Матвей вытащил ее за пять минут: спрыгнул в западню, повыдергал все колья и вышвырнул наверх, а потом подхватил Машу и собирался подсадить на край ямы.

Но тут случился конфуз. Успенская вцепилась в Матвея, как обезьяна, руками и ногами, а в ответ на все увещевания только мотала головой и прижималась к нему сильнее.

– Я вылезу следом за тобой! – клялся Олейников. – Всего через секунду!

Но все было напрасно. Он попытался осторожно отцепить Машу, но куда там! Она зарыдала так отчаянно, что у него опустились руки.

Матвей сел на землю, посадил Машу на колени, прижал к себе и погладил по голове. Гладить было неудобно – мешали косы, и тогда он положил ладонь ей на шею под затылком.

Рука была горячая. Маша всхлипнула и притихла.

– Ну что ты, моя маленькая, – ласково, как ребенку, сказал Матвей. – Все будет хорошо. Сейчас выберемся, потом пойдем домой… Я тебя отнесу. Ножку ушибла, да? Ну, тихо, тихо… Все уже прошло. Ты молодец, ты умница, ты героическая девочка!

Под воздействием его спокойного голоса к Маше понемногу вернулась способность соображать.

– Где же героическая? – всхлипнула она. – Меня сюда сбросили, как тюфяк! Я чуть на эти палки не напоролась! А потом даже встать не могла!

– Покажи-ка твою ногу.

Он бережно ощупал лодыжку. Пальцы его сжали кость, и Маша дернулась от боли.

– Растяжение, – констатировал Матвей. – Дома приложим лед, все пройдет за пару дней.

– А рука?

Так же осторожно, точно прислушиваясь, Матвей прощупал руку. Дойдя до плечевого сустава, он поморщился.

– Здесь ужасно больно, – пожаловалась Маша. – Не трогай, пожалуйста!

– Хорошо, не буду, – пробормотал Матвей. – Ого, что это там?

Маша подняла голову, и в эту секунду он резко дернул ее за руку.

На этот раз боль была такой, что Маша даже не услышала собственного крика. В глазах потемнело, а когда она пришла в себя, то обнаружила, что лежит на коленях Матвея.

– Тихо-тихо-тихо! – забормотал Олейников, придерживая ее плечо. – Все уже прошло.

– Ты с ума сошел?! Мне больно!

– Уже нет.

Маша подвигала рукой и с изумлением убедилась, что боль почти исчезла.

– Чем быстрее вправить вывих, тем лучше, – сказал Матвей, накидывая на нее доху. – Прости, что без предупреждения, но иначе бы ничего не вышло. Все, пора выбираться.

На этот раз Маша без возражений позволила подсадить себя на край ямы. Она уже пришла в себя, и ей было неловко за тот концерт, который она устроила. Матвей вылез следом, отряхнул испачканные в земле джинсы и посмотрел на Машу сверху вниз.

– Идти можешь?

Выяснили, что идти Маша не может. Стоило ей наступить на распухшую ногу, она словно проваливалась в яму.

– Понял, – кивнул Матвей. – Залезай на спину.

Маша забралась на него сзади, обхватила широченные плечи.

– Н-но, лошадка, – сам себе сказал Олейников.

И они двинулись к дому.

Матвей шел легко и быстро, чуть раскачиваясь влево-вправо, словно ему было не впервой переносить охромевших девушек на спине. От его куртки пахло кожей. Маше ужасно нравился этот запах, и всю дорогу она принюхивалась.

– Ты, конечно, никого не видела? – спросил, не оборачиваясь, Матвей.

– Нет. То есть видела, он ходил наверху, когда толкнул меня в яму. Но я даже не смогла понять, мужчина это или женщина.

– Женщина.

– Почему ты так уверен?

– Только женщина могла придумать идиотскую затею с кольями. Кстати, их утащили у Марфы. Они лежали за погребом.

– Но на это нужно время, – растерянно сказала Маша. – Перенести колья, залезть в яму, утыкать ими дно… Замаскировать ловушку!

– Ерунда, за час можно управиться. Скажем, после обеда, когда все спят. Что ни говори, а я вижу за этим типично женскую изощренность ума.

– Ты же сам сказал, что затея идиотская!

– Идиотская, – согласился Матвей. – Но изощренная.

Он остановился, осторожно опустил Машу на землю.

– Давай передохнем минуту, а?

Он прислонился к дереву, расстегнул куртку. Глядя на него, Маша с изумлением поняла, что он устал.

Устал! Это поразило ее. Он казался выносливым, как бык. Маше просто не приходило в голову, что он тоже может устать.

Матвей стоял, опустив голову. Она только теперь заметила, что виски у него седые, словно присыпанные пеплом. И даже в бровях седина. А на лбу продольные морщины. И еще две, глубокие: от крыльев носа до уголков жестких губ.

Страх, боль, злость, мучившие Машу, исчезли, словно смытые потоком охватившей ее нежности. Он искал ее, нашел, вытащил из этой проклятой ямы, в которой она собиралась умирать. Он ее спас.

Она подалась к Матвею, поцеловала быстрым, скользящим по губам поцелуем.

И отстранилась.

Несколько секунд Матвей смотрел на нее, и вдруг с силой притянул к себе. Огромная ладонь легла на затылок так, что не вырваться, и жесткие губы прижались к ее губам.

Он целовал ее так, как будто они были последними людьми на земле, или первыми, и с них все только начиналось. Как будто не было других женщин – только эта, дарованная ему навсегда. Как будто это был первый и последний поцелуй, отпущенный ему в этой жизни, и нужно было успеть насытиться, напиться ею, чтобы не жалеть все оставшиеся годы, что упустил свое.

Он повалил Машу на землю, придавил ее всей своей тяжестью, так что у нее захрустели ребра, а нога отозвалась резкой болью.

Маша вскрикнула.

Только тогда он нехотя отпустил ее. Сел, качнул головой, словно приходя в себя.

– Извини.

Поднял ее, повернулся спиной, помог Маше забраться, будто не замечая, что она вздрагивает от его прикосновений и старается продлить их, задержать его руки.

И они снова пошли, как прежде: он – едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону, она – вдыхая запах кожи от его куртки.

Когда за деревьями показался дом, Маша нарушила молчание.

– Я скажу, что упала в лесу. Да?

– Да. А я скажу Марфе, что все закончено.

– Что закончено? – не поняла Маша.

– Игра в расследование.

Голос его прозвучало сухо, и Успенская не стала расспрашивать. А Матвей не стал ничего объяснять.

Когда утром, добежав почти до края ямы, по едва уловимым признакам он понял, что Маша там, внизу, то застыл, не в силах пройти еще каких-то десять шагов. Он был уверен, что она уже мертва. Он подумал об этом сразу, как только услышал озабоченное бормотание Марфы: «Машка-то козу отвела, да так в лесу и загуляла. А ведь холодно…»

Он тотчас все понял. Хватило доли секунды. Его накрыл ужас понимания, и следом – ненависть к себе, потому что это он все затеял. Он подставил ее, рассказав правду и подключив к своей игре. Сначала – Марфу, теперь – ее.

Тетушке он не стал ничего говорить. Сдернул с вешалки куртку и бросился в лес, догадываясь, что обнаружит там.

Ему удалось выключить все чувства. Выморозить их, иначе невозможно было бы решить эту задачу – найти ее тело. Он быстро шел по тропе, не чувствуя запаха утреннего воздуха, не ощущая прикосновений высокой травы. Шел бесчувственным болваном, бревном, передвигающим тяжелые деревянные ноги.

Потому что он и был болваном. Он позволил ее убить.

И когда, подойдя к яме, увидел ее среди каких-то заостренных палок, стоящую на одной ноге, нелепо машущую руками, жалкую, маленькую, посиневшую от холода, то испытал вовсе не облегчение. Запоздалый ужас, замороженный им на те десять минут, что он шел по лесу, с силой обрушился на него.

Несколько секунд Матвею было трудно дышать. И он сказал про зарядку – лишь бы что-то сказать, лишь бы выдавить комок немоты, застрявший в горле.

Она мгновенно обернулась к нему, и вместо прекрасного лица он увидел перепачканную, расцарапанную мордочку в обрамлении растрепавшихся волос: точь-в-точь страшненький рыжий домовенок из старого мультфильма.

Именно в этот миг его настигло второе озарение. Но Матвей решил, что если первое оказалось ошибочным, значит, и второе тоже далеко от истины.

Прежде чем войти в дом, Олейников пригладил Маше волосы и осторожно стер с лица грязь.

– Где все? – спросила она шепотом. – Почему никого нет на улице?

– Потому что еще не встали. Сейчас только половина девятого.

– Половина девятого? – недоверчиво переспросила Маша. – Не может быть… Я думала, уже полдень! Мне казалось, я сто лет проспала в этой яме! Как минимум, шесть часов.

– Куда меньше, – сказал Матвей.

И добавил про себя: «На твое счастье».

Он помог ей зайти в дом, и из кухни до них донесся бодрый голос Марфы, распевавшей «Ой, мороз, мороз».

Когда в дверях показались Матвей с Машей, она обернулась со словами:

– А-а, нашлась пропажа!..

И деревянный черпак выпал у нее из рук.

– Господи, твоя воля, – выдохнула Марфа. – Девочка моя, что случилось?!

В двух словах Матвей описал, в чем дело.

– Ее нужно в тепло, ноги растереть, – закончил он. – Займись этим, а я вернусь в лес.

Маша подскочила бы, если бы не стояла на одной ноге.

– Зачем?!

