Хи-хи, всполошились! Ишь, сколько суеты, и все из-за одной маленькой бумажки со стихами. А ты вспомнил, правда? Сразу вспомнил, потому и запаниковал.

Вот оно! Вот это сладостное чувство, которое охватывает меня, когда я вижу твое растерянное лицо. Правда, пока только растерянное…

Я не могу даже представить, какое же ощущение овладеет мной, когда я сделаю то, что надо. Наверное, это будет счастье.

Ищи, ищи. Думай, думай. Кричи на нее, глупую…

Скоро я приду к тебе еще раз, и на этот раз я буду ближе. А потом совсем близко.

А потом тебя не будет.

Одеваясь, она взяла с собой банку и засунула ее в пакет. Кто знает, вдруг у Антонины нет лишних банок. И что тогда? А так — пожалуйста, тара с собой. Стараясь подбодрить себя этими веселенькими мыслями, Тоня вышла и закрыла дверь. Новый замок запирался плохо: мастер предупредил, что так и будет, пока он не разработается. Интересно, подумала она, сколько еще ждать. Ключ провернулся с таким трудом, что даже пальцам стало больно. Тоня оглядела черные деревья, постояла в нерешительности на крыльце и шагнула на дорожку.

Поле теперь было покрыто снегом, и за Тоней осталась дорожка следов. Ей пришла в голову сумасшедшая мысль, что Виктор захочет за ней проследить и легко найдет ее по следам, как зверя. «Что за глупости, — поморщилась она, — перестань ерундой голову забивать». Легко было сказать — перестань, когда дом Антонины уже показался за лесом, но гораздо сложнее сделать: в голову, как назло, полезли бредовые, страшные мысли. Тоня ускорила шаг, обогнула лес и вышла к забору.

Калитка оказалась открытой, но колоды во дворе не было, что она отметила с облегчением. Тоня прошла вокруг дома и постучалась в ближнее окно. Отдернулась занавеска, и за стеклом показалось хмурое, заспанное темное лицо. Несколько секунд Антонина не сводила с Тони взгляда раскосых темных глаз, потом занавеска закрылась. Через минуту послышалось, как стукнула входная дверь, и Тоня пошла обратно.

Ведьма — по-другому Тоня страшную женщину уже не называла — куталась в большой черный платок, стоя на крыльце в тапочках на босу ногу. Тоня зацепилась взглядом за ее крепкие, жилистые, все в синих венах ноги и никак не могла начать говорить.

— Что таращишься? — хрипло спросила Антонина. — Чего пришла-то, говори.

— У меня… — начала Тоня, — закончился… вот…

Она вытащила из пакета банку и показала ее Антонине.

— И от меня тебе чего нужно? — хмыкнула та.

— Еще настоя, если можно.

Она постаралась, чтобы голос звучал увереннее. Но тут, как нарочно, в голове всплыла картинка: безжизненное тело с запрокинутой набок головой и приоткрытыми мертвыми глазами, и Тоня сжала кулаки, взмолившись, чтобы этот страх поскорее закончился.

— Чего ж нельзя-то? — Тонкогубый рот растянулся в подобии ухмылки. Антонине явно было весело, а Тоне, наоборот, стало совсем плохо. Что ж она наделала? Мгновенно все ее здравые рассуждения о том, что Глафира умерла из-за простого, обычного, такого понятного убийства, показались ей совершеннейшей ерундой, попыткой успокоить себя, только и всего. Нет, это они ее убили!

Но в ту секунду, когда Тоня уже готова была сорваться с места и броситься бежать прочь, прочь от страшного места, от старого дома с его уродливой хозяйкой, от своего желания иметь ребенка, в ту самую секунду Антонина повернулась и вошла в дом. От звука хлопнувшей двери Тоня словно очнулась. «Куда она ушла? Может, она просто не хочет со мной разговаривать?»

Облегчение пополам с разочарованием охватили ее, но тут дверь опять распахнулась, и Антонина вынесла на порог другую банку, с таким же темно-коричневым настоем. Банка была закрыта металлической заворачивающейся крышкой с изображением соленых огурцов и помидоров, и неуместность такой крышки почему-то успокоила Тоню.

— Берешь? — Антонина качнула банку, которую держала в руках.

Тоня кивнула в ответ, стараясь глядеть ведьме в глаза. Но темные, почти черные глаза без зрачка смотрели не на нее, а в сторону леса. Тоня обернулась, пытаясь понять, что женщина там увидела, но за полем было пустынно.

