— Вить, кто такая Антонина? — спросила Тоня мужа за завтраком в воскресенье.

Тот опустил блинчик в чашку с вареньем, поболтал им, откусил кусок и, только прожевав, ответил:

— Если это та женщина, о которой я думаю, то что-то вроде местной достопримечательности.

— И что ж за достопримечательность такая, о которой ты мне еще ничего не рассказывал? — язвительно поинтересовалась Тоня. — На речку ты меня водил, по лесу гуляли, у Рыбкиных в гостях были, а ведьму как-то упустил из вида.

Виктор поднял на жену глаза, подумав, не поставить ли ее еще раз на место, но решил не злоупотреблять.

— Слушай, — мягко сказал он, — да ерунда все полная, потому я тебе и не рассказывал. Страшилка детская, понимаешь?

— А вот Степанида говорит, что она самая настоящая колдунья!

— Ты Степаниду больше слушай, она тебе еще и не то скажет. И про домового, и про привидения, и про шабаши в лесу, и про оборотней… Ты всему верить будешь?

Тоня почувствовала себя несколько растерянно — всегда Виктору удается как-то так переключить разговор, что она выглядит полной дурой! Но на сей раз она ему не позволит отвлечь ее.

— А где она живет хоть, ваша колдунья?

— Тонь, да что ты ко мне пристала? — нахмурился Виктор. — У Степаниды своей спроси.

— А я хочу у тебя спросить, — возразила она. — Ты же сам говоришь, Степанида все выдумывает, вот и расскажи мне, кто такая Антонина на самом деле.

Виктор поразмыслил, сжевал еще два блина и проговорил неохотно:

— Да самая обычная баба, только живет не в деревне, а почти у леса, на дальнем конце. Ну, знаешь, где просека, только по другую сторону дороги, через поле пройти нужно. Там ее дом стоит, если, конечно, не развалился.

— Не развалился, — тихо сказала Тоня, но Виктор ее не услышал.

— Про нее всякие истории ходили: и что она якобы порчу наводит, и что колдует, и что лечить может… Господи, Тонь, ну что я тебе рассказываю? У вас у самих, что ли, таких страшилок не было?

— Таких — нет. Про кладбища были, про дома заброшенные, а про ведьму не было.

— Ну, значит, у вас фантазии не хватило. А у нас в детстве особым геройством было около ее ограды полежать, посмотреть, чем она занимается.

— И чем занималась?

— Да ничем! Тем же, что и все на огородах своих. Я же говорю — игра была такая, понимаешь, проверка на храбрость!

— И ты тоже играл?

— Все, Тонь, надоело мне ерунду обсуждать, давай лучше делом займемся. Ты меня спросила — я ответил. Даже время не хочу тратить на подобную чушь.

Тоня улыбнулась и стала убирать посуду со стола. Все, что ей нужно было, она уже узнала.

Явное раздражение Виктора, вопреки его ожиданию, не произвело на нее такого действия, как обычно. В другой раз она бы смутилась, решила, что послушала глупую, выжившую из ума старуху и опять выставила себя в глазах мужа деревенской простушкой, которую хлебом не корми, а дай потрепаться обо всякой чепухе. Но не сейчас. Слово «бесплодие» отзывалось у Тони в ушах каждый раз, когда она вспоминала про поездки к врачу, и, чтобы больше не слышать его, она согласилась бы пойти куда угодно и к кому угодно. К тому же слово «ведьма» Тоня как-то не очень принимала всерьез. «Наверное, Антонина травница, — думала она, — старая знахарка, которую слухи превратили в ведьму, как Витя рассказывает».

В пятницу ударили заморозки. Трава поседела, лужицы схватились крепким ледком, а дом пришлось протопить с раннего утра, потому что ночью Тоня замерзла. Проводив Виктора, она позавтракала, задумчиво глядя в темное окно, написала список дел на сегодня и уселась на диван.