– За козой, – коротко ответил Матвей.

Полчаса спустя он вернулся и застал одну лишь Марфу.

– Где был? – тихо спросила она.

– Искал следы вокруг ямы, – так же тихо ответил Олейников. – Бесполезно. Трава примята, но ее мог примять любой. Ты не видела никого, кто выходил утром из дома? Или возвращался?

Старуха покачала головой и горестно прошептала:

– Господи, что ж это делается…

– Где Маша?

– Я ее вымыла, отогрела, ножку растерла домашней мазью да коньяку в нее влила. Уложила в постель. Бедная девочка! Ох, Матюша, что же нам делать?!

Матвей обнял тетушку за плечи.

– Заканчивать игру. Прости, Марфа, я не вижу другого выхода. Уже два человека пострадали, а мы не продвинулись ни на шаг.

Олейникова вздохнула и опустила голову.

– Послушай, ты их десять лет не видела и еще столько же не увидишь, – проникновенно сказал Матвей.

– А как же Генка с Леной? – с силой возразила старуха. – С ними-то вижусь! Ох, хоть бы про них знать наверняка…

– Ну не узнаем мы, кто это, не узнаем! Или узнаем, когда будет поздно. Он уже два раза попытался, на третий раз его попытка может оказаться успешной.

– Какая попытка? – раздался игривый голос.

Матвей с Марфой, застигнутые врасплох, обернулись. В дверях стояла Ева, кутаясь в махровый халат, и невинно улыбалась.

– Оладьи готовлю, – буркнула Марфа. – Две первых были комом, глядишь, с третьей попытки получится.

Ева покачала головой и погрозила Олейниковой пальчиком.

– Ой ли, Марфа Степановна! Я чувствую, вы меня обманываете. Ну ладно, секретничайте дальше, не буду вам мешать.

Она подмигнула Матвею и удалилась.

– Слушай, Марфа… – Матвей хмуро глядел Еве вслед. – Не думаешь ли ты…

– Думала уже, думала, – раздраженно сказала старуха. – Подозрительно быстро она оклемалась после отравления! Ты ведь об этом?

– Угу. Бегает, как ни в чем не бывало, задницей крутит.

– А ты меньше смотри на ее задницу! – одернула Марфа. – Да и не о ней речь… Полагаешь, придуривается наша Евка?

Матвей выглянул в гостиную, проверяя, не подслушивают ли их на этот раз.

– Если и притворяется, – сказал он, вернувшись, – то непонятно, зачем ей этот балаган.

– А подозрения отвести! Слушай, Матюша, – Марфа схватила его за руку, – а колья в эту яму были глубоко воткнуты?

– Совсем неглубоко. Это я первым делом проверил. Маша и сама могла бы их выдернуть, если б у нее рука не была вывихнута.

– Значит, и женщина могла с этим справиться, и мужчина, – подытожила Марфа. – Ох, Матвей, нужно Богу свечку поставить за Марию. А ну как она бы упала на эти палки? Или они так, для страха были понатыканы?

– Да какой, к черту, страх! – не сдержался Матвей. – Заточены остро, как зубочистки. Если бы на них сверху человек упал плашмя…

Марфа опустилась на табуретку, забыв об оладьях.

– Зачем же он так? Можно ведь и просто человека в яму столкнуть, а потом…

– Вот именно, – сказал Матвей. – А что потом? Потом этого человека нужно как-то убить. А как? Как его достанешь в яме? Если и достанешь, это крики, шум, следы борьбы. А тут для следователя картина ясна: кто-то сдуру утыкал всю яму кольями – может быть, на кабана собирался охотиться – и в нее попала случайная жертва. И ничего не докажешь. Кто утыкал, когда, зачем? Отпечатки пальцев с них не снимешь…

– Но с Машкой-то у этого злодея ничего не получилось, – задумчиво проговорила Марфа. – Он ее не тронул.

– Объяснение только одно: он решил, что она погибла. Ей посчастливилось пролететь мимо кольев, но упала она нехорошо: и руку вывихнула, и ногу едва не сломала. Спуститься к ней вниз он побоялся, потому что могли остаться следы. Вот и ушел, не проверив.

Оба замолчали. На горячей сковородке возмущенно стрельнуло забытое Марфой подсолнечное масло.

Марфа подскочила.

– Ох, оладушки мои!

Схватила первую попавшуюся ложку, проворно разлила по сковороде круглые желтые лужи. Выждала немного – и хлоп-хлоп-хлоп-хлоп – перевернула их на другую сторону. Кухню овеял теплый ванильный дух.

Матвей наблюдал за ее действиями с завистью и думал, что у него бы сейчас все посыпалось из рук, за что ни возьмись. Он может только сидеть на табуретке, ощущая себе до нелепости большим, громоздким – и абсолютно, ну просто до смешного бесполезным.

– Когда ж он колья успел заточить… – вслух подумала Марфа.

– Вчера, – откликнулся Матвей. – И тогда же сходил в лес. Я уже весь вчерашний день перебрал в памяти. Из-за дождя все разбрелись по своим углам, и невозможно отследить, кто отсутствовал.

– Матвеюшка, а может, мы его сейчас прищучим? – жалобно попросила старуха. – Он ведь уверен, что я в яме лежу!

Но Матвей устало покачал головой.

– Твой голос слышно от дверей. Уверяю тебя, мы не застанем его врасплох. И Ева уже зашла, проверила…

– Вот именно, проверила! А вдруг…

– Не вдруг! – перебил Матвей. – Все, Марфа, все. Закончили мы эти игры.

– Ну, раз все…

Олейникова вздохнула, подняла черпак с пола и положила в раковину. Готовые оладьи одна за другой отправились в тарелку.

– За обедом объявлю им, что можно не ждать от меня наследства, – решила Марфа, разливая новую порцию теста. – Не буду уж портить завтрак.

Маша, оставшись одна, первым делом выбралась из постели и доковыляла до зеркала. Нога, к счастью, болела меньше: наверное, помогла вонючая мазь Марфы Степановны.

Из зеркала на нее глянуло такое чудо-юдо, что Маша отшатнулась. Господи ты боже мой! Теперь ясно, отчего Олейникова выронила ложку, увидев ее.

Глаза безумные, волосы торчат дыбом, как проволока, а на щеке свежая царапина. Словно лесная ведьма выбралась из своего убежища и тайком прокралась в человечье жилье.

Даже жаль, что она не ведьма. Наварила бы травок, побросала бы туда жабьих ножек и воробьиных клювиков, глядишь – и выяснила бы, кто в доме шалит, раньше срока доводит людей до смерти. А потом утащила бы его к себе в лес, под черные ветви, в переплетение корней.

Маша запрокинула голову и рассмеялась ведьминским смехом.

«Ой-ей. Что это с нами?» – озабоченно спросил внутренний голос.

Смех оборвался. Маша вновь взглянула на себя. Что за швабра у нее на голове?!

В другое время она сноровисто собрала бы выбившиеся пряди в прическу. Но сейчас ожившая в ней ведьма заставила Машу расплести волосы, зарыться в них пальцами, встряхнуть. В волосах запутались кусочки коры, мха, иголок… Не стряхивать их, нет! И никаких расчесок.

Вот теперь она окончательно превратилась в колдунью!

Маша недобро улыбнулась своему отражению.

«У-у, – понимающе протянул внутренний голос. – Все ясно. Коньяк».

Маша никогда не пила коньяка – терпеть не могла ни вкус, ни запах. Но добросердечная Марфа, причитая «бедная моя девочка, замерзла моя крошечка», щедрой рукой влила в Успенскую три рюмки. Закуской послужили две оладьи. Учитывая, что Маша с утра ничего не ела, коньяку было где разгуляться.

«Напилася я пьяна, – брезгливо констатировал внутренний голос. – Марш в постель, и не вздумай никому показываться на глаза. Фу. Пропойца».

Но строгие интонации внутреннего голоса, похожего на голос матери, были Маше нипочем. Действие коньяка оказалось сильнее.

– Никакой кровати! – грозно объявила она своему отражению. – Там нельзя развернуться мысли!

«Чему-у?!» – удивился голос.

– Моей мысли! Я должна… ик! Понять…

Четко зная, что она должна что-то понять, но не совсем уверенная, что именно, Маша натянула на ночную рубашку теплый свитер и, как была, босиком, пошлепала в коридор, хромая и держась за стену.

В коридоре снова сидел кот – Фантом или Глюк, Успенская не смогла понять – и его присутствие показалось Маше очень логичным. Ведьме нужен кот – а как же иначе?

Она наклонилась, ухватила кота за жирный гладкий загривок и подняла его в воздух. Кот был так поражен, что даже не пытался вырываться.

– Пойдешь со мной, – известила она бедное животное.

Прижала его к себе и направилась к лестнице.

Успенская точно знала, куда ей нужно идти. В библиотеку! Там книги, там атмосфера, и еще там есть что-то очень важное, о чем она забыла. Но вспомнит!

Она ввалилась в библиотеку, отпустила кота, и тот с облегченным мявом рванул под кресло.

– Жарко! – проворчала Маша.

Распахнула настежь окно, опустилась в соседнее кресло, обвела взглядом книги и начала рассуждать.

Именно там и нашел ее Матвей.

– Ты с ума сошла? – приглушенно рявкнул он с порога. – Я тебя по всему дому ищу, уже черт знает что думать начал. Что ты здесь делаешь?

Маша подняла на него слегка затуманенный взгляд.

– Я размышляю, – с важностью сообщила она.

Олейников присмотрелся и все понял.