— Деньги мне принесешь, — произнесла Антонина, по-прежнему глядя в сторону. — Положишь вот тут, на крыльцо, — она показала на маленькую полочку, на которой лежал деревянный брусок. — Через три дня и принесешь, поняла? А варево — на, держи.

Она поставила банку на полочку, и Тоня уже протянула к ней руку, когда сообразила кое-что.

— Сколько принести?

Помолчав, ведьма что-то прикинула в уме и ответила:

— Пять тысяч. Через три дня, поняла?

Она сплюнула через перила и исчезла в доме.

Тоня осталась стоять, глядя на банку с настоем.

С одной стороны, таких денег у нее не было, просто потому, что сама она не зарабатывала. С другой, для их бюджета не столь уж сумма и велика. Тоня очень надеялась, что Антонинины травки помогут ей забеременеть, и к тому же с облегчением поняла, что ей не придется уже смотреть ни на какую колоду или делать еще что-то непонятное и пугающее. Установив в пакете банку как можно аккуратнее, чтобы не опрокинулась, и крепко сжав его ручки, Тоня быстрыми шагами двинулась к ограде. Мысли о том, что можно не принести колдунье денег, у нее даже не возникло.

Тоня пролетела через всю деревню почти бегом. Запыхавшись, поднялась к своей двери, повернула-таки ключ, который никак не хотел проворачиваться, и, не раздеваясь, прошла в зал — посмотреть, во сколько завтра восход. Кивнув в подтверждение своим мыслям, сбросила куртку и отнесла банку на место — туда, где стояла прежняя. Теперь нужно было подумать, что сказать мужу вечером, но этот вопрос Тоню не очень беспокоил. Учитывая, сколько раз Виктор упоминал, что траты меньше ста — ста пятидесяти долларов вообще не являются существенными, она обоснованно полагала, что проблем у нее не возникнет: пять тысяч рублей не намного больше названной им суммы. Она провела пальцами по стеклу, за которым бултыхались измельченные листики и стебельки неизвестных ей травок, вернулась в зал, легла на диван и моментально уснула.

Сегодня Аркадий Леонидович блаженствовал. Пятница, конец недели, предстоят два заслуженных выходных, а он и сейчас не работает. С утра он почувствовал себя не очень хорошо, отменил все дела в клинике, а поскольку авторитет Аркадия Леонидовича был велик, то у руководства не возникло никаких вопросов. «Лечитесь, лечитесь, Аркадий Леонидович!» — напутствовала его по телефону менеджер Аллочка, гонявшая младших врачей в хвост и в гриву. «А меня не погоняете!» — довольно улыбался Аркадий Леонидович, потягивая пиво перед телевизором. Вот такое внешне оправданное безделье он очень любил. Болезнь — прекрасное оправдание, а то, что сейчас он чувствует себя совершенно здоровым, Аркадия Леонидовича нимало не смущало. В конце концов, может он, уставший от бесконечных пластических операций, дать себе день отдыха? Разумеется, может.

В значительной степени прекрасному настроению Аркадия Леонидовича способствовало то, что дражайшая супруга, обожаемая Лидия Семеновна, на данный момент отсутствовала. И собиралась отсутствовать вплоть до завтрашнего вечера — у одной из ее институтских подруг наметился какой-то там юбилей. Конечно, Лидия Семеновна должна была привести себя в порядок заранее, минимум за два дня. Праздник нельзя будет считать удавшимся, если хотя бы несколько из горячо любимых приятельниц не проникнутся черной завистью к Лидии Семеновне и не удостоверятся в собственном неумении выбирать парикмахера, косметолога и мастера по маникюру. Потому, оставив собачонок на попечение супруга, Лидия Семеновна со вчерашнего дня перебралась в городскую квартиру, бросив супруга страдать в одиночестве. Подумав об этом, страдающий супруг потянулся так, что кости хрустнули, и поднялся за второй бутылкой.

Пока он ходил, безумный фильм в ящике сменился не менее безумной рекламой. Аркадию Леонидовичу доставляло большое удовольствие думать о громадном количестве простаков, попадающихся на удочку всяких там «Пантин про-ви», «Сникерсов», «Босс» и что там еще рекламируют, и при этом понимать, что сам он, Аркадий Леонидович, ни в коем случае к этой массе не относится. Точно так же он смотрел бредовый фильм с идиотскими диалогами, неразборчивым сюжетом и отвратительными актерами, упиваясь мыслью, что сам он гораздо выше массового попкорна, а смотрит просто для расслабления. Нужно же и такому уму иногда отвлекаться на ерунду.

