К полудню люди не только не разошлись — наоборот, их стало больше. «Черт бы их всех не видал! — ожесточенно думал Виктор, глядя в окно. — Откуда их, козлов, столько набралось? Из погребов, что ли, повылазили?»

Доля истины в его догадке, пожалуй, была. В Калинове очень долго не происходило ничего особенного, и пропустить такое развлечение, как труп во дворе почтальонова дома, люди не могли. Старые, дряхлые бабки, старики, взрослые, ребятишки, привезенные на выходные в деревню, — все ходили кругами вокруг забора, заглядывали внутрь и переговаривались между собой. Время от времени подходил кто-нибудь еще, и вскоре возле участка можно было увидеть добрую половину деревни.

— Да что вы, труп не видели, что ли?! — не выдержав, вслух произнес Виктор.

Жена на диване даже не повернулась. «Перепугалась, бедная, — подумал он, — до сих пор отойти не может».

С того момента, как Тоня разбудила мужа и сказала ему, что на яблоне в их саду висит тело Глафиры Рыбкиной, она произнесла всего несколько слов — разговаривая с участковым со странной фамилией Капица, который, оказывается, работал в деревне еще с того времени, когда Виктор приезжал сюда ребенком. Сам он, хоть убей, лысоватого мужичка не помнил, но Капица взглянул на него пристально и, казалось, с узнаванием. «Быть того не может, — подумал Виктор, — сколько лет прошло! И я теперь первый подозреваемый — не зря же ее в нашем саду угораздило повеситься…» Слова, которые после этого он мысленно произнес в адрес покойной Глафиры, были не совсем теми, которые принято говорить об усопших.

В комнату зашел участковый и наклонился к Тоне:

— Вот что, голубушка, ты толком все рассказать сможешь? Или у тебя… как это… стресс?

— Смогу, — без выражения сказала Тоня.

Капица внимательно посмотрел на нее.

— Ну, раз сможешь, так пошли на кухню — не на коленках же мне писать. А ты, Виктор Батькович, посиди-ка тут пока, — остановил он привставшего было Виктора.

— Это с какой стати? — опешил тот. — Вы с моей женой собираетесь разговаривать, а я тут должен сидеть?

— Я, милый ты мой, не с женой твоей собираюсь разговаривать, а со свидетелем, обнаружившим тело. Вот как закончу опрос, так получишь супругу свою в целости и сохранности. На честь ее я покушаться не буду, да и носок с песком я нынче дома оставил, так что беспокоиться тебе не об чем.

Степан Иванович взял молчавшую Тоню под локоток и вывел из зала. Выматерившись вполголоса, Виктор остался стоять у окна: идти за женой было бы глупо. Участковый либо притворялся идиотом, либо был таковым, и Виктор склонялся ко второй версии. Да и откуда в Калинове взяться умному менту? Ладно, может, хоть он Тоньку разговорит…

Капица раскладывал на столе документы, искал ручку в кармане, в общем, всячески тянул время, поглядывая на Чернявскую. Лицо бледное, губы сжатые, волосы распущенные, а ведь за все те недели, что она в деревне живет, он ее ни разу простоволосой не видел — всегда с косой до попы. «А волосы-то какие, как у русалки! — мимоходом восхитился он. — Но что-то знает, что-то знает… Уж сколько времени прошло, а сидит как неживая — неужели трупа так испугалась? Что-то не верится».

— Ну-с, дорогая Антонина Сергеевна, рассказывайте все с самого начала.

Тоня помолчала, потом равнодушно произнесла:

— Я утром подошла к окну и увидела тело. Вышла, посмотрела, вернулась домой, разбудила мужа. Он пошел к вам. Вот и все.

Это Капица уже слышал.

— Не, голуба моя… — протянул он. — Так не пойдет… Давай-ка со мной не лукавь, а говори, как дело было.

Тоня бросила взгляд в окно, за которым ходили двое мужиков, тщательно осматривая землю. «Следы ищут, — подумала Тоня. — Ищите, ищите…»

Она перевела взгляд на участкового и увидела, что он чего-то ждет.

— Что вам еще? — удивилась она. — Я же все сказала.

— Ты вот что, — откинулся на спинку стула Капица, — ты давай-ка дурочку из себя не строй, рассказывай все нормально. И радуйся, что пока я с тобой беседую, а не вон те бодрые ребятишки, — кивнул он головой в сторону окна.

