Содержимое банки иссякло. Тоня знала, что когда-то отвар закончится, но ощущение, когда она держала в руках пустую легкую банку, было не из приятных. Она хорошо понимала, что это означает, — нужно идти к Антонине и просить очередную порцию. Мысль о новом посещении колдуньи ужасала ее, однако выбора у нее не было.

Тоня поставила банку на другую полку и тут же грустно усмехнулась. Глупо, настоя от перестановки не прибавится. Подумала, убрала банку в холодильник. Господи, что она делает! Постаравшись выкинуть мысли о банке из головы, Тоня вышла из кухни и занялась уборкой. Но не успокоилась, как обычно. И когда вечером приехал Виктор, он застал жену в том ровном расположении духа, из которого ее трудно было вывести самыми язвительными шутками. Виктору такое настроение Тони нравилось, потому что он получал возможность практиковаться в остроумии, не всегда безобидном, будучи уверенным, что потом ему не придется выпрашивать прощения у разобиженной до слез жены.

Но в конце концов и ему шутить в «вакууме» надоело. Хоть бы она огрызалась, что ли! Нет, только улыбнется бледной улыбкой, и больше никакой реакции.

— Тонь, я тебя сегодня не веселю? — Виктор подбросил в воздух три мандарина и жонглировал ими полминуты, пока все они не свалились на пол. — Ты просто не ценишь мои титанические усилия, направленные на то, чтобы вызвать улыбку на твоих прекрасных устах.

— Ценю, Вить, ценю. Главное, чтобы тебе самому было весело.

Черт, вот ведь язвой какой иногда становится! Как говорится, откуда что берется! Хотя, может, она так говорит по простоте душевной, не вкладывая никакого особо ядовитого смысла. Даже, скорее всего, так оно и есть.

— Вить, а Юлька тети-Шурина какая была маленькая? — усевшись с вязанием под торшер, спросила жена.

— Что значит — какая?

— Ну, такая же, как сейчас, или нет? Вообще, она сильно изменилась? Расскажи мне про нее.

— Тонь, отстань. Мне больше по вечерам заняться нечем, как рассказывать тебе про какую-то идиотку, с которой мы в детстве вместе раков ловили!

Тоня отложила вязание и пристально взглянула на мужа. Взгляд ее Виктору не понравился — он был слишком нехарактерен для супруги: удивленный и немного… жесткий как будто, и тут же последовало подтверждение:

— Ты про Юлю говоришь, что она идиотка? Почему же?

— Потому что за тридцать лет ума не нажила, потому что не просто связалась с каким-то паршивцем, который ее бросил, но и ухитрилась он него два раза понести и благополучно разрешиться от бремени. А сама работает — господи, тоже мне, работа! — поломойкой и по совместительству кухаркой.

— А по-твоему, все должны работать директорами строительных фирм?

— Нет, не все, потому что у подавляющего большинства ума на это не хватает. Но в ее положении… Тонь, да что я тебе объясняю, ты сама все прекрасно понимаешь. Все, милая, закрыли тему. Ремарк, откровенно говоря, мне интереснее.

После такого Тоня должна была надуться и тридцать минут сидеть в тишине, чего, собственно, Виктор и добивался. Она спросила, и он объяснил ей, что разговор на данную тему ему неинтересен. Но оказалось, что жена не успокоилась.

— Нет, Вить, я не понимаю. Ну хорошо, ты смотришь на нее свысока, потому что она занимается… грязной работой. Но ты же с ней, и с Сашей, и с Колей дружил долгое время, и не один год! Вы мне сами рассказывали. И ты о них говоришь… как о малознакомых людях, которые тебе не нравятся! И вообще не хочешь мне про них ничего рассказывать!

— Да, не хочу, потому что тема для меня неприятна! — не выдержал Виктор. — Юлька меня в юности доставала своей собачьей влюбленностью, все время просто глаза мозолила! И братья ее, когда до них дошло, что сестрица буквально на мне свихнулась, тоже решили, что я для Юленьки самая подходящая пара. И только мамаша их, тетя Шура, вечно на мозги отпрыскам капала, что я мальчик городской и для доченьки ну совершенно неподходящий. А мы все равно дружили, заметь, и в походы ходили всякие, и тому подобное… Вот такой котел был, и я про него совершенно не настроен вспоминать! Тем более что кончилось все скандалом, когда Юлька по вечной бабской дурости сделала вид, что какие-то таблетки выпила. На самом деле ничего она не пила, а просто решила таким нехитрым способом меня шантажировать. И добилась, естественно, результата совершенно противоположного. Вот она какая была в юности, если тебе интересно!

