Лай собак за околицей и скрип входной двери, которую то закрывал, то распахивал ветер, да тяжелое дыхание человека с пистолетом в руке — вот и все звуки, которые слышны были в комнате. Тоня, ничего не понимая, смотрела на охотника. «Капица сошел с ума, — подумала она. — Что за чушь он несет?»

И вдруг перед ее глазами встала старая, выцветшая от времени фотография с желтоватыми пятнами по краям. На этой фотографии высветилось, возникло прямо перед ней четко и ясно одно-единственное лицо, а другие словно отошли назад, размываясь тенью. Черноглазая девчонка в футболке, похожая на мальчишку, улыбалась Тоне.

И тут, словно по причуде злого колдуна, лицо ее начало меняться — меняться стремительно и как-то странно. Оно пополнело, раздулись и обрюзгли щеки, сделав его одутловатым, черные глаза потускнели и спрятались под бровями. Но неестественней всего было появление редкой, торчащей из бугристой кожи в разные стороны щетины. Лохматые, неопрятные волосы неопределенного цвета, оплывшее тело… Кто-то, завершивший превращение, засмеялся у Тони над ухом и растворился, довольный собой. Отделенный от нее столом, перед Тоней сидел охотник Женька Гурич.

— Это… Как же это? — нарушила ошеломленное молчание тетя Шура. Она сделала шаг к Женьке и наклонилась, вглядываясь в лицо охотника. — Господи, Женечка, как же так?!

— Твою мать! — раздался сзади хрипловатый голос Виктора, успевшего прийти в себя. — Так ты операцию сделала? По смене пола? Я прав, Степан Иванович?

Капица молча кивнул, не сводя глаз с охотника, кривящего губы в странной усмешке.

— По смене пола? — Тоня сначала услышала слова, а потом поняла, что сама их произнесла, повторив эхом вслед за мужем.

— Что вас, собственно, так удивляет? — усмехнулся Женька, и тетя Шура отскочила назад, а Капица повел пистолетом, хотя охотник не шевельнулся. — Квартирку воронежскую пришлось продать, конечно, да только она ведь мне и не нужна уже была. Это было неприятно, но не так уж и сложно. Я имею в виду саму операцию. А все дальнейшее — уколы, гормональные препараты — было гораздо неприятнее.

— Зачем? — прошептала Тоня пересохшими губами. — Зачем вам это все?

— Как зачем? — удивился Женька. — Чтобы убить Витьку, конечно.

Слова охотника прозвучали так обыденно и естественно, что на секунду Тоня и сама удивилась: как же она не поняла? Разумеется, чтобы убить ее мужа.

— Убить меня? — раздался голос Виктора. — Не получилось, Женечка. Совсем ничего не вышло, мисс Басманова.

— Не получилось, — согласился Женька. — Степан Иванович помешал. А ведь жену твою я уже почти спровадил… — В голосе его звучало сожаление. — Жаль, жаль. Конец я тебе приготовил занимательный.

— Можно узнать, какой именно? — иронично осведомился Виктор.

Женька промолчал и только бросил взгляд на Тоню, не сводившую с него глаз.

— Антонина Сергеевна, отойди-ка подальше, — резко сказал Капица. — А я на твое место сяду. Пока Коломеев с дружиной не подъехал, подержу-ка я тебя, милая Женечка, под прицелом.

— Я тебе не милая Женечка, — отозвался охотник. — Ты документы мои видел? Читать умеешь? Там все написано.

— Значит, хочешь все-таки мужиком быть, — хмыкнул Виктор. — А мужичонка-то из тебя получился хреновенький!

Первый раз за все время Женька перевел взгляд на Виктора и неожиданно улыбнулся.

— Не хреновенькими, Витя, мои братья были. А я уж… какой получился. Все лучше, чем бабой быть.

— Женя, Женя, ты что! — очнулась тетя Шура. — Ты что говоришь! Неужели это ты их… Твоих рук дело… Трое забытых… Да за что же, господи?!

