Вещи собирали впопыхах, и они валялись повсюду — под ногами, на диване, на столе, постоянно попадая под руку в самый ненужный момент, всячески мешаясь. Точно платили таким образом за безразличие, проявляемое к ним людьми. Пакеты, обрывки бумаги, веревки и прочий хлам были перемешаны с нужными вещами, хотя Тоня всячески старалась упаковывать все аккуратно. Ничего не получалось. Дом выгонял их, вышвыривал пинком, выкидывая вслед за ними ненужное, чуждое ему барахло. Машина должна была прийти в пять часов вечера, а они не собрали еще и половины.

Паковались молча, не говоря ни слова, кроме тех случаев, когда нужно было о чем-то спросить. И не более.

После того как милиция вчера увезла тело и закончилась уже привычная Тоне суета вокруг них, когда все ушли и они остались одни, Виктор так накричал на нее, что до сих пор при одном воспоминании об этом у нее начинали подрагивать руки. «Я стала истеричкой, — подумала она отстраненно, обращаясь к дому, — и виноват ты».

Она уложила одежду, посуду, белье и теперь пыталась понять, за что же взяться. Было ясно, что упаковать все они не успеют, но ей хотелось увезти хотя бы основную часть. И оставить то, за чем можно не возвращаться.

Полочки, которые она смастерила еще для городской квартиры, с резными дракончиками по краям, стояли уже пустые — Виктор в первую очередь упаковал свои книги, а уже потом принялся за остальное. Ей было безумно жалко бросать полочки здесь даже ненадолго, хотя разумнее будет им тут повисеть, чем валяться у отца в гараже. На ближайшее время, пока они будут жить у Тониных родителей и подыскивать квартиру, вещи решено было сложить именно там. Впрочем, Виктор не сомневался, что это всего-навсего на неделю.

И все же… Тоня достала отвертку и встала на табуретку, собираясь открутить шурупы, на которых держались полочки. Отвертка выскользнула из руки; наклоняясь за ней, Тоня выронила из кармана что-то маленькое, серебристое, похожее на небольшую рыбку; рыбка упала на пол и скользнула под диван.

— Ты поаккуратнее не можешь? — сквозь зубы процедил Виктор. — Мало того, что мы по твоей милости бежим отсюда, как зайцы, так ты еще решила мобильник угробить.

— Не мобильник, а трубку, — вспыхнув, поправила его Тоня и опустилась на колени. — Почему, кстати, по моей милости?

— Потому что это ты, милая моя, солнышко лесное, так любезно оставила вчера для нашего маньяка открытую дверь. Странно, что он сам нас не подождал. А подарочек оставил тебе в благодарность.

Тоня залезла рукой под диван и стала шарить там. Виктор продолжал что-то язвительно говорить, но она на время отключилась, сосредоточившись на поисках телефона. И только когда вылезла, сжимая аппарата в руке, услышала окончание фразы:

— …И поскольку траты теперь, благодаря тебе, нам предстоят немаленькие, учись нормально обращаться с дорогими вещами.

Тоня подняла голову. Виктор стоял прямо над ней, губы его были крепко сжаты. Он даже не подумал сам достать телефон. Волна внезапного гнева окатила ее, словно горячей водой. Траты? Благодаря ей? Да о чем он говорит сейчас, когда ей так страшно! О каком-то паршивом телефоне?

Глядя мужу прямо в глаза, она размахнулась и швырнула телефон со всей силы куда-то в стену. Раздался звонкий удар, Виктор вздрогнул и повернул голову. На его глазах большое настенное зеркало в витой раме осыпалось осколками на упавший на пол телефончик, словно окатывая серебристую рыбку волной. Виктор сжал зубы, перевел взгляд на Тоню, немного удивленно смотревшую на последствия своего гнева.

— Молодец, — улыбнулся он. — Давай, давай, круши все вокруг, релаксируй. Авось легче станет, что так облегчила жизнь убийце. Слушай, только чего же нам мелочиться? Давай уж сразу оба разобьем!

