Петрович на нее и не взглянул, не оценил ни цветочка, ни нежного голубого платья, ни серебряного браслета. Нюта совсем сникла, но неожиданно Вера Львовна вышла из комнаты на минуту, и Анциферов тотчас обернулся к медсестре.

– Какая вы сегодня красивая, – негромко сказал он. – И не только сегодня.

Казалось, хотел еще что-то добавить, но вернулась жена, и Иннокентий отвернулся к окну. Даже не попрощался, когда Нюта уходила – так, кивнул едва… Но Нюта уже все поняла: он боялся Веры Львовны! Конечно, она, как злая ведьма, держит его в плену, следит за каждым его словом! Бедненький…

На следующий день Нюте будто кто-то шепнул на ухо, и вместо того, чтобы идти прямиком к пациентке, она зачем-то зашла в продуктовый магазин рядом с домом Анциферовых. И почти не удивилась, увидев Иннокентия. Он покупал фрукты. Обернулся – и подался радостно навстречу Нюте, словно они были хорошими друзьями.

– Здравствуйте! – просияла Нюта и зачем-то уточнила: – А я к Вере Львовне.

– Здравствуйте, здравствуйте, Нюточка, рад вас видеть.

Иннокентий наклонился к ней и вдруг продекламировал:

Мне душу странное измучило виденье, Мне снится женщина, безвестна и мила, Всегда одна и та ж и в вечном измененьи, О, как она меня глубоко поняла!

Нюта замерла. Никто прежде не читал ей стихов. И каких!..

– Это Лермонтов? – робко спросила она.

– Поль Верлен, – улыбнулся Анциферов. – Возьмите!

И протянул ей яблоко.

Нюта приняла его с таким благоговением, будто ей вручили бриллиантовое колье.

– Пойду, чтобы Вера Львовна не волновалась, – чуть поспешно сказал Иннокентий. И добавил тихо: – Жду вас!

И ушел, а Нюта осталась стоять в магазине с яблоком в руке, отрешенно глядя на ящик с картошкой и улыбаясь. Он ждет ее! Значит, он чувствует то же, что и она! И эти стихи… Про женщину, которая его поняла… Конечно, это о ней, о Нюте!

Сердце ее пело и трепетало.

В квартире Иннокентий снова был с ней деловит и сух, но Нюта уже все про себя и про него осознала. Любовь с ними случилась, любовь с первого взгляда и на всю жизнь.

Дома она положила на стол яблоко и долго смотрела на него влюбленными глазами, представляя, что это голова Иннокентия. Даже лицо и бородку на румяной яблочной кожуре нарисовала фломастером. Потом спохватилась, что как-то странно получается – голова отдельно от туловища – и вылепила из пластилина фигурку любимого.

Правда, пластилиновый Иннокентий с яблочной головой прожил недолго: яблоко усохло, скукожилось, и он стал выглядеть так, будто его мумифицировали. Пришлось Нюте с болью в сердце его выкинуть.

Во время очередного ее визита Анциферов улучил секунду и сунул Нюте в руку записку. Там были только адрес и время: завтра, в шесть вечера.

Игнатова ни на миг не усомнилась, стоит ли идти. Мужчина, старше и опытнее ее, указывал, что ей делать. Как можно было ослушаться?

Она пришла на пятнадцать минут раньше назначенного времени и с бьющимся сердцем стояла на лестничной площадке, поправляя и разглаживая самое нарядное свое платье, длинное, белое, как у невесты. Когда открылись двери лифта, Нюта вздрогнула. Но на площадку вышел не Иннокентий, а неопрятная старуха с кошелкой. Она покосилась в сторону Игнатовой и отчетливо буркнула в ее сторону: «Вот шалава еще!»

Нюта не успела удивиться ни грубости, ни «шалаве»: часы показали шесть, и она порхнула к заветной двери, забыв про старуху.

На ее робкий звонок Иннокентий открыл сразу.

– Пришла! – выдохнул он, будто не веря себе, и с порога заключил девушку в объятия.

Счастье захлестнуло Нюту с ног до головы. Она запрокинула голову, нашла сухие губы и прильнула к ним, крепко зажмурившись. От бороды Иннокентия пахло старомодным одеколоном, запах дурманил, опьянял ее, запах сделал с ней что-то такое, отчего Нюта почувствовала себя ведьмой. Не отходя от двери, она стащила через голову платье, которое старательно разглаживала десять минут назад, швырнула на пол, как ненужную тряпку, торопливо расстегнула на Иннокентии рубашку, чуть не оторвав пуговицы. И с силой увлекла несколько ошеломленного таким напором мужчину в комнату, где виднелся краешек кровати.