Женька задумчиво посмотрел на нее и помолчал. Потом, качнув головой, произнес:

— Как за что, тетя Шура? За дело. Их нужно было убить, обязательно, — в его словах звучала глубокая убежденность. — Во-первых, чтобы Витеньке нашему подарить, а во-вторых, потому что они мешали.

— Чем же они тебе, сволочь такая, мешали? — не выдержал Капица.

— Глашка узнала меня, у нее всегда память хорошая была на лица, — обстоятельно пояснил охотник. — К дому Степаниды пришла, начала глупости всякие расспрашивать, а у самой глаза пакостные-пакостные. Не ровен час, проговориться могла. Да и вообще, дрянная бабенка была, таким на свете и жить незачем. Что в детстве мерзости творила, что сейчас… С ней легко все получилось. — Женька улыбнулся. — Сказал ей, что встретиться хочу, она и попалась. Думала, должно быть, душу ей начну открывать, тут она с меня легкие деньги и потянет. Глупая, глупая…

Он глянул куда-то за Тоню, и та похолодела. Взгляд был такой странный, будто Женька видела что-то, невидимое всем остальным. Тоня обернулась, но за спиной никого не было.

— А Мысин чем тебе не угодил? — подал вновь голос Капица. — Или он тоже дрянной человек был?

— Он понял, — неожиданно ответила за Женьку Тоня. — Он же занимался пластической хирургией. Правильно?

Все удивленно посмотрели на нее, и только Женька сидел спокойный, медленно кивая головой.

— Да, Антонина Сергеевна, все правильно. Глупость большую сделал ваш Аркадий Леонидович. А поначалу я подумал, неплохой мужик! Нет, плохой. Он, видать, начал догадываться, когда про дверь со мной разговаривал. А стал ему дверь делать — подумал: чего он все ко мне приглядывается? Потом он ко мне зашел, намеки странные делал, да не выдержал и предложил в своей клинике кое-что подправить. Ну не глупость ли, а, Степан Иванович?

Капица сглотнул и глухо ответил:

— Дорого же он за свою глупость заплатил!

— По счету, — невозмутимо сказал Женька. — А то, не ровен час, пошел бы с кем ни попадя делиться открытием, а там и до беды недолго. Зачем же оно нам нужно было? Вовсе даже и незачем. Опять-таки, второй подарочек подвернулся. Понравился тебе второй подарочек, а, Вить?

— Мразь ты какая, — прошептал Виктор, побледнев. — Псих законченный!

— А Графка, значит, у тебя третьим подарочком был? — поинтересовался Капица.

— И третьим, да и вообще… Он же с самого начала все знал, Евграф-то. И радовался, ой как радовался! Так хотел, чтобы поскорее закончили все с Витенькой нашим… Только он же сумасшедший был, Евграф Владиленович, ну и начал фокусы всякие выкидывать. То к Антонине Сергеевне начнет приставать с намеками лишними, то вовсе пойдет в окна заглядывать. А то совсем учудил, бедолага, — в Андрюхин дом залез и с чердака подсматривать стал за нашим садом. В общем, вред от него большой мог быть, а пользы никакой. Да он, в общем-то, радовался. Все равно подыхать, так уж со смыслом.

— Вот почему мне казалось… — начала Тоня, поняв, кто смотрел на нее из глухой стены.

— Про вас разговор особый, Антонина Сергеевна, — оборвал ее Женька. — Вы мне благодарны должны быть — если бы не я, Графка вам здорово бы кровь попортил. А вы вместо того по чужим участкам пошли шастать.

Не веря своим ушам, Тоня смотрела на это существо, говорившее о благодарности.

— Вы трех человек убили, — тихо сказала она. — Я вам должна быть благодарна?

— Трех человек? — Женька с искренним недоумением смотрел на нее. — Да из них двое и вовсе были почти что нелюди. Вот ваш муж куда больше народу убил, так вы же с ним живете и ребеночка от него пытаетесь заделать!