Тоня почувствовала, как ее захлестывает гнев. Господи, мало ей того, что случилось, в чем она одна виновата, так еще теперь какие-то люди будут ее мучить?!

Внимательно наблюдавший за ней участковый заметил, что лицо ее изменилось. Она слегка покраснела, подбородок выдвинулся вперед, и Тоня посмотрела прямо на него.

— Во-первых, — отчеканила она, — не смейте называть меня дурочкой. Во-вторых, я вам все рассказала и повторять по пять раз не собираюсь. Хотите — зовите кого угодно, мне все равно. И больше я с вами разговаривать не буду, ясно?

На участкового ее выступление особого впечатления не произвело, хотя и слегка удивило. «Только что сидела, как привидение, и тут на тебе!»

— Да ты не кипятись, — примирительно сказал он. — Я тебя о чем спрашиваю: вот ты увидела из окна, что на дереве повешенный… Так?

Тоня кивнула.

— И что потом сделала? На двор пошла?

Еще один кивок.

— А вот этому, красавица моя, я в жизни не поверю. Ну не поверю я, чтобы баба, страх такой увидя, не кинулась мужика своего будить, а пошла смотреть, кто там во дворе висит! Вот что хочешь говори — не поверю! Да зачем смотреть? С какой такой целью?

— Не хотите — не верьте, — устало ответила Тоня. — Дело ваше. Я увидела Глафиру, мужа не стала будить, вышла из дома и подошла поближе.

— Что значит — увидела Глафиру? — насторожился Капица. — Ты же не могла лица увидеть — темно было.

Тоня могла соврать, но сил на это у нее не было.

— Я знала, что это она.

— Откуда же?

Участковый весь подобрался и сразу перестал быть похожим на простоватого дядьку из соседского дома.

Тоня покачала головой, попыталась что-то сказать, но не стала.

— Э, нет, голубушка, так дело не пойдет! — Капица проворно пересел к ней поближе и приобнял ее за плечи. — Так откуда ты знала, а?

— Просто знала, — наконец выдавила она. — Я не могу объяснить откуда. Просто знала.

Капица внимательно посмотрел на нее. Женщина чего-то недоговаривала, что было очевидно. Но весь его опыт подсказывал — настаивать сейчас бесполезно, больше она ничего не скажет.

— Ладно, — вернулся он на место. — Глафира Рыбкина вчера должна была к вам прийти?

— Нет.

— Точно?

— Не должна была.

— Ну, все, — поднялся Капица. — Если вопросы у ребят будут, а они, я так полагаю, обязательно возникнут, так ты уж далеко-то не уходи. Ладненько?

Тоня не ответила.

Следующие десять минут Степан Иванович потратил на ее мужа. Результат был нулевым. Нет, тот не приглашал Глафиру Рыбкину в гости. Нет, он не может объяснить, почему она оказалась в его саду. Нет, первой тело нашла жена, а потом разбудила его. Нет, он ничего не знает о ее смерти.

— Да вашу мать! — не выдержал Виктор через пять минут. — Я понятия не имею, какого хрена эта дура надумала именно у нас вешаться! Китайская месть, что ли, такая?

— А что, было за что мстить?

— Да мы у нее в гостях были один раз, чуть ли не месяц назад. И все! Больше не общались и не встречались. Понятия не имею, на фига ее сюда понесло! Может, у них деревьев крепких в саду не было? У мужа ее спросите.

— Спросим, спросим, — покивал Капица, — обязательно. Вот как приедет он в понедельник, так и спросим. А пока что обретается уже, к сожалению, не супруг, а вдовец, за пределами нашей необъятной родины в целом и славной деревни Калиново в частности.

Виктор покосился на участкового, но говорить ничего не стал.

— А вы, господин Чернявский, случаем, не знаете, почему вашу супругу понесло тело рассматривать? — поинтересовался спустя минуту Капица. — Вас не разбудила, пошла босиком…

— Не знаю, — сухо отозвался Виктор. — У нее спросите.

— Спрашивал, спрашивал, но понимания не нашел и был обвинен в недоверии. Ну, что ж, значит, не знаете?

— Я же уже сказал, что не знаю! У вас что, со слухом плохо?