— Странно… — произнесла Тоня, помолчав немного, словно и не услышав слов Виктора. — Вот мама с папой, только спроси их про детство, сразу рассказывать начинают: и как они озорничали, и как влюблялись, и всякую ерунду смешную… А у тебя про кого ни начни вспоминать, так сразу неприятная тема. Мне кажется, слишком много у тебя неприятных тем, связанных с твоими друзьями. Ты не находишь?

Виктор потерял дар речи. «Ты не находишь?» было его личным фирменным выражением, произносимым негромко и слегка небрежно. Причем взгляд должен скользить мимо собеседника, как будто его не замечаешь. Фраза производила большой эффект. И звучала она у Виктора так же непринужденно, как и у матери, которая одним этим вопросом выбивала у отца почву из-под ног: тот дергался, рявкал: «Нет, не нахожу!», и тогда она переводила на него свои красивые карие глаза с немым вопросом в них: «Ты смеешь повышать на меня голос?» Да, фраза «Ты не находишь?» не раз помогала Виктору в интеллигентном обществе.

А теперь ее с совершенно таким же выражением, как он сам, произнесла его жена, которая Булгакова от Чехова не отличает! И сидит, перебирая длинными пальцами очередную вязаную тряпку, как будто так и надо. Интересно, чего от нее в следующий раз можно ожидать? Но тут чувство юмора у Виктора возобладало над остальными чувствами, и он от души рассмеялся. Нет, молодец, молодец у него жена! Один — ноль в ее пользу!

Виктор пружинисто вскочил с дивана, подошел к Тоне, наклонился и поцеловал в розовый пробор.

— Галатея ты моя! — удовлетворенно сказал он. — Кстати, твой Пигмалион проголодался. Пойду порыщу на кухне, словно голодный зверь в поисках жертвы. Что у нас там есть?

— Пироги в духовке. Но остыли, наверное, — невозмутимо ответила Тоня. — Можешь достать.

— Искусница, рукодельница!

Виктор с преувеличенным восторгом поцеловал жене руку и направился на кухню.

Быстро провязав один ряд, она отложила будущую юбку и подошла к окну. Опять валил снег. Еще только ноябрь, подумала она, а в деревне уже настоящая зима. Впрочем, в Москве, наверное, тоже. Она постояла немного, глядя на крупные хлопья и вспоминая, каким красивым был сад летом. И еще осенью, в самом начале осени.

Виктор неслышно вошел в комнату с тарелкой, на которой лоснились пироги — Тоня всегда промазывала их маслом, так ему больше нравилось, и остановился, глядя на жену, застывшую у окна. Ему на секунду стало не по себе, а в следующий момент она негромко произнесла, словно немного задумчиво, с выражением, какого он не ожидал от нее:

— Ропот листьев цвета денег, комариный ровный зуммер… Глаз не в силах увеличить шесть на девять тех, кто умер, кто пророс густой травой. Впрочем, это не впервой.

«Вечер сюрпризов!» — решил Виктор, ставя тарелку с пирогами на столик, а вслух сказал с иронией:

— Тонь, ты меня просто поражаешь сегодня. Решила добить меня Бродским? Ты же по большей части Акунина предпочитаешь.

— Кем? — обернулась она. — Бродским?

— Как же ты стихи читаешь и не знаешь, кто их написал! Ты что, на книжке имя автора не смотришь? Напрасно, это может иногда пригодиться.

— Я их не в книжке прочитала. Я видела строчки, которые ты написал.

— В смысле?

— Ты их написал и в ящик комода положил, а я нашла. Ты забыл их там, наверное. Мне понравилось.

Она опять отвернулась к окну. Виктор присел в кресло и откусил кусок пирога.

— Тоня, я не понял. Какой комод? Я положил что-то в комод?

— Вить, ну не я же! Старый комод, который в кладовке стоит.

— И что там, в комоде?

— Листочек со стихотворением, — недоуменно ответила Тоня, повернувшись к нему. — Вить, да ты что?

— Милая моя, это не я — что, а ты. Никаких стихов я не писал и, уж конечно, в комод не клал. Мне нравится Бродский, но не настолько. Так что ты меня не разыгрывай, не получится.

— Да я тебя не разыгрываю, — пожала плечами Тоня. — Просто, кроме тебя, больше некому было положить, вот и все. Я же в его ящики заглядывала после переезда, и листочка там не было, а потом снова открыла, смотрю…

Тоня замолчала, глядя на изменившееся лицо мужа. Не сводя с нее глаз, Виктор положил надкушенный пирог обратно на тарелку и отчетливо проговорил:

— Тоня, скажи, что это шутка. Пожалуйста, скажи, что ты шутишь, и больше таким образом не шути.

Его интонация и лицо испугали Тоню, и она растерянно помотала головой.