— Заткнись! — выкрикнул Виктор, пошел было на Женьку, но Капица вскочил со стула, и Виктор остановился.

— Нет, Вить, не заткнусь, — покачал головой охотник. — Пьеску я для тебя придумал, с хорошим таким концом. Почти как ты для нас тогда, в детстве. Жаль, что доиграть не получилось. Ну да ничего, то, что вышло, ты тоже надолго запомнишь. Слишком много душ на твоей совести, Витя, слишком много. Еще и домик наш решил купить… Будто мало тебе того, что ты его хозяев повывел…

— Никого я не повывел! — прорычал Виктор. — А братья твои всю жизнь идиотами были. Человека живого сжечь — это же догадаться надо было!

— Витя! — крикнула Тоня. — Перестань!

Лицо Женьки страшно исказилось. Какую-то долю секунды казалось, что он бросится на Виктора, и Капица приготовился стрелять, но охотник овладел собой и расслабился. Потом закрыл лицо руками, и в комнате раздался странный звук.

«Рыдает!» — ужаснулась тетя Шура. Но тут Женька отнял руки, и они увидели, что он смеется.

— Ты… ты что? — отшатнулся Виктор. Видеть этого человека смеющимся было еще страшнее, чем яростным.

— Ничего, Витя, ничего… — утирая слезы рукой, ответил Женька. — Да, братья мои покойные идиотами были.

— Побойся бога! — не выдержала тетя Шура. — Мишка же твой живой!

— Идиотами, идиотами, — продолжил охотник, не обращая внимания на ее слова. — Тебя очень слушали, Витенька. Ты же кого угодно мог заставить сделать то, что хотел, правда? Ты же у нас был самый умный! Вот ты их и подбил, а сам дома остался.

— Они меня сами уговорили! Они…

Женька засмеялся, и Виктор оборвал фразу на полуслове.

— Уговорили… — протянул Женька с кривой улыбкой. — Они тебя уговорили… — Он вздохнул и сцепил руки в замок. — Глаз не в силах увеличить шесть на девять тех, кто умер, кто пророс густой травой… Я ведь столько книг облазил, Витя, пока нашел-таки этот стишок! Мне понравился, знаешь. А тебе?

Он поднял глаза на Виктора, но тот молчал. Молчала, прижав в ужасе руки ко рту, тетя Шура; молчал Капица, крепко сжимая пистолет и матеря про себя задерживающегося Коломеева. Тоня стояла неподвижно, как окаменевшая, шевеля губами и повторяя про себя слова: «Впрочем, это не впервой».

Пятнадцать лет назад

Внутри была пустота. Такая, словно Женьку выскребли изнутри чем-то, что оставило нетронутой одну оболочку, но аккуратно, как скальпелем, срезало с нее изнутри и мясо, и кости, и мысли, и чувства. Все ощущения. Осталось одно воспоминание, не вызывающее никаких эмоций, — беззубое лицо со слезящимися глазами.

Она не могла ничего сказать, пока глядела на него, потому что это был не Мишка. Мишку она бы узнала. Избитого, изуродованного, искалеченного… Любого. Но в человеке, стоящем сейчас напротив нее, рядом с молчаливым охранником в форме, не было ничего от ее старшего брата, кроме внешнего сходства. Ничего.

Она уже собралась сказать охраннику, что хочет уйти, но все никак не могла отвести взгляд от левого глаза заключенного. Глаз часто подергивался, и в его подмигивании было что-то почти неприличное. Каждое движение века лишний раз убеждало женщину в том, что перед ней не Мишка, потому что с Мишкой такого никогда не могло случиться.

— Ну, что пялишься? — раздался хриплый голос. — Не узнала, сеструха? Родного брата не узнала!

Заключенный повернулся к охраннику и подмигнул здоровым глазом.

— Слышь, че говорю: не узнает она меня!

Охранник смотрел перед собой без всякого выражения.

