Тоня сидела на стуле в углу кухни, вся сжавшись. Следователь напротив нее заполнял на столе какие-то бланки, а в остальных комнатах слышался шум выдвигаемых ящиков, вытряхиваемых вещей, громких разговоров. Тоня почувствовала запах дыма. Значит, кто-то закурил прямо в доме, поняла она. И хотела встать, но ощутила, что у нее нет сил даже на это. По большому счету, ей было безразлично.

— Хозяйка, где у вас обувь хранится? — спросил заглянувший в дверь молодой паренек лет двадцати.

— В кладовке, на полках лежит. В бумагу завернута, — зачем-то добавила она.

Парень исчез. Через пару минут в дверь просунулась другая голова.

— Иван Ефремыч, — позвал вошедший, — иди, покажу кое-что.

Следователь встал, не взглянув на Тоню, и вышел из комнаты.

Из окна она видела, как следователь ходит по участку, пристально рассматривая что-то на земле, а другой мужик фотографирует. Потом оба скрылись на крыльце. Оттуда раздались голоса, и она поняла, что тело до сих пор не увезли. «Чего они ждут? — подумала Тоня. — Пока он совсем замерзнет?»

Она вспомнила, что Аркадию Леонидовичу уже все равно, и ее передернуло.

Краем сознания она не воспринимала происходящее. Тело она не видела, потому что Виктор запретил выходить на улицу, и временами ей казалось, что он ошибся, перепутал, потому что она только вчера видела хирурга на его участке, выгуливающего трех песиков, и он помахал ей рукой и что-то крикнул, но она не разобрала, что именно. Только удивилась, что он не в клинике. А утром Виктор сказал, что тело… Она попыталась вспомнить, что же он такое сказал… Изуродовано. Да, тело изуродовано, сказал он, не надо на него смотреть. И невозможно было представить, что человек, который вчера махал ей рукой, сегодня лежит, изуродованный, на их крыльце. Тем более что она его не видела.

В прошлый раз, когда она нашла Глафиру и моментально решила, что причиной ее смерти является она, Тоня, так как что-то неизвестное, необъяснимое произошло у колдуньи, она испытала ужас. Чувствовать себя виноватой и не понимать, что происходит, было невыносимо. Но тяжесть ушла, когда участковый сообщил об убийстве. Кажется, она тогда даже рассмеялась от радости. Впрочем, нет, не рассмеялась.

А сейчас она не испытывала ничего, кроме отупения. Последнее время это состояние настигало ее все чаще и чаще. Оно навалилось вязким облаком и теперь, когда она в одну долю секунды после слов Виктора вспомнила, что только вчера ходила к Антонине взять еще проклятого зелья. С другой стороны, ведь колдунья попросила только деньги…

К этой спасительной мысли, единственной ниточке, тянущейся из мутного тумана, в котором она сейчас пребывала, Тоня возвращалась снова и снова. Ведь Антонина попросила деньги, только деньги! И ничего больше! Она не просила никого ей отдавать, не заставляла разглядывать завораживающие рисунки, ничего не хотела от Тони! Но почему же тогда изуродованное тело их соседа оказалось на их крыльце?

Степан Капица остановился в дверях кухни и посмотрел на сжавшуюся в комок молодую женщину. Обычно улыбчивое круглое лицо участкового было сейчас мрачным. Дело обстояло плохо. Прав был мальчик Сережа, говоривший о маньяке, потому что сделать такое мог только сумасшедший. Пристально рассматривая жену Виктора Чернявского, Степан обдумывал, подходит ли она на роль маньяка — ведь убийства начались с ее появлением. Хотя, елки-палки, одернул он себя, не ее , а их . Антонину и Виктора Чернявских. Так что и прикидывать маску убийцы стоит на обоих, хотя на Тоню с ее перепуганным, каким-то затравленным взглядом она никак не хотела примеряться. Вот Виктор… с ним, пожалуй, все не так однозначно.

Примерно так рассуждали и сотрудники райцентровской прокуратуры, уже час допрашивавшие хозяина дома по поводу обоих преступлений. Причем за дело еще не брался сам следователь, мужик дотошный, хоть и крепко выпивающий, что, однако, не мешало ему в работе, а скорее помогало. «Черт, а кто сейчас не пьет?» — мысленно спросил Капица самого себя. Да и как тут не пить, а?! Ему вспомнилось тело на крыльце, которое сейчас собирались увозить, и он поморщился.