— Да не шучу я, что ты? Листочек лежал в верхнем ящике, я еще удивилась…

Виктор уже шел в кладовку. Он включил свет, подошел к комоду, резко выдвинул верхний ящик и начал в нем рыться. Выкинул вещи на пол, и Тоня, зашедшая за ним следом, только руками всплеснула.

— Где? — обернулся он к ней. — Здесь его нет. Куда ты его убрала?

— Никуда не убирала. Я ту страничку вот под эту кофточку положила, как сейчас помню.

Виктор внимательно осмотрел все вещи, но ничего не нашел. Присев на корточки, он выдвинул сначала нижний ящик, потом изучил содержимое остальных трех и наконец повернулся к жене, недоуменно наблюдавшей за ним.

— Так ты мне можешь точно сказать, где ты нашла цитату из Бродского? Последний раз тебя спрашиваю!

— Я же тебе сказала все уже! — рассердилась Тоня. — Что ты ко мне прицепился с этими стихами?

— Что прицепился? — Виктор попытался усмехнуться, но усмешка не получилась. — Я тебе объясню, милая моя, солнышко лесное, что я прицепился! Потому что я никаких стихов не переписывал и сюда, в комод, листков с ними не клал! А ты понимаешь, невинная ты моя, что сие означает? Что кто-то зашел в дом, пока нас не было, и положил листок в комод! Поняла?

Наступило молчание. Виктор присел на корточки, прислонился к комоду и устало спросил:

— Ты точно уверена, что сначала листка здесь не было?

— Точно. Конечно, уверена. А я нашла его всего недели две назад.

— Замечательно… — Виктор прикрыл глаза. — Просто замечательно! Приехали, дальше некуда…

— Ты что, правда думаешь, что сюда кто-то зашел и положил… стихи? — несмело спросила Тоня, глядя на мужа. — Вить, да ты что? Зачем?

Виктор, не открывая глаз, покачал головой и ничего не ответил.

— Да что за вор такой странный, что ты говоришь! Может, просто ребятишки баловались или Николай с Сашей заходили и положили? Ну, я не знаю… В конце концов, Аркадий Леонидович…

Она сбилась и замолчала. Виктор открыл глаза и посмотрел на нее холодным взглядом.

— Ты несешь ахинею и сама же в нее веришь. Подумай как следует! Ты что, считаешь, что два обалдуя, которые фамилию Пушкина и ту забыли, могут что-то написать, кроме своего имени? А Аркадий Леонидович зачем будет подсовывать нам стихи? Впрочем, если хочешь, можешь у них у всех поинтересоваться, но результат могу тебе предсказать почти стопроцентно: они тут ни при чем.

— А кто тогда? — потерянно спросила Тоня.

Виктор молчал, крепко сжав губы.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но завтра же я поеду в город и куплю новые замки. Сразу надо было поменять, вот ведь мы идиоты! Завтра, завтра…

На следующий день Виктор поехал в Москву, на работу не пошел, а оперативно привез мастера, который врезал какой-то навороченный замок во внешнюю дверь и попроще на внутреннюю. Затем пошел осматривать дом.

— Вить, что ты ищешь? — удивлялась Тоня, идя за ним по пятам.

— Не знаю, — огрызался он. — Подарки. Сюрпризы. Понятия не имею! Да не мешайся ты…

Виктор с трудом сдерживался, чтобы не выругаться, хотя Тоня не понимала почему. Она ничего не делала, только ходила за ним следом по комнатам, пытаясь понять, не изменилось ли что-нибудь в доме за последнее время. Но все оставалось на своих местах, все такое же, как и прежде. А Виктор выдвигал ящики, залез в тумбу, раздвинул вещи в шкафу и пристально все осмотрел. Когда прошли все комнаты и Тоня наконец вздохнула с облегчением, он полез по лестнице на мансарду.

— Ты куда? — ахнула она. — Там же пылища! И холодно!

— Не холодно, — сухо ответил он, — печка протапливает и наверху тоже, специально так строили.

Сначала он обошел комнаты сам, потом крикнул сверху:

— Тонь, поднимись!

— Зачем?

— Поднимись, я сказал.

Тоня нехотя забралась по лестнице наверх и обнаружила мужа озирающимся посреди комнаты, заваленной вещами. Почти все она покрыла пленкой и не понимала, что он теперь хочет увидеть.

— Так, это надо разобрать, — сказал он решительно.

Тоня уставилась на него, но Виктор, по-видимому, не шутил.

— Разобрать? — переспросила. — Зачем?

— Да, черт тебя возьми, все затем же! — взорвался он. — Мало ли что этот псих тут оставил!

— Да какой псих? Что он мог тут оставить?