С этого дня она стала его любовницей. Правда, сама Нюта в таком контексте никогда о себе не думала, предпочитая красивое слово «возлюбленная». Они встречались несколько раз в неделю на съемной квартире, и Нюта жила от встречи до встречи, почти не замечая, что происходит в те дни, когда они не виделись.

С избирательной слепотой, свойственной только любящим, Нюта не замечала ни единого черного пятнышка в образе Иннокентия и восхищалась его достоинствами. Он был прекрасно образован, эрудирован и охотно делился с Нютой знаниями (тем более, что так, как она, Анциферова больше никто не слушал). Нюта подчинялась ему так же, как когда-то подчинялась сестре, счастливая от того, что нашелся главный человек в ее жизни.

К Вере Львовне она по-прежнему приходила делать уколы и ставить капельницу. И не испытывала ни капли смущения, встречаясь с ней взглядом. Вера Львовна была для Нюты необязательным придатком Иннокентия Петровича, неприятным, но не слишком обременительным.

Если бы кто-то сказал Нюте, что она – любовница женатого мужчины, Игнатова очень удивилась бы. Нет, возразила бы она, все не так! Просто у ее возлюбленного, предназначенного ей судьбой, по несчастливой случайности когда-то завелась жена. С мужчинами такое бывает. Но это не может стать препятствием для настоящей любви!

Ее немного смущало, что Иннокентий не спешит разводиться с постылой супругой. Но Нюта оправдывала его тем, что добрый, заботливый человек не может бросить больную женщину, уйдя к другой, молодой и здоровой.

И светлый лик Иннокентия оставался незапятнанным.

Иннокентий

Иннокентий Петрович любил воображать себя актером. Вот шуршит занавес, перекатывается волна рукоплесканий по зрительному залу, и выходит он – в черном плаще и в маске, чувственный и дерзкий. Дон Жуан.

Анциферов всегда в мечтах исполнял одну и ту же роль. Прочие герои мировой литературы его не интересовали.

И эту же роль Иннокентий с упоением играл и в жизни.

В прежние времена Анциферова назвали бы распутником. Сам же он считал себя сексуально открытым миру. К его сожалению, между ним и миром в этой области имелось одно значительное препятствие: супруга, Вера Львовна.

Иннокентий женился рано и на женщине старше себя. Отец Веры, Лев Сергеевич Котов, уже отчаявшийся выдать замуж некрасивую сварливую дочь, обрадовался голодранцу Анциферову, но ничем эту радость не показал. Напротив, как человек умный, донес до Иннокентия, что их семья осчастливила его этим браком, согласившись на мезальянс. Дочь ректора известного московского вуза – и какой-то хлыщ с невнятной биографией! К тому же безработный.

Анциферов действительно не работал после института, объясняя это сложными духовными исканиями. Правда же заключалась в том, что ни к какой осмысленной продуктивной деятельности Иннокентий не был пригоден. Все, на что хватало его способностей – пересказывать написанное другими людьми. Но до сих пор Анциферов не нашел ниши, где его умения были бы оценены по достоинству.

Конечно, можно было бы устроиться менеджером, вариться в котле мелкой торговой компании, предлагая покупателям зубные щетки или пылесосы. Но согласиться на такое унижение Иннокентию не позволяла гордость. Как?! Он, Анциферов, и станет продавцом?! Он, рожденный для свершений и полета?! Никогда. Поэтому Иннокентий проедал остатки родительских сбережений.

Когда он познакомился с Верой Котовой, дно родительской копилки уже показалось. Несколько недель подряд Анциферов питался одной гречкой, поскольку в доме хранились огромные запасы крупы, а на мясо денег ему не хватало.

Решение жениться на выгодной невесте Иннокентий принял через десять минут после знакомства.

Нельзя сказать, что Котова была хороша собой: оплывшая, с глазами навыкате и вечно брюзгливым выражением лица. Но в приданое ей полагались квартира, машина и дача, да и папу-ректора нельзя было списывать со счетов.

Приняв решение, Иннокентий ринулся в бой за руку и сердце избранницы со всем пылом человека, которому опротивела гречка и страстно хочется мяса. Он занял денег по знакомым, забросал Веру Львовну скромными букетиками, ходил под ее окнами, обмотав шею длинным шарфом, и встречал ее с работы. Имущественному положению Веры Иннокентий противопоставил богатства духа и водил ее по выставкам, театрам и творческим встречам, где не нужно было платить за входной билет. Анциферов даже разорился на коробочку пудры и перед встречей аккуратно припудривал лицо, чтобы романтическая бледность покрывала его чело и все, что ниже.

