Я рядом. Совсем рядом. Я сужаю круги, и ты это прекрасно понял. Хорошо…

Правда, менты тоже подбираются близко. Все это становится похоже на игру, но так интереснее…

Я знаю точно, кто кого опередит.

Мой спектакль удается. Так же, как удавались все твои спектакли. Только у моего будет тот финал, который нужен мне.

А все, что мне нужно для такого финала, — это немного удачи. Первый раз за долгое время. Но я не сомневаюсь, что она будет. Судьба на моей стороне…

И это справедливо, правда?

Виктор нажал отбой и повернулся к Тоне.

— Не он.

— Что — не он?

— Убийца не Андрюха.

— Как, они его нашли?! — ахнула она. — Но ведь его мама…

— Его мама запудрила тебе мозги. И думаю, без особого труда. Я даже могу ее понять. Сообщать первому попавшемуся, что у тебя сын в психушке…

— Что?!

— Да то! Он всегда был слегка не в себе, а Коломеев сказал, он еще и в Чечне отслужил. Знаешь, с каким сдвигом парни оттуда возвращаются? Вот он и лечится до сих пор. А вообще, я не пойму, что ты так переживаешь за Андрюху, если в глаза его не видела?

— На фотографии видела, — тихо возразила Тоня. — Но, Витя, если Андрей ненормальный, почему они решили, что не он убийца? А вдруг они ошиблись?

— Потому что там свидетелей море, в той больнице. Черт!

Виктор раздраженно треснул кулаком по столу.

— Вить, давай уедем, а… — Тоня прикрыла глаза и откинулась на спинку дивана. — Ты не представляешь, как мне страшно было, когда Графка на меня набросился. Вить, пожалуйста!

Он присел рядом с ней и погладил ее по голове. Потом обнял и вздохнул.

— Тонь, если бы я думал, что, сбежав отсюда, смогу что-то изменить, я бы уехал не задумываясь. Но этот человек — маньяк. Ему даже проще будет меня в городской квартире подстеречь, чем здесь. А вот тебе точно нужно уехать, я уже говорил. Пожалуйста, поезжай к родителям, поживи у них. Уверяю, поимка мерзавца — вопрос времени.

— А если его не поймают?

— Поймают. Куда он может деться?

— Сбежит, например. Затаится.

— Не говори глупостей. Он псих, который хочет, чтобы мне было страшно.

— Вить, мне страшно, мне! Я даже вспоминать боюсь лицо того сумасшедшего старика, меня в дрожь бросает. И его до сих пор найти не могут.

— Найдут, солнце мое, обязательно найдут. А я тебе сказал, что я отпуск взял?

— Что? — Тоня отстранилась и изумленно посмотрела на мужа. — Как отпуск?

— Да очень просто. Объект сдан, так что две недели в полном нашем с тобой распоряжении. И потом, неужели ты думаешь, что я могу тебя одну оставить, пока эта сволочь на свободе? Нет, скажи, подумала? Подумала?

Он обхватил ее за плечи и повалил на диван. Тоня, смеясь, пыталась отбрыкиваться, но Виктор прижал ее к подушкам и, скорчив зверскую рожу, прорычал:

— Я защитник, в конце концов, или нет? Приношу я мамонта, женщина?

— Приносишь, — смеясь, ответила она.

— Шкуру с него снимаю?

— Снимаешь и вешаешь на стену, а из бивней делаешь сабли.

— Вот, — удовлетворенно сказал Виктор и отпустил Тоню. — И никакая скотина сумасшедшая нас врасплох не застанет. Кстати, у меня для тебя припасен подарок, драгоценная супруга…

Он встал и вышел из комнаты, а через минуту вернулся с двумя коробками в руках.

— Начнем с более приятного. Держи!

Тоня раскрыла коробку и удивленно уставилась на маленький серебристый телефончик.

— Ой, мобильник!

— Тонь, говорить «мобильник» немодно. Лучше трубкой называй. Договорились?

— Договорились, — кивнула обрадованная Тоня, вертя в руках подарок. — Вить, спасибо!

— Перестань. Я вообще-то раньше должен был о связи подумать. Просто дикость — до сих пор ходишь у меня без трубки, как бомжиха, ей-богу. Так, ну и еще кое-что…

Тоня смотрела, как он достает из большой коробки черную штуковину странного вида. Только когда он начал вставлять внутрь патроны, она догадалась:

— Это что, пистолет?