— Да я это, я, — ухмыльнулся человек с дергающимся глазом и сделал шаг навстречу Женьке. Та попятилась. — Ба! — удивился заключенный. — А что ты пугаешься? Это я, Мишка твой… То есть нет, сеструха, что ж я тебя обманываю? Был Мишка, а стала… — он сделал паузу и расплылся в ухмылке, — Машка. Был Мишка, стала Машка! — гнусаво пропел он, делая еще шаг ей навстречу. — Так что братец у тебя был, да сплыл, а стала сестричка. Вот радости-то вам с Сенькой, а? Сестричка, сестричка, мала невеличка…

Женька сделала шаг в сторону, но человек быстро шагнул и преградил ей дорогу. Теперь подергивающийся глаз был прямо перед ней. В нос ударило запахом немытого тела и еще чем-то непонятным, но отвратительным, словно перед ней стояло больное животное, которое собралось умирать.

— Что, брезгливая стала, а? — прошипел человек, наклоняясь к ней.

— Басманов! — окликнули от дверей, и человек сразу отступил.

— Да я что, я просто сестрице моей объясняю, — пожал он плечами. — А то она смотрит, как неродная, ни обнять не хочет, ни приголубить. Ну, Женечка, обними же свою Машуню, расскажи, как дома дела!

Он развел руки и пошел к ней с улыбкой на лице. На своем страшном, сером лице с подергивающимся глазом, с гнилыми зубами, со ртом, из которого пахло, как из помойного ведра…

— Дай, дай обниму тебя, родная! — нараспев произнес человек и снова приблизил лицо к Женьке. — Сеструха братика приехала навестить, а нашла… — он захихикал, — нашла… — хихиканье становилось все громче, человек уже откровенно смеялся, обнажая в провале рта редкие черные зубы, — нашла-то… сестренку!

Он согнулся пополам от смеха, а когда разогнулся, вытирая слезы с глаз, повторил:

— Сестренку!

И тогда она ударила. Ударила, как учил ее старший брат, — крепко сжатым кулаком, с большим пальцем, лежащим поверх остальных четырех. Ударила со всей силы в отвратительную харю, которая смела издеваться над ее братом, умершим неизвестно когда, в перекошенное от смеха лицо со зловонным ртом. Ударила, вложив в удар все свое горе, и ненависть, и отвращение, и страх.

Человек упал, прижимая руки к лицу, из которого сразу потекла кровь, очень красная, очень яркая, и при виде ее Женька словно выключилась из происходящего. Она видела все, что происходит, но ничего не слышала. Ее вытаскивали из комнаты, куда-то вели, на нее орал, широко разевая рот, человек в погонах, и в конце концов она оказалась за воротами, на широкой пыльной дороге, за которой было поле. В руках у нее была черная сумка, а пакет, с которым она приехала, куда-то делся. Но она помнила, что он был ей не нужен, поэтому не расстроилась.

Звука не было. Мимо бесшумно пропылила машина, из приоткрытого окна что-то крикнули, но она не услышала. Нужно было идти, но она не помнила, в какую сторону. Наконец Женька сдвинулась с места и пошла в полном безмолвии, которое окружало ее со всех сторон. Разгуливавшая по краю поля ворона открыла клюв, из которого не раздалось ни звука, и Женька остановилась, внимательно глядя, как птица открывает и закрывает клюв, отскакивая все дальше и дальше. Наконец она взлетела, а Женька пошла дальше.

Внутри была пустота. Такая, словно этот удар выбил из нее все, чем начинен человек. Осталось только одно воспоминание, но она лениво отгоняла его прочь. Оно было ей не нужно. Ей ничего не было нужно.

Откуда-то появились рельсы. Женька оглянулась и увидела, что она поднялась на насыпь, на которой лежали рельсы. Когда она была маленькая, у нее был старший брат, и он рассказывал, что рельсы — это такие длинные железяки, которые разматывают с огромной катушки. Катушку она представляла деревянную, но он сказал, что она железная. Еще у нее был младший брат, но его она помнила немного хуже. Он тоже был большой и много смеялся. Еще у них были друзья. Она даже вспомнила, медленно бредя вдоль железной дороги, как их звали. Сашка и Колька. Еще девочка Юлька, похожая на воробья. Еще парень, Андрей, но он был недолго. А еще Витька.

