Под утро Маша замерзла. Она свернулась калачиком под одеялом, но поза вареной креветки на этот раз не помогла. Холод коварно пробирался в щели, как ни подтыкала она одеяло, прогонял сладкий утренний сон, и в конце концов Успенская проснулась окончательно.

– Бр-р-р! Неужели выпал снег?

Отдернув шторы, Маша убедилась, что почти угадала. За окном начинался дождь. Деревушку еще было видно, но лес уже скрылся за серой пеленой.

Вот когда Маша порадовалась, что захватила белый мохеровый свитер с высоким горлом.

«Если дождь будет лить целый день, мы окажемся в ловушке, как в классических детективах, – подумала она. – Кто-то попытается выбраться, но вынужден будет вернуться. А кого-то убьют. Но помощи неоткуда будет прийти. Оставшиеся в живых начнут подозревать друг друга и очень быстро перегрызутся между собой…»

Ее размышления были прерваны пронзительным криком.

– Уберите это, вы, идиот! – визжала Ева.

Маша вздохнула. Она совсем забыла, что для того, чтобы перегрызться между собой, членам этой семьи вовсе не обязательно оказываться в ловушке.

Успенская выглянула в коридор. Снизу доносились возбужденные голоса, кажется, кто-то оправдывался… Из криков Маша понемногу уяснила, что Гена Коровкин, выйдя рано утром в сад, пока не было дождя, поймал жабу редкой степени пупырчатости. И понес показать жене. Но по дороге ему встретилась Ева, и Коровкин не мог удержаться, чтобы не похвастаться добычей.

Реакцию Евы на земноводное Маша как раз и услышала.

– Она ничего вам не сделает! – увещевал Коровкин. – Они безобидные!

– С такой мордой нельзя быть безобидным! Фу, отойдите от меня сейчас же! Дайте пройти!

– Да проходите, кто же вам не дает?!

– Вы со своей омерзительной жабой!

В конце концов Гена с Евой разошлись. Но их концерт перебудил весь дом.

Любопытные потянулись вниз, взглянуть на трофей Коровкина. Марфа выглянула из кухни и сообщила, что завтрак почти готов, на улице сильно похолодало, до восьми градусов, поэтому она включила батареи.

Маша тоже спустилась, грея подбородок в пушистом белом воротнике. Но жабу уже не застала.

– А, красавица наша! – приветствовала ее Марфа. Сегодня она была в телогрейке и свитере, но фартук остался тот же. – Как спалось?

– Доброе утро, Марфа Степановна! Хорошо спалось, только замерзла под утро.

– Через пару часов станет теплее, как батареи прогреют дом. Заморозки ударили, когда их не ждали. Завтра днем обещают пять градусов! Ох, все померзнет…

Старуха охала и вздыхала, заранее жалея свои посадки.

– Марфа Степановна, вы не видели, куда Гена понес жабу? – спросила Маша.

Марфа открыла было рот, но тут из комнаты Коровкиных донесся оглушительный визг.

– Известно куда, – спокойно сказала старуха, – жену с утра порадовать. Ну, Генка, ну дуралей!

Через несколько секунд мимо них промчался встрепанный Коровкин. В ладони он держал грязно-серую жабу.

– Гена! – окликнула его Маша.

Но Коровкин не услышал ее. Хлопнул дверью – и пулей вылетел во двор.

– Не оценила, значит, супруга, – вздохнула Марфа. – Забраковала жабу. Эх, Генка, Генка…

За завтраком все внимание было привлечено к Еве. Маша никому, кроме Матвея, не сказала о своем открытии, поэтому все были убеждены, что Еве стало плохо от банного жара.

Маша обвела взглядом сидящих за столом, надеясь увидеть хоть на одном лице тень осведомленности. Но, конечно, ничего не увидела.

«Наивно полагать, что убийца выдаст себя так легко. Может быть, он будет выглядеть огорченным из-за того, что его попытка провалилась…»

Но огорченным выглядел один человек – Гена Коровкин. Ева, накануне лежавшая без сил, вела себя как ни в чем не бывало. Казалось, вчерашнее происшествие совершенно не повлияло на нее.

Иннокентий завел разговор о предстоящем им с Нютой важном событии. Он произносил эти слова с большой буквы – Важное Событие – и поглядывал на Марфу: оценила ли она?

– Что еще за важное событие? – поинтересовалась Ева. – Ах, да… У вас же планируются роды в бетон. Ну-ну.

– Что значит «роды в бетон»? – взвился Иннокентий. – Что вы хотите этим сказать? Не смейте позволять себе грязных намеков при моей жене!

Бородка его воинственно встопорщилась.

– Какие еще грязные намеки? – пожала плечами Ева. – Вы о чем?

– О бетоне! Ни о каком бетоне в нашем случае речи не идет! Даже напротив! Мы уходим к природе, подальше от человеческих изобретений, фактически в чащу!

– Дорогой мой, – лениво протянула Освальд, – ну нельзя все воспринимать в буквальном смысле. Вы же условно образованный человек, в конце концов. У вас и диплом наверняка есть. Считайте, что это метафора. Я последнее время ужасно метафористична.

– Мне не нравятся ваши метафоры!

– А вот это уже ваши проблемы, – отрезала Ева. – Я не нанималась вам нравиться.

Маша покосилась на Нюту. Та сидела с таким видом, будто разговор ее не касался, и с удовольствием поедала творог.

– Если хотите знать, – продолжала Ева, – я обеими руками поддерживаю вашу идею с этими… как его… родами в трущобе.

– Чащобе! – взвыл Иннокентий, но Ева лишь отмахнулась:

– Какая разница… Все это естественный отбор в действии.

– В каком это смысле? – уточнил Борис. – Ты разбираешься в теории естественного отбора?

– В ней не так сложно разобраться, как тебе кажется, – съехидничала Ева. – А мне эта теория близка. Благодаря ей я осознала, в чем заключается женская эволюционная задача.