— Плохо, — согласился Капица. — Вот недавно Любка в магазине попросила должок вернуть, а я и не услышал. Старость, старость…

С этими словами он поднялся и вышел из комнаты, оставив Виктора в недоумении.

— Чем порадуете, орлы? — подошел Капица к парням под яблонями. — Долго вы тут еще?

— Да все почти закончили, — отозвался один из орлов. — Следователь был, уже уехал.

— Эх, черт, а со мной-то что ж не поговорил?

— Так ведь ЧП в Никитине — два трупа, один детский. Похоже, папаша побуянил, разыскивают его сейчас. А там до кучи начальство подгадало с проверкой — вот всех на уши и поставили.

— Это как водится, — согласился Капица. — Ну и что тут со следами, а?

— Есть следы, но вроде не от ботинок жертвы. Теперь сверять надо с обувью свидетелей и всех остальных.

— Понятненько, понятненько. А заключение по трупу когда будет?

— Степан Иванович, сами все знаете — когда Данилов проспится, тогда и будет, — проворчал один из ребят.

— Знаю, знаю, я уж так спросил, для беседы. Общаться не с кем, вот беда! Хоть язык об забор чеши!

Капица прошел по тропинке и вышел за калитку. На него налетели со всех сторон.

— Степан! Степа-ан! Что ж такое творится? Говорят, Глафира повесилась?

— Петька, что ль, уделал-то ее?

— Да ну тебя, дура, какой Петька?! Любовник ее, мужик из этого дома!

— Да что вы, товарищи, глупости говорите! Замерзла она, я сама видела — рука синяя-синяя. Так ведь заморозки какие нынче ударили — немудрено! У меня картошка в погребе — и та померзла!

— Картошка у тебя, Ирина Ивановна, всю жизнь гнилая была, — раздался язвительный старческий голос, — ты на погоду-то не греши.

— Как гнилая?! Ты, что ль, Лизавета, напраслину возводишь? Да моей картошки…

Капица осторожно пробрался между бабами, присел в сторонке на бревне и достал сигареты. У калитки старухи уже вовсю скандалили, а между ними суетились юркие ребятишки. Участковый с наслаждением затянулся, и тут рядом с ним на бревно опустилась тетя Шура.

— С добрым утром, Степан Иванович!

— День на дворе давно, — отозвался Капица. — И не больно-то добрый.

— Глафира Рыбкина повесилась, говорят?

— Похоже на то.

— Ой, прости, господи, нас, грешных, — перекрестилась тетя Шура. — Совесть, что ли, замучила? Хотя не похоже. А может, все же раскаялась…

— Ты мне, Шур, вот что скажи: вчера слышала чего? — перебил размышления тети Шуры участковый.

— Нет, Степан Иванович, не слышала, — покачала головой женщина. — Ко мне сегодня мои должны приехать, так я до полночи готовила да убиралась. Нет, ничего не слыхала.

— Может, в окно видела?

— Да какое окно, ты что? Где мое окно, и где почтальонов дом! Я ж его и захочу, не разгляжу, с моими-то глазами. Он весь деревьями вокруг оброс!

Народ постепенно начал расходиться. Некоторые попытались выведать у Капицы, что случилось, но участковый отмалчивался, а если отвечал, так говорил то, что все сами знали: нашли тело Рыбкиной на яблоне в саду у новых хозяев почтальонова дома. А больше ничего не известно. Последними покрутились около дома ребятишки, но и те в конце концов разбежались. Тетя Шура поднялась.

— Пойду я, Степан Иванович, зайду к Чернявским. Можно?

— Да почему нельзя, можно, конечно. Слушай, Шур, а что там за отроки около забора?

Тетя Шура вгляделась в две фигуры, стоявшие возле калитки.

— Вроде бы орловские, — неуверенно сказала она.

— Рысаки, что ли? — хмыкнул Капица.

— Сам ты рысак. Ну точно, орловские, как их… Данила и… Сонька, что ли? Нет, Лизка! Точно, Данила и Лизка. Ну, бывшего Григорьева дома хозяева. Не сами, понятно, а дети их.

— Это у которых бабку сюда ее сын поселил? — вспомнил участковый.

— Вот-вот. А сам детей на все лето присылает. И на выходные тоже. А тебе какой интерес?