— Антонина Сергеевна, — позвал участковый и увидел, как девушка подняла на него измученные глаза. И он в который раз подумал, что слово «женщина» к жене Виктора не подходит, хотя, кажется, ей уж к тридцати годам. — Антонина Сергеевна, вы бы чайку себе сделали. А заодно и мне.

Тоня молча встала, налила воды и нагрела чайник. Она ожидала вопросов, но Капица молча прихлебывал чай, разглядывая сад из окна. «Иван Коломеев мужик въедливый, он сейчас из Витьки душу вытряхнет, — размышлял участковый, — и неплохо бы мне при их разговоре присутствовать…»

Из коридора раздался голос следователя:

— Ну что, Артем, закончили?

— Да, Иван Ефремович, все осмотрели. Все чисто, ничего нет, следы не совпадают.

«Слава богу, — подумала, услышав, Тоня, — кажется, Витю они не подозревают. Но почему тогда так долго его допрашивают?»

Словно в ответ на ее вопрос в комнату вошел следователь и, тяжело опустившись на стул, вздохнул.

— Ну, братцы кролики, теперь кое-что проясняется. Артем, — обратился он к парню в дверях, — приведи Чернявского сюда, и будем разбираться, как же нам дальше жить.

Он неожиданно подмигнул Капице и, достав из вороха бумаг на столе самую нижнюю, принялся методично ее заполнять. В комнату вошел Виктор, глянул на Тоню, кивнул. «Бледный какой!» — с жалостью заметила она. Молодой Артем пристроился на принесенном из зала стуле, и в маленькой кухне стало совсем тесно.

— А не перейти ли нам в зал? — спросил следователь, не отрывая глаз от бумаги. — Хозяева не против?

— Не против. — Виктор встал и пошел к выходу. За ним двинулись и все остальные.

Когда Тоня вошла в зал, глаза ее расширились. Искали на совесть! Выдвинутые ящики, сложенные грудой на полу книги, диван, оставленный открытым, словно раззявивший огромную пасть…

— Да, — хмыкнул Виктор, — на славу вы постарались.

Оставив его замечание без внимания, следователь закрыл скрипнувший диван, разложил бумаги на столе и уселся на стул.

— Присаживайтесь, — пригласил он стоящих у стены Виктора и Тоню. — И ты, Степан, устраивайся поудобнее.

Капицу не пришлось долго уговаривать — с озабоченным видом он пристроился на диване.

— Артем, понятых можно отпускать, я так полагаю, — обратился следователь к оперу. — Вы там посмотрите, чтобы правильно было все оформлено, ладненько?

— Сделаем, — отозвался парень и вышел.

В комнате наступило молчание.

— Ну, так что я вам скажу, — нарушил его наконец следователь. — Скрывать мне от вас нечего. Аркадия Леонидовича Мысина убили в его собственном доме, перерезав ему горло. То есть либо убитый преступника знал, либо просто держал дверь вечером незапертой, что, я так полагаю, весьма и весьма сомнительно. Хотя… Вы тут, Иваныч, на ночь запираетесь?

— Так ведь кто как, — развел руками Капица. — Я вот человек открытый, гостям радуюсь, даже и незваным, а про Мысиных сказать ничего не могу.

— Ну, значит, неизвестно. Так вот, убив Мысина, преступник над своей жертвой поглумился, привязав ей щеки к ушам.

Тоня вздрогнула.

— Как это? — шепотом спросила она.

Следователь бросил взгляд на участкового, потом спохватился:

— Ах да, вы же у нас на крыльцо-то не выходили! Или выходили?

Тоня помотала головой.

— Я уже вашим сто раз говорил, — сквозь зубы проговорил Виктор. — Дома она сидела, ничего не видела.

— И ничего не потеряли, — заметил следователь. — Так вот, убийца губы своей жертве прошил и привязал к ушам, чтобы держались.

— Зачем держались? — У Тони возникло ощущение, что следователь пьян, но все остальные слушали без всякого удивления.

— У него улыбка была на лице, — хмуро ответил ей Виктор.

— Да, чтобы он, так сказать, улыбался, — согласился следователь. — Зубы скалил, выражаясь точнее. Тридцать лет работаю, — повернулся он к Капице, — подобной работы не видел.