– И в чем же? – живо заинтересовалась Лена. В ожидании ответа она застыла с ложкой над баночкой с вареньем.

– Перед любой женщиной стоит только одна задача, – снисходительно, как ребенку, объяснила Ева, – обеспечить выживаемость вида. Обо всем виде сразу женщина заботиться не может, поэтому она заботится только о себе и своем потомстве. Это требование эволюции, понимаете? Женщина выбирает самого богатого мужчину не потому, что ей хочется денег. А потому, что только в этом случае она может быть спокойна за будущее своих детей. Или, скажем, жена при разводе хочет отсудить у мужа его квартиру. Почему она это делает? Вы думаете, для себя? Конечно, нет! Даже если у женщины еще нет детей, все равно в ее подсознании записана программа: позаботься о них! Обеспечь их жильем! Это голос эволюции. Вот женщина ему и следует.

И Ева пожала плечиками с таким видом, словно говорила: куда ж нам против законов природы?

Повисло молчание, которое неожиданно нарушил Гена.

– Это что же, выходит, любую бабскую гадость можно на эволюцию списать? – хмуро спросил он.

Ева поморщилась:

– Геннадий, выбирайте выражения.

– Нет, вы объясните! – настаивал покрасневший Коровкин. – Выживаемость вида, основная эволюционная задача – это все красиво звучит. А порядочность вы куда дели? Порядочность как-нибудь вписывается в эту вашу эволюционную задачу? Или совесть? Или честность?

– Эти понятия придуманы мужчинами и для мужчин, – промурлыкала Ева. Казалось, чем краснее становился Коровкин, тем большее удовольствие она получала от их спора. – Вы не рожаете детей, не воспитываете их, поэтому можете себе позволить игры в порядочность. А женщинам не до этого. Им о серьезном нужно подумать – о продолжении жизни.

– Глобально… – оценил Борис.

– А вы, Геннадий, нервничаете, потому что в глубине души понимаете, что я права, – добавила Ева.

– Я нервничаю, потому что вы сами себе выдаете индульгенцию на любую гадость, – резко возразил Коровкин. – И оправдываете себя эволюционной задачей. Ваша демагогия отвратительна!

– А ваш пыл смешон. И сами вы, Гена, смешны! Знаете, что я заметила? – Ева доверительно наклонилась к нему через стол. – Чем меньше у мужчины рост, тем более пылко он отстаивает свою точку зрения. Высокие мужчины великодушны. А вы, малыши, не можете позволить себе великодушия по отношению к женщине. Вам обязательно нужно самоутвердиться.

Борис пробормотал что-то вроде «тут ты, Ева, переборщила…» Но женщина откинулась на спинку стула и смотрела победительницей.

Маша взглянула на Гену. Она ожидала вспышки или обиды, но, к ее удивлению, после оскорбительных слов Евы Коровкин успокоился.

– Я и забыл, с кем спорю, – извиняющимся тоном сказал он, обращаясь ко всем сразу. – Марфа Степановна, простите, мы с Евой увлеклись.

Хозяйка милостиво кивнула.

Гена явно не хотел продолжать разговор. Он уткнулся в свою тарелку, не поднимая глаз на Еву.

Зато его жена отодвинула свой творог и низким звучным голосом произнесла неожиданно для всех:

– Ну конечно, дорогой, ты забыл, с кем споришь.

Ева изогнула левую бровь, ухитрившись в одно это движение вложить и вопрос, и насмешку, и пренебрежение к супруге Коровкина.

Но Лену этим было не пронять.

– Ведь наша дорогая Ева не выполнила свою эволюционную задачу, – не торопясь, продолжала она. – Развелась с мужем, рассчитывая на хорошие алименты, а Марк взял и утопился. И второй раз замуж никак не удается выйти. Представь, какое невезение!

Она спокойно облизала ложку из-под варенья.

«Ай да Лена! – ахнула Маша. – Сильно же ее задела Ева, когда напала на ее супруга. Но сейчас Освальд разнесет обоих Коровкиных».

Но Ева не успела дать отпор. Марфа, сидевшая со странной отрешенной улыбкой, внезапно сказала, глядя поверх голов:

– Разве Марк утопился? Нет-нет, его убили! И душа его молит об отмщении. Разве вы не слышите? Послушайте!

Так велико было воздействие ее голоса, что на несколько мгновений все прислушались. Даже Маша, прекрасно понимавшая, что Марфа вновь разыгрывает спектакль. Словно старуха одной фразой навела колдовской морок на всех.

И вдруг Гена вскочил, хлопнул ладонью по столу, и морок спал.

– Хватит, – процедил Коровкин сквозь зубы, глядя на Марфу. – Вы сходите с ума! Да-да, не смотрите на меня так! Марк утопился, покончил с собой, понимаете?! А вы твердите, что его убили! В первый раз я думал, что вы оговорились, но теперь вижу, что это все всерьез. Делите ваши деньги дальше, а я уезжаю. Иначе можно и самому стать психом!

Он швырнул на стол салфетку и быстро вышел из столовой.

Лена виновато посмотрела на Марфу и побежала за ним.

– Господи… – пробормотал ошеломленный Иннокентий. – Что это с Коровкиным? Никогда его таким не видел…

– Расстроился из-за жабы! – хохотнул Борис.

Но Маша видела, что ему тоже не по себе. Как и всем им. От тихого незаметного Коровкина никто не ожидал восстания.

Как же теперь будут выкручиваться Матвей с Марфой? Отъезд двоих подозреваемых превращает их замысел в пустую трату времени. Поступок Гены не доказывает ни его вины, ни невиновности: он мог искренне возмущаться, но мог и воспользоваться подходящим поводом, чтобы сбежать.

Судя по хмурому лицу Матвея, он думал именно об этом. Зато Марфа единственная из всех присутствующих выглядела абсолютно безмятежной.

– Как же так… – огорченно сказала Нюта. – Марфа Степановна, неужели Гена с Леной так и уедут?