Через три месяца он старомодно попросил у Льва Сергеевича руки его дочери.

Лев Сергеевич приятно улыбнулся. Так мог бы улыбнуться паук, расставивший сети в том месте, где мух отродясь не водилось, и вдруг обнаруживший запутавшуюся в них добычу. Ректор нежно взял бледного тонкого Иннокентия под локоток и увлек в свой кабинет, незаметно потирая лапки.

Анциферов с порога забормотал про единение душ, про любовь и смысл жизни, но Лев Сергеевич, как человек дела, оборвал это бормотание. И огласил условия сделки.

Иннокентий принимался в их семью, приобретал право проживания в квартире Веры Львовны и пользования ее дачей. Кроме того, Лев Сергеевич пообещал пристроить Анциферова в свой институт.

Взамен от Иннокентия требовалось любить и уважать супругу, не приносить ей ни горестей, ни бед и хранить верность до конца их дней.

Услышав про верность, Анциферов ухмыльнулся про себя и решил, что дело в шляпе. Но тут будущий тесть вышел из-за стола и подошел вплотную к Иннокентию. Лев Сергеевич был крупным человеком с таким же брюзгливым выражением лица, как у дочери. Он взял жениха за воротник рубашки и притянул к себе.

– И вот что я тебе еще скажу, юноша, – выдохнул Котов в лицо Анциферову. – Если ты хоть чем-то обидишь Верочку, считай, что все наши договоренности отменяются. Вылетишь из моего дома, как пробка. Я тебя, поганца, готов и приласкать, и обогреть, но только в том случае, если Верочке твое присутствие будет в радость.

И тут Анциферову открылась страшная истина: Лев Сергеевич очень любил свою некрасивую и неудачливую дочь. Так любил, что готов был купить для нее выбранного жениха. И обижать Веру ему не позволит.

Пудра осыпалась с Иннокентия, как пыльца с крыльев мотылька, и лицо его покрылось вполне натуральной бледностью.

– Н-ну что вы, Лев Сергеевич! – пробормотал он, дергая шейкой в тщетных попытках вырваться из тисков. – К-к-как я могу! Обидеть – да никогда! Клянусь! Был бы счастлив… если бы вы… и Вера Львовна… сочли меня достойным высокой чести….

Ректор выпустил рубашку Анциферова.

– Высокой чести? – усмехнулся он. – Вот именно – высокой! Хорошо, что ты это понимаешь.

Свадьбу сыграли небольшую, но торжественную. Иннокентий успел поближе узнать характер невесты и в загсе чувствовал себя как Красная Шапочка, обреченно глядящая на поросшую серой шерстью бабушку и понимающая, что уже не до пирожков – уйти бы живой. Перспективы маячили самые безрадостные, а на помощь дровосеков рассчитывать не приходилось. У него даже мелькнула мысль удрать, но призрак гречневой диеты заставил отказаться от этой идеи.

«Ничего, – утешал себя Иннокентий, – зато своя квартирка, и машину тесть подарит».

Лев Сергеевич приблизился к жениху с любезной улыбкой, поправил ему галстук, наклонился и шепнул на ухо:

– Нажрешься в ресторане – убью.

Анциферов сглотнул. У него действительно была мысль напиться после регистрации. «Зверь вы, Лев Сергеевич! – звонко выкрикнул он в широкую спину Котова. – Как вы смеете ограничивать мою свободу?!»

Но выкрикнул, конечно, лишь мысленно.

Котов не обманул: он действительно устроил Иннокентия работать в своем институте. Анциферов стал преподавать историю философии. Преподаватель из него вышел неплохой, и самому Иннокентию его работа нравилась. Он считал, что все-таки вытащил счастливый билет, в отличие от менеджеров по продаже бытовой техники.

Первые два года семейной жизни Анциферов свято следовал клятве, данной Льву Сергеевичу: был верен жене и не обижал ее. Первое давалось ему с большим трудом, зато второе – легко. Хотел бы Иннокентий увидеть человека, способного обидеть Веру Львовну!

Супруга была вспыльчива, криклива и выходила из себя по любому поводу. С детства она страдала астмой, и при первой же попытке ей возразить начинала задыхаться и хваталась за баллончик. Приступы у Веры Львовны были не выдуманные, а самые натуральные.

Именно ее болезнь заставила Анциферова на третий год брака нарушить обещание. Вера Львовна несколько раз в году уезжала в санаторий, и он оставался один. О, эти три недели полной свободы! И сколько искушений вокруг в лице молодых женщин с кроткими глазами…

В конце концов, одному из таких искушений Иннокентий и поддался.