Он быстро достал из кармана свой сотовый и бросил его в ту же сторону. Ударившись в стену за разбитым зеркалом, телефон упал, аккумулятор из него вывалился и отлетел в угол.

Тоня взглянула в лицо мужа, перевела взгляд на раму, ощерившуюся осколками, опустилась на стул и заплакала.

У Сережи Прокофьева болела голова. К тому же с глазами творилось что-то непонятное, наверное, зря он их так тер вчера вечером. Двойняшки всю ночь беспокоились, издерганная Наталья с утра накричала на него, а следующей ночью он опять не смог выспаться. Попробуй тут выспись, в их-то квартирке! Соседи пройдут в кухню — и то слышно, а тут двое младенцев…

Голова болела, хотелось спать и тереть глаза, но Прокофьев понимал, что последнего делать нельзя — будет хуже. На столе лежали задания по двум делам, а он еще не разобрался с запросами в паспортные столы по делу калиновского убийцы, и со страхом ожидал, когда Коломеев поинтересуется, почему прошло столько времени, а данных до сих пор нет. Данные были, но не по всем жителям. Вздохнув, Прокофьев потянул к себе листок с фамилиями. Елки-палки! Еще тридцать человек! Почему-то ему казалось, что меньше.

Три минуты Прокофьев тупо сидел, прикрыв глаза и ни о чем не думая. Наконец подвинул к себе телефон и начал набирать номер, обводя карандашом первую фамилию в списке…

Тоня сидела за столом, когда в дверь постучали. Виктор вышел и через минуту вернулся с охотником. Женька поздоровался, задержал взгляд на заплаканном Тонином лице.

— Извиняюсь, я не вовремя? — спросил он, топчась на месте. От его сапог на полу остались две лужицы, и Тоня подумала, что надо будет протереть пол, но потом вспомнила, что уже не надо.

— Нет-нет, Женя, все в порядке, — торопливо сказала она. Мысль о том, что мужичок уйдет и они опять останутся вдвоем с Виктором, испугала ее. — Вы что-то хотели…

— Да нет, я спросить только — может, помочь чем? А то, думаю, уезжают люди сегодня, собраться им когда… Времени-то уж почти и не осталось. Во сколько машина-то приедет?

— Вечером, в пять, — отозвался Виктор, складывая в коробку какие-то документы.

— Ну, вот видите! Давайте я помогу чем-нибудь. Может, шкафчик там разобрать или еще чего…

— Спасибо, Женя, — благодарно сказала Тоня. — Мы уже сами почти все сделали. Вот только… Женя, если вы мне рецепты своего печенья чудесного дадите, я вам буду очень, очень благодарна.

— А, рецепты! Да что ж рецепты? Ерунда, ей-богу, скажу, конечно. А лучше бумажку какую дайте, я и запишу.

— Да, да, сейчас найду листок… Садитесь к окну. Только осторожнее, тут на газете осколки лежат, у нас… у нас зеркало разбилось.

— Ничего, я подвину. В общем, записывайте, Антонина Сергеевна.

Тоня достала ручку и бумагу и присела напротив охотника. Она почувствовала себя гораздо лучше. В мужичке, несмотря на его нелепую внешность, чувствовалась такая уверенность, которая действовала на нее успокаивающе.

— Значит, первое, то, которым в последний раз угощал. Оно с гречишным медом.

— А, так вот почему такой привкус был!

— Угу, от меда. Кстати, у Степаниды Семеновны полный поднос дома стоит, забыл захватить, а то угостил бы вас.

— Я все равно к ней попрощаться зайду, — грустно улыбнулась Тоня, — так что если захотите — угостите. Вещи вот только соберу и зайду.

— Ну и славно. Значит, мед берете и масло и все вместе в кастрюльке на паровой бане подогреваете…

Сашка вышел из комнаты, когда остальные еще сидели за столом, и накинул теплую куртку. Когда он натягивал сапоги, в коридор выглянул Колька.

— Ты чего второе не доел? Мать обиделась.

— Да дело у меня одно есть…

— Какое дело?