Капица наморщил лоб, вспоминая. Что-то там такое ему рассказывали про старшую Орлову… Значит, она и зимой в Калинове будет жить… Что ж ему говорили-то про нее, а? Внук старший у нее красивый парень, в девчонка так себе, хилая. И косички на голове дурные, штук сто, а то и больше.

Разглядывая младших Орловых, Капица решил уточнить, что же было не так с их бабушкой.

— Ладно, побреду, — махнула рукой Шура. — Может, Тоне что нужно…

Участковый тоже встал, выкинул сигарету и направился к белому каменному дому, стоявшему следом за заброшенным. Стоило опросить всех соседей, а эти были ближними с левой стороны.

Но дома никого не оказалось. В ответ на его стук раздался звонкий собачий лай, и Капица тут же вспомнил хозяйку, которую видел как-то садившейся в машину с тремя зверюшками, которых язык не поворачивался и собаками-то назвать. «Ладно, вечерком подойду», — решил он и направился к дому на другой стороне улицы.

Через двадцать минут он вышел оттуда со странным ощущением. Орлова-старшая спокойно отвечала на его вопросы, но у Степана Ивановича осталось ощущение, что женщина многого недоговаривает. А своим ощущениям Капица привык доверять. Да и вообще странная какая-то оказалась эта Ольга Сергеевна. Говорит правильно, даже слишком, держится отчужденно, вопросов не задает… Другая бы на ее месте все жилы из него вытянула — конечно, шутка ли, труп по соседству! А она — ни словечка. Может, конечно, внуков отправила на разведку, кто ее знает.

Да и про сына отвечает неохотно. Хотя вроде бы ей есть чем гордиться: дом для нее купил, сделал все как полагается. Странно все, очень странно…

Двадцать лет назад

Витька был доволен собой. Вчера на костре все получилось, как он хотел. Все-таки дар убеждения — великая вещь, правильно отец говорит! Теперь его смущало только одно: Женька, которая неожиданно воспротивилась его плану, вдруг предложила обратиться к Андрюхе, чтобы рассудить их. Когда она так сказала, Витька даже опешил.

— А давай у Андрюхи спросим, как он считает! — все еще звучал в его ушах вызывающий Женькин голос. — Андрюха спокойный, всегда по делу выступает. Вот послезавтра на Ветлинку пойдем, там и обсудим вместе. Да и Юльки нет.

Ну, насчет Юльки Витька не волновался, а вот предложение посоветоваться с Андрюхой прозвучало для него как гром среди ясного неба. Да, понял Витька, никуда не денешься — раз Женька вспомнила про этого выскочку, то теперь не получится просто отшутиться или предложить Андрюху ни во что не посвящать. Да ведь она не просто хочет ему все рассказать, а посоветоваться! Вот что взбесило Витьку больше всего. Посоветоваться! Черт, да кто он такой, чтобы с ним советоваться?!

Кровь бросилась Витьке в лицо после Женькиных слов, но он сдержался. Оглядев ребят, сидевших вокруг костра, рассудительно заметил:

— Андрюхе, естественно, все послезавтра расскажем, обсудим с ним, как лучше все провернуть. Я так думаю, он подскажет что-нибудь дельное — Андрюха у нас парень головастый.

Но, откровенно говоря, теперь Витька был в тупике. Он представления не имел, что говорить, если Андрюха будет против его идеи, а в том, что тот будет против, Витька почти не сомневался. Слишком маменькин сыночек! Слишком благоразумен! Из него хороший Молчалин получился бы… Себя самого Витька, разумеется, представлял Чацким.

Сидя сейчас за поленницей бабки Степаниды, он уже битый час обдумывал завтрашний разговор и до сих пор ничего не придумал. Это его раздражало. Ему нужно было осуществить свою идею, потому что она раз и навсегда показала бы, кто здесь главный.

— Степанида, ты моих прохвостов не видела? — раздался внезапно от крыльца голос тети Шуры, и Витька отвлекся от своих мыслей.

— Нет, Шур, откуда? — удивилась совсем близко Степанида.

«Елки, как она близко подошла, а я и не услышал! Черт, не засекли бы».

— Да не знаю, — опять сказала тетя Шура, — подумала, может, снова у тебя безобразничают. Куда они в такой дождь делись, понять не могу. Промокнут ведь, засранцы, в одних майках ушли! Надо бы к Маше заглянуть — может, с Андреем ее сидят?

