Как тебе начало? Представление началось, но ведь это всего лишь вступление. Главная героиня появилась на сцене только один раз, и ее никто толком не рассмотрел.

Кто-то, возможно, начал догадываться, в чем дело, но промолчал. И правильно сделал.

Не нужно ничего говорить. Все, что от вас требуется, — только ахать и аплодировать.

Только некоторым из вас предстоит сыграть в нашей маленькой пьесе. И вы ничего пока о своей роли не знаете. Я думаю, и к лучшему. Если бы вы увидели главную героиню так близко, как вижу ее я, боюсь, многие не захотели бы смотреть наш спектакль до конца.

Но вам придется это сделать. Она завораживает, она притягивает, она заставляет сердце замирать…

Она такая разная…

Но пока вы видели ее издалека.

Ничего. Скоро она подойдет поближе.

Снег повалил в начале второй недели ноября. Неожиданно для себя Виктор обнаружил, что летние воспоминания о деревне — одно, а реальность в виде необходимости постоянно топить печь — совсем другое. Он, конечно, умел это делать, но пару раз подкинул слишком много дров — и пришлось настежь открывать двери, чтобы стало прохладнее. Тоня включала на ночь обогреватель, но он грел только спальню, а зал с кухней встречали Виктора по утрам холодом. Калиново собирались в скором времени газифицировать, однако было очевидно, что всю нынешнюю зиму им придется, как и всем живущим в деревне, топить печь.

Тоне не хотелось вставать по утрам, но мысль о том, чтобы поспать подольше, даже в голову ей не приходила. Муж должен быть накормлен перед рабочим днем, к тому же печь он протапливает так плохо, что дом остывает уже к обеду. Проще делать все самой. Она не признавалась себе, что, сидя перед печкой на маленькой скамеечке, вслушивается в потрескивание дров, пытаясь разобрать в них какой-то шепот. Это превратилось в своего рода игру. Дом что-то говорил ей. Рассказывал какую-то историю, которую никто, кроме него, поведать не мог или не хотел. Еще толком не проснувшись, Тоня сидела, закутавшись в шерстяную кофту, и подкидывала поленья, а вокруг была темнота. Она задергивала занавески на ночь, но, когда утром открывала их, ничего не менялось. Светало теперь поздно.

Про убийство они с мужем по молчаливой договоренности не вспоминали. Они вообще стали меньше общаться в последнее время, а если и разговаривали, то как-то информативно: Виктор коротко рассказывал, как у него на работе, она коротко перечисляла, что делала днем. Иногда ей вовсе нечего было сказать или не хотелось, и тогда они молча ужинали и ложились спать. Единственное, что по-прежнему было неизменным, — это постель. Тоня хотела ребенка и делала все, чтобы забеременеть.

Она пила горьковатый настой уже почти две недели, каждый вечер проверяя по календарю время завтрашнего восхода. Осталось меньше четверти банки, и Тоня с ужасом представляла себе, что нужно будет опять идти к Антонине. Что она может ей дать еще? Глафира мертва, и, может быть, теперь все получилось бы без настоя и других снадобий, но проверить Тоня не решалась. Пока она не была беременна, значит, нужно делать все, что сказала ведьма.

Дом на соседнем участке засыпало снегом, и он стоял белый среди белых деревьев. Каждый раз, идя в магазин, Тоня бросала на него взгляд, словно надеясь: что-то изменится. Но все оставалось прежним — пустые окна, заваленное снегом крыльцо, нежилой дом. Его соседство Тоне не нравилось, но поделать ничего было нельзя. Хотя Виктор пару раз предлагал в шутку сообщить о продаже деревенского дома их друзьям, которые, глядя на них, тоже подумывали, не купить ли жилье недалеко от Москвы.

— Тонь, хочешь, Фомичевы нашими соседями будут? — подначивал он жену, прекрасно зная, что самого Фомичева — толстого, самоуверенного мужика, имеющего привычку постоянно сплевывать на землю, — она терпеть не может. — Ну хорошо, а Сабурины? Тоже нет? Знаешь, милая, на тебя не угодишь!

В конце концов, заметив, что она не отзывается на его шутки, Виктор отстал от нее, подумав про себя, что Тонька юмор иногда совсем перестает понимать.