Еще вчера она совершенно точно знала, что пойдет к колдунье, или кто она там есть, с раннего утра, но за окном давно уже было светло, а Тоня все колебалась. Как же так, прийти к незнакомому человеку, с порога заявить про Глафиру Рыбкину, да еще упомянуть про зло? Неудобно. «А кровью истекать раз в две недели тебе удобно? — спросила она сама у себя. — А бесплодие удобно?» Страшное слово перевесило — Тоня встала и оделась. Подумав, она положила в кошелек в дополнение к лежащим там пятистам рублям еще тысячу, закрыла дом и вышла на улицу.

Там никого не было. Когда-то Тоня посмотрела фильм «Адвокат дьявола» и теперь вспомнила, как в конце фильма главный герой идет по совершенно пустому городу, в котором нет ни одного человека. У нее появилось то же ощущение неправдоподобия и какой-то скрытой угрозы. Она поколебалась, не вернуться ли обратно, но в тот момент в доме тети Шуры хлопнула дверь, и деревня сразу словно ожила.

«Пойду», — решила Тоня и направилась в дальний конец деревни. На улице по-прежнему никого не было, но теперь она улавливала движение занавесок, любопытные взгляды из окон, слышала голоса из домов. Деревня проснулась. На опавших листьях виднелась белая кайма, и Тоня зябко куталась в куртку, жалея, что не взяла шарф. Да и перчатки можно было бы надеть. Чтобы не замерзнуть, она пошла быстрее, не обращая внимания на дома по обеим сторонам дороги. Наконец дошла до крайнего коттеджа — настоящего кирпичного коттеджа, с решетками на окнах. Миновав его, спустилась по небольшому склону вниз и двинулась вдоль поля.

Как и говорил Виктор, минут через пять она увидела за деревьями крышу одиноко стоящего дома, решительно свернула к нему и зашагала напрямик через поле. Теперь она радовалась заморозку: если бы не он, сейчас бы шлепала не по твердой застывшей земле, а по грязи. Под ногами еле виднелась тропинка, из чего она заключила, что деревенские к Антонине все-таки ходят.

«Деревенские! — усмехнулась Тоня. — А ты сама кто теперь такая? Привыкай!» Она обогнула край леса и оказалась на пригорке прямо перед домом, со всех сторон окруженным невысоким частоколом. Во дворе было тихо. Молодая женщина на секунду замедлила шаг, но потом упрямо тряхнула головой и спустилась вниз, к калитке. Пошарив рукой за калиткой, нащупала простенький засов, откинула его и вошла во двор.

Глафира вернулась домой после салона и прошла в спальню, даже не погладив Шейлока.

Кот изумился, оскорбленно посмотрел ей вслед и шмыгнул было на кухню, но плошка оказалась пустой. Ага, сегодня еду нужно выпрашивать… Шейлок, умилительно мурлыча, прошествовал в комнату, прыгнул на кровать, потерся о руку хозяйки. Но женщина сидела неподвижно и, что совсем уж странно, не протянула руки, чтобы почесать его за ухом. Что там за ухом — хозяйка с ним даже не поздоровалась!

Шейлок настойчиво мурлыкнул и полез к Глафире на колени, но тут сильные пальцы схватили его за шкирку и сбросили с кровати. Его, потомственного перса! Да они, человеческие плебеи, недостойны того, чтобы жить с ним в одном доме! Кот зло фыркнул и прыгнул на кресло в углу, настороженно наблюдая за женщиной. В золотистых его глазах светились злость и удивление: непонятно, чего еще ожидать от хозяйки, которая сидела неподвижно, вертя на пальце поблескивающее кольцо.

Внезапно она встала. Кот насторожился. Но хозяйка подошла к окну, постояла пару минут и вернулась на кровать.

— Зачем тебе это нужно, сволочь? — вслух спросила она.

Шейлок поднял уши: «Это ты мне?»

— Ну и что же ты задумала? — повторила Глафира, глядя в пространство. — Может, мне им все рассказать?

Шейлок понял, что она не в себе — обычно хозяйка разговаривала либо с ним, либо со своим самцом, но теперь ее слова относились непонятно к кому.

Перемены? Перемен перс не любил. Он замер, стараясь понять, что происходит.