Тот молча кивнул, и Коломеев продолжил:

— Проделав данную операцию, преступник вынес тело из дома и протащил сначала по улице, а потом и через весь ваш сад. Ну а дальше, как вы сами знаете, усадил у вас на крыльце и оставил в таком виде до утра. Смерть наступила вечером, точнее потом определят, но не позже одиннадцати. Так что убийца шел на большой риск, когда волок свою жертву по деревне — и фонари горят, и люди по деревне, я полагаю, ходят. Да мало ли кто мог его увидеть! А он все-таки тащил, следы на земле это неопровержимо доказывают. За ним целая дорога осталась на снегу. И следы обуви, кстати сказать. Ну, со следами мы позднее разберемся. А теперь, дорогие мои, я перехожу к главному. Убили двух человек за последний месяц. Обе жертвы были убиты в другом месте, а на ваш участок перенесены позднее, и инсценировано… в общем, что-то инсценировано. Причем во втором случае явно чтобы обратить ваше внимание. Убийца шел на большой риск, желая провернуть все дело именно таким образом, что, видимо, для него было очень важно.

Следователь отложил листок бумаги в сторону, повертел в руках ручку и, переводя взгляд с Виктора на Тоню, произнес:

— И кому же вы так насолили, любезные мои?

Опять наступило молчание. И когда Тоня уже хотела прервать его и рассказать, что виновата она и все дело в колдунье и ее отваре, из-за которого уже второй человек так ужасно умирает, раздался голос Капицы:

— Ну что, Витя, ты будешь рассказывать или мне за тебя рассказать?

— Сам расскажу, — отрывисто бросил Виктор. — Вы, Степан Иванович, еще кое-чего не знаете.

— Вы о чем? — заинтересовался следователь. — Ну-ка, ну-ка, поподробнее.

— Я знаю, кажется, кто убийца, — помолчав, ответил Виктор. — Точнее, кто им может быть.

Тоня только переводила непонимающий взгляд с одного на другого.

Двадцать лет назад

Женька бежала изо всех сил, мчалась, перепрыгивая через канавы. Сердце в груди бешено колотилось, губы пересохли, руку она до крови ободрала о какой-то куст, срезая дорогу, но не обращала на это внимания. «Только бы успеть, только бы успеть… — повторяла она про себя, сворачивая и выбирая самый короткий путь. — Господи, — в первый раз взмолилась Женька про себя, — только дай мне успеть, пока они не начали, и я всегда буду в тебя верить!»

Десять минут назад Юлька, стоя перед зеркалом и безуспешно пытаясь причесать свои вихры, торчащие во все стороны, удивленно обернулась к Женьке, зашедшей узнать, куда все пропали, и сказала своим писклявым голоском:

— А ты что, не знаешь? Они же все на акцию пошли.

Это было Витькино слово — «акция». Откуда он его взял, ребята не знали, а спрашивать постеснялись. Витька вообще знал много умных слов, которые Юльке очень нравились.

— На какую акцию? — не поняла Женька.

— Тс-с-с, — зашипела Юлька, — не кричи ты так. Мать-то считает, что мы все вместе сидим. Она к бабе Степаниде в гости пошла, но вдруг додумается к окну подойти, и что тогда?

— Ты что, — сглотнула Женька, — хочешь сказать, что они пошли идиотский поджог устраивать? Ты все врешь! Не может быть!

Последние слова она буквально прокричала. Страх за братьев, горькая обида за то, что ее обманули, ненависть к Витьке, все-таки уговорившему Мишку и Сеньку, — все вылилось в ее крике. Юлька даже отшатнулась.

— Врешь! — бросилась к ней Женька. — Ты пошутила!

— Отстань ты от меня, — оттолкнула ее Юлька. — Сказала тебе, на акцию они ушли. И правильно тебе не говорили — ты бы все испортила. А тот человек… он и в самом деле может кого угодно убить, я же видела его лицо…

— Когда они ушли?! Когда?!

— Давно, уже скоро вернутся. Да что ты психуешь, все будет нормально. Там же Витя!

Женька сумасшедшими глазами взглянула на Юльку, развернулась и бросилась прочь из дома. Только бы успеть, только бы успеть!