– Уедут, милая, уедут, – ласково подтвердила Олейникова. – А потом вернутся. Как уедут, так и вернутся.

– Э-э, нет, – усмехнулся Борис. – Не такой Генка человек, чтобы возвращаться. Если уж его довели, на попятный он не пойдет.

Впервые Маша была полностью согласна с Ярошкевичем.

Коровкины собрались так быстро, что не успела семья закончить завтрак, как снаружи затявкала собака.

– Машина уезжает, – определил Борис. – И не попрощались…

Марфа встала и подошла к окну. Дождь закончился, но чернильное небо висело почти над дорогой.

– Рано им прощаться, – загадочно сказала она. – Скоро увидимся.

Все с сомнением посмотрели на старуху. Во время своей короткой речи Геннадий выглядел как человек, ноги которого больше не будет в этом доме. Как же они увидятся?

Но Марфа оказалась права. Не прошло и получаса, как во дворе возникла широкая фигура в плаще-дождевике. Лена Коровкина выглядела грязной и измученной.

– Боюсь, нам нужна помощь, – виновато сказала она. – Мы застряли.

На выручку отправились все, кроме Марфы. Нюта тоже хотела остаться, но Иннокентий потащил ее с собой, приговаривая, что дыхание полей после дождя полезно и для плода, и для будущей матери. Будущая мать с видимой неохотой согласилась.

Выйдя за ограду, Маша сразу поняла, почему Марфа была так уверена в скором возвращении Коровкиных.

Проселочную дорогу развезло так, словно дождь лил две недели. Ямы залило водой, обочины пузырились грязью. Коричневая жижа безрадостно хлюпала под сапогами.

Бедный Коровкин на своем «опеле» не смог доехать даже до леса. Машина застряла в коварной луже, разлившейся посреди дороги. Глянцевая жижа облепила машину со всех сторон. Забрызганной оказалась даже крыша.

Сам же Коровкин представлял собой трагикомическое зрелище. Видно было, что он вел неравный бой с лужей, но потерпел сокрушительное поражение. Маленький Гена был покрыт ровным шоколадным слоем и походил на фигурку на торте.

Машину пришлось выталкивать Борису с Матвеем. Ева, сморщив носик, вернулась обратно. А Иннокентий с Нютой тем временем добрели до леса и, вернувшись, сообщили, что проехать по дороге нельзя. То есть можно, но лишь на вездеходе.

– Почвы глинистые, все размыло, – выдохнул Матвей, толкая «опель». – Теперь отсюда только пешком можно уйти. Или на автобусе из деревни. Но до той деревни еще надо добраться…

– И когда все это высохнет? – заинтересовалась Маша.

– Если дождя ночью не будет, то завтра. А если будет…

Они с Борисом дружно толкнули раскачавшуюся машину, Гена сдал назад, и «опель», разбрызгивая грязь из-под колес, выбрался из лужи на относительно сухое место.

– А если будет, то сидеть нам здесь до осени, – закончил Матвей и вытер пот со лба.

Возвращение Коровкиных нельзя было назвать триумфальным. Даже Тявка, увидев заезжающую на двор машину, лениво приподняла голову и уронила на лапы. Она лежала в конуре, свернувшись клубком, и время от времени поскуливала, жалуясь на погоду.

Марфа вышла на крыльцо, лучась доброжелательством.

– Куда же вы в такую погоду, голубчики мои? – мягко укорила она. – Рассердились, укатили… И нашли на кого обижаться – на старуху восьмидесятилетнюю! Да я пять минут назад ляпнула, а сию секунду уже забыла, о чем говорила. Прости, милый мой, не хотела тебя рассердить.

Геннадий устыдился.

Старуха ободряюще похлопала его по плечу и повела их с Леной в дом.

А Маша, глядя им вслед, внезапно осознала, что ее утренняя фантазия оказалась пугающе близка к реальности. Ловушка захлопнулась. Пока льет дождь, ни один из них не сможет выбраться из дома Марфы.

Она вспомнила, каким был следующий этап их воображаемого заточения, и поежилась.

Остаток дня Маша провела в напряжении. За каждым углом ей мерещился убийца, подстерегающий Марфу. После обеда она попыталась поспать, но через десять минут поняла, что прислушивается к каждому звуку, доносящемуся из-за двери. Ей чудился скрежет открываемого засова, тихие шаги человека, крадущегося к ее кровати…

«Ну что за глупости?! – сердилась Маша. – Меня-то зачем убивать?»

Но ей было страшно. Страх был внелогический и аргументам не поддавался.

Она вскочила и рассерженно заходила по комнате. Маша сердилась на всех: на Матвея, затеявшего свое невозможное расследование, на Марфу, которая согласилась ему подыграть, на всех остальных, послушно идущих у них на поводу… Но больше всех – на себя. Она здесь всего два дня, но успела по уши увязнуть в этом деле. Нормальный человек давно бежал бы прочь сломя голову, а она сидит в своей «светелке» и прикидывает, как вычислить убийцу.

Конечно, сейчас они заперты здесь из-за дождя, и ей никуда не деться…

«А если бы дороги были сухими? – вкрадчиво спросил внутренний голос. – Тогда бы ты уехала, а?»

Маша вздохнула, села на стул и запустила тонкие пальцы в волосы.

К чему притворяться? Нет, не уехала бы.

«Ты так жаждешь проявить себя в роли сыщика?»

Маша покачала головой. Нет, роль сыщика ее не интересовала.

Но она не могла уехать, не узнав, чем все закончится. Не могла оставить Марфу. В конце концов, она просто не могла сбежать – побег был трусостью.

Ничего не оставалось, как сидеть и размышлять над тем, кто же преступник. Представлять в этой роли одного за другим тех, кто сидел с ней за общим столом всего час назад. Вот Марфа идет по коридору, заворачивает за угол, и оттуда на нее из сумрака выступает…

Ответ был где-то совсем рядом, на поверхности!