От хозяйки пахло удивлением. Неприятным удивлением, понял кот. А еще какой-то странной смесью: недоверием, тревогой. Чем-то плохим, чем-то настороженным — он не мог разобраться. Но был один запах, который ему особенно не понравился, потому что кот никогда не чуял раньше, чтобы от женщины так пахло. Даже тогда, когда однажды самец ударил ее.

Пахло страхом.

Шейлок спрыгнул с кресла и растворился за дверью.

Оглядывая двор, Тоня медленно двигалась к крыльцу. Двор как двор, ничего особенного, разве что какая-то странная колода стоит посередине, похожая на спил огромного дерева. Покосившись на нее, она подошла к дому и осторожно постучала в стену. Тишина. Постучала еще раз. То же самое.

— Хозяюшка! — негромко позвала Тоня и удивилась, насколько робко и неуверенно прозвучал ее голос.

«Нужно на крыльцо подняться, к двери», — подумала она, но не решилась. Постояла, потянула время, разглядывая дом. Он оказался совсем небольшим, окна выходили на лес, и, в общем-то, можно было просто обойти его с другой стороны и постучать в окошко — тогда бы в доме наверняка услышали. Она еще раз постучала в стенку дома, по-прежнему безрезультатно, и замерла в растерянности: к такой ситуации Тоня оказалась не готова. Из дома никто не выходил, возвращаться обратно было глупо, стоять здесь — еще глупее. Оставалось два варианта — либо подняться на крыльцо и постучать в дверь, либо обойти дом и постучать в окна. Может быть, просто войти, если дверь не заперта? Нет, это было совсем нехорошо.

«Господи, да о чем я думаю? — неожиданно пришло в голову Тоне. — Стою здесь, как ненормальная, не могу до знахарки достучаться! Да ей же, наверное, под сто лет, она просто не слышит!»

Обругав себя, Тоня почувствовала внезапную решимость: хватит стоять на месте и ждать неизвестно чего, нужно просто обойти дом кругом и побарабанить в окошко. Приняв такое решение, она повернулась и не смогла сдержать вскрика. Прямо перед ней стояла темная фигура с капюшоном на голове.

Тоне стало страшно. Что-то очень угрожающее было в человеке, закрывшем лицо капюшоном так, что не было видно ничего, кроме крепко сжатых губ, и стоявшем за Тониной спиной неизвестно сколько времени. Вот что напугало Тоню больше всего — она судорожно пыталась найти объяснение тому, откуда же появилось странное существо.

— Простите, — начала Тоня, справившись с испугом, — я ищу Антонину. Это вы?

Господи, может, это вообще мужчина? Что делать дальше?

Вопросы промелькнули у нее в голове, пока фигура молча стояла перед ней, за долю секунды. Но тут краем глаза Тоня заметила приотворенную дверь сарая, и простое открытие мгновенно привело ее в себя: хозяйка наверняка из сарая вышла.

Женщина перед ней стояла по-прежнему молча. Но способность здраво рассуждать вернулась к Тоне так же быстро, как исчезла. «Она же старая, — мелькнула мысль, — наверное, плохо слышит».

— Простите! — громко сказала Тоня. — Как мне найти Антонину?

— Что орешь? До чертей докричаться хочешь? — раздался хрипловатый голос, и в следующую секунду женщина откинула капюшон с головы. Тоня с удивлением уставилась ей в лицо.

Почему-то она ожидала, что знахарка окажется дряхлой старухой, такого же возраста, как Степанида, или даже старше. И хотя сама Степанида дряхлой вовсе не была, это не мешало Тоне воображать подслеповатую развалину с клюкой.

Но перед ней стояла высокая седая женщина лет шестидесяти с резкими, почти грубыми чертами лица. Почти безгубый рот, широкий нос с крупными ноздрями и чуть раскосые черные глаза под седыми бровями… Женщина была если не уродливой, то очень некрасивой. Но старухой ее никак нельзя было назвать. Без всякого выражения она смотрела на Тоню, и та поняла, что молчание слишком затянулось.

— Простите, — опять начала она, — мне Степанида Семеновна посоветовала к вам обратиться. Я была в гостях у Глафиры Рыбкиной, и после этого…

Тоня замолчала.