– У-у, перестаралась Марфа! Так, ну-ка быстро поднимайся, и пойдем завтракать. На голодный желудок тебя еще долго будет колбасить.

– Что за выражения! – возмутилась Маша. – Завтракать я не пойду! И вообще не выйду отсюда!

– Это еще почему? – озадачился Матвей. – А-а, ты боишься!

И тут же по лицу Маши понял, что зря это сказал.

– Не боюсь! – отчеканила Маша. – Я не хочу сидеть за одним столом с людьми, которых подозреваю в убийстве.

– Всех, что ли?

– Не всех, – согласилась Успенская. – Одного, максимум – двух. Но и этого достаточно.

Матвей разрывался между желанием рассердиться и рассмеяться – до того она была смешная и воинственная.

Ничего не выбрав, он сдался:

– Ладно, сиди здесь. Попрошу Марфу, чтобы она тебе оставила немножко оладушков.

Когда дверь почти закрылась, он услышал вслед недовольный голос:

– Почему же немножко?

Матвей быстро дошел до гостиной и увидел Марфу, ведущую за собой незнакомого красавца в замшевом пиджаке. Вид у Олейниковой был растерянный, красавец же держался самоуверенно и непринужденно.

«Это еще что за явление?»

– А, Матвей! – обрадовалась тетушка. – К нам, Матюша, гость приехал.

– Вижу, – мрачно уронил Олейников, которому меньше всего хотелось разбираться с незваными гостями. – У вас что-то случилось и нужна помощь?

Красавец улыбнулся, ослепив Матвея сиянием синих глаз и белоснежных зубов. Будь Олейников девушкой, он был бы сражен одной этой улыбкой.

– Спасибо, – хохотнул красавец. – Я, в общем-то, не за помощью. Я за своей подругой приехал.

– За какой подругой? – нахмурился Матвей, начиная догадываться о подоплеке дела. Не иначе, Евин ухажер.

– За Машей он, – подсказала Марфа и виновато посмотрела на племянника.

– За Машей, – подтвердил гость. – Можно ее увидеть?

«За Машей?!»

Несколько секунд Матвей боролся с желанием взять визитера за лацканы пиджака и шваркнуть об стенку. Должно быть, Марфа прочла это на его лице, потому что заторопилась:

– Тут она, тут… Пройдемте наверх, я вам покажу ее комнату.

– Не там, а внизу, – сухо сказал им вслед Матвей. – В библиотеке.

Все равно этот синеглазый Кен ее найдет.

Когда дверь в библиотеку открылась, Маша ожидала увидеть Матвея, возвратившегося с тарелкой оладьев. Но вместо него в комнату заглянула Марфа. Лицо у нее было смущенное.

– Машенька? – с натянутой улыбкой сказала она, – а тут к тебе друг приехал.

– Та-да-да-дам!

И из-за спины Олейниковой выпрыгнул Иван Воронцов собственной персоной.

– Машуткин! – зашумел он, оттеснил Марфу в сторону и занял собою всю библиотеку. – Как я по тебе соскучился! Не мог не приехать, радость моя!

Ваня наклонился, облапил Машу и даже приподнял от избытка чувств.

– Приходите завтракать, – очень вежливо сказала Марфа.

И дипломатично удалилась. Даже дверь за собой прикрыла плотно, чтобы не мешать.

Тем временем Ваня чуть отстранился от Маши, осмотрел ее и принюхался.

– Машка, ты что, пила? – недоверчиво спросил он. – Похмелялась с утречка? И кто тебя так расцарапал?

Успенская высвободилась из его объятий.

– Ванечка, что ты здесь делаешь? Я ведь просила тебя не приезжать!

– Соскучился смертельно, – повинился Ванечка. – К тому же говорил с тобой по телефону как последний дурак. Раскаялся и приехал извиняться. Прости!

Он улыбался, нисколечко не сомневаясь, что его простят. Как же сердиться на него, такого красивого и славного парня?

Правда, его немного озадачивал Машин вид. Несколько… диковатый. На длинную ночную рубашку сверху натянут мохнатый свитер… Как она могла так одеться?! И смотрит на него без прежней нежности. Вечно она разводит церемонии вокруг самых простых вещей. Подумаешь, приехал без приглашения! Если говорить начистоту, Ване Воронцову везде рады. Очень скоро он станет и здесь своим человеком.

– А домик-то – почти боярские хоромы, – заметил Воронцов. – Давай намекнем милой старушке, чтобы она выделила и для меня комнатку. А еще лучше – поставила раскладушку рядом с твоей кроватью.

Он подмигнул.

Маше стало противно. Она ничего не могла с собой поделать: его простота и игривость, которые раньше ей нравились, в эту минуту вызывали отвращение.

Прихрамывая, она отошла к окну и присела на подоконник. Воронцов бросился в кресло, вытянул длинные ноги до середины комнаты.

– Бедная моя, ты еще и охромела, – посочувствовал он. – Тебе однозначно нужен я. Буду помогать передвигаться.

– Ваня, не нужно напрашиваться на гостеприимство, – попросила Успенская. – Ты ставишь меня в неловкое положение.

– Да ладно тебе! – легко отмахнулся Воронцов. – Как зовут твою старушку? Она только с виду сурова, а в душе – нежная сентиментальная фиалка! Не сможет отказать двум влюбленным.

Он ерничал, посмеивался, и все возражения Маши были ему нипочем.

Хмельная злость ударила Успенской в голову. В другое время она вынуждена была бы согласиться с Ваней и тихо страдать, глядя, как он прет напролом. Но сейчас в голове у нее бродил коньяк, а в ушах еще раздавался отзвук ведьминского хохота.

– Ну, ты и наглец, – протянула она. Ваня вскинул брови. – Приезжаешь черт знает куда, хотя тебя русским языком попросили не появляться. Вламываешься в дом к незнакомому человеку, который совершенно не рад тебя видеть. А теперь еще и хочешь остаться ночевать!

– Я попрошу! Никто не вламывался!

Но Маша не дала ему договорить.

– Только попробуй подъехать к Марфе, – предупредила она. – Я ей скажу, что ты мой назойливый поклонник. И после этого тебя на пушечный выстрел не подпустят к этому дому!

– Да что с тобой?! Я тебя не узнаю!

– Можешь не узнавать. Но ты меня слышишь?

Ваня сник.

– Хорошо, хорошо. – Он глубоко вздохнул и поднялся. – Ты меня уговорила. Да, согласен, мне здесь не место. Тогда собирайся.

– Куда? – изумилась Маша.

– Как куда? Домой. Если ты не хочешь, чтобы я здесь оставался, тогда вернемся вместе в Москву. Пребывание в этом месте явно не пошло тебе на пользу. Все, Машуткин, не спорь, собирай вещи. Где они у тебя?

Маша удивленно рассмеялась. Неужели он всерьез надеется, что она тотчас бросится паковать чемодан и поедет с ним?

«Почему бы и нет? – возразил внутренний голос. – Несколько месяцев в ваших отношениях ты играла роль бессловесной овцы, избегавшей конфликтов. С чего бы что-то изменилось?»

Маша не могла ответить с чего, но знала точно, что изменилось.

– Никуда я не поеду, Вань, – сказала она, постаравшись интонацией смягчить отказ.

Но Воронцов поднялся и дернул верхней губой. Он всегда так делал, когда злился. Как будто собирался зарычать.

Ваня и в самом деле был зол. Он приехал просить прощения, хотя не чувствовал себя ни в чем виноватым. Пошел, можно сказать, ей навстречу. А ему отказывают в незначительной мелочи! Какого черта?! Что, какая-то полудохлая старуха ей дороже, чем он?!

– Я что, многого прошу? – осведомился он. – Всего лишь сократить твое пребывание здесь на пару дней. Мне действительно очень важно, чтобы ты поехала со мной. У меня сейчас не самое простое время, мне нужно, чтобы ты была рядом.

Это должно было подействовать. Безотказный метод. Ему плохо, и она будет последней свиньей, если предаст его.

Конечно, нужно было выдержать просительный тон, но очень уж Воронцов злился. Он привык считать ее своей собственностью. И вдруг собственность проявила строптивость.

Но сейчас-то, после этих его слов, она должна подойти и обнять его, как делала всегда!

Маша не двинулась с места.

– Ваня, я буду с тобой рядом, когда вернусь, – пообещала она. – Через пару-тройку дней.

И Воронцов не сдержался.

– Черт возьми, неужели все из-за этой мерзкой старухи?!

– Не смей так говорить о моей тете!

– Она тебе никакая не тетя! А седьмая вода на киселе! Ты даже не смогла запомнить, кем она тебе приходится!

– Просто мне удобнее называть ее тетей, – ледяным голосом сказала Маша. – Вань, если мы закончили разговор…

Дожили. Она его выгоняет!

– Нет, блин, не закончили! – крикнул Воронцов, уже не сдерживаясь. – Что с тобой здесь случилось? Посмотри на себя! Ты выглядишь как законченная стерва!

– А ты выглядишь как мужчина, оскорбляющий женщину, – очень спокойно сказала Маша.

Ваня схватил первое, что попалось под руку, и швырнул в нее. Это оказался крошечный блокнотик, лежавший на кресле.

Но Маша успела отклониться, и блокнот, едва не чиркнув ее по виску, вылетел в окно.

– Ты что, с ума сошел? – ахнула она.

– Да пошла ты к черту! – проорал Ваня, окончательно выведенный из себя – и тем, что промахнулся, и ее удивленным взглядом, и вообще всем происходящим.