— Загляни, загляни, — согласилась Степанида. — Маша всю их компанию вечно привечает, то пирогами кормит, то конфетами балует. На сынка своего, я смотрю, не надышится.

Наступило молчание. Витька прислушался, но шагов не услышал — значит, тетя Шура не ушла. Да и попрощалась бы она перед уходом. И что они, спрашивается, молчат?

— Да, не надышится, — услышал он наконец. — А я ведь тебя, Степанид, попрекну.

— И правильно, Шур. Попрекни. Не права я была. И сами они на паренька не нарадуются, и мальчишка у них вырос хороший. Так ведь кто бы подумал, Шур! От такой-то мамаши…

— Да что ж мамаша? Видать, все дело в воспитании. А может, у него папаша правильный был, мы же не знаем.

— И не узнаем никогда, — подытожила Степанида. — Сколько народу-то, прости господи, через нее прошло! Поговаривают, что и Митька Трофимов наш не брезговал к ней заглядывать.

— А, да все они, кобели, хороши! Ладно, хоть не увидим мы ее больше.

— А куда она делась-то, так и не узнали?

— Да кто ж скажет, Степанид? Никто и не знает. Я так полагаю, что она сама никому и не сказалась. Ты подумай — после того, как она ребенка в роддоме оставила, ей ведь в райцентре житья не стало. Мне Елена рассказывала, которая учительница, что ей на доме неприличные слова написали, да не просто там мелом или краской, а дерьмом собачьим!

— Да ты что?

— Точно тебе говорю. Ей ни в магазин зайти нельзя было, ни на почту — всюду люди плевались.

— И правильно! — неожиданно сурово произнесла Степанида. — Так ей и надо! Подумать только — от родной кровиночки отказаться! Ну, наблудила, ребеночек-то чем виноват? Не могу я понять, Шур… Проклятая она, ей-богу, проклятая!

— Ну, для мальчишки-то ее все лучшим образом повернулось. Так что зря ты Машу и мужа ее отговаривала. А они молодцы — и по-своему все сделали, и живут — не печалятся. Дай им бог всего за доброту их! Ну, пойду я, загляну к ним.

Витька, затаивший дыхание, услышал шаги, стук калитки, а потом скрип двери. Значит, все ушли со двора. Он выдохнул, соскочил с поленницы и, пригибаясь, бросился бежать через огород, не обращая внимания на дождь.

На следующий день они шли к Ветлинке молча и торопливо. Опять собирался дождь, и Сенька с Мишкой, чтобы не отменять поход, предложили расставить палатку. Конечно, палаткой это сооружение только называлось — восемь шестов, воткнутых в землю, да брошенная на них пленка от старого парника, дыры на которой закрывались сосновыми ветками. Места получалось немного, но от дождя защищало. Шесты и пленка были припрятаны в лесу рядом с речкой.

Наконец дошли до речки, и тут в самом деле зарядило — полил не просто дождь, а настоящий ливень. Хорошо, что они успели быстро приготовить свой навес.

— Фиг мы сегодня раков наловим, — мрачно сказал Колька, прислонившись к шесту и с тоской глядя наружу. — Все небо обложило.

— Да ладно, — ухмыльнулся Сашка, — зато я картишки захватил!

Он достал из кармана колоду карт в прозрачной упаковке.

— Ну, начнем?

— Да погоди ты, — отозвался Андрей, — дай отдохнуть. Бежали ведь как ненормальные.

Минут десять они разговаривали обо всякой ерунде, трепались ни о чем, но все, кроме Андрюхи, понимали, что сейчас начнется обсуждение плана, предложенного Витькой на костре. Витька посмеивался, подшучивал над Юлькой, которая краснела и неумело огрызалась, но сам внимательно следил за общим разговором. Ему нужна была реплика. Пока никто ее не подбросил, а без первой реплики, которая должна исходить не от него, начинать представление было нельзя.

Время шло, Сашка, как наиболее нетерпеливый, уже начал поглядывать на Витьку, а тот все никак не мог приступить к намеченному. Но тут Юлька, умница Юлька, которую Витька был готов расцеловать, спросила, обернувшись к Андрею:

— Андрюх, а тебе тетя Маша сегодня слив ваших не дала?