Ветки били ее по щекам, два раза она упала, не заметив в наступающих сумерках ямы, ободрав до крови колени, но Женька бежала через лес, срезая дорогу, чтобы успеть остановить их. Как они могли! Придурки! Только бы все обошлось, только бы все обошлось, только бы все обошлось…

Она уже понимала, что не успеет, но надеялась: вдруг Мишку с Сенькой что-то задержит, или Антонина выйдет из дома, или еще что-нибудь случится. Она так верила в это, что когда неожиданно лес закончился и она выскочила на опушку прямо напротив ведьминого двора, то не поверила своим глазам. Этого не могло быть! Но это было. Она не успела. Женька замерла на пригорке, в ужасе прижав ладони ко рту.

Весь забор был охвачен пламенем. Словно большая огненная змея свернулась клубком вокруг Антонининого дома. А слева от дома полыхал сарай. Оранжевые, красные, желтые языки пламени лизали стены, дверь, подбирались к крыше. «Бензин, — вспомнила Женька, — они хотели облить все бензином». Треск огня, шорох падающих досок забора был слышен даже с того места, где она стояла. Огонь по траве стал подбираться ближе к дому, сарай запылал весь, и в этот момент откуда-то раздался такой дикий, страшный крик, что Женька закричала в ответ и бросилась к забору. Она заметалась в отчаянии вокруг него, не в силах перебраться через пламя, и тут крик повторился. Женька, обернувшись, схватила первую попавшуюся палку, изо всех сил ударила в шатающийся забор, и несколько досок упали, образовав проем. Туда она и бросилась, закрывая лицо от огня, который, казалось, был уже везде.

Крик раздался в третий раз, и тут крыша сарая со страшным треском обвалилась, подняв тучу искр. Одна стена рухнула, обдав еле успевшую отпрыгнуть Женьку волной страшного жара, и пламя стремительно начало пожирать то, что не могло еще гореть. Женька бросилась к крыльцу, забыв про свой страх перед Антониной, и чуть не упала. Ведьма стояла на крыльце, глядя на догорающий сарай, и отблески огня сверкали в ее темных глазах. Она взяла из угла толстую сучковатую палку, спустилась по ступенькам и прямо по тлеющей траве пошла к куче горящих досок, оставшихся от сарая. Женька, не понимая, что делает, пошла за ней следом. Огонь уже начал утихать. Весь воздух пропах дымом… и чем-то еще, и чем ближе они подходили к сараю, тем сильнее становился этот запах, отвратительный, совершенно незнакомый. У догорающей стены они остановились. Здесь пахло так сильно, что Женька, не выдержав, поднесла к руку к носу.

Антонина наклонилась и начала расшвыривать палкой обгоревшие доски. Первая отлетела в сторону Женьки, чуть не ударив ее по ноге. Другая, третья, четвертая… Под ними оказался черный, бесформенный куль, от которого, догадалась Женька, и исходил ужасный запах. Ведьма присела, не обращая внимания на жар от догорающего сарая, и провела рукой над кулем. Тот пошевелился. У Женьки подогнулись ноги, и она села прямо на теплую землю, с ужасом глядя на то, что когда-то было живым существом. Теперь ей стало ясно, что «куль» — это обгоревший дочерна человек, свернувшийся клубком, словно пытавшийся спрятаться от огня. Ведьма провела над ним рукой еще раз, и в ответ раздался тихий хрип. Человек возле ног Антонины еще раз слабо захрипел, чуть дернулся и затих.

Ведьма посидела еще несколько секунд, медленно поднялась и перевела взгляд на Женьку. Та отчаянно замотала головой:

— Это не я. Не я, клянусь, не я! Я только хотела помочь, предупредить…

Антонина сделала шаг к девочке, и та закричала:

— Это не я сделала! Пожалуйста, не трогайте меня! Это не я!

Женька бросила взгляд на обугленное мертвое тело, повалилась на бок и отчаянно зарыдала.

Забор уже догорел и обвалился. Последние язычки пламени пробегали по черной куче, полчаса назад бывшей сараем. Ведьма стояла неподвижно, слушая треск догорающего дерева, далекие крики из деревни и отчаянный плач девчонки, лежавшей перед ней на обожженной земле.

* * *

— Поджог дома? — Следователь наморщил лоб. — Совершенно не припоминаю ничего подобного. Ну, были пожары, а вы тут при чем?

— Я тут и ни при чем, — хмуро отозвался Виктор.

— Да и поджигали, в общем-то, не дом, — вставил Капица.