— Ищи давай! — скомандовал муж. — Не препирайся.

Тоня сделала два шага к лестнице и собралась спускаться.

— Ты куда пошла?

— Знаешь что, Витя, — задумчиво сказала Тоня, — во-первых, я тебе не ищейка. Во-вторых, если здесь и есть псих, то это ты. Я пойду чайку тебе заварю мятного — попей, успокойся. А когда спустишься, переоденься. Уже вся рубашка в пыли.

Виктор так и остался стоять с открытым ртом, глядя, как она уходит. Потом все же выругался и пнул стоящий в углу стул. Стул отлетел, и от него поднялось облако пыли. Виктор зачихал и, продолжая материться, направился к лестнице.

Чай они пили молча. Виктор не притронулся к бутербродам, а Тоня съела их с большим аппетитом.

— Не увлекайся, — не сдержался он. — А то раздашься, как матушка, не будешь в дверь входить.

Тоня подняла на него глаза, и он опять заметил в ее взгляде что-то новое, чего раньше не было. Она промолчала, но у Виктора возникло неприятное чувство, что жена промолчала вовсе не потому, что ей нечего сказать. Он раздраженно выплеснул чай в раковину и вышел из дома, накинув куртку. «Надо обойти участок, — решил он, — может, там что-нибудь замечу».

Пока Виктор бесцельно бродил в снегу по саду и огороду, Тоня сидела на своем любимом месте около окна и напряженно размышляла. Кто-то оставил в их доме листок со стихотворением… Подумав, она была вынуждена признать, что, скорее всего, действительно не Сашка и не Коля. Пожалуй, Аркадия Леонидовича с супругой тоже стоило исключить. А кто еще у них был? Тетя Шура, Юлькины детишки забегали, когда жили на каникулах, еще кто-то был… Ах да, та странная женщина из богатого дома, Ольга Сергеевна. У Тони никак не получалось вспомнить, нашла она стихи до ее визита или после. Только совершенно непонятно, зачем ей прятать в чужом доме какую-то маленькую бумажку! А еще непонятно, почему Виктор так вышел из себя.

Хотя, поразмыслив, Тоня пришла к выводу, что все же понимает, почему муж бесится. Он так любит этот дом, считает его своей собственностью, и совершенно справедливо, а вдруг обнаруживается, что неизвестно кто оставил стишки в его комоде. Ну, то есть не совсем в его, но все-таки… Неприятно. А на второй этаж он полез, чтобы показать, что он все, что можно, сделал. Вот папа у Тони такой же. Будет весь в грязи, зато доволен — доказал, что он настоящий мужчина и пыль ему не страшна. Тоня хмыкнула и решила, что нужно позвать мужа в дом и помириться, а то он может долго по саду шарахаться, еще простудится.

— Витя! — крикнула она, притоптывая на крыльце. — Ви-итя!

— Что? — хмуро спросил Виктор, выглядывая из-за угла.

— Вить, — умоляюще протянула Тоня, — хватит морозиться! Пойдем домой, я тебе пиццу разогрею, как ты любишь. И вообще, перестань дуться. Ты молодец, ты все уже осмотрел. Пойдем!

Виктор огляделся по сторонам, словно надеясь увидеть кого-то, а потом нехотя перевел взгляд на жену.

— Шла бы ты, милая, лесом, — посоветовал он. — Дурындой ты была, дурындой и останешься, хоть всю тебя чужими фразами начини. Иди, лопай свою пиццу!

Тоня сначала покраснела, потом краска схлынула с ее щек. Секунду она не отводила взгляда от безразличного лица мужа, потом повернулась и опрометью бросилась в дом.

«Нехорошо, — укорил сам себя Виктор. — На жене плохое настроение срываем? Напрасно, напрасно. Вот теперь Тоня обиделась. С другой стороны, нельзя же быть такой непроходимо тупой!» С этой мыслью он направился к соседнему участку с заброшенным домом, остановился и стал пристально вглядываться в него.

А Тоня, забежав в дом, сбросила куртку и прижала ладони к пылающим щекам. Господи, как он мог с ней так разговаривать?! На глазах у нее выступили слезы, губы задрожали, но она изо всех сил сжала зубы, чтобы не разреветься. «Он еще никогда не разговаривал так со мной, никогда! Что случилось?! Что я сделала не так?!»

Виктор мог войти в любую минуту. Мысль о том, что муж увидит, как она плачет, была непереносимой. Что же с ним случилось? Тоня вскочила, накинула на плечи куртку, на голову платок, натянула сапоги прямо на домашние носки, на одном из которых была маленькая дырочка, и вышла из дома. Она быстро прошла через сад, надеясь, что не столкнется с мужем, но Виктор был с другой стороны дома. Ни о чем не думая, Тоня вышла за калитку и огляделась.