Сам он был очень доволен, несмотря ни на что. Дом был его — и только его. Он теперь здесь полный хозяин. Наверное, так и должно было быть — ведь он с детства получал все, что хотел. В этом доме ему всегда хотелось жить. А всякие там печки, туалеты-чердаки — дело второстепенное. Тонька даже не понимает, до чего второстепенное.

Участковый больше у них не появлялся. После того как Тоня рассказала ему про инцидент с Евграфом, Виктор дома отругал ее, высказавшись вполне определенно про бабьи глупости. Судя по всему, Капица, решила Тоня, придерживался того же мнения, потому что в середине ноября она встретила алкаша снова.

В тот день она начала готовить обед и вдруг обнаружила, что закончилось подсолнечное масло. Закутавшись потеплее и спрятав косу под платок, Тоня закрыла дверь дома и быстро прошла по саду. Хотелось скорее вернуться домой — она сама не понимала почему. Ее мучили какие-то неясные опасения.

Они начали сбываться, как только около дома Степаниды она увидела знакомую фигуру в драной телогрейке. Евграф закрыл за собой калитку, обернулся и прищурился. «Может, не узнает», — мелькнула у Тони надежда. Мелькнула и пропала, потому что старик, ухмыляясь, направился прямо к ней. Заторопившись, она попыталась обойти его, и у нее даже получилось, но вслед ей раздался дребезжащий голос:

— Что, получили?

Тоня заставила себя не обращать внимание на старика и сделала несколько шагов, но следующая реплика заставила ее остановиться.

— Выживает вас дом, выживает… И правильно делает. Не судьба вам там жить!

Медленно обернувшись, Тоня посмотрела прямо на алкаша. За прошедший месяц он сильно постарел — лицо осунулось, морщины стали глубже, но руки не тряслись. Она мимоходом бросила взгляд на его ладони и поразилась тому, насколько они большие: как лопаты, невольно подумалось Тоне. Она сделала два шага к старику и поинтересовалась:

— Почему же не судьба?

В ответ раздалось отвратительное хихиканье, от которого у Тони мороз бежал по коже. Но ее уже было не так-то легко напугать.

— Что же вы смеетесь? Да потому, что вам просто сказать нечего, вот и все! — бросила она. — Никакой дом нас не выживает. Если хотите знать, нам там очень хорошо живется, гораздо лучше, чем в Москве!

Тоня с удовлетворением заметила, что ухмылка с лица старика исчезла.

— И вот еще что, — продолжила она. — Можете меня не пугать. Мне Витя все про вас рассказал: как вы его бабушке пол-огорода испортили, что от вас один вред был, и больше ничего. Просто у Вити хватило смелости вам в лицо об этом сказать, а все остальные вас жалели. Вот теперь вы и стараетесь гадость сделать, наговорить всего… Зря стараетесь! Ничего у вас не получится!

Очень довольная собой, она развернулась и уже собиралась уходить, когда сзади раздалось какое-то шипение. В первый момент ей пришла в голову нелепая мысль, что алкаш достал из кармана змею, и она резко обернулась. Никакой змеи не было. Шипел старик, оскалившись, с ненавистью глядя на нее. В приоткрытом рту виднелись гнилые зубы, и Тоня, как зачарованная, уставилась на них.

— Дура! — выплюнул он прямо ей в лицо.

Краем глаза Тоня заметила за занавесками Степанидиного дома шевеление.

— Дура! — прошипел он опять, искривив рот. — Ничего не знаешь и не узнаешь никогда! Сдохнешь раньше, как все они! Сожгут тебя, сожгут!

В маленьких слезящихся глазках колыхалось безумие, теперь Тоня это отчетливо видела. Но она заставила себя остаться на месте, не броситься бежать. И спросила:

— Кто — они? Вы о ком?

Старик замолчал, глядя на нее.

— Кто — они? Кто умер?

— Умер? — удивился старик, и на секунду на его лице промелькнула странная полуулыбка. — Почему же умер-то? Никто и не умирал. С чего ты взяла?