— Не совсем, но похоже. Называется «Удар». Тебе нужно нажать вот сюда, — он поставил Тонины пальцы на рычажок, — и отсюда вылетит птичка. Вернее, не птичка, а газовое облако. В общем, твоя задача — стрелять в лицо с расстояния около двух метров. Ясно?

По Тониному лицу было понятно, что нет, не ясно. И следующие двадцать минут Виктор показывал и объяснял, как пользоваться оружием — куда стрелять, как целиться и где носить.

— Все, дорогая супруга, — закончил он, — ты вооружена.

Тоня взглянула на его довольное лицо. Муж был похож сейчас на разгоряченного мальчишку, который сам себе сделал подарок, и ее охватила волна нежности. Она подошла и уткнулась ему в плечо.

— Тонь, ты что? Ты там, случаем, не заливаешься слезами благодарности?

Она покачала головой.

— Хорошо, что не заливаешься. Так, что у нас еще в программе? Ага, вспомнил. Давай баньку вечером истопим?

— Ты хочешь сказать, я истоплю, — уточнила Тоня.

— Не придирайся к словам. Так как насчет хорошей бани? Я веников купил.

— Березовых?

— Можжевеловых. Ты еще таких не пробовала.

— Ну, раз с вениками, тогда давай истопим. Во сколько?

— Да часиков в шесть, чтобы никуда не торопиться. А «Удар» в карман положи и больше не выкладывай.

Тоня, улыбаясь, засунула в карман кофты оружие. Оно было тяжелым. «Ну вот, теперь карман точно отвиснет, — подумала она. — Если что-то случится, я его даже вытащить не успею, — тут же мелькнула другая мысль, и сразу сменилась третьей: — Ничего не случится!»

Баню она затопила жаркую, как попросил Витя. Побрызгала на печку чуть-чуть эвкалиптового масла и вспомнила, что у нее куплено еще одно, с забавным названием «Шизандра», которое очень рекомендовала мама. Тоня выскочила в предбанник и стала шарить в пакете. Ну конечно, забыла — пузырек дома, в ящике стола. Она заколебалась, бежать за ним или нет.

— Тонь, ты чего? — Виктор уже почти разделся и теперь с удивлением смотрел на озадаченное лицо жены.

— Понимаешь, масло ароматическое дома оставила. А масло такое хорошее, тонизирующее.

— Раз тонизирующее, то беги, а то я уже разделся. И очень жду, когда ты сделаешь то же самое.

Он улыбнулся, и Тоня улыбнулась в ответ.

— Без меня не начинай, я быстро! — Накинула дубленку и выскочила из бани.

Дома она выдвинула ящик и схватила темный пузырек. Не удержалась, понюхала крышечку. Пахло чем-то свежим, сильным, слегка дурманящим. Она вспомнила тело мужа и слегка покраснела. Торопясь, выскочила на крыльцо и начала проворачивать ключ, но замок, как назло, никак не хотел закрываться. Тоня потерла покрасневший палец, рассерженно глядя на дверь. Опять заедало! Ведь сколько раз Вите говорила, что он слишком тугой для нее. Надо бы попросить Женьку с дверью повозиться… Витя там ее ждет… Быстрее, быстрее!

Она вынула ключ, сунула его в карман и бросилась бежать к бане.

— Итак, братцы-кролики, — Коломеев пробежал взглядом по лицам, отметив, что в семействе Прокофьева, судя по лицу парнишки, улучшений не наступает, — что мы с вами раскопали? Раскопали мы историю Ольги Сергеевны Орловой, так неумело пытавшейся подставить нам собственного сына. Михалыч, расскажи в двух словах ребятам.

— Значица, вот что надыбали, — начал Михалыч. — Дамочка наша, Орлова, личность судимая. Два года назад обвинялась в доведении до самоубийства.

— Кого? — поднял на него воспаленные от бессонницы глаза Прокофьев.

— Не перебивай старших, — назидательно произнес Михалыч и продолжил: — Так вот, в доведении до самоубийства. Работала она учительницей в девяносто восьмой школе славного города Москвы и, зачитываю, будучи классной руководительницей седьмого «А» класса, систематически изводила учащуюся данного класса Парфенову Олесю, высмеивая ее перед классом, занижая оценки и критикуя ее поведение. Кроме того, неоднократно применяла в отношении Парфеновой физическое насилие — ударяла ее линейкой по рукам, а также, по свидетельству одноклассников Олеси, поощряла оскорбления в адрес Парфеновой. В результате после получения неудовлетворительной оценки по итогам третьей четверти, а также после беседы с Орловой О.С. Парфенова покончила с собой путем повешения, оставив предсмертную записку, из коей следовало, что учительница предложила ей уходить из школы, а в противном случае угрожала исключением.