— Не-а, — улыбнулся тот, — мы их на днях доели. Так что извини, Юльк, теперь до следующего года ждать придется.

— Кстати, Андрюх, хотел тебя спросить о тете Маше, — вступил Витька. — Ты извини, ничего, что я спрашиваю?

— Да ничего, а что? — не понял Андрей.

— Андрюх, ты сразу скажи, если эту тему обсуждать не хочешь, я и заткнусь.

— Да чего тут обсуждать-то? — по-прежнему непонимающе глядел на него Андрей.

— Ну, я рад, что ты так к этому относишься, — Виктор смотрел открыто. — Слушай, я давно хотел спросить, да все стеснялся: а ты мать свою часто видишь?

Наступила пауза.

— Не понял. То есть в каком смысле? Конечно, часто, каждый день.

— Нет, я не про тетю Машу, — помотал головой Витька. — Я про твою мать, настоящую. Я так понимаю, твои приемные родители против того, чтобы она к тебе приезжала. А ты сам-то ее навещаешь?

Непонимание на лице Андрея сменилось удивлением, а удивление — неуверенной улыбкой.

— Ладно, Вить, хорош шутить, я таких шуток не понимаю.

— Да я серьезно тебя спрашиваю, — рассердился Витька. — Ну не хочешь говорить, не говори. Я же тебе сразу сказал — если тебе про это тяжело разговаривать, так я и не буду начинать.

Мишка с Сашкой переглянулись. Юлька сдавленно ойкнула и закрыла рот рукой. Наступила мертвая тишина. Улыбка медленно сползла с лица Андрея.

— Какие приемные родители? — неожиданно хрипло спросил он, бледнея на глазах. Витька даже испугался, что он сейчас упадет обморок. — Ты о чем?

Витька перестал хмуриться. Открыл было рот, чтобы что-то сказать, потом закрыл его и опять открыл. Затем, не веря себе, помотал головой и, широко раскрыв глаза и глядя прямо на Андрюху, прошептал:

— Так ты не знал?! Черт, Андрюха, ты не знал?!

— Ты что?! — крикнул Андрей и вскочил на ноги, ударившись головой о шест. — Ты что говоришь, придурок?! Какие приемные родители?! У меня родные родители, а не приемные!

Витька по-прежнему качал головой, глядя на него. Потом спохватился:

— Андрюш, да ты сядь, сядь, успокойся. Конечно, я ошибся, глупость сказал, извини! Это ерунда насчет родителей, — быстро продолжал он, — я сдуру сболтнул, хотел пошутить неудачно, а вышло, понимаешь, так глупо… Да конечно, нет у тебя никаких приемных родителей… то есть, в смысле, у тебя не приемные родители, а настоящие, ну, нормальные — тетя Маша и дядя Андрей. Ты не обращай внимания, у меня шарики за ролики заехали. Да тебе и любой скажет, что твои родители получше любых родных! Черт, извини, опять я не то говорю… они и есть у тебя родные…

Витька сбился и замолчал. Андрей по-прежнему стоял, и капли из дырки в пленке капали прямо ему на лоб.

— Слушайте, — обратился он к остальным, — это ведь шутка, да? Это шутка, по поводу того, что мои родители мне не родные?

Он посмотрел на Женьку, потом на Юльку. Обе ответили ему непонимающими взглядами. Сашка растерянно смотрел на Витьку, который старательно отводил глаза в сторону. Андрей перевел взгляд на Кольку, и что-то в выражении Колькиного лица заставило его позвать:

— Коля!

Колька вздрогнул и поднял глаза на него.

— Коля, это неправда?

— Да что ты у меня спрашиваешь? — пробормотал Колька. Андрей никогда еще не видел его таким растерянным. — Ты у родителей своих спроси.

Виктор, а за ним и все остальные изумленно взглянули на него.

Андрей опустился на корточки перед Колькой и, не стирая мокрых струек, бегущих по лицу, повторял:

— Коль, скажи, пожалуйста, я же должен знать. — Голос его звучал почти умоляюще. — Ну пожалуйста, скажи мне.

— Да что ты ко мне пристал?! — неожиданно выкрикнул Колька. — Какая тебе разница?! У тебя такая мать, что… что… не каждая родная такая… — неуклюже закончил он. — И вообще, что ты у меня-то… нас-то…

— Значит, правда? — словно не веря, переспросил Андрей каким-то не своим, высоким голосом.