Тоня еще секунду смотрела на него, потом развернулась и пошла прочь. Хватит с нее бесед с сумасшедшим. Она отошла шагов на пять, когда тишину позади нее прорезал хриплый крик:

— Убили их всех! Убили, убили ребятишек, молоденьких, глупеньких! А кто грех такой взял на душу? Знаем, знаем… — Голос старика снизился до шепота и прервался. Хлопнула дверь калитки.

Тоня снова обернулась. Охотник Женька, в небрежно накинутой на плечи кофте Степаниды, смотревшейся на нем совершенно нелепо, шел к алкашу. Выражение лица у него было такое, что Евграф попятился, споткнулся, упал.

— Женечка, Женечка, — забормотал он. — Ты чего, а? Ты чего, родной?

А Женька схватил его за шкирку, одним сильным рывком поднял на ноги и отчетливо произнес:

— Еще раз услышу, что ты так с Антониной Сергеевной разговариваешь или вообще подходишь к ней, шкуру с тебя, старого идиота, спущу, понял? Пошел вон отсюда! И чтобы сегодня забыл и думать к Степаниде Семеновне приходить, еду попрошайничать!

— Жень, да ты что, мила-ай! — умоляюще заговорил старик. — Куда ж я денусь-то, а? Ты посмотри, холодина какой на улице!

— Раньше надо было думать, — прищурив черные глаза, жестко сказал Женька, — я тебя, козла, предупреждал.

Тоня в очередной раз поразилась, сколько внутренней силы в невысоком, толстоватом, нелепом мужичке с реденькой бородкой, торчащей во все стороны. Очевидно, Евграф почувствовал то же самое, потому что без слов поднялся и, не отряхнувшись, как побитая собака поплелся к околице.

— Вот скотина какая, — покачал головой Женька, глядя ему вслед. — Даже оторопь берет. Причем почему-то только на вас, Антонина Сергеевна, кидается.

— Он что-то говорил про убийство, — растерянно произнесла Тоня.

— Конечно, про смерть Рыбкиной вся деревня говорит!

— Нет, не про Глафиру. Что-то про мальчиков… нет, он сказал — ребятишек. И еще про то, как что-то сгорело… Женя, он ведь не зря со мной про это разговаривает, — бессильно сказала она. — Старик что-то такое знает, и все знают, только мне не говорят. Я не знаю почему. Женя, пожалуйста, скажите, ну хоть вы-то можете мне рассказать?

— Откуда же, Антонина Сергеевна… — сочувственно развел руками Женька. — Я-то в Калинове всего с августа живу, на две недели раньше, чем вы, приехал. Да ведь, правду сказать, меня сплетни-то не больно интересуют.

— Может, Степанида Семеновна знает?

— Так вы спросите у нее. Если что и было странное, она вам расскажет, я так думаю. Ну ладно, Антонина Сергеевна, пойду. Я как увидел этого припадочного из окна — ну, думаю, опять как бешеный стал Евграф Владиленович, — все дела бросил и выскочил.

— Спасибо, Женя, — грустно сказала Тоня.

Тот махнул рукой и скрылся за калиткой.

Тоня дошла до магазина, купила масла, даже не заметив взглядов, которые кидала на нее продавщица, невпопад ответила на какой-то вопрос и побрела домой. Подул холодный ветер с мелким колючим снегом, больно ожигающим лицо, и Тоне пришлось крепко держать перед лицом капюшон, чтобы в него не задувал ветер. Именно поэтому она не сразу заметила женщину, стоявшую на крыльце заброшенного дома.

Тоня увидела ее, когда подошла почти вплотную, — высокая фигура, одетая в модный пуховик с пушистым мехом на капюшоне. От удивления она чуть не выронила из рук бутылку с маслом, которую продавщица забыла положить в пакет. Несколько секунд стояла, глядя на наклонившуюся к замочной скважине фигуру, а потом окликнула, подойдя к забору:

— Извините!

Женщина повернула наконец ключ, перевела взгляд на Тоню и спокойно произнесла:

— Здравствуйте.

— Простите, — смущаясь, спросила Тоня, — вы хозяйка?

— А вы полагаете, — мягко улыбаясь, спросила женщина, — я могу быть настолько наглым вором, чтобы вламываться в дом средь бела дня? Нет, я именно хозяйка.