Следы измены он замел с такой тщательностью, что Штирлиц почувствовал бы свою несостоятельность и ушел из разведчиков в штукатуры, если бы ему стала известна история Анциферова.

Вера Львовна, вернувшись из санатория, ничего не заподозрила.

Иннокентий осторожно повторил свой сладостный и рискованный опыт.

И снова все прошло успешно.

Анциферов возликовал. На следующий раз он осмелел и провел «сеанс совращения», не дожидаясь отъезда супруги. И снова у Веры Львовны не возникло сомнений в верности мужа.

Иннокентий почувствовал себя оголодавшим лисом, которого пустили в подпол с мышами. Он мог охотиться на любую из них и уволочь теплую, еще бьющуюся добычу в свою нору, а там наиграться с ней всласть.

Роль норы играла маленькая квартирка, которую он снял тайком от жены.

Особенно любил Анциферов девушек, которых называл «девочки-реснички» – юных студенточек с вечно распахнутыми глазами. Чтобы ножка маленькая, губки пухлые, а плечико белое и непременно округлое. О, эта прельстительная неопытность, робость, неуклюжая пылкость! Разве мог Анциферов получить все это от своей Веры Львовны, в которой ни робости, ни пылкости – одна только неуклюжесть… К тому же супруга была не слишком темпераментна и притязаниям любвеобильного Иннокентия уступала с неохотой.

Иннокентий Петрович действовал всегда по одной и той же схеме. Выбирал красавицу наивного и романтического облика, улучал момент – и проникновенно смотрел. Если девица смущалась и краснела, то можно было переходить к следующему этапу: маленькому комплименту. Те, кого Анциферов намечал в возлюбленные, редко слышали комплименты, и от слов Иннокентия расцветали на глазах.

Следующим элементом программы шли стихи. Анциферов прекрасно декламировал, с выражением, со страстью в голосе. Правда, супруга Вера Львовна, когда Иннокентий по молодости лет пытался читать ей любимого Верлена, заявила, что он похож на блеющего козла. Анциферов оскорбился, но утешил себя тем, что в Вере Львовне плохо развито поэтическое чувство. И возвышенные движения души ей чужды. «Бисер перед свиньями!» – горько вздыхал Иннокентий. Но больше приучать жену к поэзии не пытался.

Стихами он сражал девушек наповал. Анциферов тщательно следил за тем, чтобы охмуряемая, не дай бог, не оказалась образованнее его самого. Однажды ему попалась красавица, которая в ответ на Верлена дала по Иннокентию залп Бодлером, добавила картечи Гийомом Аполлинером, а добила мелкой шрапнелью Жерара де Нерваля. Иннокентий еле спасся от нее бегством.

Но если жертва была выбрана правильно и проглатывала стихи с восторгом и благоговением, то Анциферов переходил прямиком к следующему этапу: к свиданию. Встречи он всегда назначал одинаково: писал на бумажке время и адрес и незаметно вручал пригласительный билет счастливице. Обычно пугливое любопытство побеждало осторожность, и девушка являлась по указанному адресу. А там ее уже ждал во всеоружии дон Жуан, то есть Иннокентий Анциферов. Свечи, фрукты, полумрак – весь немудреный набор обольщения, скрывавший запустение и убожество съемной квартирки. Но и этого хватало для неопытных девушек, перед которыми Иннокентий блистательно исполнял свою роль.

Выступив, он быстро сворачивал отношения. Длительных связей Анциферов опасался, к тому же он любил разнообразие. Девушек так много, а жизнь так быстротечна! К тому же что может быть упоительнее, чем закрутить интрижку под носом у сурового цербера Веры Львовны? Каждый свой роман Иннокентий расценивал как маленькую месть диктатору.

Но очередная такая месть завела его дальше, чем он предполагал.

Все началось, когда Анциферов встретил молоденькую медсестру, приходившую к его жене. (Вера Львовна ни за что не хотела лечиться в больнице, как ни старался Иннокентий сплавить ее из дома). Медсестра была чудо как хороша: юная, с круглым белым личиком, с которого невинно смотрели на мир голубые глаза. И плечики у нее были округлые, и ножка крохотная, как у китаянки. Он специально рассмотрел ее туфельку, пока девушка занималась Верой Львовной. Тридцать пятый размер.

Будь Иннокентий конем, он бы заржал и забил копытом. Такой подарок судьбы нельзя упустить!