Дьявол бы всех их побрал, и Машку тоже за ее упрямство! Пусть он сорвался, но это она его спровоцировала!

– Ладно, извини, – буркнул он, немного остыв и вспомнив, зачем приехал. – Погорячился.

– Пошел вон, – ледяным тоном сказала Маша.

– Что?

– Пошел вон. Ты слышал меня? Вон отсюда!

Никто еще не смел выгонять Воронцова! В ярости он шагнул навстречу Маше, сам еще толком не зная, что сделает с ней. Но под ногу ему подвернулось что-то мягкое, и об это мягкое Иван и споткнулся.

Перепуганный кот сиганул в сторону, взъерошив хвост щеткой, а Ваня обрушился на пол. Книжные шкафы сочувственно простонали и негромко прозвенели застекленными дверцами.

– Ой! Ты не ушибся?

Маша наклонилась к Воронцову.

Но Ваня, глядя на нее расширившимися глазами, вскочил, попятился, нащупал ручку двери и выскочил наружу.

– Ведьма! – бросил он напоследок. – И стерва!

Хлопнула дверь, стихли быстрые шаги. Воронцов сбежал.

«Боже мой, и с этим психопатом ты встречалась, – удивленно констатировал внутренний голос. – Строила планы на будущую жизнь. Считала славным парнем. Кстати, отчего он так поспешно удрал?»

Маша посмотрела на свое неясное отражение в дверце книжного шкафа. Что ж, понятно, почему удрал Воронцов. Когда к тебе наклоняется желтоглазое чучело с безумным взглядом, всякому станет не по себе.

Обиженный донельзя кот снова заполз под кресло. Подумать только – едва высунулся, и сразу на него напали.

Матвей как раз вышел в коридор, когда мимо него пронесся давешний синеглазый визитер. Олейников взглянул на перекошенное лицо красавца и неожиданно почувствовал себя очень хорошо. Просто замечательно.

– Уже уходите? – сочувственно спросил он гостя. – Может быть, останетесь на завтрак?

Гость коротко высказался в том смысле, что он уже завтракал.

– Спасибо за гостеприимство, – бросил он напоследок. – Всего хорошего!

И скрылся во дворе.

– И вам не хворать! – пожелал ему вслед Матвей, глядя, как длинноногий красавец запрыгивает в машину.

«Машина! – запоздало сообразил он. – Значит, дорога просохла! Ну, все… В обед Марфа объявит свою новость, и начнется бегство крыс с корабля».

«Уехал!»

Маша выдохнула. Слава богу! Кто бы мог подумать, что в таком здоровом на вид мужчине скрывается форменный неврастеник. Надо же, бросил в нее блокнотом Марфы…

Блокнотом!

Успенская перегнулась через подоконник, выискивая пропажу в траве. Но Иван бросил вещицу со всей злости, и та улетела в самые густые заросли бузины. Те самые, сидя в которых Маша подслушала разговор Марфы и Матвея.

«Что было в этом блокноте? Кажется, тетушка доставала его, когда мы обсуждали, кто может быть убийцей. Наверняка она вела там записи!»

Маша развела руками ближние ветки. Нет, ничего не видно. Но блокнот нужно найти! Вдруг кто-нибудь полезет, как она, вслед за котом, обнаружит книжечку и начнет читать… А начнет обязательно, если увидит! Никто не в состоянии удержаться, когда в руки попадает неизвестно чья записная книжка!

Маша обернулась. Кот смотрел на нее из-под кресла желтыми глазищами. Они словно спрашивали: «Ну что же? Чего ты ждешь?!»

В обычном своем состоянии Успенская вряд ли рискнула бы полезть в заросли. Но действие коньяка еще не закончилось, к тому же она была взвинчена ссорой с Воронцовым.

– Сволочь какая… – пожаловалась она коту. – Бросил в меня чужой вещью! Понимаешь?

«Я бы на твоем месте радовался, – сказал взгляд кота. – Меня и вовсе пнули».

Успенская приподняла подол рубашки и перекинула ноги через подоконник. Сползла вниз, стараясь не наступать на больную ступню – и пошла босиком по холодной земле, поджимая пальцы ног.

Уже через несколько шагов ей пришлось присесть на корточки. Маша ползла, оглядываясь вокруг, ища глазами знакомую обложку из красного кожзаменителя. Вот то самое место, где она нашла кошачью игрушку… Где же блокнот?

И тут она увидела его. Метрах в четырех, за такой густой вязью ветвей, что туда и не добраться. Пожалуй, можно не опасаться, что его найдут случайно.

Но Маша привыкла доводить дела до конца. А разворачиваться сейчас, когда она нашла пропажу, было бы глупо.

Вжав голову в плечи, стараясь не зацепиться волосами за ветки, Маша поползла на корточках в заросли. Здесь бузина дала десятки побегов, а между ними высилась лебеда. Лебеду Маша приминала, побеги раздвигала, и, наконец, оказалась в самом сердце зарослей, пахнущих дождем.

Успенская подняла голову и обнаружила, что находится чуть правее окна. Протяни руку – и вот она, стена дома.

Маша схватила блокнот, лежащий на подстилке из травы, сунула его в отворот рукава свитера. Ура! Теперь можно возвращаться.

Она почти развернулась, но в последний момент ее внимание привлек тусклый блеск между корней неподалеку от того места, где нашелся блокнот. Что это там такое?

Ей пришлось немного разрыть землю, чтобы достать предмет, пролежавший здесь, похоже, бог знает сколько времени.

Часы. Когда-то блестящие хромированные часы с навсегда остановившимися стрелками. Маша стерла грязь со стекла, попробовала счистить ржавчину с браслета. Циферблат не поврежден, и звенья браслета, кажется, тоже целы. Странно… Как часы здесь оказались?

Она сунула находку следом за блокнотом и поползла обратно. Ветки цеплялись за свитер, подол ночной рубашки превратился в грязную тряпку. Колени окоченели от ползания по сырой траве, на ладони налипла земля.

– Неудачный сегодня день, – бормотала Маша, уворачиваясь от хватких ветвей бузины и с ужасом думая о том, во что превратятся распущенные волосы. – Ай!

Наконец она выбралась из зарослей и выпрямилась, приплясывая от холода. Забралась в дом тем же путем, что и вылезла, оставив грязные следы на подоконнике, закрыла окно и прошлепала в кресло.

Поджав ноги под себя, Маша устроилась поудобнее. Кот выбрался из-под кресла, запрыгнул к ней на колени и свернулся клубком.

Маша растрогалась и ласково погладила зверя.

– Хороший кот, хороший… Пришел меня согреть! Давай-ка посмотрим, что тут у нас.

Блокнот Марфы она отложила в сторону, не открывая. А часы старательно оттерла от ржавчины и грязи, не пожалев ночной рубашки.

– Все равно перепачканная, – поделилась Маша с котом.

Тот смотрел одним глазом, второй жмурил, словно подмигивал.

Итак, часы… Небольшие, лаконичные. Похоже, мужские. Впрочем, Маша и на женщинах видела такие. Классика, никогда не выходящая из моды.

С браслетом ничего не вышло. Казалось, он проржавел насквозь, и сколько Маша ни пыталась поддеть ногтем верхний слой окислившегося металла, ничего не получалось. Зато со стекла земля стерлась легко. Маша уставилась на темно-синий циферблат, словно пытаясь прочесть надпись, зашифрованную в римских цифрах.

Часы с раннего детства завораживали ее. Но отношения с ними у Маши не складывались: любые часики на ней ломались, время сходило с ума и то отчаянно торопилось в следующий день, то замедляло бег и тащилось еле-еле, неспешно переставляя стрелки.

Пришлось отказаться от часов. Но при каждом удобном случае она разглядывала их, вертела в руках, а особенно любила механические, у которых задняя крышка была прозрачной. Там, за стеклом, крутились крошечные шестеренки, бегали колесики, большие и маленькие. Там рождалось время.

Находка, судя по ее состоянию, пролежала в земле много лет. Удивительно, что Маше удалось заметить неяркий блеск.

Она перевернула часы, разглядывая обратную сторону. Время, то самое время, которому они служили, обошлось с ними без жалости: и здесь обнаружилась та же отвратительная корка, что и на циферблате.

Кот, о котором Маша совсем забыла, неожиданно открыл второй глаз и отчетливо сказал:

– М-ня.

– Мня, мой мальчик, мня, – рассеянно ответила Успенская. – Какая-то мерзкая мня на этих милых часиках. Ты не знаешь, кстати, как они оказались в тех непролазных зарослях?

На лице кота отразилось высокомерное недоумение. «Кошек не занимают такие вопросы», – казалось, выражали его круглые глаза.

– Не занимают так не занимают, – покладисто согласилась Маша. – А меня вот очень даже.

Без лишних церемоний пересадив кота на соседнее кресло, она подошла к книжному шкафу и выдвинула один ящик за другим. В третьем обнаружилось то, что она искала – длинный нож для разрезания бумаги.

– Поразительно, – пробормотала Маша. – Кто бы мог подумать, что Марфа им пользуется.

Да и выбор книг для библиотеки показался ей при ближайшем рассмотрении несколько неожиданным для восьмидесятилетней старухи. Фантастика, полное собрание Стругацких, Азимов, боевики Бушкова… Мимоходом удивившись, Маша положила часы на ладонь и поддела ножом ржавчину на крышке.

К ее удивлению, это помогло. Словно черно-коричневая слюда, ржавчина отошла целым пластом. Она больше походила на засохшую грязь и отваливалась кусочками, как старая болячка, сдираемая с ранки.