На вид ей было около шестидесяти. Короткие темно-рыжие волосы выбивались из-под шапочки, и казалось, что вокруг лица у нее маленькая львиная гривка. Само лицо нельзя было назвать красивым, но оно было очень приятным. Тоня поймала себя на мысли, что ей нравится просто смотреть на эту женщину, говорящую как-то странно, словно читает по книжке. «Хорошо, если она будет здесь жить», — решила Тоня и вдруг спросила:

— А вы здесь теперь будете жить?

— Нет, — покачала головой хозяйка, — скорее всего, нет. А почему, простите за нескромность, вы спрашиваете? Всего лишь из любопытства?

— Да просто я ваша соседка, — радостно объяснила Тоня. — Я смотрю, дом пустой стоит, а мне так жалко! И дом хороший, и просто… здесь ведь людей мало.

— Вы разве из этого дома? — немного удивившись, кивнула женщина на каменный дом Аркадия Степановича. — Я полагала…

— Нет, что вы, — перебила ее Тоня. — Я с другой стороны, вот отсюда. Его раньше почтальоновым называли, если вы…

Она сбилась и замолчала. Приветливое до того лицо женщины вдруг изменилось — секундная заминка, потом брови ее сдвинулись, и она медленно спросила:

— Вы жена Виктора Чернявского?

— Ну да, — закивала Тоня. — А вы его знаете?

Женщина помолчала, посмотрела на Тоню, словно что-то обдумывая, потом коротко сказала:

— Знаю. Девушка, простите, мне, к сожалению, некогда с вами разговаривать. Всего доброго.

И скрылась за дверью.

Ошеломленная Тоня стояла около забора, ничего не понимая. Они так хорошо разговаривали… Что случилось? Она сказала что-то не то?

Подумав, она поднялась на крыльцо и постучала. Дверь открылась не сразу.

— Извините, пожалуйста, — несмело начала Тоня, глядя на хозяйку, смотревшую на нее без улыбки. — Я вас чем-то обидела?

— Нет, девушка, просто я занята, и поэтому у меня нет времени. Извините. Вот приеду другой раз, и мы обязательно с вами побеседуем, а сейчас мне нужно торопиться.

— Неправда! — неожиданно для себя сказала Тоня. — Вы мне говорите неправду! Мне все здесь говорят неправду или вообще молчат, — прибавила она невпопад. — Я не хотела вам мешать, я просто хотела познакомиться, вот и все! Если вы не хотите этого, так и скажите, но не нужно вот так глупо оправдываться.

— Позвольте, — начала женщина, удивленно подняв брови, — но по какому, собственно, праву…

— Ни по какому, — отрезала Тоня и начала спускаться вниз по ступенькам.

Ей было очень обидно. Сначала ужасный старик, потом соседка, так ясно дающая понять, что ей до Тони нет никакого дела… На глазах у нее выступили слезы. Как несправедливо! Она просто хотела познакомиться!

Тут Тоня вспомнила что-то еще и обернулась. Хозяйка по-прежнему стояла на крыльце, глядя ей вслед с непонятным выражением.

— У вас на участке произошло убийство, — сухо сообщила Тоня, отирая глаза. — Если хотите узнать, в чем дело, сходите к участковому или пообщайтесь с моим мужем.

— Нет, ни за что! — вырвалось у женщины. — С вашим мужем? — Она издала какой-то странный горловой смешок. — Никогда! Хоть десять убийств!

— Что, вам он тоже насолил? — иронично поинтересовалась Тоня. — Вы его бабушке гадость сделали, как Евграф Владиленович?

Несколько секунд женщина серьезно смотрела на нее, потом негромко сказала:

— Девушка, вы не принимайте, пожалуйста, на свой счет мое нежелание общаться. Просто, говоря откровенно, я не готова была услышать о вашем супруге, вот в чем все дело. И столкнуться с его женой тоже. Мы с ним не в самых хороших отношениях… хотя он вряд ли вообще меня помнит.

— А кто вы?

— Я мама Андрея Данилова, с которым они дружили одно время, Мария Владимировна.

— А почему вы так говорите про Виктора? — удивленно спросила Тоня. — Он вашего сына обидел?

Та слабо улыбнулась.