Опять пошла реклама. Внушающий доверие пожилой мужчина, назвавшийся профессором, демонстрировал лысину какого-то небритого страдальца. Страдалец прятал лицо и всем своим видом выражал отчаяние и безысходность. Но через секунду представал в новом виде — с густыми, вьющимися волосами. Лицо бывшего страдальца, а теперь счастливца, излучало уверенность, потертый спортивный костюм сменился дорогим пиджаком, и только последнему глупцу не становилось ясно, что жизнь героя полна теперь заслуженных наслаждений. Улыбающийся, как любящий дедушка внуку, профессор объяснял, что волшебная метаморфоза возможна с каждым — стоит только обратиться в его клинику по пересадке волос.

Реклама закончилась. По экрану забегали зеленые человечки, Аркадий Леонидович краем уха услышал крик: «Мочи его, Коннор!» — и щелкнул кнопкой. Он сидел перед выключенным телевизором и изо всех сил пытался ухватить ту смутную догадку, которая блеснула у него, когда он увидел последний ролик. Волосы, лысина… профессор, пересадка волос… Сначала штаны, потом пиджак, и опять волосы… Небритый…

И тут Аркадия Леонидовича осенило. С недоверчивой улыбкой он вспомнил подробности того дня, с которого эта заноза застряла у него в мыслях, и понял наконец, в чем дело. Но догадка была так невероятна, что он вскочил, прошелся из одного конца комнаты в другой и опять плюхнулся на диван. Нет, не может быть! Аркадий Леонидович нахмурился, не веря себе, опять вспомнил тот разговор, а потом и все последовавшее за ним, вспомнил лицо вблизи, представил его себе крупно, словно на экране телевизора, и… расхохотался. Это же надо! Кто бы мог подумать, черт возьми! Не бог весть какое дело, конечно, но приятно, очень приятно — сам заметил, сам додумался, а ведь никто другой и внимания бы не обратил. Да… Вот ведь, чего только не встретишь! И где — в Калинове! Ну и ну…

Аркадий Леонидович протянул руку и набрал номер жены.

— Лид, — весело пробасил он, услышав ее голос, — а я ведь у тебя умный!

На том конце провода раздалось невнятное бурчание, свидетельствующее о том, что жена сидит в салоне и общаться не настроена.

— Ладно, я тебе потом расскажу, — согласился Аркадий Леонидович, прислушиваясь к отдаленному щебету в трубке. — Но я ведь понял, в чем дело, понял! Врач я, как ни крути, не просто хороший, а замечательный. Что? Да нормально с ними все, нормально. Гуляю, конечно, куда я денусь… Тьфу ты, пропасть, да насыплю, конечно… Все! Все, я сказал. Не напейся там сильно.

Аркадий Леонидович повесил трубку и раздраженно потряс большой головой. Совершенно никакого внимания к мужу, жена только о своих собаках дурацких и думает. Он на секунду расстроился было, что его не выслушали, но тут сообразил, с кем можно поделиться. С Чернявскими! Конечно, с одной стороны, это не очень хорошо. Даже совсем нехорошо. Но, с другой стороны, кто-то же должен оценить его возможности — вот так, не имея прямого отношения, узнать… «А вдруг я ошибся? — мелькнула у него мысль. — Надо перепроверить».

Аркадий Леонидович забыл про свое намерение блаженствовать весь день, предаваясь прекрасному безделью, собрался и захватил деньги. Выходя, он вспомнил, что дверь между комнатами уже не скрипит, как умелец Женька и пообещал, и решил, что вполне можно снова привлечь его к какой-нибудь работе по дому. Он удовлетворенно засмеялся и так, смеясь, вышел на улицу. Да, Чернявским это будет интересно, интересно… В конце концов, они ведь никому не проболтаются.

Савелий Орлов выяснил все, что хотел. Точнее, толком он не выяснил ничего, кроме одного: продавец хотел, чтобы почтальонов дом достался именно Виктору Чернявскому. Ну что ж, захотел — значит, захотел. Понятно, почему ему самому не удалось купить участок даже и за вдвое б?льшие деньги.

Но, конечно, очень неприятно. Савелий с трудом мог принять ситуацию, когда его желания не исполняются из-за блажи каких-то совершенно посторонних людей, которые даже не хотят осознать своей выгоды. Но с этим еще можно было смириться. В конце концов, он купил другой дом и неплохо вложился в него. Но вот стерпеть то, что всякое деревенское отребье посмеивается над ним, Савелием Орловым… А соседи посмеивались, мать бы врать ему не стала.