— А что тогда? Ничего не понимаю. Давайте-ка не темните! — рассердился Коломеев. — Рассказывайте толком, самую суть.

— Если самую суть, то все очень просто. Когда я был подростком, то летом водил дружбу с почтальоновыми детьми, которые жили вот в этом доме, — с двумя братьями, Мишкой и Сенькой. Сеньке тогда было лет четырнадцать, а Мишка был самый старший, ему уже, по-моему, семнадцать исполнилось. Да, у них еще сестра была, Женька, чуть постарше Сеньки. А кроме них, я с Сашкой и Колькой дружил, точнее, не дружил, а так… по-детски… короче, приятельствовал. Знаете, шалости там разные придумывали, на какие-то костры ходили, на Ветлинку раков ловить, бабку Степаниду пугали, развлекались… В общем, все как у обычных подростков. Так вот, эти ребята, вчетвером, подожгли забор и сарай знахарки местной, Антонины.

— Про Антонину я наслышан, — кивнул Коломеев.

— Ее имущество и горело. А началось все с того, что она какого-то наркомана приблудного у себя поселила и начала лечить, а я ребятам рассказал о наркоманах, на их беду. Все, что знал, то и выложил — и что они неизлечимы, и что от наркомана можно чего угодно ожидать… Короче, — усмехнулся Виктор невесело, — воздействовал на неокрепшие умы. А они меня наслушались и пошли вчетвером сарай Антонинин поджигать, чтобы испугать ее и того парня — вроде он запаникует, свалит из деревни на все четыре стороны, и они заживут спокойно.

— А вы с ними ходили?

— Да нет, в том-то все и дело, дома я сидел.

— И что дальше было? Вроде бы начинаю я припоминать ту историю…

— Дальше? Они подожгли сарай со всех сторон, еще догадались бензином его и забор облить. А в сарае наркоман лежал почти без сознания. Я уж не знаю, что там с ним знахарка делала, но вылезти он не смог, хотя все соображал. И… — Виктор замялся.

— Что, сгорел?! — не выдержала Тоня.

Трое мужчин, почти забывшие о ней, синхронно обернулись.

— Сгорел, — ответил за Виктора участковый. — Заживо сгорел.

— Господи, кошмар какой! И это те ребята сделали, которые раньше в нашем доме жили? — повернулась она к Виктору.

— Да. А Сашка с Колькой, которых ты знаешь, просто смотрели, чтобы никто не пришел.

— А Андрей? — вспомнила Тоня.

— Андрея в то время в деревне не было, — немного удивленно отозвался Виктор. — Я же тебе рассказывал.

— Ах да. И что же дальше с ними было?

— Суд был, — опять ответил Капица. — Шуриным-то ребятам удалось как-то в обвиняемые не попасть, они просто свидетелями были, а вот Сеньку с Мишкой судили. Старший брат на процессе всю вину на себя взял, а потом… Сенька-то еще несовершеннолетний был… ну и, конечно, сглупили они здорово…

— В смысле? — не понял следователь.

— Держались они на суде неправильно. Что-то говорили такое, что парень тот получил по заслугам, что они свою семью защищали… В общем, такое впечатление у всех сложилось, что они специально его подожгли, вроде знали, что не выберется.

— Да чушь это была полная! — вмешался Виктор.

— Чушь, — согласился Капица. — Но прокурор постарался, а адвокат у парнишек был не ахти. Но в основном, можно сказать, они сами себе удружили. Если бы покаялись, поплакали, объяснили, что просто попугать тетку хотели, — все бы и обошлось. А они оба в позу встали: защищали родную деревню, видите ли! В общем, получилось в результате, что…

— Что? — одновременно спросили Тоня и следователь.

— Младшего отпустили, а старшему приличный срок достался — шесть лет.

— Значит, он уже должен был выйти на свободу?

— Должен, да не вышел, — покачал головой Капица. — Толком не знаю, но уже в тюрьме он еще один срок заработал, по-моему, избил кого-то. А там пошло-поехало! В общем, до сих пор Мишка так в тюрьме и сидит, и когда выйдет — неизвестно.

— А второй, Сеня? — спросила Тоня.

— Умер, — ответил участковый, взглянув на Виктора. Тот только молча кивнул.

— От чего?