— Ни хрена себе учительница первая моя! — прокомментировал Артем.

— Да, дамочка милая, — согласился Коломеев. — Короче, был суд, ей дали два года условно.

— Что ж не посадили?

— А то ты наши суды не знаешь! Понятно, из школы мадам ушла, а сынок родной привез ее в деревню и оставил жить. Квартира городская принадлежит ему, и Орлов-младший, по всей видимости, мамаше поставил ультиматум — сиди, мол, судимая, в деревне, и носа в столицу не показывай. Ну а заодно он поимел загородный дом для своих отпрысков.

— Бизнесмен двоих детей воспитывает без жены, — добавил Михалыч. — На все лето их в Калинове оставлял, да и на выходные привозит. Чего тут везти-то, час от города.

— Но сына, видать, мамаша возненавидела крепко, — покачал головой Коломеев. — Надо же придумать: дом он хотел у Чернявского отобрать и на все был готов. В общем, крутая тетка. Побеседовали с ее сыном, кое-что выяснилось. Она, оказывается, его незаметненько так настраивала, что в деревне его все за дурака держат, а главный заводила — Виктор Чернявский. Надеялась, видимо, что сын пойдет с обидчиком разбираться, да как-нибудь и подставит себя.

— Глупо, — пожал плечами Артем.

— Глупо не глупо, а он именно так и собирался сделать. Он вообще мужик странный, неприятный очень. С ним разговариваешь, и хочется подальше отойти. Но тетку и хирурга он не убивал.

— Так, может, сама мадам убийца? — подал голос Прокофьев. — А что, если она совсем свихнутая, а? Все получается! Девчонку до самоубийства довела, сын отправил в деревню, а хотелось обратно в город вернуться, ну и задумала подставить его по полной программе. Она ведь постоянно в деревне живет, у нее возможность точно была.

— С психикой у нее, пожалуй, нелады, но что она — убийца… Чтобы сына подставить? Нет, как-то уж слишком глупо. Ты лучше скажи, что там у нас со свидетелями по смерти младшего Басманова?

— А ничего у нас там со свидетелями нет, Иван Ефремович. Столько времени прошло, люди уже ничего не помнят, кроме того, что сгорел такой алкоголик — Сенька Басманов.

— Любопытно мне, — неожиданно заговорил Михалыч, — а чего он из своей деревни в город подался? Ну, сестра, я понимаю, — замуж вышла, то-се. А он-то чего? А если переехать хотел, то почему дом не продал?

— Насчет дома не знаю, а вот что с ним в деревне случилось, сказать могу, — задумчиво произнес Коломеев. — Степан вот только второго дня обмолвился — к слову пришлось. У меня, говорит, такое ощущение, точно призрака увидел, а где — не помню. Вот, наверное, так же и у Басманова было, только похлеще, потому он и удрал. Там странная история получилась. Вернулся Басманов в свой дом, прожил около недели, а потом притопала к его дому эта бабка, Антонина. Походила кругами, руками помахала и ушла. На следующий день опять явилась. А после этого Сенька вроде как крышей начал ехать. То призраки ему чудились, то соседей разбудил — пожар ему примерещился… В общем, не в себе был парень. Думали — пьет, до белой горячки дожился, но Капица говорит, что не в том дело было. Короче, как ему во второй раз пожар привиделся, он вещи собрал и на следующий день уехал. Больше его в Калинове никто не видел.

Наступило молчание. Наконец Михалыч выразил общее мнение:

— Ну и хрень!

— Да, у них там какой-то Бермудский треугольник, в том Калинове, — поддержал его Артем. — Сплошные загадки. Одного не могу понять: зачем убийце какие-то стишки понадобилось подбрасывать?

— Ты не забывай, с каким психом имеем дело, — напомнил Коломеев. — Вторую жертву помнишь? Вот то-то и оно. Черт, опять мы упираемся в Басмановых! У кого, кроме них, ключ от дома мог быть? Ведь пришел кто-то, дверь своим ключом отпер, а потом еще за листочком возвращался, если, конечно, Чернявская его не потеряла. Сереж, ты проверил, не сидел ли кто вместе со старшим Басмановым?