«Наверняка сам же Чернявский и распустил слухи, — хмуро размышлял Савелий. — Обрадовался, сука, что ему почтальонов дом достался. Ничего, долго не посмеешься!»

Савелий Орлов ненавидел, когда над ним смеялись. Он вообще не любил, когда люди вокруг шутили, подозревая, что шутят они на его счет, а потому чужое веселье выводило его из себя больше, чем что-либо другое. Он твердо знал: шутят и смеются над дураками. Умные сами смеются над другими.

— Вить, у меня к тебе просьба, — начала Тоня после ужина, когда муж, умиротворенный, сидел на диване и листал очередной поэтический сборник.

Виктор отложил книжку и посмотрел на жену заинтересованно.

— Да, просьба, — повторила Тоня. — Пожалуйста, дай мне денег. Пять тысяч.

— Зачем? — удивился Виктор. Пять тысяч были для него несерьезной суммой, но его заинтересовал сам факт того, что она вдруг супруге понадобилась.

Тоня замялась.

— Мне нужно, Вить. Я не хочу рассказывать.

— Но я вообще-то как-никак твой муж, и мне хотелось бы знать, для чего тебе деньги.

Такой ситуации Тоня не предвидела. Она полагала, что Виктор просто даст ей деньги, и все. Его любопытство застало ее врасплох.

— Мне нужно, для своих дел, — уклончиво ответила она. — В конце концов, ты же сам говорил, что для тебя сто долларов — не сумма.

— Да, но, во-первых, ты просишь больше. Во-вторых, это для меня не сумма, а твои траты я приблизительно представляю, а потому и не могу понять, зачем тебе понадобилось столько денег.

Тоня совсем растерялась. В то же время в глубине ее души начало подниматься какое-то неизвестное ей чувство, больше всего напоминавшее злобу. Тоня постаралась подавить его и, подумав, рассудительно произнесла:

— Вить, я не собираюсь покупать наркотики или что-нибудь в таком роде. Мне просто нужны деньги… для себя самой.

— Ты что, к стилисту собралась? Или какую-нибудь шмотку купить?

Она помотала головой.

— Тогда зачем?

— Вить, я не могу тебе объяснить, — умоляюще сказала она. — Поверь мне, пожалуйста: деньги мне очень нужны.

— Ты их собираешься кому-то в долг дать, что ли, я не понял?

— Да не собираюсь я никому ничего давать! Они мне самой нужны. Понимаешь, самой!

— Тонь, вот давай только на крик не будем срываться, — покачал головой Виктор. — Подумай спокойно, и поймешь, почему я спрашиваю. Ты достаточно неопытный человек, вдруг кто-нибудь тебя обманул, а ты поверила и собираешься отдать деньги, которые я вообще-то зарабатываю нелегким трудом. А что, если тот человек тебя еще во что-нибудь втянет? Я же о тебе забочусь…

Его голос обволакивал Тоню со всех сторон, и она в очередной раз почувствовала себя дурой, потому что все, что он говорил, было абсолютно неправильно, но ей нечего было ему возразить. Не говорить же, что не нужно о ней заботиться! Виктор приведет тысячу причин, почему он так делает, и каждая будет убедительна.

— Господи, да никому я ничего не собираюсь давать! — не выдержала она. — Мне деньги на лечение нужны.

— На лечение? — удивился Виктор. — Ты же не ездишь больше в центр. И с месячными у тебя все нормализовалось.

— Нет, дело не в этом….

Стараясь упоминать только самое главное и опускать подробности, Тоня рассказала про визит к Антонине. Про то, чем визит был вызван этот, она промолчала — упоминать Глафиру ей показалось как-то… кощунственно. Виктор сначала слушал ее нахмурившись, потом улыбнулся широкой улыбкой, откинулся на спинку дивана и пару раз похлопал в ладоши.

— Ты что? — не поняла Тоня.

— Себе, умному, аплодирую, — объяснил Виктор. — В который раз убеждаюсь, милая моя, что ты человек совершенно наивный, неискушенный и любая шваль может из тебя веревки вить. Значит, резюмирую: ты перестаешь заниматься чушью — это раз. Денег тебе я, естественно, не дам — это два. И ты выливаешь ту ослиную мочу сейчас же в унитаз — это три. И, пожалуйста, больше такой ерундой не занимайся. Все-таки ты же не бабка Степанида, правда?

Он поднял с пола книжку и углубился в нее. Тоня осталась сидеть, словно пришибленная.

— Ты не дашь мне денег? — переспросила она, словно не веря.