— Там темная история была: он пытался в Калиново вернуться, да что-то у него не получилось. Да, забыл: после суда родители девчонку свою и Сеньку увезли куда-то, по-моему, в Воронеж. А года через три приехал Сенька сюда один. Родители у него вроде бы умерли. В общем, захотел он в родном доме поселиться, — Капица широким жестом обвел стены вокруг себя, — но не смог в Калинове жить, уехал. А года через два узнали, что он, пьяный, сгорел в квартире где-то в Подмосковье.

— Тоже сгорел? — недоверчиво переспросил следователь.

— Да, заснул, видно, с сигаретой и сгорел. Вот и все.

— А девочка, Женька? С ней что? Она-то хоть жива? — Тоня смотрела на Капицу во все глаза.

— Она дом и продала, — сказал Виктор. — Сама приезжать сюда не стала, все через Степаниду сделала. Вроде в Воронеже она осела, семья у нее там. Понятно, что в Калиново ей возвращаться не хотелось.

— Да уж, после такого будешь родные места стороной обходить! — покивал участковый.

Следователь помолчал, обдумывая рассказ, а потом недоверчиво хмыкнул:

— Ну хорошо, а вы-то, господин Чернявский, тут при чем?

— При том, что я единственный из них не пострадал. Меня даже на суде не было, потому что никто из ребят не сказал, что я с ними говорил про наркомана. Наверное, у них такое впечатление сложилось, что я вышел сухим из воды.

— Не понял, — поморщился Коломеев. — Вас ведь на поджоге не было?

— Нет.

— Так почему же вы говорите — «вышли сухим из воды»?

— Я же вам объяснил! До чертова поджога разговаривал с ними, и, думаю, в основном из-за моего рассказа они и решились на него! А потом из так называемой честности ничего про меня не сказали. Но сами-то, уверен, считали, будто я наравне с ними участвовал. Ну, может, не наравне, но какую-то ответственность должен нести. Теперь вам понятно, почему у них есть все основания ненавидеть меня?

— Не совсем, честно говоря. — Коломеев задумчиво вертел в руках колпачок от ручки. — Разве что вы чего-то недоговариваете, Виктор Николаевич.

Он проницательно глянул на Виктора, но тот смотрел в окно без всякого выражения на лице.

— Я вам рассказал, какая была история, — ответил он наконец, — а ваше дело выводы делать и убийцу искать.

— Допустим, — согласился следователь. — Допустим, что кто-то из этих выросших пацанов свихнулся на этой почве и решил вам таким жутковатым образом отомстить. Но вы же сами сказали, что Михаил в тюрьме, а Сеня умер много лет назад. Так что же получается — вам призраки мстят, что ли?

По-прежнему глядя в окно, Виктор проговорил:

— Когда я разговаривал с Мишкой и Сенькой про то, что наркоман опасен и как много от него зла может быть… короче, когда нес всю ту пафосную чушь, только чтобы показать, как много знаю, я прочитал отрывок из стихотворения. Из Бродского. Там такие строчки:

Ропот листьев цвета денег, Комариный ровный зуммер… Глаз не в силах увеличить Шесть на девять тех, кто умер, Кто пророс густой травой. Впрочем, это не впервой.

Я отрывок прочитал и объяснил, что он как раз про тех, кто умер из-за наркотиков, и про самих наркоманов.

— А на самом деле стихи об этом? — неожиданно подал голос Капица.

— Черт, да нет, конечно, — поморщился Виктор. — Говорю же, дураком был, хотел образованность свою показать. Повыпендриваться, как все подростки любят. А недели три назад Тоня нашла листок с этим стишком у нас в комоде. А потом он исчез.

Капица и Коломеев посмотрели на Виктора, потом на Тоню и, наконец, переглянулись.

— Виктор Николаевич, а вы уверены, что не сами его текст написали? — недоверчиво уточнил Капица.

— Да что я, идиот, что ли, по-вашему?! — взорвался Виктор. — Я ту бумажку в глаза не видел, мне Тонька о ней рассказала.

— Антонина Сергеевна, — обратился к ней Коломеев, — ну-ка, расскажите поподробнее. Где нашли, как, куда дальше листок делся?

Тоня кивнула головой и добросовестно вспомнила, как вскоре после переезда в дом разбирала комод, как позже наткнулась на листочек и запомнила стихотворение, а листок потом сунула обратно в комод. Начала рассказывать про разговор с мужем, но следователь прервал ее:

— А вы точно помните, что страничку с текстом обратно в комод убрали?