Но, как ни старалась Успенская, она была не в силах выудить из воображения лицо того, кто поджидал старуху. Не получалось даже решить, мужчина это или женщина.

«Если интуиция безмолвствует, попробуем рассуждать логически. Для того чтобы утопить Марка, требовалась большая физическая сила, – размышляла Маша, глядя в окно, за которым опять пошел дождь. – Так что же – Борис? Ева? Все остальные слабее…»

«Кроме Лены, – напомнил честный внутренний голос. – Но тебе хочется, чтобы убийцей Освальда оказался кто-то из этих двоих, правда?»

«Еще я согласна на Иннокентия. Но он не кажется мне способным утопить человека».

«Убийца Марка Освальда, убийца Марка Освальда, – про себя твердила Маша. – Мы все зациклились на этом убийстве! Но ведь если Матвей прав, этот человек убил еще и Дашу».

«И покушался на Марфу, – добавил внутренний голос. – Хотя по ошибке чуть не стал причиной смерти Евы».

Итак, что они знают об убийце, если свести вместе три преступления?

Что он умен: когда девушка отказалась избавиться от ребенка, заманил ее на мост, так что бедняжка ни о чем не догадалась. Что он быстро принимает решения: мигом понял, как можно использовать старую баню в своих целях. Что он очень жесток: убил двоих и собирается убить третьего.

Маша сжала голову руками. Никто, никто не подходит под это описание! Борис жесток, злобен, но далеко не так сообразителен, как хочет показаться. Ева умна, язвительна, но жестока ли? Иннокентий? Лена? Коровкин? Нет, это просто смешно!

«Сказать, что никто не подходит под это описание – это то же самое, что сказать, будто подходят все», – заметил внутренний голос.

Маше оставалось только согласиться. Да, она не знает никого из них. Ее впечатления, собранные за два дня, поверхностны.

Взять Гену Коровкина – разве она ожидала от него мятежа? Тогда, за завтраком, ей показалось, что перед ней незнакомый человек, и этот человек озлоблен до крайности. А его жена, казавшаяся такой сдержанной и деликатной? Разве могла она бросить в лицо Еве те жестокие слова о смерти супруга и втором замужестве?

– Я никого из них не знаю, – вслух констатировала Маша. – Ни их, ни Матвея, ни Марфу.

Она подождала, не станет ли спорить внутренний голос. Но возражений не последовало.

К вечеру дождь утих. Зато столбик термометра застрял на пяти градусах и не желал подниматься. В доме было тепло, к тому же Марфа разожгла камин, и чуткий огонь заплясал по поленьям. Но улица встречала стойким холодом, от которого зуб на зуб не попадал. Собачонку Тявку пустили в дом, и она развалилась в уголке возле камина, блаженно щуря глаза.

И оба кота попросились домой. Сначала один полосатый круглоголовый зверь, за ним другой – почти неотличимый от первого – с достоинством вошли внутрь, немного задержавшись на пороге для приличия.

– Господи, да идите же вы! – в сердцах воскликнула Марфа. – Вот ведь стоят, выстужают тепло!

Глюк и Фантом горделиво прошествовали внутрь и свернулись в клубки на стульях – точь-в-точь две полосатые шапки, забытые гостями.

– Завтра еще похолодает, – озабоченно заметила Марфа, глядя на котов. – Ишь, как лежат – точно зимой.

Старуха опустилась в кресло у камина, сложила руки на коленях. В детстве у Маши была фарфоровая статуэтка: «Пряха». Старая женщина в синем платке сидела возле прялки, точно так же сложив руки на коленях, и во взгляде ее была бесконечная усталость.

– Марфа Степановна, вы не хотите прекратить ваше расследование? – вполголоса спросила Успенская.

Она села напротив Марфы на пушистый ковер, подалась вперед и не удержалась – погладила тетушку по руке.

Марфа подняла сухие глаза и неожиданно улыбнулась:

– Ты прямо как Зоя. Только та все по голове меня гладила, как котенка. Ох, как же я жалею, что она не прожила хотя бы лет на десять подольше… Вы бы с ней очень любили друг друга.

Старуха наклонилась к Маше и провела сухим пальцем по ее щеке.

– В тебе она бы нашла то, чего не могла найти в твоей матери. Не подумай, что я хочу сказать плохое об Анне… Но ты тянешься к людям, а она от них закрывается. Это такая порода людей – запертые, как двери, и ключик к ним не подберешь. Анне и с нами было тяжело не потому, что мы не такие образованные, как она, а потому, что каждая из нас пыталась найти к ней ключик, подружиться. Как-никак, она была единственной дочерью Зои, а Зою мы обожали. Да ее все любили.

– За что ее любили, Марфа Степановна?

– О, в ней была невероятная душевная стойкость! Стойкость и жизнелюбие! Удивительное сочетание. А ведь жизнь ей выпала совсем не простая. Мать погибла, когда Зойке было четыре, отец повесился, осталась она на попечении двух старших братьев. Нехорошо так говорить о собственных родителях, но отец мой был человек жестокий и, прямо скажем, неумный. А мать во всем его слушалась. Все детство Зойка батрачила на нашу семью, потом сбежала в город. Только начала учиться – бац, война! Семья жениха, которая ее приняла как родную, вся на этой войне закончилась. Зоя была ранена, Сережа ее чуть не погиб. Потом наступила мирная жизнь, но мужу Зоиному было отмерено всего ничего: девять лет они прожили в счастье и согласии, а потом он умер.

Осколок в нем остался с войны, не смогли вытащить. Этот осколок его и убил. Зоя хотела много детей, но родила от Сережи только одну девочку. А замуж, как за ней ни ухаживали, больше не вышла: очень уж любила его. Дочка оказалась характером не пойми в кого, а до внучки Зоя не дожила. Как видишь, нелегкая судьба. Сестра моя, Людмила – мать Матвея – говорила, что дорожка у Зои была не сахаром посыпана.