Женщина, не дослушав, повернулась к ней спиной и пошла куда-то во двор. Тоня растерянно посмотрела ей в спину, машинально отметив, что на Антонине вовсе не черный плащ, как ей сначала показалось, а обычная темно-серая куртка.

— Что стоишь? — обернулась знахарка.

Гостья торопливо сорвалась с места и побежала следом. Дойдя до колоды, стоящей в середине двора, Антонина обернулась и небрежно махнула рукой:

— Сюда садись.

Тоня посмотрела на колоду. Это и впрямь оказался спил дерева, и она мимоходом изумилась тому, какое же огромное оно было — наверное, старый-престарый дуб. Колец было так много, что, казалось, невозможно сосчитать. Против своей воли Тоня наклонилась над пнем, прежде чем сесть, и попыталась хотя бы приблизительно представить, сколько же лет дереву. Ничего не получилось: кольца словно начали кружиться перед глазами. «Господи, что я делаю?» — она тряхнула головой и перевела взгляд на Антонину. Та пристально смотрела на нее, и Тоне показалось, что в черных раскосых глазах мелькнуло удовлетворение.

— Мне садиться? — негромко спросила Тоня.

Ответа не последовало, и она опустилась на колоду. Антонина постояла неподвижно в двух шагах от нее, затем сунула руку в карман и вытащила оттуда обрывок веревки, засаленной и грязной, размочаленной на концах. Присела перед Тоней на корточки и стала махать веревкой у нее перед глазами. Тоня почувствовала себя очень глупо, но встать и уйти было совершенно невозможно, и она решила дождаться, пока знахарка закончит.

Покрутив обрывок перед Тоней, женщина неожиданно встала, провела им по Тониной голове и, зажав веревку в левом кулаке, правой рукой резко дернула ее, протащив обрывок через сжатый кулак, затем отбросила его в сторону. Тоня сидела молча. Знахарка медленно разжала кулак и стала пристально вглядываться в свою руку, бормоча что-то себе под нос. «Уйду, — решила Тоня, — сейчас встану и уйду». Но тем не менее осталась сидеть на колоде и смотреть, как неопрятная женщина в старой серой куртке склоняется над ладонью.

— Простите… — начала наконец Тоня, уставясь на карман куртки, оказавшийся прямо перед ее носом.

— Что, дите хочется? — прозвучал над ней хрипловатый голос.

Тоня дернулась и подняла глаза на знахарку. Та смотрела на нее, а пальцы правой руки скользили по ладони левой, беспрестанно отбрасывая в сторону что-то невидимое.

— Вижу — хочется, хочется, — тонкие губы растянулись в усмешке, обнажив мелкие желтые зубы. — А дите-то твое под черной водой, за черной бедой да за черным лесом… Мальчик твой не дождется никак своей матушки… Да прольется красненьким дождиком… Кровушки твоей попила вволю?

Тоня не сразу поняла, что ее о чем-то спрашивают.

— Что? — внезапно потеряв голос, прошептала она.

— Кровушки-то, говорю, много было?

Теперь Тоня поняла и молча кивнула.

— Потянулись жилочки?

Тоня вспомнила, что боль была тянущая, и опять кивнула.

— Хорошо, хорошо, — забормотала колдунья сама себе. — Вот хорошо. А по травушке, да по водичке, да к синю морю, да на глубоко донышко…

Тоня закрыла глаза, потому что веки внезапно отяжелели — на нее наваливался сон. Изо всех сил она пыталась сопротивляться, но перед глазами мелькали образы, быстро сменяя друг друга: берег моря, толща воды над головой, маленькое белое тельце, покачивающееся в глубине, среди водорослей…

— Чего хочешь от меня? — неожиданно спросила Антонина.

Тоня открыла глаза, попыталась что-то сказать, покачала головой и наконец выдавила:

— Ребенка. Мальчика.

— Ма-альчика… — пропела ведьма. — Ишь что! А что мне за твово мальчика будет?

— Я не знаю, — прошептала Тоня. У нее начала кружиться голова, и она испугалась, что сейчас упадет с колоды. Лицо женщины, наклонившейся над ней, то расплывалось, то снова становилось четким. — Что вам нужно?