— Нет, не точно, — призналась она. — Я потом начала его искать, а найти уже не смогла. Мне кажется, что в комод, но могу и ошибаться.

— А вы, часом, голубушка, не сами стишок-то написали?

— Да вы что! — вскрикнула Тоня.

— Ладно, ладно, не возмущайтесь. М-да, хорошенькие дела у нас с вами получаются, Виктор Николаевич… — Следователь вздохнул. — Значит, так. Сейчас все это Артему повторите. Ясно? Артем, запиши аккуратненько! — Парень у двери, про которого все забыли, согласно кивнул. — Я возвращаюсь в прокуратуру. Да, Иваныч, с тобой еще поговорить хотел…

— Поговорим, дорогой, отчего и не поговорить двум хорошим людям? Когда базар начнем?

— Да вот приеду вечерком, и начнем. Ты у себя будешь?

— А где ж еще?

— Ну и лады. А вам, господа хорошие, — обратился Коломеев к Тоне с Виктором, — очень рекомендую без лишней надобности из дома не выходить, а дверь на ночь крепко запирать. Рассказ ваш, конечно, мы проверим, а пока проверяем — никуда из деревни не уезжать, понятно?

Виктор угрюмо кивнул.

— Вот и отлично.

Следователь, не прощаясь, вышел из комнаты, а за ним Артем. Виктор, Тоня и Капица остались в комнате одни.

— А почему, Виктор Николаевич, с вами тогда еще одного дружка вашего не было, Андрея? — нарушил молчание участковый.

— Потому что он заболел и его родители в город увезли, — мрачно отозвался Виктор.

— А с чего он заболел, не знаете? И чем?

— Да откуда я знаю? — обозлился Виктор. — Вы бы лучше того психа искали, который второй труп мне подсовывает!

— Ну, искать прокуратура будет, мое дело маленькое, — пожал плечами Капица. — Значит, не знаете, с чего Андрей ваш заболел?

Он посмотрел на Тоню, и ей стало не по себе, словно она что-то скрывала.

— Сказал вам, не знаю! Да какая разница, черт возьми?

— Может, и никакой, — согласился участковый. — Очень даже может быть.

Он, кряхтя, поднялся и пошел к выходу.

— Ну, бывайте, — попрощался от дверей.

— До свидания, — ответила Тоня одними губами.

Виктор даже не отозвался.

— Может быть, и нет разницы, — бормотал Капица, идя по коридору, — а может быть, и есть.

Он вышел на крыльцо, прикрыл за собой дверь и облегченно вдохнул морозный ноябрьский воздух.

Вечером он мыл посуду после ужина, когда снаружи постучали.

— Заходи, заходи, Вань, — пригласил участковый, вытирая на ходу руки. — Ну, порадуй чем-нибудь.

— Нечем мне тебя радовать, — отозвался следователь.

Он снял куртку, повесил ее на крючок и прошел в комнату.

— Черт, холодина какая! Машина не завелась, представляешь?

— Нет, Вань, не представляю. Мы люди безлошадные, у нас все заводится. Вот не поверишь — вчера начал будильник заводить, и что ты думаешь? Завелся как миленький!

— Ладно, не балагурь, — устало сказал Коломеев и сел на стул. — Черт, вот не было мне радости перед пенсией, и тут на тебе — серия!

— Уверен? — осторожно спросил Капица, ставя тарелку на место.

— Да похоже на то. Проверил я рассказ Чернявского — все так, как он рассказывал. Старший брат сидит, младший умер. Кто у нас остается?

— Тюркины, — не раздумывая, ответил участковый, — только они.

— Вот-вот. Я их сегодня опросил, они, естественно, алиби друг у друга подтверждают. Ничего, завтра санкцию получим, задержим обоих и побеседуем как следует.

— А будет она, санкция?

— А куда ей деваться? У нас все на ушах стоят, сейчас подряд шерстить начнут. Одно ясно — орудует кто-то из ваших.

— Да понятно, что из наших! Ты мне скажи еще, как его найти! — Капица выругался, не сдержавшись.

— Вот документы у всех начнем проверять, может, что-то и выплывет. Приезжих-то много?

— Да порядком. У Степаниды мужик новый живет, уезжать не собирается. Два дома не так давно купили… В общем, народу хватает.