— На какую-то фигню? — поднял глаза Виктор. — Нет, не дам. Я тебе объяснил почему. Мне, разумеется, не жалко, но ты своему организму ничего, кроме вреда, не причинишь.

Он опять уткнулся в книжку. Тоня встала и, ничего не соображая, вышла из комнаты. Она поняла хорошо только одно — платить ей за банку нечем и придется нести ее обратно, а сегодня она уже выпила столовую ложку с утра, на восходе. Но ведь месячные у нее теперь приходили вовремя, как обычно, и именно после того, как она начала пить настой. Значит, он помогает!

В каком-то отупении она вышла на крыльцо, но на улице оказалось так темно и холодно, а ветер был таким пронизывающим, что она тотчас вернулась обратно. Оставаться в комнатах не хотелось, и Тоня поднималась на второй этаж, на мансарду, не задумываясь о том, что там пыльно и грязно. Она включила свет в большой комнате, подняла валявшийся в углу стул и села на него. Что делать дальше, она не знала.

Настой ей необходим, Тоня это чувствовала. Говорить Виктору про интуицию было бесполезно, он бы только посмеялся. Убеждать — бессмысленно. Можно, конечно, попытаться занять деньги, а потом понемногу отдавать, но занимать Тоне было не у кого. Родители жили бедно, братья зарабатывали более-менее неплохо, но не настолько, чтобы взять и выложить пять тысяч.

С опозданием она поняла, что ей нужно было просто соврать, и никаких сложностей с деньгами не возникло бы. Скажи она Виктору, что собирается сходить с подружкой в кафе, он ни о чем бы не спросил! Господи, какая она глупая! Тоня обхватила голову руками и замерла.

Вокруг нее были свалены вещи, закрытые пленкой, на которой лежал толстый слой пыли. Здесь, в мансарде, в щели задувал ветер, по комнате гуляли сквозняки, а тусклая лампочка светила так тоскливо, что Тоне стало невмоготу. Она встала, выключила свет, на ощупь нашла стул и уселась обратно. Стало лучше.

Теперь дом словно нависал над ней, но это ее не пугало. Он не был ей враждебным, просто… просто пытался рассказать что-то, что могла услышать только она сама. Какую-то историю… про ребятишек, которые жили здесь, смеялись и хулиганили, плакали и прятались в углах. Девочка носила маленькую малиновую кофточку, связанную, наверное, ее бабушкой, а когда она выросла, кофточку отложили на память в старый-старый комод. А мальчишки постоянно бегали в шортах. Летом. А зимой — в маленьких тулупах из овчины. Дом добротный, и его хозяева, наверное, могли одевать своих детей в тулупы из овчины. Они, конечно, дрались, те ребятишки, и любили кубарем слетать с лестницы. А потом они выросли и уехали… то есть умерли…

Тоня вздрогнула. Она почти уснула, пока сидела на стуле в большой темной комнате, заваленной старыми вещами, и слушала нашептывания старого дома. Она почти уснула, и ей приснились какие-то незнакомые дети, бегавшие по его комнатам, и что-то еще, совсем уж непонятное. «Господи, что я делаю здесь? — ужаснулась Тоня. — Что я делаю здесь, в пустой темной комнате, в которой свищет ветер, в окружении старых, чужих вещей?»

«Ты здесь сидишь, потому что больше тебе некуда податься, — ответила она сама себе, — потому что твой муж отказался дать тебе денег на то, что ты считаешь нужным. Потому что его не интересует твое мнение. Потому что ты полностью от него зависишь». Тоня подняла голову и огляделась. Она прекрасно все видела в темноте, обступившей ее со всех сторон. Злость, которая пыталась всколыхнуться в ней раньше, теперь проснулась окончательно. Что она делает? Сидит здесь и только что не плачет, что ей не хватило ума обмануть мужа! Как унизительно!

Произнося мысленно последнее слово, Тоня словно споткнулась. Унизительно. Ей уже приходило на ум это слово, совсем недавно, буквально вчера. А теперь она снова чувствует себя униженной! В конце концов, просила ведь не о многом, и что получила в ответ? Нравоучения. Отказ, который Виктор прикрыл очередными ненужными фразами, хотя можно было просто сказать «да» или «нет».