При последнем имени перед ее глазами встала непонятная картина — черные догорающие доски и обожженное тело, лежащее между ними. А около тела — женщина. И огонь. Много огня. Тут в голове словно что-то щелкнуло, и слух включился. Женька услышала рев электрички, в ушах раздался звон, и она успела, не оборачиваясь, прыгнуть с насыпи в последнюю секунду перед тем, как поезд промчался по тому месту, где она стояла. Она лежала в траве, тяжело дыша, глядя вслед громыхающим вагонам. Болел бок и левое плечо, но она не обратила внимания. Самым главным было то, что она жива и что она вспомнила, кто убил ее брата. Обоих братьев.

Женька встала, подняла сумку и полезла вверх по насыпи, к путям. Теперь она знала, что ей нужно делать.

* * *

— Как ты ухитрился Глашку на дерево вздернуть? — вспомнив, спросил Капица. — Поделись опытом.

— Отчего же не поделиться? — согласился Женька. — Просто. Табуретку подставил, веревку перекинул и потянул посильнее. Укольчики поделаешь, Степан Иванович, такие же, как и я, чтобы щетинка росла, так вовсе Шварценеггером заделаешься.

— Какую еще табуретку?

— Да которая тут, за сараем стоит. А что менты ваши следы от нее на земле не заметили, значит, так нужно, они глазастые. От ботинок след нашли, а от табуретки не додумались.

— А ботинки ты куда дел?

— В землю закопал, куда ж еще, — немного удивленно отозвался Женька. — Вопросы ты, Степан Иванович, какие-то глупые задаешь, ей-богу. Ты лучше спроси, как я за домом следил.

— Нечего спрашивать, я уже и сам догадался. С биноклем. Ты ж у нас охотник!

— Молодец, — похвалил участкового Женька. — Хотел я тебя убить, когда ты ко мне приставать с расспросами начал, да пожалел. И правильно. Ты, Степан Иванович, умный.

— Будь я умный, обо всем бы сам догадался. Ты ведь, Женя, даже отчество менять не стал, так и остался Григорьевичем. Была Евгения Григорьевна, стал Евгений Григорьевич…

— А Степанида Семеновна? — дрогнувшим голосом спросила Тоня. — Она… тоже знала, как и Графка? Вы бы и ее убили?

— Степанида Семеновна — святая душа! — строго сказал охотник. — Как разговорилась со мной в автобусе, так и пожалела, к себе привезла. Помогла мне, конечно, сама того не ведая. Зачем же мне ее, добрую душу, убивать? Вовсе незачем. Последняя сцена мне оставалась. С тобой, Витенька.

Он мечтательно посмотрел на Виктора и прикрыл глаза.

— Устал я, — проговорил он. — Спать хочется.

— В тюрьме отоспишься, — процедил Виктор.

Женька даже глаз не открыл.

И тут за воротами раздался шум подъехавшей машины. В окно Тоня видела, как три человека бегут по тропинке, неуклюже переваливаясь в снегу. Прошло несколько секунд, и входная дверь распахнулась. В дверях стоял Коломеев с пистолетом в руках, из-за его плеча выглядывали два опера.

— Молодец, Степа, — выдохнул Коломеев. — Вовремя. Ну что, — обратился он к охотнику, — поймали мы тебя, Женя Басманова? Эй, да ты там живая?

Женька сидел по-прежнему с закрытыми глазами.

— Живая. Живой, — поправился Капица. — Отдыхает от беседы.

Коломеев достал наручники и пошел к Женьке. Та открыла глаза, встала, рука ее скользнула по столу.

— Вить, посмотри-ка на меня, — негромко сказала она, но ее все услышали. Шесть пар глаз остановились на ней и замерли. Женька улыбнулась, подняла руку с зажатым в ней осколком зеркала и неторопливо провела себе по горлу. Раздался выстрел Капицы, но было поздно — Женя Басманова медленно оседала на пол, а из ее разрезанного горла толчками била темная кровь.