— Да пустяковое.

— Какое пустяковое?

— Коль, ты иди, а? — попросил Сашка. — Не грузи меня сейчас. Сказал — дело, значит, дело.

Колька внимательно взглянул на брата, и блеск в глазах Сашки ему не понравился.

— Сань, ты че задумал?

— Да так, — усмехнулся Сашка, застегивая молнию на куртке, — попрощаться хочу кое с кем.

— Сдурел, что ли? С кем попрощаться? С Чернявскими?

— А хоть бы и с ними!

— Все, Сань, кончай блажить, раздевайся…

— Коль, отвали. Не твое дело. Ну могу я приколоться напоследок, а? Нет, скажи, могу? Вот я и пошучу, как Чернявский пошутил. Вот я и поприкалываюсь. А ты иди, компот допивай, а то мать и в самом деле обидится.

— Да что у тебя за приколы такие? — Колька покраснел в темноте, но Сашка не увидел. — Ты вот что, раздевайся и топай домой. Чтобы не делал этого, ясно?

— Ты о чем? — весело удивился Сашка. — Чего не делал?

— Того, что задумал. Дай им уехать спокойно. Юлька сама виновата.

Сашка шагнул к брату и схватил того за грудки.

— Да в чем же, Коленька, она виновата? В том, что этот козел…

Колька без труда оторвал руки Сашки и крепко сжал их.

— Сань, возвращайся домой, — неожиданно спокойно произнес он. Сашка пыхтел, пытаясь вырваться, но Колька держал его крепко. — Иди давай, не дури. Пожалуйста.

Сашка расслабился, хитро взглянул на брата, и Колька выпустил его.

— Значит, сам хочешь? — спросил Сашка. — Ну давай, давай.

— Что ты выдумываешь? Ничего я не хочу!

— А то я не знаю. Ну, давай, флаг тебе в руки…

Он махнул рукой и открыл дверь в комнату. Кольку обдало волной теплого воздуха — мать час назад затопила. Он постоял, потоптался минуту и наконец принял решение. Не раздумывая больше, оделся и вышел наружу.

Яблони в большом почтальоновом саду, который он никак не мог привыкнуть называть садом Чернявских, стояли в инее. Колька провел рукой по одной ветке, и на руке остался белый след. Перед крыльцом замедлил шаги, остановился в нерешительности. Постоял, обдумывая то, что собирался сделать, и толкнул дверь. Как он почему-то и ожидал, она была открыта. Ну что ж, ему везет. Колька усмехнулся и тихо вошел внутрь.

Вторая дверь открылась с тихим скрипом, но никто не выскочил навстречу. Собираются, конечно, догадался он, заняты делом. Ничего, сейчас придется сделаеть небольшой перерыв. Он остановился у двери, прислушиваясь к голосам, звучащим из зала. Мужской, высокий, был явно не Витькин, но какой-то знакомый. Охотник! Чертов охотник! Колька задумался, и в этот момент ему сзади на плечо легла чья-то рука…

Прокофьев опустил трубку и вычеркнул три фамилии. Хорошо, что он догадался посмотреть районы прописки, которые у некоторых совпали, а то так и обзванивал бы по четыре раза одни и те же столы. Так, теперь седьмая фамилия… Господи, где ж такой район?

Он прижал трубку к уху, слушая длинные гудки. На пятом раздался негромкий щелчок.

— Паспортный стол, слушаю вас.

— Мать, ты что? — шепотом изумился Колька. — Так до смерти напугать можно. Ты что пришла-то?

— Тебя пришла домой отправить, — тихо ответила тетя Шура. — Хватит по чужим домам околачиваться, ступай.

— Мам…

— Сказала, ступай, зря не унижайся. Бесполезно это. Давай, давай…

Она подтолкнула стоящего в нерешительности Кольку, и он шагнул назад, в темноту коридора.

— Ма, а ты чего стоишь?

— А я с Тоней хочу поговорить, мне нужно.

— Да у нас сегодня просто день визита к Чернявским, — пытался пошутить Колька, но мать даже не улыбнулась.