Несколько минут Маша пыхтела над часами, затем снова протерла крышку.

Что ж, стало намного лучше! Теперь, по крайней мере, было видно, что на часах есть гравировка. Успенская снова прибегла к помощи ночной рубашки, ожесточенно оттирая то, что не поддалось ножу.

Коричневые следы все равно остались, но теперь они не мешали разобрать слова.

Надпись оказалась совсем короткой: «С любовью навсегда – А.И.».

Маша села на краешек кресла, машинально поглаживая пальцем циферблат. Ей не давала покоя причина, по которой часы оказались там, где оказались. Надпись еще больше запутала дело.

Что там говорила Марфа? Она не хотела вырубать заросли сирени и бузины… Они цвели здесь всю ее жизнь. Может быть, сама Олейникова выдергивала лишние побеги, и часы свалились с ее руки? Был в ее жизни загадочный А.И., делавший дорогие подарки и любивший гравировку…

Кот запрыгнул на соседнее кресло и оттуда негромко вякнул.

– Я тоже сомневаюсь, – согласилась с ним Маша. – Мужа Марфы звали по-другому. Инициалы не совпадают.

Она взглянула на кота. Пожалуй, это все-таки был Глюк, а не Фантом. Глазищи как циферблаты золотых часов, сузившийся вертикальный зрачок – стрелка. Маша смотрела в них, точно проваливаясь, завороженная блеском кошачьих глаз.

Стрелки завертелись в обратную сторону, отсчитывая ход времени назад.

«У Даши роман с мужчиной, который намного старше нее. Он женат. Где они встретились, никто не знает».

«Марк Освальд что-то услышал за ужином. Что-то, что позволило ему понять, кто убийца».

«И прямо написал об этом в записке: „Я знаю, кто убил ее. Никаких сомнений“».

«На этом месте за окном много лет росли сирень и бузина. Потом сирень исчезла, осталась одна бузина».

«Жена его была страшная женщина. Толстая, одышливая…»

«Не стали переносить окно, оно осталось там же, где и было. И стену не двигали».

«Много лет… бузина… И тогда – тоже…»

Бузина, бузина, бузина… Белые цветы закружились вокруг Маши, словно снежинки, подхваченные метелью. Почему-то это было очень важно – то, что здесь много лет росла бузина…

Кот отвел взгляд и потянулся, подергивая задними лапами.

Маша очнулась и встряхнула головой. Снежинки исчезли.

Честное слово, гипнотизер какой-то, а не кот! Она как будто уснула на несколько минут и видела сон… Сон про время… Про то, что случилось десять лет назад.

Стрелки в ее голове щелкнули и остановились.

И вслед за стрелками все встало на свои места.

Даша. Знакомство. Ее беременность. Убийство. Юбилей Марфы. Марк Освальд, понявший, кто убийца. И его смерть.

И часы с инициалами, выброшенные – конечно же, выброшенные! – из окна.

– Господи… – ошеломленно прошептала Маша, приподнимаясь с кресла. – Господи, я поняла!

Кот снисходительно взглянул на нее и удовлетворенно зажмурился.

За завтраком Матвей жевал оладьи, не ощущая их вкуса. Рядом щебетала Ева, ей отвечал Борис, то и дело утирая салфеткой жирные губы. Иннокентий снисходительно объяснял Лене Коровкиной, почему энергетические токи деревьев полезны плоду.

Они мне все противны, думал Матвей. Если бы я был к ним равнодушен – но нет. Мне неприятна мысль, что эти люди – мои родственники. Десять лет их не видел, и еще бы десять раз по столько же не видеть.

Кроме Генки с его женой. Всего двое из этой родственной тусовки мне нравились: Марк и Генка. Но Марка убили.

Будет забавно, если окажется, что убил его именно Генка. Два человека, которые были ему симпатичны…

Матвей посмотрел на Коровкина. Тот не ел. Только отпивал чай судорожными глотками.

Совсем некстати всплыло в памяти, что Генка в юности увлекался резьбой по дереву. Что-то выпиливал, вытачивал, мог идеально ровно обстругать ножом любую ветку за несколько секунд.

Матвей отвел взгляд.

Не годится. Генка плохо плавает. И жена его тоже плохо. Болтаются, как два буйка, на поверхности.

Да, возразил он самому себе, но изобразить хорошего пловца, будучи плохим, практически невозможно. Зато наоборот – запросто.

Все, хватит думать об этом. Уже все решено. Их наивное расследование закрыто. За обедом Марфа объявит о том, что монастырская жизнь не для нее, все пошумят и разъедутся. На этом – все. Точка.

– Неужели? – изумленно спросила Лена Коровкина.

Вопрос так точно попал в русло Матвеевых мыслей, что Олейников дернулся и капнул вареньем на скатерть. Марфа метнула в него недовольный взгляд.

Неужели… Хороший вопрос. Верный. Сперва они с Марфой сами спровоцировали убийцу, вынудили его проявить себя, а теперь решили свернуть игру, поняв, что выигрыш не останется за ними.

Но отчего они так уверены, что игра будет закончена с обеих сторон?

Марфа все равно остается опасной для того, кто убил Марка. Она слишком много наболтала за это время. Вряд ли преступник может чувствовать себя спокойно, пока она жива.

Матвей положил в рот еще одну безвкусную лепешку, запил таким же безвкусным чаем и поздравил себя. Да ты просто молодец, господин Олейников! Затеял охоту, да? Послушался старуху, жаждущую крови? Вот теперь сиди и выдумывай, как защитить эту старуху. Идиот…

– Что? – озадачился Иннокентий.

Матвей даже не заметил, что последнее слово произнес вслух.

– Это я не тебе. Извини.

Анциферов окинул его подозрительным взглядом. Кажется, хотел высказаться язвительно, но его перебил до отвращения бодрый голос Бориса:

– Между прочим, тетя Марфа, мы все готовы к труду и обороне! Что насчет сегодняшних заданий? Правда, прохладно, но нам ведь холод не помеха, верно?

И подмигнул Еве.

– А не будет никаких заданий, – сообщила Марфа. – Передумала я.

Все замолчали, совершенно одинаково приоткрыв рты.

Матвею пришло в голову, что с них можно писать картину. «Завтрак в семействе карасей». Только ясноглазая Нюта смотрит без удивления, и Генка Коровкин выглядит так, будто боится поверить нечаянной радости.

Кстати, что это с ним?

Борис недоверчиво улыбнулся.

– Бросьте шутить, тетя!

Марфа сердито воззрилась на него.

– Да какие уж тут шутки! Передумала я, говорю! Нечего мне пока в монастыре делать, я еще слишком молода. К тому же скотину мою не на кого оставить – Дульсинею, Зорьку, Джоленьку…

– Но вы можете полагаться на нас! – поспешно воскликнула Ева.

– Видала я, как на вас можно полагаться! Едва коровник мне не разнесли… Одна чуть корову с ума не свела, другой затеял со свиньей соревноваться – кто умнее. Одно радует – что свинья моя победила.

Анциферов побагровел.

– Нет, голуби мои, ничего я вам передавать не буду, – закончила Марфа. – Мое наследство мне самой пригодится. Чай, не просто так мне его покойный супруг оставил.

– А как же Господь? – воззвал Иннокентий.

– Господу мое служение и здесь угодно. Я три рабочих места создаю, трех теток кормлю-обуваю. Чем не служение?

– А душа?! – настаивал Анциферов. – О душе-то как же не позаботиться?

– Ты о своей заботься, – посоветовала Олейникова. – А о своей уж как-нибудь я сама. Сказала «все» – значит, все! И не уговаривайте меня! Все равно не переубедите. Не пойду в монастырь и наследством разбрасываться не стану. Поторопилась я с этим делом.

Борис шарахнул ладонью по столу:

– Вы, значит, поторопились, а нам сидеть, как дуракам с мытыми шеями?! За базар неплохо бы отвечать, тетя Марфа.

– За базар у нас Виктор Сергеевич отвечает, – незамедлительно поведала Марфа.

– Какой еще Виктор Сергеевич?!

– Так Колупанов. Глава села Свиридова. У нас ближайший базар там. Тридцать километров всего, можешь завтра наведаться. Яички свежие привозят, мясо… Ну, да яички у нас и свои имеются.

– Да какое к едрене фене село Свиридово?! – заорал Борис, привстав. – Какие яички?! Вы что из меня дурака-то делаете?

– А ну сядь, – негромко приказал Матвей.

Борис нехотя опустился обратно, с ненавистью сверля глазами тетушку.

– Разве ж я могу из тебя дурака сделать? – вздохнула Марфа. – И не шуми. Ты радоваться за меня должен, а не скандалить.

– Нет уж, позвольте! – высоким голосом воскликнул Иннокентий. – Мы, конечно, радуемся! Но так же нельзя! Вы же обещали! Обещания порядочными людьми должны выполняться!

– Ну-у, заблеял, – недовольно протянула Марфа. – Мое обещание: хочу – даю, хочу – беру.

– Но так нечестно! – возмутилась Ева. – Мы тратили на вас свое время, некоторые пожертвовали работой, чтобы исполнять ваши безумные требования! Вы что, издеваетесь над нами?!

Марфа погрозила пальцем:

– Э-э, нет, гуси мои! Вы на себя тратили время, не на меня! Нечего меня попрекать брошенной работой.

– Да как вам не стыдно?! – взорвался Анциферов. – Мы вам верили… надеялись… Мы участвовали в этих ваших нелепых испытаниях! И что теперь?! Это глумление, это надругательство над святым! Над верой в лучшие человеческие чувства!