Тетя Шура подавилась криком. Коломеев хотел броситься к охотнику, но понял, что это бесполезно.

Женя Басманова лежала на полу в луже крови, растекавшейся, словно распускался диковинный цветок. Шесть человек стояли вокруг нее и молчали.

И все, что было слышно, — это лай собак за околицей и скрип входной двери, которую то закрывал, то распахивал ветер.

Двадцать лет назад

— Мишка, давай сильнее! — ветер трепал короткие Женькины волосы, и она с упоением подставляла ему лицо.

— Да ты с качелей свалишься!

— Не, не свалюсь. Миш, ну, пожалуйста!

— Миш, пошли, надо батяне помочь, — позвал Сенька. — Жень, да что ты как маленькая, ей-богу!

— Маленький у нас ты! — отозвалась Женька. — Ну еще чуть-чуть!

Сенька покачал головой, глядя на взлетающие в небо качели. Вот ведь ненормальная, целый день может на качелях болтаться. И Мишка тоже хорош — раскачивает и раскачивает. Вот им обоим батяня сейчас задаст!

— Мишка, пойдем! — Он вскочил с земли и направился к брату. — Вечером на костер собирались, еще не отпустят.

— Да брось, отпустят, — отозвался брат, с улыбкой наблюдавший за довольной Женькиной физиономией.

— Пошли, тебе говорят…

— Отвянь! — беззлобно предложил Мишка.

— Ах, так? Ну на тебе!

Сенька налетел на брата и сшиб его с ног. Мишка пытался вырваться, но Сенька прижал его к земле и с важным видом уселся верхом.

— Сенька, вот лошак, ну-ка пусти! — Мишка смеялся, и ему не хватало сил, чтобы сбросить Сеньку. Он попытался извернуться, но брат был начеку и навалился на него всей тяжестью.

— Ладно, ладно, — Мишка даже закашлялся, — фиг с тобой, пойдем.

Сенька недоверчиво глянул на него, потом начал вставать. Когда он поднялся на ноги, Мишка дернул его за штанину, так что Сенька брякнулся на попу, а сам вскочил и отпрыгнул в сторону.

— Ну Мишка! — жалобно протянул Сенька. — Ну не пустят же на костер, ну чего вы…

— Да сейчас идем, — крикнула Женька сверху. — Мишка, а если я прыгну, то до сарая долечу?

— Улетишь, — откликнулся вместо него Сенька, — как раз до навозной кучи!

— Ну тебя, — Женька спрыгнула с качелей и встала рядом с ними, счастливо улыбаясь. — А я еще вечером покатаюсь. Миш, покачаешь?

— Посмотрим. Да покачаю, конечно, — заторопился он, увидев ее нахмурившееся лицо, — куда ж я денусь. Ну, пошли, а то и впрямь не пустят вечером.

— Да, я же говорил… — заныл опять Сенька, и все трое скрылись в глубине двора.

Старые качели с давно облупившейся синей краской раскачивались вверх-вниз, вверх-вниз… Из дома вышла женщина, посмотрела на них, прищурившись, покачала головой. Потом вернулась в дом — уже пора было ставить обед. А через пять минут из-за сарая выскочила Женька, подбежала к качелям, залезла на них и стала раскачиваться сама, улыбаясь, взлетая с каждым разом все выше и выше.

* * *

То, как Тоня вышла, никто не заметил. Коломеев с седым опером по имени Михалыч записывали то, что рассказывал Виктор. Молодой паренек с нежным, словно у девушки, лицом сидел около тела, сосредоточенно что-то изучая и записывая в маленький блокнотик. Тетю Шуру Капица отпаивал невесть откуда взявшейся настойкой пустырника. «Это же моя, — вспомнила Тоня, — я для себя покупала». Она аккуратно прикрыла за собой дверь, сунула ноги в валенки и, как была, в одном свитере и джинсах, вышла на улицу.