— Это дела давно минувших дней. Он не обижал моего сына.

— Тогда что?

— Вы лучше спросите у него, хорошо?

Тоня не выдержала:

— Мой муж даже не рассказывает мне про то, кто жил в почтальоновом доме до нас и что с ними случилось! Он вообще ни о чем мне не рассказывает! А вы говорите — спросить у него… Господи, да я сто раз спрашивала!

Мария Владимировна если и удивилась ее вспышке, то внешне никак не высказала. Она стояла молча, глядя на рассерженную молодую женщину. Тоня уже повернулась, чтобы уходить, когда услышала за спиной голос:

— Андрюша — наш приемный ребенок. Его мать оставила малыша в роддоме, а мы с мужем решили взять. Конечно, кое-кто знал об усыновлении, но мы ничего не говорили сыну. И никогда бы не сказали, потому что в детстве у него были такие… приступы и врач посоветовал нам лишний раз не травмировать его. Мы думали — может быть, когда он вырастет… Но получилось так, что Витя откуда-то узнал правду и сказал Андрюше. Сказал при всех ребятах. Больше того — добавил, что его мать была проституткой, что она пытается навещать Андрея, но мы не позволяем ей.

Тоня смотрела на женщину во все глаза, а Мария Владимировна продолжала говорить немного отстраненно, глядя куда-то в сторону:

— Долго рассказывать, что было потом. В общем, Андрюша прибежал домой не в себе, обвинял нас с папой… страшно вспомнить в чем, а затем заболел, и его приступ наложился на болезнь, и стало очень тяжело… Если у вас есть дети, вы меня поймете. А после, когда болезнь прошла, он задался целью отыскать свою мать, потому что слова Вити о том, что мы не даем ей с ним увидеться, запали ему в душу. Ну, вот, пожалуй, и все.

— Так он ее нашел? — шепотом спросила Тоня.

— Нет, конечно. Однако Андрюша уже никогда не относился к нам с мужем так, как до этого случая. Он продолжал любить нас, но… мы перестали быть друзьями. Понимаете?

— И где он сейчас?

— Андрюша живет в Англии, у него там семья. Мы к нему ездим, видим его и внуков раз в год.

Она усмехнулась, и у Тони сжалось сердце.

— Мы вряд ли приедем сюда еще, я просто хотела забрать старые вещи, — Мария Владимировна вздохнула. — Слишком тяжелые воспоминания связаны с этим местом. Поймите, я ни в чем не обвиняю Витю. В конце концов, они были еще детьми, и он ведь так сделал не со зла… Но разговаривать с ним, даже просто слышать о вашем муже для меня тяжело. Я вам рассказала это, чтобы вы не принимали на свой счет мое поведение, а вовсе не для того, чтобы очернить Витю в ваших глазах.

— Я понимаю, — тихо сказала Тоня. — Простите меня, пожалуйста.

— Вас? За что?

— Простите, пожалуйста, — повторила Тоня, глядя в снег, и пошла к своему дому.

Вечером, когда она мыла на кухне посуду, Виктор подошел к ней и обнял за плечи.

— Тонь, ты чего весь вечер такая задумчивая? Опять погода на тебя действует?

Она отставила на полотенце тарелку и, не поворачиваясь, ответила:

— Вить, я сегодня видела нашу соседку, из заброшенного дома.

— Тетю Машу? — поразился Виктор. — Да ты что? А зачем она приезжала?

— Сказала — старые вещи забрать.

— А-а, дом все-таки будут продавать! Жалко. Значит, больше Андрюху не увидим, разве что случайно.

Тоня повернулась и вгляделась в лицо мужа.

— Вить, — сказала она, — мне она рассказала про историю с усыновлением.

— А чего там рассказывать? Ну, усыновили его, и что тут такого? Мало ли кого усыновляют!

— Нет, не про это. А про то, что ты ему рассказал и что потом было.

— Ах вот оно что…

Виктор отошел от жены и уселся на табуретку.

— Да, грустная история. Мы, конечно, с Колькой тогда идиотами были ужасными, страшно даже вспомнить!

— С Колькой? С теть-Шуриным?