— Да ничего мне твоего не нужно! — хрипловато рассмеялась Антонина. — Вот разве Глашку только. Слышь, красавица, отдашь мне Глашку-то?

— Я не понимаю…

— А и понимать ничего не надо. Скажи только, сама хочешь Глашке все вернуть или мне за тебя сделать, а? Вот тогда будет тебе ребеночек, будет тебе твой мальчик. А я-то уж сама наведу как надо, как умею…

Бормотание ведьмы стало неразборчивым. Тоня собрала все силы, боясь потерять сознание.

— Вы… сами… — прошептала она, — я не хочу.

— А раз не хочешь, тогда помоги-ка мне! — приказала женщина и потянула Тоню на себя.

Та с трудом поднялась.

— Смотри! — Антонина положила руку Тоне на затылок и прижала ее голову почти к самому дереву.

Тоня опустилась на колени, схватилась рукой за край колоды и начала вглядываться в круги. Она чувствовала какое-то шевеление над своей головой, и поняла, что колдунья водит рукой над волосами. Сверху раздалось негромкое хрипловатое нашептывание, в котором она не могла разобрать ни одного слова. Неожиданно круги перед ее глазами поплыли, начали сливаться, опять разделяться; внешний круг вращался, а маленькие в середине образовывали непонятные картины, заставляя Тоню наклоняться все ниже и ниже. Нашептывание перешло в бормотание, бормотание в напев, напев становился все громче и громче, и наконец, когда Тоня поняла, что через секунду потеряет сознание, Антонина выкрикнула что-то непонятное и ударила по срезу рукой.

— Смотри! — прохрипела она. — Что видишь?

Тонкие линии сложились в рисунок, а через долю секунды распались на десятки кругов, перед Тониными глазами снова был спил старого дерева. Тоня закрыла глаза и прижала ладонь ко лбу. Головокружение прошло, но осталась неимоверная слабость.

— Что видела? — повторила Антонина, глядя на нее сверху.

— Дерево, — тихо сказала Тоня, вспомнив застывший в последнюю секунду перед глазами рисунок.

— Еще что?

— Ветку сломанную, которая с дерева свисала. Большую. Какую-то странную, как… как будто змея… или петля…

— Змея?

— Да, кажется. Я не знаю.

Антонина отвернулась, постояла немного, глядя в сторону, и прошла в дом. Тоня, обессилев, сидела у спила, чувствуя себя по-прежнему очень слабой. Она не знала, сколько прошло времени, — ей показалось, около четверти часа. Собиралась уже встать, когда Антонина появилась на крыльце и подошла к ней. В руке у нее был черный полотняный мешок, в котором что-то лежало.

— Пить будешь, — протянула она его Тоне. — Каждый день по большой ложке на восходе. Поняла?

— Да.

Тоня взяла тяжелый мешок.

— Иди. — Колдунья отвернулась и скрылась в сарае.

Тоня встала, покачиваясь, сделала несколько шагов и вынуждена была сесть прямо на землю. «Господи, что со мной?!» Опять встала, медленно, с трудом переставляя ноги, дошла до калитки, но сил, чтобы открыть ее, не было. Мешок оттягивал руку, и Тоне казалось, что в нем по меньшей мере пять килограммов. Собравшись с силами, она нажала на дверь плечом и вышла за забор. Внезапно ей стало гораздо легче. Силы прибавились, слабость уменьшилась, и Тоня побрела по полю хоть и спотыкаясь, но все увереннее и увереннее. Когда дом колдуньи скрылся за лесом, она присела на поваленное дерево и развязала мешок. Внутри была обычная стеклянная банка, до краев наполненная темно-коричневой жидкостью. Тоня завязала мешок, посидела еще немного и направилась к деревне.

Вечером она сидела на диване, рассматривая банку на свет. На дне плавали кусочки травы, мелкие листочки, какие-то цветы. Тоня не спросила у Антонины, где хранить банку, и теперь не знала, куда ее поставить, но мысль о том, чтобы вернуться к ведьме за уточнениями, вызывала у нее дрожь. Теперь она не сомневалась, что все рассказанное Степанидой правда — никакая Антонина не знахарка, а самая настоящая ведьма. Тоня вспомнила, что случилось утром, и у нее опять закружилась голова.