Уже начало смеркаться. Тоня быстро прошла по саду, открыла калитку, перебежала через улицу, не чувствуя холода. Дверь была открыта. Она встала на пороге, глядя на сгорбившуюся фигурку у окна.

— Что встала? — раздался усталый старческий голос. — Проходи, присаживайся. Чайку хочешь?

— Чайку… — повторила Тоня, глотая слезы. — Умерла она, Степанида Семеновна.

— Знаю, — старушка наконец обернулась и, не глядя на Тоню, проковыляла в кухню. — А я себе, пожалуй, поставлю чайник-то. Догадалась я, догадалась. Смотрю в окошко, а не выходит никто. Ну, тут уж все понятно стало. Ой, что-то озябла я, должно быть, похолодало на улице.

— Как же вы могли? — плача, спросила Тоня. — Вы же все знали… и молчали.

— Я не молчала, — возразила старушка, появляясь в дверях с чайником. — Чайник-то у меня, оказывается, горячий… Я тебе что сказала? Сказала — уезжай отсюда, не надо тебе здесь оставаться. А ты мне ответила, голубушка, что муженька своего оставить не можешь. А я ведь тебя просила уехать, просила…

Она поставила на стол вазочку с печеньем, две чашки.

— Угощайся. Я чайку-то с травками заварила.

— Вы… — шагнула к ней Тоня. — Вы сумасшедшие все! Сумасшедшие! — Из ее горла вырвалось рыдание. — Столько человек умерли, такой смертью страшной, а вы чайку мне предлагаете! А ваша Женя… Она вас выгораживала, говорила, что вы ничего не знаете! А вы все знали, все! Наверное, это вы и придумали!

— Глупости говоришь, — спокойно заметила Степанида, разливая чай по чашкам. — Ничего я не придумывала, жила себе своей жизнью. А потом объявилась моя Женечка в таком вот виде странном. Я ее и не узнала. А как рассказала она мне про все, что случилось, про братьев своих, про родителей, тут уж я поняла, что не дело мне в стороне оставаться. Поселила ее у себя, вот и вся моя помощь была. Не я, так другой бы кто ей жилье дал. А так даже удобнее — и до вас ближе, и Женя при мне.

— Да у нее второй брат должен выйти через несколько лет!

— Никуда он не выйдет. Похоронила его Женя и оплакала. Нет больше Мишеньки, и Сенечки нет. А я ведь их любила, ребятишек. Своих-то бог не дал, так хоть с чужими повозиться… А теперь, значит, и Женечка моя вслед за ними ушла.

— Вы сумасшедшая, — повторила Тоня, с ужасом глядя на старуху. — Вас нужно в тюрьму посадить.

— Посади, посади, — кивнула Степанида. — Все одно мне помирать скоро. Да только ведь тебе, Тоня, никто не поверит. Все слышали, что Женька сказала, — не знала я ни о чем. Жалко, не успела она…

— Да за что?! — выкрикнула Тоня. — Что вы все так ополчились против Вити?! С Женей понятно, а вы-то тут при чем?!

Старуха подняла к ней строгое морщинистое лицо и покачала головой.

— Ай-яй-яй! Ничего ты, красавица, не поняла и не почувствовала. Таким, как твой Витя, не должно быть жизни. Он страшнее, чем Графка покойный, потому что тот алкаш был спятивший, а Витя твой разумнее разумного. И с разумом все делает. И Андрею бедному, Машиному сынку, он жизнь разрушил, и все почтальоново гнездо загубил… Муж твой умный, от ума все его и горести. А сказать вернее, не его — других. Ему-то чего, как жил, так и живет, и совесть его не грызет… Вон, даже дом почтальонов догадался купить, хотя по его милости он пустой стоял, а хозяева в могилах.

Тоня опустилась на корточки и прижалась затылком к прохладной стене.