Но видела бы ты, как Зойка радовалась жизни! Она этой радостью, цветением своим и притягивала людей. Да и просто добра была к ним. Другая бы на ее месте в наш дом дорогу забыла, а она всем племянницам помогала до конца жизни. И пела – заслушаешься! Музыкальный слух-то у тебя точно в нее.

Олейникова улыбнулась воспоминаниям.

– И еще в людях хорошо разбиралась, – прибавила она, и улыбка сползла с ее лица. – Будь сейчас с нами Зоя, не пришлось бы всю эту комедию ломать. Думаю, она быстро сообразила бы, кто…

Марфа замолчала. Воодушевление, озарившее ее лицо во время рассказа о Зое, вновь сменилось усталостью.

– Марфа Степановна, так давайте закончим все это! – горячо сказала Маша.

Но старуха покачала головой.

– Эх, милая моя, я сейчас смотрю на своих племянников и каждую минуту гадаю: он? Или другой? Или этот? А может, и вовсе Ева? Никуда мне от этой думки не деться с тех самых пор, как я нашла записку Марка. Ты что же, хочешь, чтобы я до конца жизни мучилась? Чтобы не могла в глаза смотреть ни одному из них? Сегодня за завтраком гляжу на них, а меня постоянно подспудная мыслишка точит: может, Кеша? Или Борис? Или, не дай бог, Генка?

Тяжело это, Маша, ох как тяжело, когда не знаешь, кому можно верить. Если хочешь знать, это я Матвея уговорила на расследование. Пускай он что угодно говорит, выгораживает перед тобой старуху, а только я это все затеяла. И доведу до конца. Что бы ни случилось – доведу.

Марфа крепко сжала губы, и Маша поняла, что переубедить тетушку не удастся. Упрямства Олейниковой не занимать.

Старуха поднялась – смуглая, высокая, сухая, словно выточенная из дерева. Заправила под пестрый платок выбившуюся смоляную прядь.

И Маша не удержалась от вопроса, который мучил ее весь день:

– А что вы с ним сделаете, если найдете? Если поймете, кто…

Олейникова помолчала.

– Не знаю, – нехотя выговорила она. – Но наказывать – не в нашей власти. Пойми, мне главное – не узнать, кто Марка убил. А узнать, кто этого не делал. Понимаешь?

И ушла, не дождавшись Машиного ответа.

Успенская осталась в гостиной одна. Стоило Марфе скрыться, как Тявка выбралась из своего угла и беззастенчиво разлеглась на шкуре.

– Пользуешься тем, что никто тебя не прогонит? – усмехнулась Маша и потрепала собачонку по голове.

Тявка немедленно облизала ей руку. А Маша вдруг поймала себя на том, что ей так хорошо и спокойно здесь, перед камином в этом просторном доме, как не было уже давно. Даже тревога о Марфе и страх перед убийцей не могли заглушить умиротворенность и тихую радость, охватившую ее с первой минуты, как она вошла в дом.

Тявка подняла уши, прислушалась и предупреждающе гавкнула.

– Тихо, тихо, моя хорошая, – успокоила ее Маша. – Что там такое?

Из-за лестницы показалась Нюта, увидела Успенскую и приветственно замахала рукой.

– Кеша отправляет меня в сад дышать свежим воздухом… – поделилась она, подойдя. – Только там так холодно…

Она тяжело опустилась рядом с Машей, протянула руки к камину.

– Отправь его самого в сад, – вырвалось у Маши против ее воли. Но она тут же взяла себя в руки и извинилась.

Но Нюта нисколько не обиделась. Она даже тихонько хихикнула.

– У Кеши иногда бывают дурацкие идеи, – призналась Нюта с обезоруживающей простотой. – Но он ведь хочет мне добра. Ты даже не представляешь, до чего он добрый человек!

Этого Маша уже не могла вынести.

– Раз он такой добрый, пускай сам едет в глухомань и там рожает, – брякнула она, уже не заботясь о соблюдении приличий. – Без врачей, без медсестер, без горячей воды и лекарств! Я понимаю, что это не мое дело, но, Нюта, прошу тебя – не уезжай ты в эту деревню, которую нашел Иннокентий. Это действительно опасно и для тебя, и для ребенка!

Голубые глаза Нюты удивленно расширились.

«Ох, я все-таки ее оскорбила, – ужаснулась Маша. – Покусилась на святое – на авторитет супруга».

– Ну что ты! – воскликнула Нюта и засмеялась – весело, от души. – Я вовсе не собираюсь рожать нашего ребенка бог знает где! У меня уже есть договор с роддомом, который недалеко от нашего дома. Там отличные врачи, а в каждой палате есть телевизор. Так что скучно нам там не будет!

Она погладила себя по животу.

Маша несколько раз открыла и закрыла рот, словно вытащенная из воды рыба.

– Подожди… А как же Иннокентий?! Ты ведь во всем соглашалась с ним! Единение с природой, и все в этом духе…

Нюта мило улыбнулась.

– Кеша бывает такой смешной, – доверительно сказала она. – Я никогда не спорю с ним, особенно при других людях. Просто потом делаю все по-своему, а ему говорю, что иначе ничего бы не получилось. И, знаешь, иногда мне кажется, что он бывает мне за это благодарен. Ну, за то, что я не слушаюсь его, хотя делаю вид, что слушаюсь.

– Но зачем? К чему тебе эти игры?

Нюта поднялась и посмотрела на Машу сверху вниз, как на ребенка.

– Но ведь мне это ничего не стоит, – объяснила она. – А Кеше приятно. Так что – почему бы и нет?

– Почему бы и нет… – повторила Маша. – Нюта, твоему мужу с тобой очень повезло.

– Наоборот! – с горячей убежденностью возразила девушка. – Это мне с ним повезло! Я каждый день смотрю на него и думаю: господи, какая я счастливая!

Из глубины дома раздался голос Иннокентия, разыскивавшего жену.