Нюта умоляюще погладила его по рукаву и что-то зашептала на ухо.

– Нет, постой, веточка моя! Я этого так не оставлю! – кипятился Иннокентий. – Я буду жаловаться!

– Это кому же? – озадачилась Марфа.

– Вашему духовному отцу! Пусть вразумит вас, в конце концов! Наставит на путь истинный! Призовет… куда-нибудь…

Коровкин внезапно расхохотался.

– Свихнулся, – испугалась Нюта. – До чего денег хотелось человеку…

Словно подтверждая ее слова, Генка подпрыгнул и исполнил вокруг стола дикий папуасский танец с выбрасыванием ног в стороны. Подскочил к тетушке и смачно расцеловал ее в обе щеки.

– Уйди, бесноватый! – сопротивлялась Марфа. – Да что с тобой такое?

– Что со мной? – воскликнул Генка. – Да ничего! Человеком нормальным снова стал. Ну, Марфа, ну ты учудила… Я себя насквозь изгрыз! Измучился оттого, что стал на тебя смотреть, как на мешок с деньгами. Такие залежи гадости в себе обнаружил – страшно сказать!

– А-а, так вот почему ты сбежать-то попытался…

– Поэтому, тетушка, поэтому, – радостно подтвердил Коровкин. – Хотел, выражаясь стилем нашего Иннокентия, избегнуть искушения. Чтобы по-человечески к тебе относиться, как прежде, а не выгадывать, как бы половчее тебе понравиться.

– А богатство мое тебя не смущает? – сощурилась Олейникова.

– Не-а, – легко ответил Генка. – Меня ничье богатство не смущает, пока мне не говорят, что оно может стать моим. Но твое-то не может, так?

– Так, – подтвердила Марфа.

– Ну и прекрасно!

Генка вернулся на место и трижды поцеловал жену в макушку. Выглядел он и в самом деле не вполне вменяемым.

Лена терпеливо снесла излияния супруга.

– Сядь, не пугай людей, – попросила она. – Говорила я тебе, что ты ерундой маешься…

Ева отодвинула тарелку и встала.

– Отвратительно! – сказала она, будто выплюнула. – Я уезжаю сейчас же.

– И я, – поднялся Борис.

– Вы что же, ради денег приезжали? – удивилась Марфа. – Вот те раз. А я-то думала, ко мне на праздник!

Борис снова что-то закричал в ответ, Ева не отставала. У них на подпевках дискантом выступал Иннокентий, свирепо тряся бородкой. Марфа уверенно оборонялась.

Матвей перестал вслушиваться в то, что они выкрикивали друг другу. В общем хоре голосов пять минут назад прозвучало что-то важное, и он пытался понять, что именно.

Ведь прозвучало же.

Буквально только что.

Свинья, базар, село Свиридово… Служение Господу, издевательство над людьми, будет жаловаться…

Что? Что?!

Матвей смотрел, как Нюта робко дергает мужа за рукав, а тот, брызжа слюной, не обращает на нее внимания… «Видно, Марфа здорово завела нашего Кешу, – подумал Олейников, – ведь обычно он так заботлив…»

Веточка моя.

Матвей медленно начал подниматься. Лицо его изменилось, и, видимо, изменилось сильно, потому что все скандалисты вдруг смолкли и испуганно уставились на него.

– Матвей, Матвей, – успокаивающе обратился Борис. – Ты чего, брат?

– Матюша, все в порядке, все в порядке, – забормотала тетушка, побледнев.

Наверное, решила, что сейчас он будет всех убивать.

Не всех. Только одного.

Кто-то мелькнул у входа в гостиную. Все обернулись, и Матвей тоже вынужден был посмотреть в ту сторону.

– Ох ты ж елки-палки… – пробормотал Генка.

В дверях стояла босая Маша Успенская в белом свитере и какой-то странной юбке, будто сшитой из заслуженной половой тряпки. Одну грязную ногу она поджимала под себя. По плечам золотистой мантией струились волосы. В руке она что-то сжимала.

– Матвей, – сказала Маша, игнорируя взгляды, – мне нужно с тобой поговорить. Сейчас же.

Матвей немного подумал.

– Всем сидеть здесь, – наконец произнес он без выражения. – Кто попробует уйти – догоню и ноги вырву.

Иннокентий поежился и поджал колени. Детская смешная угроза прозвучала совсем не по-детски. И вовсе не смешно.

– Я не понял… – начал Борис.

Но Матвей уже шел к выходу. На слова Ярошкевича он даже не обернулся.

В коридоре Маша схватила его за руку горячей ладонью, потащила за собой.

– Матвей, я поняла, поняла! – зашептала она. – Они нас не слышат?

– Нет, конечно.

Она остановилась и сунула ему под нос ржавые наручные часы.

– Это что за раритет? – поинтересовался Матвей.

– Ты не понимаешь! На, смотри!

Возбужденно дыша, она показала гравировку на обратной стороне часов.

– Ты видишь? Видишь?!

– «С любовью навсегда – А.И.», – прочитал Матвей.

– Я думала, думала, и вдруг мне все стало ясно! – быстро-быстро заговорила Маша. – Он их носил, потому что это был ее подарок! Даша подарила их ему, она была очень влюблена и купила хорошие часы. И сделала гравировку! Это очень важно, понимаешь?

Она все время повторяла это свое «понимаешь» и заглядывала в глаза. Это сбивало Матвея, мешало сосредоточиться на ее рассказе.

– Я понимаю, – раздраженно подтвердил он. – И что дальше?

– А дальше Марк каким-то образом понял, что это именно он! Может быть, догадался сопоставить институты. Ведь у них один институт, в этом не может быть сомнений. Именно там они и познакомились. Она – студентка, он – преподаватель. Такое часто случается. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Матвей.

– Марк решил поговорить с ним после ужина. Они стояли в библиотеке – то есть, по-нынешнему библиотеке, а тогда это был чулан – и разговаривали. Освальд сказал, что ему все известно. Или что-то в этом роде, не знаю… Может быть, предложил ему написать явку с повинной. Мог Марк такое предложить?

– Мог. Это было бы вполне в его духе.

– И после этого разговора Марк зашел к тебе и оставил ту самую записку. А он– он, оставшись один, сообразил, что часы – это единственное, что связывает его с девушкой! Ведь у механических часов есть номер, их можно отследить… Могли найтись свидетели, которые видели, как Даша покупала их в магазине. Она могла с кем-то советоваться! И что он сделал, поняв это? В комнате его ждала жена, он не хотел больше рисковать. Нельзя было позволить, чтобы кто-то заметил их на нем. И тогда он снял часы и бросил за окно, в заросли – туда, где никому и в голову не пришло бы искать.

– Вернее было бы закопать где-нибудь в лесу.

– Да, но не забывай, что у него не было времени! Он вынужден был действовать очень быстро, впопыхах. Но, открыв окно, увидел Марка, идущего на реку. От часов ему удалось избавиться…

Маша замолчала.

– Понимаю, – сказал Матей, хотя она больше не спрашивала его, понимает ли он. – И от Марка он избавился тоже.

– Ты мне веришь? – осторожно спросила Маша, хватая его тонкими пальцами за руку. – Веришь?

Матвей невесело усмехнулся.

– Мне не нужно тебе верить. Я точно знаю, что ты права. Я даже знаю, как Марк догадался, что убийца – именно Анциферов.

– Знаешь? – недоверчиво переспросила Маша.

– Тогда, на ужине, десять лет назад он назвал свою жену веточкой. При всех, за столом. Это редкое обращение. Даже я хорошо запомнил, как Освальд рассказывал об этом, а уж Марк наверняка не смог бы забыть, даже если бы очень захотел. Никто не обратил на это внимания, кроме Марка. Я выходил пару раз на кухню, помогал Марфе – должно быть, именно в это время Иннокентий и обратился к жене.

Когда я вернулся, Марк был уже хмур и неразговорчив. Потому что он все понял. Как и ты, вспомнил, в каком институте преподает наш Кеша, сопоставил, что влюбленность Даши совпала с ее поступлением на философский факультет, и у него не осталось сомнений.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я только что слышал слова Иннокентия. Он сказал дословно следующее: «Нет, постой, веточка моя». Веточка моя!

Маша молча кивнула, глядя на остановившиеся часы.

– И что ты будешь делать? – негромко спросила она. – Теперь мы знаем правду. И что?

– Я придумаю что, – пообещал Матвей и пошел обратно в гостиную. – Прямо сейчас и придумаю.

Маша, прихрамывая, побежала за ним следом. Матвей остановился, подхватил ее под руку и потащил за собой, не обращая внимания на призывы подумать хорошенько и все разложить по полочкам.

Когда они ворвались в гостиную, комната гудела, как улей. Но Олейников сразу увидел, что все остались на своих местах. Только Борис стоял за сидящей Евой, держась обеими руками за спинку ее стула.

– Все могут быть свободны, – объявил Матвей, подходя к ним. – Кроме тебя, Иннокентий. Нюта, прости, тебе, наверное, лучше уйти. Мне нужно поговорить с твоим мужем.

Нюта даже не обиделась.

– Куда же я уйду? – На нежном личике было написано недоумение. – Я всегда с Кешей.

Матвей посмотрел на ее обтянутый платьем живот и потер лоб. Черт, этого он не предусмотрел.

– Я тоже хочу послушать! – объявила Ева. – Что за секретики у вас, мужчины? Раз не обломилось мне богатства…

– А ну, цыц! – рявкнула Марфа.

Голос у нее был такой, что Ева опешила и умолкла.