Когда она вернулась домой, оказалось, что уже почти полдень. Ничего не соображая, Тоня все-таки решила приготовить ужин и погладить. Приняв такое решение, она опустилась на диван и мгновенно уснула. Проспала почти до шести и, проснувшись, долго не могла понять, какое сейчас время суток — за окном уже смеркалось. Наконец сообразила, достала из мешка банку, а мешок спрятала в комоде. И вот уже полчаса она смотрела на бурую жидкость, а перед глазами вставали круги на спиле дерева, переплетающиеся между собой.

Тоня мотнула головой, и видение исчезло.

«Вите ничего не буду рассказывать, — подумала она и подошла к окну, поставив банку на стол. — Никому вообще не буду, и Степаниде тоже». Как относиться к произошедшему утром, Тоня не знала, поэтому просто решила не задумываться, а настой выпить, как сказано.

За окном мигнули фары.

«Господи, неужели Витя приехал? — ужаснулась она. — Так рано?!»

— Тонь, привет! — раздался голос из кухни. — А ты что опять входную дверь не запираешь?

— Я запираю! — крикнула Тоня, схватив банку и заметавшись с ней по комнате.

— А почему открыто было?

— Я выходила, — соврала она, сунула банку на книжную полку и прикрыла ее книжкой.

На пороге появился довольный Виктор.

— Вить, а ты что так рано сегодня?

— Ну вот, поздно прихожу — плохо, рано — еще хуже, — усмехнулся он. — Да все нормально, там мужики без меня, думаю, обойдутся. А ты почему такая бледная, супруга моя? Не заболела?

— Нет-нет, но я что-то спала сегодня много, весь день. Вить, ты извини, — виновато произнесла Тоня, — у меня ужина нет. Я тебя вчерашним супчиком покормлю, ладно?

— Да корми чем хочешь, только побыстрее — я без обеда сегодня. Представляешь, приезжает комиссия…

Тоня отключилась. Виктор оживленно рассказывал о чем-то, она машинально кивала, вставляла разные междометия, но совершенно не воспринимала его слов. Очнулась она только тогда, когда Виктор, сбившись на полуслове, спросил:

— А это что за фантазия?

Тоня резко обернулась. Виктор стоял у книжной полки, держа в руках банку с настоем. Брови его были нахмурены.

— Откуда?

Быстро подойдя к нему, она осторожно взяла банку.

— Мне врач посоветовала пить настой зверобоя. Я сейчас уберу.

Глафира вышла из дома вечером, оглядываясь по сторонам по старой детской привычке. Не то чтобы она кого-то боялась… Впрочем, боялась, призналась она самой себе. Ведьмы проклятущей, которая ей полжизни испортила, порчу страшную наложила, так что теперь жить ей без ребеночка до конца дней. А ребеночка хотелось, очень хотелось…

От мыслей об Антонине Глафира поежилась, хотя вечер был безветренный. Ничего, зато она неплохо над той сучкой молоденькой подшутила, которую таким же гадким именем зовут. Ха, вздумала ей, Глафире, про детей вопросы задавать! Стерва…

Вспоминая Витькину жену, Глафира сама не заметила, как дошла до почтальонова дома. «Да какой он теперь почтальонов! — хмыкнула она. — Чернявским теперь его называть будут, а не почтальоновым. Будто здесь много почтальонов осталось…»

Впереди послышалось покашливание, и Глафира остановилась, вглядываясь в темноту. Видела она хорошо, но человек стоял около соседнего дома, прячась за крыльцом.

Глафиру опять пробрала легкая оторопь. «Вернуться бы, и черт с ней», — мелькнуло у нее в голове. На секунду она застыла на месте, но тут же передернула плечами: нет уж, на сей раз она ее не испугается. Хватит, набоялась! Еще вопрос, кто кого теперь будет бояться!

Глашка хмыкнула и шагнула в сторону крыльца.