– Ой, Кеша!

Нюта наклонилась к Маше и шепнула:

– Если он будет спрашивать, скажи, пожалуйста, что я гуляла в саду. Скажешь?

Маша кивнула.

Нюта просияла, пискнула «спасибо!» и убежала к встревоженному супругу.

«Что ж, – подытожила Маша, – хотя бы за нее можно не беспокоиться. И это замечательно!»

Разговор с Нютой привел ее в хорошее расположение духа. Маша погладила Тявку и отправилась спать, не думая больше ни о Марке, ни о его убийце.

Ее разбудило чье-то легкое прикосновение. Сон мигом исчез. Маша подскочила в кровати, готовая увидеть кого угодно, но комната была пуста.

«Приснилось…»

Но что приснилось, никак не вспоминалось. И был ли кто-то в этом сне, кто нежно прикоснулся к ее плечу и шепнул на ухо: «Вставай! Уже пора»?

Маша сунула ноги в тапочки и сладко потянулась. Еще нет и пяти утра! Но сон исчез, как исчезает туман под лучами солнца.

Может быть, потому, что солнце как раз и освещало комнату. Оно лежало прямо на макушках деревьев, как будто и не собиралось подниматься выше. И небо, не выжженное им, еще было синее-синее, яркое, как в ясный зимний день.

«Холодно, – поняла Маша. – Марфа вчера была права, и коты тоже».

Она все-таки распахнула окно. Острый, как нож, воздух ворвался в щель, полоснул по щеке.

– Ух!

Маша решительно захлопнула створку. И это называется июнь! Градуса три, а то и меньше.

Она привычно расчесала волосы, уложила их высоким венком вокруг головы и посмотрела на себя в зеркало. Пожалуй, эти дни на свежем воздухе пошли ей на пользу. Лицо немного осунулось, но глаза горят, а на щеках румянец. Даже веснушки, обычно досаждавшие только в августе, высыпали на носу.

Чем бы заняться… И тут Маша вспомнила про козу. Вчера лил дождь, и Олейникова оставила Джольку в загоне, но сегодня можно отвести ее на выпас.

Она быстро собралась, бесшумно сбежала вниз по лестнице и с радостью убедилась, что все еще спят. В гостиной сверкали окна, солнечные полосы лежали на дубовом полу, и было так светло и радостно, как бывает только летним или весенним утром.

Маша не удержалась – вскинула руки вверх и закружилась по комнате в танце. Сколько простора, сколько света и воздуха! Пылинки танцевали и кружились вместе с ней.

Где-то рядом скрипнула дверь. Маша замерла, прислушиваясь. Неужели кто-то тоже проснулся? Но скрип не повторился. Значит, послышалось…

В коридоре Успенская осмотрела череду курток и дождевиков, которые Марфа предложила гостям. Все слишком тонкие, неподходящие для такой погоды… И тут в углу увидела длинную серую доху с капюшоном. Накануне вечером Олейникова выходила в этой дохе во двор, да так и не убрала.

«Надеюсь, Марфа не рассердится на меня», – подумала Маша, кутаясь в лохматый мех, торчащий клочьями. Капюшон на голову – и она готова к подвигам.

Джолька в загончике неторопливо жевала клок сена. Бородка у нее торчала вбок, глаза были мечтательно полузакрыты. В эту минуту она так поразительно походила на Иннокентия Анциферова, что Маша расхохоталась.

Коза уставилась на нее с недоумением.

– Пойдемте, сударыня, в лесочек, – церемонно пригласила ее Успенская.

Она накинула на шею козе шлейку. Погладила Джольку по жесткому затылку, почесала у основания серых рогов. Коза переступила копытами и подставила макушку.

– У меня была коза, непослушная была! – тихонько пропела Маша. – Ай-люли, ай-люли, непослушная была!

Ею овладело смешливое и дурашливое настроение. Как же здорово встать рано-рано утром, пока все еще спят! Как здорово гладить козу по жесткой макушке, предвкушая прогулку по лесу! Маша пришла в какое-то детское упоение при мысли, что сейчас они с козой пойдут по тропинке, и пар станет вырываться изо рта, а вокруг будут стоять неподвижные ели.

Она низко надвинула капюшон дохи, запахнулась поплотнее и вывела козу из загона.

Лес встретил их безмолвием. Ни пения птиц, ни шелеста ветвей… Джолька бежала по тропинке, точно собака, ведущая хозяина привычным маршрутом. Слышно было только шуршание травы под ее копытами и под Машиными сапогами.

Сапоги оказались тяжеленными, к тому же были велики на размер. Чтобы они не свалились, приходилось волочить ноги.

Ели выстроились вдоль тропы и осторожно гладили Машу широкими лапами. Похоже, она ушла уже далеко от дома, и скоро начнется лиственный лес. Вон и колышки впереди, обвязанные красными тряпочками – огораживают яму, о которой предупреждала Марфа.

Маша прибавила шаг, сложила губы трубочкой, собираясь посвистеть. Этому лесу определенно не хватало свиста!

И в этот момент ее ударили.

Это был даже не удар, а сильный толчок слева. От неожиданности Маша выпустила шлейку и упала. Но там, где ее должна была принять трава, вдруг разверзлась зияющая пасть, и Успенская провалилась в нее.

Долю секунды ей казалось, что все это – иллюзия, остатки сна, размазанного по реальности. Конечно же, она падает с кровати и сейчас очнется на полу с синяком на бедре. По лицу мазнуло чем-то колючим, и, широко открыв глаза от боли, Маша зафиксировала поразительную картину: пасть оскалилась на нее десятком остро заточенных древесных зубов. «Сожрет!» – мелькнуло в голове у Маши. А в следующий миг она провалилась между ними и рухнула на землю.

От удара Маша потеряла сознание. Чернота плотно обхватила ее и утянула на дно колодца, в холод и мрак.