Тоня встала и начала кругами ходить по темной комнате. Виктор, услышав снизу звуки шагов, покачал головой — совсем его жена с ума сошла. А та ходила, лавируя между вещами, и ощущала переполнявшую ее ярость. В каком-то озарении она поняла, что, если бы не дом вокруг нее, если бы не его безмолвные рассказы, ей никогда бы не пришло в голову то, что подумалось минуту назад. Но ей было все равно. Точнее, она была даже рада. Дом был ее единственным союзником. Ее, не Виктора, который не умел даже толком согреть его! Это она хозяйка здесь, а Виктор… Тоня усмехнулась, вспомнив, как он всполошился, обнаружив стихи. Постояла минуту у заколоченного окна, глядя в щели между досок, и пошла к выходу. Если бы Виктор увидел в эту минуту ее лицо, он был бы очень удивлен. Женщина, спускавшаяся сейчас с лестницы, не имела ничего общего с той, которая поднималась сюда час назад.

Тоня прошла в зал, остановилась напротив мужа. Постояла молча, дождавшись, пока он поднимет на нее глаза, и только тогда спокойно произнесла:

— Я подумала как следует над тем, что ты мне сказал, и хочу объяснить следующее. Меня не интересует, что ты думаешь по поводу моего лечения. Скажу даже больше: сейчас меня вообще не интересует, что ты думаешь. Я хочу, чтобы ты дал мне деньги, которыми я буду распоряжаться сама, как хочу. Ты будешь выдавать мне ежемесячно… — Она на секунду замялась. — …десять тысяч. Если мне нужно будет еще, я тебе скажу. Я знаю, что такая сумма есть в твоем кошельке, у тебя есть даже больше. Поэтому будет хорошо, если ты завтра положишь деньги на полочку в кухне. И, пожалуйста, все время теперь клади их туда. Ладно?

Виктор выслушал ее выступление, подняв брови, а в конце расхохотался.

— Дорогая моя, ты что, собралась ставить мне ультиматумы? Напрасно. С чего ты вообще решила, что я буду удовлетворять твои материальные притязания?

Тоня немного помолчала, потом ответила:

— Витя, ты привез меня в это место, куда я не хотела ехать, поселил меня в глуши, не возишь в Москву даже на выходные. Я не видела своих родителей два месяца. Я понимаю, что тебе здесь нравится, что ты в Калинове жил еще ребенком. Но если ты попробуешь не давать мне еще и денег, я от тебя уйду. Уеду на зиму к папе с мамой. Там я буду зарабатывать, и мне вполне хватит. А весной посмотрим.

— Ты меня шантажируешь? — зло прищурился Виктор.

Тоня встала, посмотрела на него и покачала головой:

— Давай не будем ссориться, хорошо? Мы с тобой и так довольно плохо живем последний месяц. Но я хочу, чтобы ты понял — я тебе не служанка. Не пылесос, понимаешь? Я твоя жена. И я хочу, чтобы ты уважал мое мнение.

Она пошла к дверям, но ее остановил голос Виктора:

— А с чего ты взяла, милая моя, солнышко лесное, что я должен уважать твое мнение? Ты чем-то это заслужила?

Тоня постояла минуту и, не оборачиваясь, произнесла:

— Когда ты на мне женился, ты, кажется, уважал мое мнение. С тех пор что-то изменилось? По-моему, нет, если не считать того, что я бросила работу и приехала туда, куда ты хотел. Если после всего ты перестал меня уважать, то давай вернем то, что было. Если нет, то положи деньги на полочку.

Она вышла из комнаты, а Виктор остался сидеть, невидяще глядя на страницу. Потом глубоко вздохнул, чтобы успокоиться и понять, откуда она этого набралась. Черт возьми, откуда?! Если бы он не знал абсолютно точно, что последние два часа его жена не выходила из дома, то поклялся бы, что она поговорила с какой-нибудь феминисткой, которая накапала ей на мозги. Но она не выходила. Значит, додумалась сама. Интересно, до чего супруга додумается в следующий раз?

Однако с возникшей проблемой следовало что-то делать. С одной стороны, Виктор не намеревался уступать: с какой стати? С другой, он отчетливо осознал, что Тоня способна выполнить свою угрозу. Она уйдет. Уедет к мамаше, а он останется тут жить один. Виктор вполголоса выругался. Не помогло. В конце концов, он же просто пытался ее защитить от ее же глупых поступков, как она не понимает?! Конечно, можно было бы объяснить свою позицию еще раз, но что-то подсказывало Виктору: это бесполезно. Он хотел как следует разозлиться, но не смог. Как ни крути, выходило, что придется сдаться. Да ладно, не такую уж большую сумму Тонька просит, чтобы спорить из-за нее. «Деньги положи на полочку…» — вспомнил он и усмехнулся. Хм, недооценил он стервозность своей жены, недооценил. Ну что ж, будем жить по новым правилам.