Идти ей было некуда. Идею вернуться домой за деньгами и уехать к маме она отвергла сразу, потому что считала такое поведение абсолютно недопустимым в семейной жизни. Да и родители не очень бы обрадовались. Нет, они, конечно, любили дочь, но полагали, что уходить из дома, от мужа, можно в самом крайнем случае. А сейчас был не самый крайний, просто… просто… Она вспомнила, как Виктор обозвал ее, и почувствовала, что щеки опять заливает краска. Можно было бы просто пройтись по деревне, чтобы успокоиться, и если бы сейчас было лето, она бы так и поступила. Но ноги в одних только джинсах уже начинали мерзнуть, руки стыли на ветру. Она чувствовала себя… унизительно. Тоня никогда не употребляла это слово, но сейчас оно выплыло откуда-то из глубин памяти и очень точно отразило ее состояние. Она чувствовала себя унизительно, и самое плохое было то, что она не могла ничем ответить Виктору.

В домике напротив, как и во многих остальных, из трубы поднимался рваный дымок, и Тоня представила себе бабку Степаниду с работягой Женькой пьющими чай и ведущими неспешную беседу, и ей стало тоскливо. «Пойду к ним, — внезапно решила она, — не выгонят же они меня. Да и бабка Степанида мне, кажется, бывает рада». Тоня представила себе мужа, обнаружившего, что жена ушла из дома, но сразу поняла: Виктор догадается, что она у соседей. «В конце концов, по следам найдет», — невесело усмехнулась она, ступая на только что выпавший снег.

Калитка была открыта. На стук в дверь из дома вышла сама Степанида и радостно всплеснула руками:

— Ай, кто пожаловал! Давненько не заходила к старухе! Ну, проходи, проходи… Я одна скучаю, передачи всякие смотрю. И какой только ерунды, милая моя, не показывают! Уж лучше мы с тобой чайку с Женькиным печеньем попьем. Он знаешь какое знатное печенье делает?

Тоня угощалась «знатным печеньем» по меньшей мере пять раз, поэтому только улыбнулась в ответ. В доме было жарко, как всегда, и она порадовалась, что не надела свитер.

— Ну, усаживайся, усаживайся, — хлопотала старушка. — А Женька-то мой пошел дверь чинить соседу вашему, доктору, важному такому, громкому. И пропал что-то, вот уж час как нет его, а хотел быстро обернуться. Должно быть, не сладилось там у них с дверью-то. Ну да ничего, мы с тобой сейчас почаевничаем, посплетничаем, ты мне новости расскажешь…

Тоня взяла в руки горячую чашку и подула на чай.

— Да особых новостей нет, Степанида Семеновна, — сказала она. Хотела продолжить, но старушка внезапно спросила:

— А ты чтой-то какая задумчивая, а, красавица моя? Тебя муж, что ли, обидел?

Тоня взглянула на Степаниду, изумленная ее проницательностью. Она не успела ничего ответить, как та продолжила:

— Точно, обидел. Да ты не расстраивайся, вот отогреешься, и тебе полегче станет. Пей чай-то, пей.

Она протянула морщинистую руку и провела по Тониной голове. От неожиданной ласки у Тони на глазах выступили слезы, но она сдержалась. Если уж дома не разревелась, то здесь тем более нечего. И внезапно для себя начала рассказывать про то, как обнаружила листочек со стихами в старом комоде, как Виктор решил, что кто-то специально его подложил, как они начали осматривать дом, менять замки и как в конце концов он накричал на нее. Степанида слушала молча, иногда покачивая головой. Когда Тоня закончила, она встала за чайником, подлила ей чаю и сказала:

— Вот что, девушка, я тебе скажу. Что Витька твой тебя обидел — это плохо, конечно. Но то, что к тебе в дом неизвестно кто лазит, куда хуже, Тоня, куда хуже! И даже вот какая мне в голову мысль запала: а не подходит ли тут с какого боку Глафира несчастная, упокой, господи, ее душу грешную?

Широко раскрыв глаза, Тоня уставилась на старушку.

— Да что вы, Степанида Семеновна, при чем же тут Глафира?!

— А не знаю, не знаю. Может, ни при чем, а может, очень даже и при чем. Виктор твой парень умный, он зря тревожиться не станет. Сдается мне, Тонюшка, нехорошие дела у вас в доме творятся.

— Что же мне делать? — растерянно спросила Тоня.

— Ой, голубонька, сказала б я тебе, да ты ведь моего совета не послушаешься.

— Скажите, Степанида Семеновна!