— Проверил, Иван Ефремович. Никто.

— Черт возьми! Куда ни упремся — везде тупик. Чего-то мы недоглядели, братцы-кролики. Что-то мы упустили…

— Я вот что подумал, — несмело начал Прокофьев. — Сидеть не сидел, но, может, к нему приходил кто-то из тех, кто сейчас в Калинове живет? Может, если журнал посещений проверить, что-то и всплывет?

— А ведь мысль, — поднял голову Коломеев. — Хоть и тоненькая, да ниточка может оказаться. Так, Михалыч, тебе задание. И быстро, лады? Кто, когда, сколько раз с Басмановым виделся. Может, хоть здесь наловим чего-нибудь.

Двадцать лет назад

Сенька держал сестру за руку, чтобы она не боялась. Хотя на самом деле страшно было ему. Страшно от звука гулких шагов по коридору, от серо-зеленых стен, от какого-то непонятного запаха… Он подумал о том, что Мишка будет жить здесь шесть лет, и его передернуло. «А ведь меня могли бы… тоже…» Он побледнел и сжал Женькину руку.

— Ты что? — дернулась Женька. — Сень, не бойся.

— Да не боюсь я…

Когда Мишку ввели, Женька кинулась к нему и повисла на шее, а Сенька задержался, неловко топчась позади нее. Он чувствовал себя как-то странно из-за того, что Мишка входил в эту комнату без окон, а они с Женькой ждали его.

— Сенька, дай обниму тебя! Что стоишь, дурак, с постной миной? Ну, как мамка, как батя?

— Батя нормально, мать тебе посылку передала. — Сенька не стал говорить, что мать болеет все сильнее, а отец ходит по непривычной городской квартире, как привидение. — Миш, как сам-то?

Мишка отпустил обоих и повернул Женьку лицом к тусклой лампочке.

— Женек, ты хоть бы губы начала помадой подмазывать, а то ведь так замуж и не выйдешь.

— Да ну тебя, Мишк, тебе все шуточки. Не хочу я замуж. Как ты, расскажи…

Мишка перестал улыбаться и сел на стул.

— Как я? Да нормально, в общем-то. Конечно, как вспомню… Сны всякие снятся, и вообще… За что человека угробили? Какие мы с тобой дураки были, Сенька, только здесь я понял. Вот когда вспомнил все, тогда и понял. Как там Тюркины сейчас?

— Нормально, Миш, только почти не видимся. Мать собирается в Москву их отправить учиться.

— Понятно, что в Москву, куда ж еще. А Андрюха?

— Андрюха в Москве, его родители положили в какую-то больницу. У него вроде воспаление легких, но неопасное. Приедет, наверное, на следующий год.

— Слушай… — Мишка запнулся, но продолжил через секунду: — А Витька где?

Сенька помолчал, переглянулся с Женькой.

— Что в гляделки играете? Где он?

— Не знаем, Миш, — ответила Женька.

— Что, так и не объявлялся? Свалил в свою Болгарию, и с концами? Даже к вам не заходил?

— Нет, Миш, мы его не видели. И в Калиново он не приезжал после нашего отъезда.

Мишка сжал зубы и выругался:

— Сволочь, поэт хренов! Нас подбил, а сам в кусты!

— Почему поэт? — не поняла Женька.

— Потому что стихи хорошо читает, с выражением. Вот гнида! И ведь читал-то как, аж за сердце взяло.

— А про что стихи-то? — недоумевала Женька.

— Да что-то про то, как люди умирают из-за наркоманов. Одну строчку я запомнил: «Глаз не в силах увеличить шесть на девять тех, кто умер». А имя того мужика, который их придумал, забыл.

— Бродский.

— Чего?

— Бродский, — пояснил Сенька. — Слушай, Миш, о чем мы говорим, а?

— Про Витьку, мразь такую. Про стихи его долбаные.

— Нет, Миш, про что мы говорим? Про стихи какие-то… Чушь всякую… Как ты здесь, ты же ничего еще не сказал?!

Мишка помолчал.

— А я и не собираюсь говорить, Сень. Нормально. Люди живут, и я выживу. Мне как раз разговоры про вас всех куда нужнее, понимаешь? Потому что я вроде как с вами побывал, другого воздуха глотнул… — Мишка повысил голос. — Потому что мне думать нужно о том, как там Сашка с Колькой учиться будут и как вы вообще живете, а не о том, что я вот здесь, понимаешь, здесь, еще… столько лет буду!!!