— Да, с ним. Когда Андрюха нас расспрашивать стал, я еще сообразил назад отыграть, а вот Колька только мычал как баран, а под конец все Андрюхе и выдал — и про мать родную, и про приемных родителей. Мишка даже морду ему хотел набить, только сестра отговорила. А Андрюху после того случая в Москву увезли. И больше не привозили, насколько я знаю. Родители-то его приезжали, тетя Маша с дядей Андреем, но я их уже не видел — меня предки по заграницам таскать начали. Да, знаешь, оно и к лучшему, что я их не видел, — мне в глаза им было стыдно смотреть. Я же был уверен, что Андрюхе все рассказали, даже сам не знаю почему, а оказалось… В общем, ругал я себя тогда страшными словами.

Виктор устало потер глаза. Тоня быстро подошла к нему, наклонилась и обняла.

— Глупый, — прошептала она ему на ухо. — Ты ни в чем не виноват.

— Спасибо, Тонь, — погладил он ее по руке. — Все равно, такое воспоминание неприятное… Давай больше не будем об этом, хорошо?

— Конечно, Вить, давай не будем.

Но уже совсем поздно, когда Виктор лежал в постели, Тоня подошла к нему со старенькой, выцветшей фотографией, которую достала из комода.

— Вить, — начала она, — ты прости, я просто хотела спросить: тот мальчик, Андрей, он который здесь?

Виктор нехотя взял фотографию, взглянул…

— Вот он, — показал он на сероглазого парнишку, единственного из всех смотревшего без улыбки.

— Да? — растерянно протянула Тоня. — Он — Андрей?

— А почему, собственно, ты так удивляешься?

— Нет, ничего, просто так.

Она отошла и уставилась в темноту за окном. Там крупными белыми хлопьями опускался снег. На красной кисти рябины, висевшей перед самым стеклом, лежала белая шапочка. Через дорогу был виден огонек, горевший в окне Степаниды, — голые деревья не закрывали его. Странное ощущение охватило Тоню. Значит, тот мальчик в Англии. Он стал совсем большой, женился, и у него теперь дети…

«Послезавтра пойду к Антонине, — внезапно решила она. — Возьму еще отвар. И что скажет, то и сделаю. У меня будет ребенок, чего бы мне это ни стоило!»

— Маш, как ты съездила? — спросил с порога Андрей, не успев снять пальто.

— Съездила хорошо и все фотографии привезла, но… Андрюша, ты знаешь, кого я видела?

— Виктора, что ли? Так я и думал! Машенька, просил же: не езди без меня, не расстраивайся!

Он сбросил ботинки и обнял жену. Она постояла немного, потом высвободилась.

— Нет, милый, не Виктора. Его жену.

— И что она собой представляет? Супермодель?

— Нет, — медленно проговорила Мария Владимировна. — Вовсе нет. У нее лицо совершенно иконописное — глаза огромные, серые, просто удивительные. И очень строгие, серьезные. Она вообще вся такая… серьезная, знаешь. Совсем простая девочка, без современных выкрутасов. Удивительно.

— Так ты с ней говорила!

Мария Владимировна замялась.

— Она пыталась со мной познакомиться, а я, как только узнала, чья она жена, резко ее осадила, и она обиделась. Мне стало ее так жалко… в общем, я ей рассказала про Витю и про Андрюшу. Она ничего не знала.

— И что она тебе сказала?

— Говорила про ту несчастную, которую задушили на нашем участке, спросила, где сейчас Андрюша.

— И что ты ей сказала?

— Сказала, что он живет в Англии, у него там семья, а мы к нему ездим. — Она не удержалась от смешка.

Андрей прошел на кухню, бесцельно переложил несколько предметов с места на место, потом, не поворачиваясь к жене, сказал:

— И правильно сделала, Машунь. Правильно сделала.

Воробей, усевшийся на подоконник в поисках крошек, которые обычно оставляли ему люди, живущие за этим окном, с удивлением уставился на немолодых мужчину и женщину. Занавески были отдернуты, и он видел, как мужчина, наклонившись к подруге, отирает что-то у нее с лица, а та прижимается к нему и странно разговаривает, словно кашляет. Он успел найти и склевать две замерзшие крошки и отыскать третью под снегом, а женщина за окном все кашляла и кашляла.