— Уезжала бы ты, доченька. Пожила бы в Москве, у родителей своих. Да и вообще, глупость вы сделали, что сюда приехали. Ну ладно, мы с Женькой тут зимуем — я старуха древняя, всю жизнь тут прожила, а он бобыль, да ему ничего и не надо. А ты-то что себя тут хоронишь? Ни дела у тебя нет, ни друзей. В Калинове ведь когда хорошо — летом да осенью ранней. А сейчас… Снег один, да вороны на столбах, да Орлова, соседка моя, по огороду ходит — та же ворона, разве что клюва нет. А рот откроет, каркнет — ну чисто ворона!

Тоня даже не улыбнулась. Старушка прямо и без обиняков высказала ей то, что она и сама думала, но в чем боялась себе признаться.

— А как же Виктор? — помолчав, спросила она. — Он ведь в Москву не поедет.

— Это да… — согласилась Степанида. — Ему дом, как свет в окошке. Мужику-то разве плохо? Он весь день на работе пропадает, вечером возвращается — а тут и жена с ужином. А ты, голубонька, дома сидишь, никуда и не денешься отсюда, а ему-то не одно ли, куда возвращаться — в дом ли, в квартиру ли? Ну, муженек твой здесь перезимует. Авось додумается, что глупость сделал несусветную, да продаст домину.

— Нет, как же так? Я же не могу его одного здесь бросить. Ой, что вы, Степанида Семеновна, я ведь ему не кто-нибудь, а жена!

— Ну смотри, жена! — вздохнула Степанида. — А все же лучше б уехать тебе. Не ровен час, еще что случится…

— Да бог с вами, ничего не случится. А Витя просто устал, наверное, потому и сорвался. Ладно, Степанида Семеновна, пойду я домой. Спасибо вам огромное. Вы меня успокоили, отошла я у вас.

— Ладно, ладно тебе, — проворчала та. — Все-таки послушала бы меня, старую.

— Не могу я так, Степанида Семеновна, — покачала головой Тоня, застегивая куртку. — Не могу.

Она попрощалась со старушкой и пошла домой. На душе у нее стало немного легче.

Вечером к тете Шуре нагрянули Колька с Сашкой. Пока мать готовила ужин, братья вышли покурить и уселись на скамейку перед домом.

— Блин, яйца бы не отморозить, — поежился Сашка, — холодина какая!

— Тебе, может, оно б и на пользу пошло, — отозвался Николай, кутаясь в старый, еще дедов, тулуп. — Глядишь, женился бы.

— Да ты че, Коль, кому я без этого дела сдался бы? — расхохотался Сашка.

— Много кому, баб вокруг — немерено, все мужика ищут, да чтоб не просто, а замуж. А ты, может, и перестал бы по всяким… бегать.

— Ну, тебя послушаешь, так в самом деле отморозишь.

Сашка встал и начал перетаптываться на месте.

— Колян, смотри-ка! — прищурился он. — Кто ж там стоит? Вон, около дома нового.

— Кажись, тетка, мамаша того мужика, который дом построил. Так она что же, получается, и в зиму здесь останется?

— Похоже на то. Что она сейчас-то выползла?

Фигура у дома на другой стороне стояла неподвижно. Видно было только белое пятно лица, повернутое в сторону почтальонова дома.

— Чего ей тут делать? — покачал головой Колька. — Заживо себя хоронить только.

— Ну, может, не она сама себя хоронит.

— Ты о чем?

— Да разное говорят. — Сашка бросил окурок в снег и проследил за ним взглядом. — Я слышал, что-то с ней нечисто. Будто бы ее сынок мамашу боится в городе держать, вот и привез сюда. Вроде от Москвы полсотни километров всего, на машине за полчаса доехать можно, а никуда так-то отсюда и не денешься. А заодно он и пацанов своих в Калиново привозит.

— Не пацанов, — машинально поправил Колька, — у него парень и девка.

— Ну, один хрен. Короче, детей.

— Так чего он боится-то?

— Да я откуда знаю? Судили ее за что-то, вот. Не то за убийство, не то еще за что похлеще.

Колька присвистнул и покачал головой.

— А ты чего ж раньше не говорил?

— Да как-то не приходилось, забывал все.

— Э-эй! — раздался с крыльца голос тети Шуры. — У меня все готово. Хватит морозиться, накурились уже.

Братья последний раз взглянули на одинокую фигуру, застывшую перед палисадником, и пошли к себе.

А Ольга Сергеевна Орлова так и осталась стоять неподвижно, глядя на почтальонов дом, окна которого светились между деревьев.