— Басманов! — раздался голос от двери, и все трое вздрогнули.

— Я ничего, ничего, — пробормотал Мишка, словно в одну секунду ссутулившись. — Так что ты, Сенька, скажи, как ты поэта-то запомнил? Память у тебя вроде бы не больно хорошая.

— Знаешь, — Сенька слабо улыбнулся, — смешно. Я запомнил, потому что фамилия простая, от слова «брод». Ну, брод, понимаешь? Бродский — брод. Я так представил, будто мы раков ловим, а какой-то мужик стихи читает не пойми про что… Помнишь, как мы раков на Ветлинке ловили? Помнишь?

Сенька пытался поймать Мишкин взгляд, но тот сидел, опустив глаза в пол. Женька застыла рядом, ничего не говоря.

— Помнишь?

Мишка не отвечал.

— Ты помнишь?

Сенька отчаянно пытался получить подтверждение тому, что Мишка его слышит, и помнит, и что еще все будет — и раки, и Ветлинка… Брат молчал.

— Помнишь, Мишка?

Что-то застилало глаза, мешало видеть сгорбившуюся спину старшего брата. Сенька нагнулся к нему, обнял за плечи, хотел спросить еще раз, напомнить, как все было хорошо, даже когда батя уже заболел, и как они под дождем бегали, и как палатку устанавливали, и как вечером домой возвращались босиком, но вместо этого у него вырвался отчаянный всхлип:

— Мишка!!!

Он опустился на грязный пол, уткнулся в колени брату и зарыдал. Мишка попытался погладить его по голове, сказать, что все будет нормально, но губы дрожали, не слушались, и он никак не мог выговорить то, что нужно. Женька, молча стоявшая рядом, вдруг материнским жестом провела рукой по его щеке, и от ее жеста к горлу его подступило что-то, с чем невозможно было бороться. Мишка закрыл ладонью глаза, застонал, и через этот стон прорвался крик:

— Что мы наделали?! Сенька, что мы с тобой наделали?!

Обняв Сеньку, он прижался к его вздрагивающей спине и зарыдал. Женька стояла рядом и сухими глазами смотрела на обоих братьев. Слез у нее не было.

* * *

Тоня шла по тропинке, глядя в спину мужа, и на ее губах играла улыбка. Легкая ломота в теле была такой приятной, что теперь хотелось только одного — рухнуть в постель, на чистые простыни, натянуть на себя толстое ватное одеяло и спать, спать, спать… Проспать бы всю зиму, как медведи, подумалось ей. Проснулись, а уже весна. Хорошо!

Виктор обернулся и, увидев ее довольное, улыбающееся лицо, не удержался и обнял ее, приподнял, и Тоня забарахтала ногами в воздухе:

— Витька, пусти! С ума сошел, тяжело ведь! Пусти, тебе говорю!

Виктор, смеясь, поставил ее на землю, но в следующую секунду схватил в охапку и потащил к крыльцу.

— Будешь брыкаться — брошу, — пригрозил он. Лицо у него было красное, но все равно он был такой красивый, что у Тони перехватило дыхание. — У нас сегодня баня с доставкой купающихся на дом.

Он почти бегом дотащил ее до ступенек и поставил наконец на ноги.

— Всем буду рассказывать, что меня муж на руках носит, — улыбнулась она.

— Рассказывай, пускай завидуют. Еще рассказывай, что тебя муж очень любит.

Тоня, наклонившаяся было за пакетом, подняла голову и посмотрела на него.

— Что ты смотришь? Да, любит! Иди сюда, я тебя поцелую… Тонька, какая ты хорошая, когда у тебя волосы не заплетены в косу!

— Да ты же их не видишь, они под платком.

— Все равно, я знаю, и мне вполне достаточно. Ну что, любимая супруга, прошу в дом.

Он подошел к двери, порылся в карманах, доставая ключ. Вставил в скважину, но дверь сама распахнулась, запуская внутрь морозный вечерний воздух.

— Ой, Вить! — встрепенулась Тоня. — Я же не смогла дверь закрыть и забыла тебе сказать. Понимаешь, опять ключ не поворачивался…

Она замолчала, потому что лицо мужа страшно изменилось.

— Чертова дура! — яростно прошипел Виктор. — Ты что, идиотка, совсем ни черта не соображаешь? Ты оставила входную дверь открытой?!