Олейникова привстала, не сводя глаз с Иннокентия.

– Матвей… – хрипло сказала она, но смотрела при этом на Анциферова. – Матвей?!

– Да, – кивнул Матвей, наплевав на Нюту. – Да, это он.

Марфа села. Не села, а упала на стул, будто ноги у нее подломились.

– Господи, твоя воля… – прошептала она. – Ты уверен?!

– Да. Есть доказательства.

– Что такое?! – запаниковал Анциферов, переводя взгляд с Матвея на тетушку. – Это похоже на какой-то заговор! О чем вы тут твердите?

Несколько секунд Матвею невыносимо хотелось свернуть шею этому повизгивающему перепуганному мерзавцу. Он даже сделал шаг к Иннокентию. Но на руке тяжелым грузом повисла Маша – не пытаясь задержать его, а всего лишь не успевая за ним со своей хромой ногой.

И Матвей остановился.

Анциферов вжался в стул.

– А почему ты на меня так смотришь?! – вознегодовал он. – Кто-нибудь, объясните, почему он на меня так смотрит?!

– Матвей, что происходит? – спросил Гена.

Матвей повернулся к нему и почувствовал, что его бешенство уходит. Генка, добрый Генка, смешной тощий Генка… Лопух, как они дразнили его в детстве. Можно было спокойно смотреть на Генку и не думать о том, что, возможно, именно он…

Не он. Другой.

– Этот червяк убил Марка, – сказал Матвей, не повышая голоса. – И еще одного человека. Девушку.

– Что ты несешь?! – взвизгнул Иннокентий.

– Как?! – спросил Гена и нахмурился. – Что ты сказал?

Стараясь не смотреть на Нюту, Матвей сухо и бесстрастно повторил историю гибели Марка Освальда, показав его записку.

Во время его рассказа Иннокентий встал и попытался выйти, но путь ему преградил Борис. Анциферов бочком пробрался в дальний угол и оттуда слушал Олейникова.

Когда записка дошла до Евы, она смотрела на нее очень долго. Так, словно не умела читать и разбирала текст по буквам.

– Вернусь – по-го-во-рим, – по слогам произнесла она. – Поговорим.

Взгляд широко раскрытых глаз стал отсутствующим.

– Ева? – вопросительно позвал Матвей.

Она не отреагировала.

– Ева! – Борис дотронулся до ее плеча.

Ее словно ударило током. Она дернулась, записка выпала из рук.

– Так Марка убили, – прошептала Ева и глубоко, прерывисто вздохнула, как человек, которому не хватает воздуха. – Убили? Точно?

– Да, – сказал Матвей. – Мне очень жаль, Ева.

– Тебе – жаль? – недоверчиво повторила она. – Жаль?!

Она вскочила, как будто собиралась бежать куда-то. Взгляд исступленно перебегал с одного лица на другое и, наконец, остановился на Маше.

– Его убили, правда? – умоляюще спросила Ева и протянула к ней руки. – Они меня не обманывают?

Маша покачала головой.

– Нет, не обманывают. Мне тоже очень жаль.

Ева уронила руки, запрокинула голову и громко расхохоталась. Звонкий смех разнесся по комнате, эхом отразился от стен. Ева тряслась от смеха, пока он не перешел в рыдания с икотой. Борис схватил женщину за плечи и силком усадил на стул.

Ева билась в истерике, уронив голову на руки.

– Жаль! – невнятно выкрикивала она. – Господи, что вы знаете?! Вы… жить с мыслью… что покончил!.. И все эти взгляды, будто это я его! Десять лет… сыну боялась говорить… Думала, будет обвинять меня, как и все вы! Как и все вы!

– Лена, воды, – тихо сказала Марфа.

Лена Коровкина бросилась на кухню и вернулась со стаканом. Борис выхватил его у нее из рук и попытался напоить Еву. Зубы ее стучали о стекло, выбивая мелкую дробь, стакан в руке ходил ходуном.

– Господи… – рыдала Ева. – Не сам… не сам!

С нежностью, поразившей Машу, Борис обнял женщину за плечи и заставил сделать несколько глотков.

– Вот так… – приговаривал он. – Потихоньку, потихоньку…

Вода текла по подбородку, по халату Евы. Лицо ее покраснело и чудовищно распухло, волосы налипли на лоб.

Ярошкевич осторожно убрал мешающую прядь. Остальные молча смотрели на них, не пытаясь помочь, понимая, что любое вмешательство будет лишним.

– Ничего, ничего… Все хорошо, – ласково сказал Борис. – Уже все.

– Боренька… – всхлипнула Ева. – Это он его убил, не я!

– Я категорически протестую! – высунулся из своего угла Иннокентий.

Но взгляд, брошенный Ярошкевичем, заставил его отступить назад.

– Пойдем, Евочка, пойдем.

Борис поднял Еву, обнял за плечи.

– Я ее увожу, – жестко сказал он, обращаясь к Матвею. – С этим козлом разбирайтесь сами. Ей это не нужно.

Матвей кивнул.

Поддерживая женщину, Борис вывел ее из гостиной. Хлопнула дверь.

– Столько лет в себе это носила… – прошелестела Марфа. – Бедная, бедная.

Она обернулась к Анциферову.

– Все ты, сволочь! А ну, поди сюда!

– Не смейте так его называть! – громко сказала Нюта и поднялась. В голубых глазах светился гнев. – Кто дал вам право обвинять его? Вы – не суд! Вы всего лишь тетя!

Это прозвучало смешно, но никто не улыбнулся.

– Наверное, вы правы, и Марка Освальда действительно утопили. Меня тогда здесь не было, я не могу судить. Но почему вы решили, что это сделал Кеша? Неужели вы так плохо знаете его? Он благородный человек, не способный на преступление!

Она положила руку на живот, успокаиваясь. Никто не посмел ей возразить.

Иннокентий вышел на свет. Слова Нюты подействовали на него волшебным образом. Он выпрямился, бородку горделиво выставил вперед и сложил руки на груди. В эту минуту ни один из них не назвал бы его перепуганным кроликом.

И Маше это преображение очень не понравилось.

– Спасибо, дорогая моя! – прочувствованно сказал Иннокентий. – Ты мой луч света в этом темном царстве.

– Она-то луч, – проскрипела Марфа. – А вот ты – гнида, как есть гнида.

– Вы грязными словами не разбрасывайтесь, – посоветовал Анциферов тетушке. – Вам за сквернословие потом в аду гореть, не мне!

– Ах, ты…! – привстала Марфа.

– Спокойно, спокойно! Эй, уберите этого психа!

Последнее относилось к Матвею, который все же отпустил Машу и направился к Иннокентию.

– Матвей! – перепугалась тетушка. – Только не убей его!

– Зачем мне его убивать? – процедил Матвей. – Мне еще от него признание нужно получить.

– Какое еще признание?! – изумился Иннокентий. – Милейший, ты в своем уме? Насочинял историй, построил замки на песке… Эта записка, который ты размахивал у нас перед носом, ничего не доказывает!

– Почему же? – не выдержал Гена. – По-моему, очень даже доказывает.

Анциферов окинул его взглядом, полным снисходительного сочувствия.

– Ах, Гена, Гена… И тебе наш Матвей запудрил мозги. Да, Марк собирался вернуться с прогулки. Ну и что? Он мог утонуть и сам, попав в водоворот. Совсем не обязательно кому-то было его топить. И уж подавно это незачем было делать мне! Пусть не самоубийство – но несчастный случай!

Он победоносно взглянул на Матвея.

– А ведь и в самом деле, – задумчиво проговорила Лена. – Записка не доказывает, что смерть Марка была именно убийством.

– Вот видите! – обрадовался Иннокентий. – Видите? Голос разума все-таки иногда побеждает!

Но Матвея это не сбило.

– А я и не говорил, что записка доказывает факт убийства, – спокойно сказал он. – Ты передергиваешь, Кеша. Правда, делаешь это очень аккуратно, не могу не отдать тебе должное.

– Покажите мне эту пресловутую записку, – потребовал Иннокентий и властно протянул руку к Марфе, сжимавшей свернутый листок. – Я единственный, от кого ее почему-то скрыли.

– Не показывай, – предупредил тетушку Матвей. – Порвет. Но дело ведь не только в записке, Кеша.

– Я весь внимание, – саркастически сказал Анциферов. – Что еще ты придумаешь?

– Когда мы с Марфой поняли, что Марка убил кто-то из вас, то решили собрать всех здесь. Докопаться до истины. Глупая была идея, ну, да сейчас не об этом. В принципе она сработала. Марфа разыграла из себя сумасшедшую, которая по какой-то причине уверена в том, что Марк убит. И даже косвенно дала понять, что знает имя убийцы.

– А я усомнился в вашем психическом здоровье, – признался Коровкин, виновато глядя на Марфу Степановну.

– Так и было задумано. Убийца не мог знать точно, что известно тетушке. Мы предполагали, что ее слова заставят его действовать. Так и получилось.

– Ева! – воскликнула Лена, быстрее мужа сообразившая, о чем идет речь. – Мне сразу показалось, что с этой вьюшкой что-то не так! Марфа Степановна не могла оставить ее закрытой!

– Спасибо за доверие, – поклонилась Олейникова. – Не могла и не оставляла.

– Снова хотите выдать несчастный случай за покушение? – фыркнул Анциферов. – Бред! Глупая женщина сама закрыла трубу и угорела.

Кажется, он почти наслаждался их разговором.

– Ну же, что у тебя там еще, – подбодрил он Матвея. – Не стесняйся, сообщи широкой общественности!