Он заварил чай, поставил на стол две чашки. Поразмыслил, вынул из холодильника запотевшую бутылку и два стакана.

— Не, Степ, не надо, — поморщился Коломеев.

Капица внимательно посмотрел на него, но настаивать не стал и молча убрал бутылку обратно. Заварил чай и достал из шкафа старое печенье.

— Ты меня угощаешь, прям как бабушка любимого внука, — усмехнулся следователь.

— Ефремыч, а мне знаешь что в голову пришло… — подумав, вернулся к больной теме Капица. — Антонину-то, ведьму нашу, вы не опрашивали?

— Да как-то не успели пока. Слушай, а ведь точно!

Они уставились друг на друга.

— Вот то-то и оно, — глубокомысленно заметил Капица. — Она тетка невменяемая, что угодно учудить может.

— А силенок у нее хватило бы? — усомнился Коломеев. — Ты подумай: первую жертву на дереве повесили, а вторую через улицу по земле тащили. Да и потом, она персона у вас такая… колоритная, короче. Если бы ее в деревне заметили, я бы уже знал.

— М-да, пожалуй. Неужели тогда в самом деле Колька или Сашка? Поверить не могу!

— А ты их хорошо знаешь?

— Да не то чтобы хорошо… Подростками помню, а что выросло из них — бог знает.

— Вот именно. Вот именно.

Помолчав, он забарабанил пальцами по столу.

— Слушай, Степ, одно ясно точно: псих это, причем псих законченный. То, что с Мысиным сделали, нормальный человек проделать не может. Так что ты смотри тут, поосторожнее.

— Вань, а старшего проверили? — неожиданно спросил Капица.

Следователь внимательно посмотрел на него и укоризненно произнес:

— Ну вы, гражданин участковый, совсем меня за лоха держите… Само собой, уже запрос отправили. Я так думаю даже, что кого-нибудь из ребят своих туда пошлю, где он сейчас обретается, чтобы на месте разобраться и побеседовать. А то ведь сам знаешь, в нашем бардаке что угодно могло произойти.

— Вот и я о том же. А скажи-ка ты мне, гражданин следователь, еще другое. Младший-то точно сгорел? Труп опознали?

Коломеев отхлебнул крепкий чай и ответил чуть раздраженно:

— Да думал я уже над этим, думал! Ты мне объясни: даже если кто-то из них чудом здесь оказался, то как он неузнанный ходит? Ты сам их в лицо знаешь, Чернявский знает… Да полдеревни! Ты что, Мишку увидишь, не узнаешь, что ли?

— Узнаю, конечно.

— Вот именно. Я так полагаю, что или мы из братьев Тюркиных что-нибудь вытрясем, или…

— Что — или?

— Или, Степа, у нас с тобой имеется неизвестный псих, который никакого отношения к ребятам не имеет.

— Как так? Не понял.

— Ты представь, что старший, Михаил, кому-нибудь на зоне свою историю рассказал, а тот недавно вышел и ровнехонько на этой почве свихнулся. Может подобное быть?

— Да может, почему нет. Тогда ты его найдешь, хоть и не быстро. Пока всех местных проверишь… Обязательно всплывет, кто, где и за что сидел.

— Так-то оно так, только ты не забывай — я назвал лишь один вариант. А если кто-нибудь из собутыльников младшего крышей поехал, а? Послушал его жалостливые рассказы, и того… А потом приехал сюда и начал за дружка мстить, Монте-Кристо гребаный. Как его вычислять?

— Ну, приезжих-то не так уж и много.

— Одно и утешает, что не много. Ладно, пора мне. За чай спасибо. И давай присматривайся. Кстати, ты говорил, что у какой-то бабки новый мужик живет.

— Да, в конце лета приехал, охотник.

— Поохотился?

— Да так, уточек пострелял… Документы у него на первый взгляд в порядке, но ты ведь сам знаешь…

— Знаю. Ох не нравится мне охотничек… И живет почти рядом… Короче, надо и его тоже колоть.

Коломеев встал, пожал руку участковому.

— Давай, друг, ты наша надежда.

— Надежда в соседнем доме живет, а меня Степаном крестили. Ну все, увидимся.

Капица захлопнул дверь за следователем, закрыл, как обычно, на верхний засов. Постоял немного, подумал и задвинул еще нижний.