— Так ведь ключ…

— Да ты соображаешь, что ты наделала?! — Он огляделся, словно надеясь увидеть что-нибудь, глаза его забегали по крыльцу. — Ты понимаешь, что сейчас внутри может быть этот псих?!

Тоня стояла, оторопев от его ярости.

— Так, сделаем вот что… Иди за мной, и чтоб ни звука от тебя слышно не было, поняла? — шепотом скомандовал он.

Тоня не успела ничего ответить, как он достал из внутреннего кармана дубленки пистолет и взвел курок. Тихо прошел в распахнутую дверь, и Тоня, поколебавшись секунду, последовала за ним.

В коридоре было темно. Виктор стянул сапоги, жестами показав Тоне, чтобы она сделала то же самое. Идти в одних носках было неприятно, из щелей в полу дуло. Бесшумно подойдя к выключателю, Виктор нажал на клавишу, и в коридоре зажегся свет. Он быстро осмотрел все углы, поводя пистолетом. Никого.

На противоположном конце коридора угрожающе чернел вход в сарай — дверь была приоткрыта. Виктор вспомнил, что ходил туда, но не помнил, закрыл ли за собой дверь. Кажется, закрыл. Да ладно, скорее всего, убийца будет именно в доме…

— Оставайся здесь, — одними губами произнес он и приотворил внутреннюю дверь. Послышался тихий скрип, и Виктор беззвучно выругался.

Тоня, не колеблясь, шагнула вслед за ним, и половица под ее ногой тоже заскрипела. Виктор обернулся, подошел к ней и отчетливо сказал на ухо:

— Ты что, не поняла меня? Оставайся в коридоре! И приготовь свой «Удар»!

Жена стояла молча, отвернувшись в сторону, прислушиваясь к чему-то, и Виктора охватила злость на эту корову, которая мало того, что оставила открытый дом, так еще и не понимает, насколько это опасно. Наконец она повернула голову и прошептала:

— Вить, в доме никого нет.

— С чего ты взяла?

— Я чувствую. Дом говорит.

— Так, закрой рот, — прошептал он, — и проваливай в коридор.

— Я не пойду, там холодно.

— Твою мать, ты поняла, что я сказал?

— Витя, здесь нет никого…

— Заткнись! — оборвал он ее и, поняв, что Тоня никуда не уйдет, бесшумно направился к спальне.

Оттуда не доносилось ни звука. Виктор с силой толкнул дверь и застыл, вжавшись в стену. Осторожно заглянул внутрь, оглядел комнату и убедился, что она пуста. Следующим был зал. Быстро ступая, Виктор прошел несколько шагов, и его словно ударило. Дверь была открыта, а он помнил совершенно точно, что прикрывал ее, когда выходил. Держа пистолет перед собой, он медленно подкрался к проему и замер, не решаясь заглянуть внутрь.

Тоня стояла, прислонившись к стене, глядя на мужа с тревожным ожиданием. Она понимала, что дом пустой, об этом говорили все ее чувства, но ничего не могла поделать. Она представила, что Виктор вот так же будет обходить каждую комнату, и ей стало плохо.

— Вить! — тихо окликнула она, собираясь предложить ему позвать соседей. — Вить, послушай, тут никого нет, но, если хочешь…

Тоня не успела договорить — Виктор сделал один шаг и оказался в зале. Три последовавших один за другим выстрела словно разорвали воздух в доме и оглушили ее, оглушили так, что в ушах что-то треснуло и в голове установился низкий звон. Под этот звон, раздающийся внутри, она, ничего не соображая, тоже переступила порог.

Виктор стоял посередине комнаты и даже не оглянулся на нее. А на стуле у окна лицом к ним сидел старик Графка, и лицо его после смерти было гораздо более нормальным, чем при жизни. И почти довольным. Словно придя к ним домой и усевшись на стул в их зале, он сделал что-то значительное, что должен был сделать, и теперь сдержанно гордился этим.

Мысль о том, что Виктор застрелил убийцу, а вслед за ней и чувство облегчения только начали проникать в Тонино сознание, когда она заметила что-то странное. Что-то, чего не должно было быть у сумасшедшего старика, которого вот только сейчас убил ее муж. Какая-то лишняя деталь, на которую смотрел Виктор не сводя глаз с таким выражением лица, словно он только что выстрелил в себя, а не в убийцу двух человек.

Из груди Графки с левой стороны торчал длинный нож с черной рукоятью.