На следующий день Тоня проснулась в шесть утра, совершенно забыв, что сегодня суббота и можно поспать подольше, но взглянула на спящего мужа и поняла, что зря встала. Виктор крепко спал, негромко всхрапывая во сне. Она укрыла его одеялом и подвинула обогреватель поближе к кровати.

Шлепая босыми ногами по холодному полу, Тоня вышла на кухню и проверила, на месте ли банка. Разумеется, банка стояла там, где Тоня ее вчера поставила. Она вернулась, уселась в зале перед окном и стала смотреть в сад.

Вокруг дома было темно. Контуры деревьев еле угадывались, и только рябинка прямо перед окном была хорошо видна. Медленно, незаметно проступали очертания сада — деревьев, кустов. Сначала проявлялись стволы ближних трех яблонь, за ними — дальних, потом из сумрака словно выплывали крупные ветки, и вот уже можно было различить и отдельные веточки. А потом становилось все светлее и светлее, и сад уже высвечивался весь, и только пелена дождя или тумана могла скрыть его. Сад просыпался, и дом просыпался вместе с ним.

Тоне нравилось их неторопливое пробуждение. Она могла сидеть так долго, ничего не делая и сама себе удивляясь. Почему-то в городе у нее не было такой привычки.

Сейчас она смотрела за окно, кутаясь в плед и ожидая того момента, когда весь сад будет перед ней как на ладони и можно будет выскочить на улицу. Ждать придется еще долго, но сумрак уже отпустил старую яблоню, самую ближнюю к дому, и Тоня вглядывалась в корявое дерево.

«День, наверное, будет хороший», — подумалось ей. Она уже научилась по первым рассветным часам определять, будет сегодня ясно или пасмурно, хотя сама не знала, как у нее так получается. «Пойдем гулять, и никаких гостей! — мелькало у нее в голове. — А еще лучше — поедем наконец в Москву и походим по центру». Мысли усыпляли ее, и она, зажмурившись, откинулась на спинку дивана.

«Наверное, уже третью яблоню видно», — подумала она через несколько минут и открыла глаза. За окном стало гораздо светлее, но третья яблоня с раздвоенным стволом еще скрывалась в сумраке. Тоня стала пристально смотреть на нее, пытаясь поймать тот момент, когда она увидит все дерево, целиком.

Ствол. Пелена веток вокруг. Четче. Еще четче, но все еще размыто. У Тони устали глаза, и она на секунду отвела их от окна, а когда посмотрела опять…

Что такое? Она никак не могла понять, что там такое темное свисает с третьей яблони. Ветка? Нет, не ветка. Какое-то пальто… Наверное, Виктор вчера бросил его на дерево. Но зачем?! Тоня поднялась и прижалась к окну, пытаясь разглядеть, что это за странная вещь.

В утреннем безветрии вещь висела неподвижно и свисала почти до земли. Сумрак понемногу отступал, открывая деревья, и Тоня уже отчетливо видела, что старое пальто держится на чем-то тонком, почти невидимом, вроде сломанной ветки или веревки… веревки…

Тоня застыла перед окном, пальцы у нее похолодели. Не веря своим глазам, она смотрела, как ночь отползает все дальше и дальше, прячется, сворачивается в темный клубок, тающий под деревьями, оставляя свой подарок, и этот подарок свисал сейчас с третьей яблони, почти касаясь земли. Уже был виден силуэт, уже можно было разглядеть лицо…

Не в силах шевельнуться, Тоня смотрела на неподвижно висящее тело. Наконец она смогла оторвать от него взгляд, как была, босиком, вышла в кухню. С минуту стояла там, собираясь с силами, чтобы толкнуть наружную дверь…

Земля обожгла ступню, затем другую. Медленно, словно во сне, Тоня подошла к яблоне.

Налетевший порыв ветра повернул тело. Ветка старого дерева тоскливо заскрипела. Высунув иссиня-черный распухший язык и выкатив неживые рыбьи глаза, перед Тоней покачивалась Глафира. Черная короткая кофта задралась, обнажив неестественно белую, жирную складку живота. С гулким стуком соскользнул и ударился о мерзлую землю тяжелый ботинок.

Тоня вздрогнула, перевела взгляд на бледную босую ногу, качавшуюся над землей, и отчаянно закричала.