Анциферов применил проверенный курс обольщения, заранее представляя, как откроет невинной девочке дорогу в мир наслаждений. Но, к его изумлению, медсестра оказалась вовсе не такой простушкой, как он ожидал. На первом их свидании она ошеломила Иннокентия, набросившись на него с порога. Анциферов был поражен. Впервые в истории его любовных связей обошлось без свечей и вина, дело даже не дошло до конфет с вишневым ликером!

До Иннокентия у Нюты не было мужчин, но она оказалась ничуть не похожа на скромных невинных девушек, приносивших в жертву Анциферову самое дорогое. Неискушенность сочеталась в ней с поразительным бесстыдством. Иннокентий нашел идеальную любовницу: пылкую, обожавшую его, ловящую каждое его слово с такой жадностью, словно он был гуру, а она – его благодарная последовательница.

Вскоре Анциферов понял, что второй такой Нюты ему не встретится. В его голову даже закралась кощунственная мысль: а не развестись ли с Верой Львовной и не жениться ли на верной Нюте?

Но он понимал, что в случае развода потеряет все быстрее, чем успеет сказать «до свиданья, Вера». Лев Сергеевич, несомненно, вышвырнет Иннокентия из своего института, и прощай теплое привычное место на кафедре философии, прощайте студенты, жадно внимающие Анциферову, прощай зарплата, позволявшая ему удовлетворять небольшие прихоти. Он потеряет все.

Нет-нет, маленькая медсестричка не стоила таких жертв.

И Анциферов продолжал жить с Верой Львовной. Нюта, невинная душа, ничего от него не требовала, ничего не просила. Иннокентий для себя решил так: будет встречаться с ней, пока возможно, а всех потенциальных претендентов на Нютино сердце постарается отваживать. Эта девушка должна принадлежать лишь ему!

Прежде Анциферов боялся Веру Львовну. Теперь начал ненавидеть. Это все она, она виновата! Она захотела жениться на нем, молодом и красивом, и испортила ему жизнь. Она купила его, а он был слишком юн и глуп, чтобы отказаться от сделки. Жадная, отвратительная женщина!

Иннокентий искренне забыл обстоятельства, при которых женился на Вере Котовой. Забыл, как ухаживал за ней и приходил просить ее руки у Льва Сергеевича, страшно боясь отказа. Ему хотелось видеть себя жертвой.

А где есть жертва, там всегда есть и преступник.

Поэтому, придя однажды домой и найдя Веру Львовну умершей от приступа астмы, Иннокентий испытал глухое удовлетворение: наконец-то преступник получил по заслугам.

Но его мучил страх: что станет делать Лев Сергеевич? У Котова больше не было причин соблюдать условия сделки.

На похоронах Иннокентий так горевал, что все сочувствовали несчастному вдовцу. Никто не догадывался, что он оплакивает не Веру, а свою сытую жизнь, которую вот-вот у него отберут. Прежде Анциферов злился на живую жену, теперь же он негодовал на мертвую. Зачем она умерла так глупо?! Она – залог его благополучия! Что же теперь с ним будет?

После похорон Лев Сергеевич подошел к нему и прижал к себе.

– Ничего, Кеша, – низким от слез голосом сказал он, и Анциферов вздрогнул: тесть никогда не называл его так прежде. – Значит, так вот бог судил… Ничего. Как-нибудь мы с тобой проживем…

Иннокентий едва не заплакал, на этот раз от облегчения. Выходит, старый Котов ничего не понял! Он, как и все, считает его безутешным вдовцом. Нельзя разочаровывать Льва Сергеевича.

Целый год Анциферов носил траур. Котов и не думал выгонять его из института, и квартира жены перешла по наследству Иннокентию. Но он продолжал играть роль, зная, что пока все висит на волоске.

И только через год пришел к Льву Сергеевичу и рассказал, что познакомился с женщиной и хочет жениться на ней.

Вопреки его опасениям, Котов отнесся к новости спокойно.

– И правильно, – сказал он. – Знаю, что ты Веру мою берег и любил. Но всю жизнь горевать тоже нельзя. Кого нашел себе?

– Медсестру, – стеснительно поведал Иннокентий. – Работает в медицинском центре рядом с нашим домом.

Лев Сергеевич потрогал больной зуб, на который только вчера поставил пломбу.

– Стоматолог была бы полезнее, – практично заметил он. – Свой стоматолог в семье – мечта, скажи? Но и медсестра тоже ничего. Женись!

И Анциферов женился, уже ничего не опасаясь.

Во втором браке он остепенился. Молодая страстная жена требовала сил, а Иннокентий был уже немолод. На других женщин его теперь не хватало.

Повздыхав, он отказался от съемной квартиры. Но на всякий случай сохранил телефон хозяина: мало ли что…