Когда Успенская пришла в себя, первое, что она увидела, открыв глаза, была земля с поседевшими от заморозков травинками. Бок, на котором она лежала, оледенел. Но когда Маша попыталась пошевелиться, ее тело не пожелало повиноваться.

«Господи, что происходит?!»

Маша пыталась застонать, но с губ сорвалось лишь невнятное сипение. Кажется, она что-то сломала… руку или ногу… Или позвоночник…

Чернота отступила окончательно, и в лесной тишине Успенская услышала наверху, прямо над собой, страшный звук. Он испугал ее больше, чем оскалившаяся навстречу пасть, чем боль в боку, чем пятна перед глазами.

Это были шаги. Где-то над ней ходил человек. Молча. И смотрел сверху вниз на Машу, лежащую…

Лежащую где?! Куда она попала?!

Лицо Маши закрывал капюшон дохи, чудом не свалившийся при падении. Капюшон помешал ей заметить нападавшего, но сейчас помогал, скрывая от взглядов того, кто ходил сверху.

Чей-то почти неслышный голос прошептал в голове: «Не шевелись». Выполнить совет было легко, и Маша замерла, всем телом ощущая сочащийся из земли сырой холод.

Сознание быстро возвращалось. Не поднимая головы, Маша обвела глазами доступный ей угол ямы. Высокие отвесные стенки, а рядом из земли торчат колья… Вот что она приняла за древесные зубы!

Теперь ей стало понятно, куда она провалилась. Это та самая яма, о которой предупреждала Марфа. Кто-то заранее переставил колышки с красными лоскутами вперед, чтобы обмануть человека, идущего по тропинке. А сам подстерег его и столкнул вниз.

То есть ее.

Машу запоздало настигло острое, пронизывающее чувство смертельной опасности. Тот, наверху, продолжал ходить по краю ямы, точно охотник, обдумывающий, как ловчее достать кролика из капкана.

Кролик – это она. А капкан – яма.

Но кто охотник?

Маша чуть шевельнула головой, пытаясь сбросить край капюшона. Но тотчас отозвался внутренний голос. «Не шевелись! – тревожно шепнул он. – Не двигайся! Пускай он уйдет…»

Сверху по плечу Машу что-то ударило и отскочило. То ли ветка, то ли шишка… Зачем?

И вдруг Машу осенило. «Он проверяет, жива ли я!»

А следом за пониманием пришел простой, но очень неприятный вопрос. От него Машу пробрала дрожь.

«Что он будет делать, если решит, что жива?»

Она замерла, хотя больше всего ей хотелось отлепить тело от ледяной земли. Казалось, еще немного – и она пристынет к ней, как прилипает язык к качелям, если лизнуть их на морозе.

Сверху Машу вновь обстреляли шишками. Но на этот раз она была настороже и даже не дернулась, когда одна из шишек отскочила от земли и ударила ее в лоб.

Тот, кто стоял наверху, выжидал. Но жертва не шевелилась. Он постоял, глядя сверху на распростертое тело, закрытое мохнатым тулупом. Что ж, пускай все сложилось не совсем так, как планировалось… Но главного удалось достичь – она мертва.

Человек развернулся и пошел обратно к дому, ускоряя шаг.

«Ушел!» – облегченно выдохнула Маша, когда шаги стихли. Но лежала еще несколько минут, напряженно прислушиваясь – не раздастся ли шорох. Вдруг он вернется? Вдруг это всего лишь хитрость, чтобы заставить ее выдать себя?

Но шагов больше не было слышно. Очень осторожно, словно собирая себя по кусочкам, Маша отлепила себя от земли, села – и охнула.

Левый бок будто ножом проткнуло – кажется, сильный ушиб. Правая рука чертовски болит в запястье и в плече – то ли закрытый перелом, то ли растяжение. И в ушах звенит, словно в голове застрял комар.

Маша подвигала ногами, и правая отозвалась резкой болью. Что ж, хотя бы левая цела. И позвоночник, похоже, тоже не пострадал. Могло быть значительно хуже…

Она подняла голову и осмотрелась.

Сверху ели тянули в яму мохнатые лапы. Из стенок выползали корни, похожие на тонких белых червей. Маша видела, что ни один из них не выдержит ее веса, и с надеждой посмотрела на ветки.

Но до них оставалось не меньше трех метров. Слишком далеко, учитывая поврежденную руку.

Самое поразительное – это короткие колья, почти вертикально торчавшие из земли. Маша насчитала двенадцать штук. Заостренные явно наспех, они все равно оставались грозным оружием.

Лишь сейчас ей стало ясно, что она чудом избежала страшной участи – напороться на них и висеть, как кусок мяса, нанизанный на шампур.

«А ведь он на это и рассчитывал… Тот, кто сбросил меня сюда. Он позаботился обо всем заранее: заточил колья, утыкал ими дно ямы. Замаскировал ее сверху ветками, чтобы никто не обнаружил раньше времени. Заботливо сдвинул вперед ограждение. Нет, он ненормальный! Надо скорее выбираться отсюда, пока он не вздумал вернуться».

Маша привстала и громко вскрикнула: правую ногу в лодыжке точно пронзили гвоздем. Она упала на землю, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Черт, как же больно… Неужели все-таки перелом?

Она попыталась выдернуть из земли ближайший кол, но правую руку при каждом движении простреливала резь, а справиться одной левой ей оказалось не под силу.

Помучившись несколько минут, Маша бросила тщетные попытки. В яме было ощутимо холоднее, чем наверху, и она закуталась в доху.

До Успенской понемногу начала доходить вся тяжесть ее положения. Выбраться из ловушки самостоятельно ей не под силу. В доме ее хватятся не раньше, чем через несколько часов. Если сообразительная коза вернулась в загончик, то и дольше: решат, что она спит или пошла прогуляться.

Пока спохватятся, пока сообразят, где искать… Конечно, сегодня ее отыщут! Вопрос лишь в том, сколько ей придется просидеть в этой чертовой яме, ледяной, как погреб.