Матвей посмотрел на Машу.

– Я сообщу широкой общественности, – сказала Успенская. – А заодно и вам, Иннокентий. Вы, наверное, гадаете, каким образом Марфе Степановне удалось выбраться из ямы…

И рассказала обо всем, что случилось с ней утром.

Вот это действительно произвело на них впечатление. Лена прижала ладонь к губам, с ужасом глядя на Машу. Нюта побледнела и опустилась на стул. Генка поначалу порывался через каждое предложение перебить Успенскую, но в конце концов смолк и слушал, часто-часто моргая маленькими глазками.

Когда она закончила, все посмотрели на Анциферова, словно по команде.

– Я не знал, – пробормотал Иннокентий и выставил вперед ладони, защищаясь от их взглядов. – Не знал!!

Но его слова прозвучали неубедительно, он и сам это понял.

– Конечно, не знал, – с обманчивым благодушием согласился Матвей. – Тебя доха ввела в заблуждение. Ты был уверен, что это Марфа.

– Ложь!

– Ты избавился от жены, отправил ее в сад подышать свежим воздухом, а сам заточил колья и установил их в своей ловушке.

– Наглая клевета!

– Записка, гибель Марка, два покушения подряд на Марфу, объявившую во всеуслышание, что Освальда утопили, – и ты будешь уверять меня, что это было не убийство? Только один человек был заинтересован в том, чтобы Марка не стало. Кеша, это ты. У тебя был мотив. Ты преподаешь философию в институте, в который поступила Даша Мысина. Это очень легко проверить. Странно, что Марк сам не заподозрил, что искать нужно среди преподавателей.

Иннокентий шагнул к Нюте и простонал:

– Нет, веточка моя, нет! Не слушай их! Слушай себя, свою душу! Она подскажет тебе, что я невиновен.

Нюта вцепилась в подол платья так, что побелели костяшки пальцев.

– Она вам не верит, – негромко сказала Маша, и все посмотрели на нее, кроме Нюты, не сводившей глаз с мужа. – Вы назвали ее веточкой, так же, как ту девушку, первокурсницу, с которой у вас была связь. Она забеременела и пришла просить совета у Марка Освальда, друга ее семьи. Или вы станете утверждать, будто не знали, что Даша беременна от вас?

– Кеша, только не лги! – взмолилась Нюта.

И вновь, как и в первый раз, ее слова заставили Иннокентия воспрянуть духом. Он горделиво вскинул голову.

– Нет, не стану! Глупо отрицать очевидное. Да, Даша Мысина была моей любовницей. Она забеременела (я полагаю, нарочно, чтобы привязать меня к себе). Но Даша была почти совершеннолетней! Все произошло по обоюдному согласию. И вы не смеете называть наши отношения преступлением!

– Преступления в ваших отношениях не было, – согласилась Лена Коровкина, внимательно разглядывая Иннокентия, точно впервые увидела его. – Лишь нарушение этики. Но это, наверное, вас не очень беспокоит.

– Не очень, – напыщенно подтвердил Анциферов. – Что такое правила социума против законов природы? Пыль, ничто! Нас тянуло друг к другу, я был влюблен, она тоже… Что могло быть естественнее нашей любви!

– Что же ты, естественный наш, в таком случае не захотел, чтобы она родила твоего ребенка? – поинтересовался Матвей.

– Это касалось лишь нас двоих, но я тебе отвечу, – снизошел Иннокентий. – Потому что был уверен, что этим она испортит жизнь и себе, и мне. Любовь, страсть, слияние душ и тел – это одно. А продолжение рода – другое. Не надо смешивать!

– Ты струсил, – убежденно сказал Матвей. – Когда девушка сказала, что оставит ребенка, ты понял, что над тобой будет постоянно висеть угроза. Ведь если бы эта история дошла до твоей жены и ее отца, ты потерял бы все. Деньги, квартиру, работу – все! Тебя с ног до головы облагодетельствовал тесть. Он не стал бы терпеть козла, крутящего романы с первокурсницами в его собственном институте! Ты бы вылетел с работы с волчьим билетом и в лучшем случае смог бы устроиться истопником в котельную. Если бы очень повезло.

На желтых щеках Иннокентия вспыхнул румянец.

– Я – струсил?! – взвизгнул он. – Ничего подобного! Я не переношу давления, я свободная личность! А она хотела повесить на меня ответственность.

– Она даже не собиралась записывать тебя в графе «отец»!

– Это не имеет значения! В любой момент она могла передумать, рассказать родителям, подругам…

Пошли бы гнусные слухи… А я ни в чем не виноват! У меня семья! Я должен был оберегать жену.

– Поздно ты спохватился, – усмехнулся Генка. – Оберегать жену нужно было до того, как ты завел молоденькую любовницу. Что же ты сказал девушке?

– Мы встретились, поговорили по-хорошему. Я предупредил ее, что ничем и никогда не помогу ее ребенку. А если она вздумает сделать ДНК-тест, ославлю ее на весь институт: расскажу, что это она меня соблазнила. Как видите, я с вами вполне откровенен. И с ней тоже не церемонился.

– Да ты, Кеша, законченная мразь… – удивленно протянул Коровкин.

– Без ярлыков, пожалуйста! Я всегда ценил откровенность в отношениях. Даша выслушала меня, кивнула и ушла. Вот и все.

– Ты забыл добавить, что столкнул ее с моста, – бросил Матвей.

– Чушь!

– А потом утопил Марка Освальда.

– Чушь вдвойне! Да, Марк вызвал меня на разговор, не стану отрицать. Я, признаться, так толком и не понял, чего он хотел. Мне показалось, он был пьян. И его смерть только подтвердила мои подозрения! Он утонул, утонул сам. Не смейте обвинять меня в его гибели!

Маша и Матвей переглянулись. Значит, разговор между Освальдом и Анциферовым все-таки состоялся. Их догадки были верны.

Иннокентий нацелил на них длинный палец:

– Вы! Да-да, ты, Матвей, и наша новая родственница! Не думайте, что я вас боюсь. Решили найти козла отпущения? Не выйдет! Иннокентий Анциферов с вами в поддавки играть не станет! А если вы вздумаете обвинить меня официально, то выставите себя в исключительно глупом свете. От всего буду отпираться! Я вам только что солгал про Дашу Мысину! Не было между нами ничего. А вы что же, поверили? Ха-ха! Ха-ха-ха!

Он очень натурально покатился со смеху. Отсмеявшись, вытер выступившие слезы и уже серьезно сказал:

– У вас нет ни одной улики, ни одного доказательства. Ничего, кроме домыслов. Не будете же вы всерьез ссылаться на это слово – «веточка»? Я вам назову еще десяток мужчин, которые говорят это своим женщинам. И тогда посмотрим, что вы на это скажете! Все-все, больше никаких разговоров. Вы меня утомили! Нюточка, пойдем отсюда…

«Да, Анциферов вовсе не такой слизняк, каким казался, – подумала Маша. – Сейчас он уйдет, и никто его не остановит. Он снова нас переиграл».

Но Матвей не выглядел побежденным.

– Ни одной улики, говоришь? – усмехнулся он. – Я все-таки попробую кое-что предъявить в качестве доказательства твоей связи с Дашей. А там уж пусть следователь разбирается… У убийства нет срока давности.

– И что же? – насмешливо поинтересовался Иннокентий.

Матвей обернулся к Маше и взял у нее часы.

– Да хоть вот это, – небрежно сказал он.

И показал их Иннокентию.

– «С любовью навсегда – А.И.» – громко прочитал Матвей.

Анциферов изменился в лице. Весь его апломб исчез. Не сводя глаз с часов, он сделал несколько неуверенных шагов и остановился.

– Где ты их взял? – ошеломленно спросил он.

– Маша нашла их в кустах под окнами библиотеки. Экспертиза установит, что провалялись они там приблизительно десять лет. Сказать тебе, откуда они там взялись?

– Нет, – прошептал Анциферов.

– Мне скажи! – попросил ничего не понимавший Генка.

Матвей обернулся к нему:

– Кеша выкинул их из окна в тот самый вечер, когда у него состоялся разговор с Марком. Эти часы подарила ему Даша Мысина, сделав дарственную надпись. Он торопился избавиться от улики, доказывавшей их связь, и…

Матвей осекся.

Иннокентий стал страшен. Никогда раньше Маша не видела такого стремительного и жуткого преображения. Он побелел, челюсть отвисла, как у покойника. Глаза выкатились и, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

– Часы… – прохрипел Анциферов.

Он перевел глаза на жену.

Всех потряс его полный отчаяния взгляд. Так мог смотреть лишь человек, понимающий, что для него все кончено.

Нюта горестно прижала руки к груди.

Маша впервые в полной мере смогла оценить смысл выражения «словно громом пораженный». Анциферов выглядел как человек, которого настигла кара небесная. Из просто бледного он на их глазах стал пепельно-серым. Кожа на скулах натянулась, губы посинели, на них вскипела слюна.

За несколько секунд полный жизни человек превратился в оживший скелет. Он стоял, покачиваясь, перед ними и протягивал руки к часам, которые держал Олейников.

Даже Матвею стало не по себе.

Но самым страшным было то, что лицо Анциферова внезапно перекосилось. Правой половиной Иннокентий ухмылялся и гримасничал, левая же окаменела и уставилась мертвым, невидящим глазом на попятившуюся Машу.

– Матвей! – тревожно крикнула Марфа. – Срочно вызови…

Но договорить она не успела.

Иннокентий дико закричал и рухнул на пол.