Двадцать лет назад

Сегодня они собрались за сараем Степаниды. Парни отпросились на часок, а Витька вообще перед бабушкой не отчитывался: ушел и ушел. Место за сараем было надежное: днем Степанида спала, и можно было без помех обсудить все, что собирались. Девчонок на обсуждение плана решили не брать, потому что пользы от них все равно бы не было, а вот проблемы вполне могли возникнуть. Женька — та вообще сразу сказала, что идея Витьки — ерунда и вообще дело очень опасное, но тут ее обрезал Мишка, сказав, мол, неизвестно еще, что опаснее. Женька, смотревшая на старшего брата, как на бога, тут же заткнулась, но на всякий случай решили ее в подробности не посвящать. А Юлька… ну, Юлька вообще была бы лишней, только тряслась бы от страха и приставала к Витьке со всякими глупостями. У Витьки имелись свои причины видеть Юльку как можно реже, но он просто сказал, что она девчонка и может матери проболтаться. Это решило вопрос окончательно, поэтому они обсуждали план впятером.

— Значит, так, — начал Виктор чертить на листке план, — Колька и Сашка на стреме стоят, а я Антонину отвлекаю. А вы, — он кивнул Сеньке с Мишкой, — все сделаете, как решили. И сразу сматывайтесь, поняли? А то не хватало еще материальный ущерб компенсировать.

Парни с уважением посмотрели на него.

— Блин, Вить, откуда ты только все знаешь, а? — удивился непосредственный Сенька.

— Умный очень, — буркнул Витька в ответ. — Да нет, у меня же батя — юрист, оттуда и знаю. Ну и, конечно, умный.

Сашка ухмыльнулся. Витька еще раз посмотрел на свой аккуратный рисунок и неожиданно сказал:

— Не, парни, давайте-ка переиграем.

— Как — переиграем? — насторожился Мишка.

— Ну так. То, что вам с Сенькой нужно будет сделать, — самое опасное. Так что давайте-ка этим я займусь, а Сенька мне поможет. А ты, Миш, к Антонине зайдешь и отвлечешь ее чем-нибудь, завтра обговорим, чем именно. Лады?

Братья переглянулись. Витька ожидал их ответа, абсолютно уверенный в том, каким он будет. И не ошибся.

— Не, Вить, — протянул Мишка. — Да я лучше сто раз все сделаю, — он кивнул на рисунок, — чем к Антонине зайду. Как ты-то к ней идешь, я не понимаю! Честно тебе сказать, Вить, боюсь я ее, вот как на духу.

Остальные трое согласно закивали, глядя на Витьку, задумчиво покачивавшего головой. Когда он час назад сказал, что пойдет отвлекать ведьму, они воззрились на него с невольным ужасом. А через секунду поняли, насколько он, Витька, бесстрашнее их всех. И прониклись соответствующим уважением. А сейчас только подкрепили Мишкины слова. Витька почувствовал глубокую гордость. Наконец-то понятно, кто из них главный.

— Миш, ты пойми, ну как вы с Сенькой пойдете? А если поймают вас? Получится, что я вас подговорил, а сам в стороне остался?

— Ни фига себе сторона! — присвистнул Сенька. — К Антонине самому идти, это же… ну я не знаю… в общем, офигеть!

Такой способ изъявления мнения, хоть и слегка невнятный, Витьку вполне устроил.

— А потом, — подал голос Мишка, — ничего ты нас не подговаривал. Что мы, маленькие, что ли? Все обсудили, все решили. Так и сделаем. Когда только?

— Завтра, может, — предложил Сашка.

— Давайте завтра, — согласился Витька. — Какая разница? Главное — аккуратно. Один льет, другой поджигает. Мы двух зайцев убьем: и ведьму испугаем, и этот гад к себе смоется.

— А вдруг не смоется? — засомневался Колька. — Подумаешь, сарай сгорит…

— Глупый ты, Колька, — снисходительно сказал Витька. — Во-первых, не просто сарай сгорит, а будет понятно, что его подожгли. Во-вторых, мы потом уроду какую-нибудь записку подкинем, чтобы у него сомнений не оставалось. Слушай, обговаривали же все сто раз!

Помолчали.

— Вить, я вот что думаю, — подал голос Сашка. — А на фига тебе к Антонине-то идти?

— То есть как? — удивился Витька.

— А точно! — поднял голову Мишка. — Тут мы недопетрили немного. Витек, и вправду: зачем тебе она сдалась? Мы же вечером будем, так она, поди, спать ляжет.

— А если не ляжет?

— Ну, не ляжет, так в доме будет, не услышит ничего. А если в огород выйдет, перенесем на другой раз, и всех делов.

— Правда, — поддержал и Сашка. — Антонине вообще лучше на глаза не показываться. Мало ли, может, она вспомнит, что всех нас вместе видела.