«И при какой температуре человек замерзает насмерть», – тихо подсказал внутренний голос.

«Глупости! – возразила Маша, сильнее укутываясь в доху. – Невозможно замерзнуть летом в шубе! Это ерунда! В худшем случае я простужусь и сойду с ума от скуки, пока жду помощи».

Она прислонилась спиной к деревяшкам и закрыла глаза.

Подумать только: кто-то крался за ней от самого дома, а она ничего не заметила! Значит, тот скрип ей не почудился. Но преследователь не видел ее, а только слышал. Увидеть ему удалось лишь серую доху, закрывающую фигуру и лицо.

Что ж, его ошибка неудивительна. Они с Марфой примерно одного роста, обе худые. Маша шаркала в своих сапогах, поэтому у него не возникло сомнений, что перед ним старуха.

Но потом, когда она упала – он разглядел ее? Понял ли, как чудовищно ошибся? Или ушел в уверенности, что расправился с Марфой?

И что он почувствует, когда увидит старуху утром на кухне целой и невредимой?

С минуту Маша сидела, довольно усмехаясь. Она бы многое отдала за то, чтобы увидеть лицо преступника в тот момент. Он ошибся дважды: сначала – когда Марфа и Ева поменялись местами и в баню отправилась Освальд, теперь – с ней.

Или – не ошибся?

Неприятный холодок кольнул под сердцем.

Что, если все их предположения неверны? Возможно, она увидела или услышала что-то такое, что сделало ее опасной для убийцы. И он пошел за ней вовсе не потому, что ошибся – нет, ему было известно, кого он преследует!

Что же она могла слышать или видеть?

Маша принялась перебирать, что случилось накануне. Неторопливо, словно нанизывая бусинки событий на ниточку дня: одно за другим, одно за другим. Красная бусинка – Ева, голубая – Нюта, черная – Борис, желтая – Геннадий, зеленая – Лена… Иннокентий – ярко-лиловая. Марфа – коричневая, а Матвей – синяя.

Стук, стук – падает бусинка в ладонь, из ладони на тонкую шелковую ниточку, а к ней уже летит следующая. Ниточка, как маятник, раскачивается перед глазами, цепляется за другую, та за третью, и сам собою ткется дождливый холодный день со всеми его ссорами и примирениями.

Вот вышел из себя и уехал Гена, вот Матвей с Борисом выталкивают машину. Вот Нюта посмеивается над мужем, Ева насмешливо взирает на застрявшую машину, Иннокентий идет к лесу и возвращается с предупреждением, что дорога стала непроезжей…

Бусинки стучат, как дождевые капли. Кап-кап-кап.

Коты лежат на стульях, скрутившись в тугие узелки. Хорошо бы и самой лечь так же, щуриться на пламя камина, что гонит по комнате волну тепла.

Тепло… Тепло… Как хорошо и тепло…

На ниточке появилась золотая бусина. Зоя из кресла обеспокоенно смотрела на Машу и что-то говорила.

Маша покачала головой: нет, ей не слышно. Что ты хочешь, красавица Зоя? Что ты хочешь, бабушка?

– Вставай, девочка моя! Не спи!

А я и не сплю, хотела сказать Маша. Но поняла, что спит. Дрема была такой сладкой, такой теплой, что выныривать из нее в сырую холодную яму не хотелось.

Все они бусинки на тонкой ниточке. Раскачиваются от ветра, не догадываясь, как непрочна нить. Воля одного человека собрала их вместе, нанизала на одну шелковинку. Воля другого может ее разорвать.

Золотая бусинка засветилась ярче, излучая тепло.

– Просыпайся, Маша!

Зоя умоляюще протянула к ней руки.

– Просыпайся, голубка моя!

Голос у нее был нежный и чуть приглушенный, как будто между ними стояла невидимая преграда.

«Хорошо, бабушка. Я постараюсь».

И Маша открыла глаза, рывком вышвыривая себя из комнаты с камином, где она спала на стуле, словно кошка.

И оказалась в яме.

Она лежала, скрючившись, на земле. Ей пришлось сделать невероятное усилие, чтобы разогнуться и заставить себя сесть. Нога болела еще сильнее. К тому же Машу начало трясти от озноба.

«Господи, – с ужасом подумала Успенская, – так и умереть недолго». Сколько она пролежала?

Маша попробовала закричать, но из горла вырвалось хриплое карканье. Маша прокашлялась и заставила себя крикнуть:

– Э-э-эй! Помогите!

Крик как будто впитался в стены ямы, не выбравшись из нее.

– Помогииите! – заорала Маша и с облегчением ощутила, что голос возвращается. – На помощь! Помогите!

Но ее призыв звучал жалко и слабо для этого почти дремучего леса.

«Глупо. Если в ельнике никого нет, то я зря надрываюсь. А если кто-то есть, он и сам на меня наткнется».

Но она все равно продолжала кричать из последних сил, пока не почувствовала, что сорвала горло.

«Вот теперь все».

Маша сбросила доху, растерла руки и заставила себя шевелиться, несмотря на боль в ноге.

– Ничего… У тебя… Не получится… – ожесточенно приговаривала она, обращаясь к убийце. – Я тебе так просто не сдамся. Бр-р-р! Думал, я усну в этой несчастной яме? Ни за что.

Она встала и попрыгала на одной ноге, держась за колья и прикусив губу от боли.

– Не-спать, не-спать, не-спать-не-спать-не-спать!

Уф! Кажется, дрему ей удалось прогнать. Надо еще размять руки. Ничего, она точно придумает, как отсюда выбраться!

И тут сверху, словно с небес, раздался голос:

– Ты выбрала не самое удачное место для зарядки.

Маша вскинула голову и увидела Матвея. Олейников стоял на краю ямы, смотрел на девушку, и лицо у него было белое, как бумага. Или ей показалось…

– Я… – начала Маша.

Ухватилась за колья и позорно разревелась.