Юлька в углу тихо всхлипнула. Женька вцепилась в Мишку и застыла, закусив губу.

— Значит, мама мне не родная? А кто родная?

Как слепой, он уставился на траву под ногами, а затем перевел взгляд на Витьку.

— Кто моя мать? — тихо, еле выговаривая слова, спросил он у него. — Ты знаешь?

— Андрюш, давай не будем, а? — попробовал тот успокоить его.

— Кто моя мать? — повторил шепотом Андрей.

— Слушай, я не знаю. Честно, не знаю!

— Говори.

Андрей наклонился близко-близко к Витьке, так, что почти касался его лба губами.

— Говори! — выдохнул он прямо ему в лицо. — Да говори же!!!

— Я не знаю, кто она такая. Знаю, что проститутка из райцентра, а больше ничего. Вот сдалась она тебе!

Женька ахнула. Андрей отшатнулся, сшиб шест и вышел из-под навеса, волоча за собой зацепившуюся пленку. Витька бросился за ним следом, споткнулся о чьи-то ноги, упал, и пока в суматохе разбирался, в какую сторону ползти, весь навес обрушился сверху. Бормоча и матерясь, парни вылезли наконец из-под пленки под проливной дождь. Андрей уже был на краю леса, быстро, почти бегом двигаясь в сторону деревни.

— Его догнать надо, — очень серьезно сказал Витька.

Словно услышав его слова, Андрей бросился бежать. Они стояли и растерянно смотрели ему вслед.

— Не догонишь… — ошеломленно прошептал Сенька.

Витька прошипел сквозь зубы что-то невнятное и кинулся за Андреем. Остальные так и остались стоять под проливным дождем.

Когда он вернулся спустя десять минут, промокший насквозь, навес уже был восстановлен. Ребята молча сидели под ним в мокрых майках.

— Не догнал, — помотал головой запыхавшийся Витька. — Я его даже на повороте не увидел. Черт, это я во всем виноват!

Он закрыл лицо руками и со свистом втянул воздух.

— Какой же я идиот! Должен был догадаться, что ему родители не сказали ни о чем!

— А откуда ты вообще узнал? — робко спросил Сашка.

— Да я думал, все знают! Я даже не помню откуда! По-моему, бабушка говорила, еще когда они только переехали. Ну точно, бабушка. Она еще удивлялась, почему его мать к Андрюхе не приезжает, она ведь давно на нормальную работу устроилась, где-то в Москве. Спрашивала меня, не ездит ли к ней Андрюха. Вот я, дурак, и захотел узнать для бабушки. Кретин! Придурок!

Витька со всей силы ударил себя по лбу.

— Да перестань, Вить, не убивайся ты так, — тихо сказала Юлька. — Даже если бы не ты сказал, он все равно бы узнал.

— От кого бы он узнал? Вон Колька тоже в курсе, но не лез же с идиотскими вопросами!

Колька сидел весь красный.

Мишка посмотрел на него и неожиданно выругался матом совершенно по-взрослому.

— Мишка! — дернула его Женька.

— Что — Мишка? Что — Мишка? — огрызнулся тот. — Ну ладно, Витька сболтнул по глупости, а ты, Колян, не мог сказать, что это все фигня?

— А при чем здесь Коля?! — выкрикнула Юлька.

— А при том!

Колька сидел по-прежнему молча, ни на кого не глядя. Потом вскочил и вышел под дождь.

— Ну вот, еще один, — проговорила Женька. — Коль, иди обратно! — крикнула она.

Колька стоял под дождем, отвернувшись к реке.

— Это я во всем виноват, — повторил Витька с несчастным видом.

— Да перестань, Вить, — сказал наконец Мишка. — Никто ни в чем не виноват, просто так получилось. Вы с Колькой же не знали… Пойду приведу его.

Он вышел из-под навеса и направился к сутулой фигуре на берегу реки.

Витьке пришлось прикрыть лицо рукой, чтобы скрыть появившееся на нем выражение. Но жест в данной ситуации выглядел так естественно, что никто не обратил на него внимания. «Никто ни в чем не виноват». Как раз то, что ему нужно было услышать. «Никто ни в чем не виноват».