Виктор увидел, что в глазах остальных промелькнуло понимание того, что сделает с ними тогда ведьма, и он мысленно хмыкнул. Молодцы, ребята, все сказали сами, ему даже руководить не пришлось.

— Ну, не знаю… — протянул он. — Выходит, вы будете дело делать, а я в стороне стоять? Нет, не пойдет. Пойду к Антонине. Да не бойтесь — ну, узнает она про вас… Ничего не сделает, глупости это все!

— Нет, Витек, не глупости, — решительно заявил Мишка. — Ты, конечно, извини, но мы лучше знаем. Давай-ка ты будешь на стреме стоять, вот что.

— Ага, круто — три человека на стреме! На нас все Калиново сбежится посмотреть.

— А тогда вообще дома оставайся, — предложил Колька. — Ты же у нас, как это… мозг операции, во! Вот и сиди, мозг!

Предложение Кольки было встречено одобрительно. Мысль о том, что благодаря безбашенной Витькиной смелости Антонина может узнать и про них, привела парней в такое состояние, что они встретили бы одобрительно любую идею, не дающую Витьке возможности вообще подходить в страшному дому. Посопротивлявшись для вида, Витька наконец согласился.

Через пять минут Колька с Сашкой осторожно прокрались огородом за околицу и пошли домой, а Витька с Мишкой и Сенькой остались сидеть. И вот тут в стройном Витькином плане впервые наметилась трещина.

— Слушай, Вить, а может, ну его на хрен? — неожиданно сказал Мишка, вертя палочкой дырку в земле.

— С чего вдруг? — обалдел Витька.

— Да не знаю. Кажется мне, зря мы это все затеяли. Вроде, пока говорили, нормально было, а закончили — я и думаю: ну чего мы прицепились к тому наркоману несчастному? Может, она его вылечит в самом деле. А мы сарай ей подожжем… Я не трушу, ты сам знаешь. Просто… Может, и правда зря?

Сенька сидел молча, переводя взгляд с Витьки на брата и обратно. Витька задумался. К такому повороту он оказался не готов, а уж, казалось бы, все просчитал. Теперь ошибиться было нельзя. Он помолчал минуты две, лениво глядя на зеленые вилки капусты за Мишкиной спиной, потом проговорил:

— Знаешь, может, ты и прав. Хлопот много, да и вообще… Одно только меня смущает, Миш.

Он перевел взгляд, в котором не осталось ни капли лени, на Мишку, и жестко произнес, отчеканивая каждое слово:

— Вот если тот придурок, который родную семью целиком вырезал, сестру твою подстережет или, вон, Сеньку, чтобы с них, мертвых, одежду снять, продать, а потом дозу себе купить, то ты что потом себе скажешь? Что зря мы прицепились к наркоману несчастному? Или что?

— Да ладно тебе, Вить…. — начал было Мишка, но Витька перебил его:

— Мишань, ты говоришь, что я в вашей ведьме ни черта не понимаю. А ты не понимаешь в наркоманах. Потому что нет их у вас? Не-ет! А я знаю, что они такое. Есть такой поэт, Бродский, он даже стихи про наркоманию написал, слушай:

Ропот листьев цвета денег, Комариный ровный зуммер… Глаз не в силах увеличить Шесть на девять тех, кто умер, Кто пророс густой травой. Впрочем, это не впервой.

Понимаешь, что это значит? Он же писал, сколько людей умерло из-за нее и сколько еще умрет. Лично я хочу только одного — помешать гаду, наркоману и убийце, что-нибудь в Калинове сотворить. А что Антонина его вылечит, я не верю. Наркомания, как всем известно, неизлечима.

Он замолчал. Мишка тоже не говорил ни слова, только сидел с помрачневшим лицом.

— Ты правда думаешь, — выдавил он наконец, — что тот урод кого-нибудь из нас… из наших… может убить?

— Вполне, — искренне сказал Витька. — Если бы не думал, не затевал бы ничего.

— Тогда давай, в самом деле, на завтра. Ладно, мы отчалили. Пошли, Сень.

Оба встали и скрылись за подсолнухами. Витька задумчиво посмотрел им вслед и поздравил себя: если бы сейчас ему не удалось уговорить Мишку, на его авторитете можно было бы ставить крест. Но вроде бы убедил. Черт, ведь неожиданно — вот что главное! Но говорил он, похоже, проникновенно и убедительно. Еще и стихи откуда-то вылезли, ни к селу ни к городу.

Витька вспомнил, как цитировал Бродского, и рассмеялся. Надо же! Но ведь прокатило, и еще как прокатило. Вот что значит талант!

Довольный собой, Витька поднялся и осторожно пошел по следам Мишки с Сенькой, не думая ни о состоявшемся разговоре, ни о завтрашнем вечере.