— Иди, иди, я скоро.

Она показала подбородком на дверь, и Колька нехотя подчинился. Что ж, может, оно и к лучшему.

Прокофьев ворвался в кабинет Коломеева, тяжело дыша.

— Эй, ты что? — отложил бумаги следователь и, увидев лицо Прокофьева, поднял брови. — Сереж, что такое?

Прокофьев открыл рот, хотел что-то сказать, но вместо этого положил на стол перед Коломеевым бумажку. Тот глянул на нее и несколько секунд всматривался, как будто позабыл буквы. Что за ерунда? Внезапно смысл написанного дошел до него. Он перевел потрясенный взгляд на Прокофьева, стоявшего перед ним, и ахнул:

— Кто?! Она?! Не может быть!!!

— Может, Иван Ефремович, — хрипло выдохнул Прокофьев, — я все уточнил. Это она.

— Звони Чернявскому, быстро! — вскочил Коломеев. — Всех на выезд со мной! Быстрее, быстрее!

— Так нет же никого, — простонал Прокофьев. — Иван Ефремович, нет никого, некому ехать.

— В бога душу мать! Поехали, кто есть, да скорее, скорее!

Машина мчалась по дороге, взметая снег, а Прокофьев отчаянно пытался дозвониться до Чернявского.

— У него аппарат отключен, Иван Ефремович, телефон не отвечает.

— Капице звони, телефон в книжке! — рявкнул Коломеев. — Черт, не будет она ждать, сегодня к ним придет! Они же уезжают… Михалыч, быстрее, быстрее!

— Не гунди, начальник, — огрызнулся тот. — И так все возможное из мотора выжимаю. Ну давай, милая, гони…

Тетя Шура постояла минуту на пороге, собираясь с силами, выпрямилась. Значит, ты, Витя, собрался сегодня уехать? Нет, голубчик, так просто ты не уедешь.

Она вспомнила, что сын сказал про охотника, и на секунду задумалась. Хотя, в конце концов, для того, что она наметила сделать сегодня, охотник не был помехой. Она сделала три шага по коридору, чуть прихрамывая, вошла в комнату и плотно прикрыла за собой дверь.

— Ой, тетя Шура, — встала с места Тоня. — Здравствуйте!

Охотник только кивнул от окна, а Виктор слегка недовольно произнес:

— Добрый день, тетя Шура. Попрощаться пришли?

Она молча смотрела на него — грузная, пожилая женщина с землистым лицом.

— Тетя Шура, в чем дело? — поморщился Виктор, ожидая очередных неприятностей. — Вы из-за драки с Колькой? Так он сам напросился, уверяю вас, вот и Тоня может подтвердить…

— Нет, Вить, — покачала головой тетя Шура. — Не из-за драки. Сказать я тебе хотела кое-что…

Она сделала шаг навстречу Виктору, и в этот момент дверь распахнулась. В комнату влетел красный, запыхавшийся Капица, держа в руках пистолет.

— Стоять всем, не двигаться!

Тетя Шура шарахнулась в сторону, Тоня вскрикнула, а Женька попытался вскочить, но его остановил крик Капицы:

— Сидеть! Сидеть, я сказал!

Женька, не сводя глаз с направленного на него пистолета, опустился на место. Тетя Шура прижалась к стене.

— Дуру убери, — негромко посоветовал охотник, — пальнешь невзначай.

— Пальну, — согласился Капица, по-прежнему тяжело дыша. — Ой, пальну! Может, оно и к лучшему будет, а? Что же ты, девочка, наделала?

— Степан Иванович, вы что? — испуганно спросила Тоня.

Виктор пытался что-то сказать, но у него ничего не получалось.

— Да ничего, ничего. Ты отсядь подальше, Антонина Сергеевна. То-то мне призраки мерещились, старому дураку! Ты, милая моя, думаешь, что этот добрый человек — Евгений Горич?

Он кивнул на охотника, и, не сводя с него пистолета, закончил:

— Нет, Антонина Сергеевна. Женя это Басманова, вот кто.