Успокоив себя на некоторое время, Виктор пытался читать, но мысли были далеко. Первый раз он потерпел поражение, причем от человека, которого не мог считать серьезным противником. Первый раз жена навязала ему свое решение. Угрюмо обдумывая ситуацию, Виктор совсем забыл, что речь идет о женщине, на которой он женился немногим больше года назад: в его глазах Тоня представала уже расчетливой стервой, которая, почувствовав слабину, начнет выкачивать из него деньги на тряпки и прочую муть. Но тут она сама вошла в комнату. Виктор взглянул в ее уставшее лицо, увидел круги под глазами, крепко сжатые губы и ощутил что-то вроде жалости. Действительно, что он из-за ерунды с ней спорит? Захотелось ей фигней заниматься, ну и пусть занимается.

Он встал, обнял ее и шепнул на ухо:

— Тонька, как же я без тебя буду существовать, а? Меня же волки калиновские загрызут. Неужели тебе меня не жалко?

Она молчала, озадаченная перепадом его настроения и ожидая подвоха.

— Уговорила ты меня, дорогая, — сказал Виктор, не дождавшись ответа. — Будет тебе собственный материальный фонд, будут ежемесячные платежи. Только ты их на чушь всякую не трать, договорились?

Нет, не договорились, хотела ответить Тоня, но только молча кивнула. Слава богу, в понедельник у нее будут деньги. Слава богу.

Весело насвистывая, Сашка крутил фарш. Он любил, когда мать жарила котлеты. Сегодня они с Колькой специально заехали на рынок, купили хорошего мяса, с жирком, и привезли в Калиново. Хотя тетя Шура и ворчала, что уже ночь на дворе, но ради сыновей она готова была заниматься стряпней хоть до поздней ночи. А еще и Юлька жила здесь со своими оболтусами — в школе объявили карантин. Все же помощь, да неплохая: готовила та очень и очень неплохо, особенно удавался ей холодец. Сашка довольно причмокнул, отодвинул кучу мясных «макарончиков», выползших из мясорубки, и засунул внутрь новые куски.

Колька стоял поодаль и смотрел в окно. Свет в почтальоновом доме погас.

— Ты чем там любуешься, а? — хохотнув, спросил Сашка. — Может, соседка раздевается?

— Ты, Сань, как-нибудь договоришься, — мрачно ответил Николай.

— Да ладно, чего такого? Ну нравится она тебе, и что, уж пошутить нельзя?

— Да не нравится! — повернул к брату покрасневшее лицо Николай. — А главное — шутки твои не нравятся!

Сашка хотел что-то ответить, но передумал. Провернув еще несколько кусков, попросил:

— Слышь, Коль, ты бы глупостей не делал, а? Плюнь.

— Не делаю я ничего, — буркнул Колька.

— Вы тут о чем? — раздался голос от двери.

Юлька, уперев руки в бока, смотрела на братьев с подозрением.

— Чего ты не делаешь?

— Да ничего. Отвяжитесь вы от меня!

— Сань, что с ним, а?

— От соседки крыша съехала, — весело ответил Сашка.

Колька сжал кулаки и сделал шаг к нему.

— Ты че несешь, блин?

— Да ладно, разве я не вижу…

— Коль, правда? — как-то растерянно спросила Юлька. — Коленька, да ты что?

— А что?! Ну что?! Да, нравится она мне, и что такого? Красивая баба, вот и все.

Он разжал кулаки и вернулся к окну. Юлька села на табуретку, с жалостью глядя на брата, сказала тихо:

— Выкинь ты ее из головы. Вообще выкинь их всех.

— С чего вдруг? Может, она с мужем паршиво живет.

— Да тебе-то что? Коль, ты мне поверь, — проникновенно произнесла она, — от Витьки одна только беда всем. Понимаешь?

— А Витька тут вовсе ни при чем.

— Нет, Коленька, при чем. Это его жена. Так что забудь и думать про нее, хорошо? Хватит, что он мне жизнь покалечил, — совсем тихо прибавила она.

— Да брось ты, — обернулся к ней Николай. — Подумаешь, втюрилась в детстве. Уж сколько лет прошло!

— Да при чем тут втюрилась, Коль? — грустно сказала Юлька.

— А чего?

Она помолчала, потерла лоб рукой. Сашка перестал крутить свое мясо и уставился на сестру.

— Эй, Юляш, а ну выкладывай!

— Что тут выкладывать, Сань, дело обычное. Он моим первым мужчиной был, вот и все.

— Витька?! — ахнули братья в один голос.

— Не орите! — шикнула Юлька. — Ваську с Валькой разбудите, только уснули. Ну чего вылупились на меня? Сами сказали — сколько лет прошло!

Колька с Сашкой глядели на нее во все глаза.

— Юль, а как же твой Юрка? — спросил наконец Сашка.

— А Юрка потому и ушел — простить мне не смог, что я его обманула. Говорил: сказала бы до свадьбы, так нашел бы себе другую, нетронутую. Сколько ни возвращался ко мне, а все же ушел. Я уж вам не говорила, а он ведь и руку на меня поднимал пару раз, как выпьет. И все добивался: скажи, кто да кто! А я молчала. Вот вам только сейчас и сказала. Так сколько воды утекло с тех пор! Но я к чему, Коль, говорю: забудь ты про них. Я вот к ним в гости не напрашиваюсь, в подруги не лезу, и ты так же делай. Что-то, смотрю, не больно-то Витька с женой нас и приглашают. А ты найди себе девушку нормальную и женись на ней.

Наступило молчание. Колька подошел к сестре, неловко положил руку ей на голову, взъерошил и без того лохматые волосы.

— Дуреха ты, дуреха, — с грустной улыбкой сказал он. — Иди-ка, котлеток нам нажарь. Мать уж уснула, поди.

Тетя Шура стояла за дверью, прижав руки к щекам. Услышав слова старшего сына, она бесшумно отошла и прокралась в комнату. Когда Юлька заглянула туда, мать безмятежно посапывала под пледом. Юлька ушла на кухню. Тетя Шура открыла глаза и уставилась в темноту…

Получилось так, что в субботу первым проснулся Виктор. Тоня, измотанная вчерашней сценой, крепко спала и не собиралась просыпаться. На улице было светло. «Уже десять? — удивился Виктор. — Ого, сильны же мы спать!»

Он оделся, вышел в кухню, вспомнил про неприятный разговор и, хмыкнув, отсчитал десять тысяч. Налил воды и подошел с кружкой к окну. День обещал быть хорошим. Пожалуй, можно Тоньку и в Москву свозить, решил выспавшийся, а потому пребывавший в хорошем настроении Виктор. Только диск надо сунуть в бардачок, а то после забудем.

Виктор нашел в ящике среди купленных им недавно музыкальных дисков один, с записями Армстронга, накинул в коридоре куртку, натянул сапоги и распахнул внешнюю дверь.

И остановился, вначале даже не поняв, в чем дело, хотел что-то удивленно спросить, но подавился первым же словом.

Напротив него, прислонившись спиной к стенке крыльца, сидел Аркадий Леонидович. Черная щель рассекала его горло от уха до уха, и вся шея, и воротник свитера тоже были черные. Голубые глаза смотрели куда-то на ноги Виктора, а рот хирурга…

Виктор сглотнул и медленно опустился на корточки. Теперь Аркадий Леонидович смотрел прямо на него. Но самое страшное было не это. Рот Аркадия Леонидовича был растянут в разные стороны — так, что получалась бессмысленная, глумливая усмешка, обнажавшая зубы. Нижняя губа треснула в двух местах, и на ранках застыла кровь. Не веря своим глазам, Виктор уставился на то, что заставляло труп оскаливаться.

Края губ Аркадия Леонидовича с двух сторон были прошиты грубой белой ниткой. Виктор отчетливо видел проколы на белой, как бумага, коже. Нитки тянулись в разные стороны и заканчивались на мочках ушей, согнувшихся, словно лепесток цветка. Расширившимися глазами Виктор смотрел на человека, которому края губ оттянули в стороны, прошив, словно тряпку. Он протянул дрожащую руку и дотронулся до нитки с правой стороны. Чуть потянул, сам не зная зачем, и угол губы Аркадия Леонидовича послушно дернулся вслед за ниткой. В следующую секунду раздался негромкий треск, и мочка уха разорвалась. Виктор сжимал конец нитки, оставшейся у него в пальцах. Правый угол губы Аркадия Леонидовича сдвинулся, закрыв зубы, но односторонний оскал был еще страшнее. Виктор отбросил нитку, вскочил и метнулся в дом, захлопнув за собой дверь, закрыв ее дрожащими руками на засов, словно труп с прошитыми щеками мог встать и пойти за ним. А Аркадий Леонидович остался смотреть мертвыми глазами прямо перед собой, и теперь было видно, что на его перекошенном лице застыл ужас.