— А ты, голубушка, в голову не бери, ты тут ни при чем, — сказала Степанида, прихлебывая чай. — Тебя никто обижать и не собирался, не думай ничего такого. Женька ведь тебя жалела. Кстати, печенье тебе оставила, вкусное. Бери, угощайся. Хоть так помянешь покойницу.

Тоня подняла на нее красные глаза, встала и пошла прочь, а за ее спиной одинокая старушка за столом с двумя чашками осталась пить чай вприкуску с печеньем на гречишном меду.

Тоня подошла к своему дому, в котором светились все окна. Заходить ей не хотелось. Она спряталась от ветра за крыльцо и встала там, ежась в своем свитере. Здесь было не так холодно.

Раздался скрип открывающейся двери, и на крыльцо кто-то вышел, тяжело ступая. «Тетя Шура», — догадалась Тоня. Разговаривать ей ни с кем не хотелось, и она осталась стоять на месте.

Дверь скрипнула еще раз, и раздался голос Виктора:

— Тетя Шура, постойте! Вы зачем приходили-то?

— Да ни за чем, — отозвалась тихо тетя Шура. — Пустое все.

— Признайтесь, из-за Кольки?

— Нет, Вить, не из-за Кольки. Хотела я тебе все сказать, что думала, теперь незачем.

— Почему же? — голос Виктора стал злым. — Хотели, так уж скажите.

Тетя Шура помолчала, а потом произнесла, вздохнув:

— Хотела я тебе сказать при жене твоей, что ты всю жизнь дочери моей испортил и ее саму попортил, так что она ни одному мужику нашему не нужна была. Да бог тебе судья.

— А при чем здесь я?

Тетя Шура не ответила, тяжело спустилась по ступенькам и заковыляла по саду. Хлопнула дверь. Тоня стояла за крыльцом, ни о чем не думая. Наконец она отряхнула снег со свитера и медленно побрела домой.

Вечером, когда все уехали и тело увезли, Виктор подошел к жене, обнял:

— Маленькая моя, напугалась! Ну, ничего, ничего, все закончилось.

— Все закончилось, — эхом отозвалась Тоня.

— А ты куда убежала? С тобой следователь хотел поговорить, глядь — тебя нет. В мансарде, что ли, пряталась?

— В мансарде.

— Ну, я так и подумал. Сказал им, чтобы тебя не дергали, они и успокоились. Нормальные мужики, договориться можно. Ладно, Тонь, надо вещи распаковать.

Тоня села на стул в кухне и повернула к мужу бледное лицо.

— Зачем ты хочешь их распаковывать?

— А как же ты жить тут собираешься? — удивился он.

— Я не собираюсь.

— Почему? Не понял… Тонь, ты успокойся, все закончилось, можно спокойно здесь оставаться и ничего не бояться. Этой сумасшедшей больше нет. Конец у нее, конечно, жуткий, но она его заслужила, — говорил Виктор мягко и убедительно.

Тоня покачала головой, глядя на него.

— Как у тебя все просто… — тихо проговорила она.

— Тонь, с тобой все в порядке? — Виктор внимательно посмотрел на жену. — Я понимаю, ты стресс пережила, но мы с тобой что-нибудь придумаем. В конце концов, съездим…

— Я не останусь в этом доме.

— Что?

— Я не останусь в этом доме.

— Хорошо, — быстро согласился Виктор, — давай поживем у твоих родителей. А потом, когда ты придешь в себя, вернемся.

Тоня закрыла глаза рукой и что-то пробормотала.

— Что? — не понял Виктор.

— Она была права, — повторила Тоня чуть громче. — В тебе все дело, а вовсе не в той несчастной девчонке.

— Кто был прав? Ты о чем? Ты Женьку называешь несчастной девчонкой?! — догадался он. — Да, очень несчастная — трех человек убила. Хотела меня еще, да не смогла.

— Это ты во всем виноват, — отчетливо выговорила Тоня, и Виктор поперхнулся на полуслове.

— Ты с ума сошла? Ты что такое говоришь?!

— Я говорю, что это ты виноват, — она поднялась с места. — Ты всем все испортил! Тому мальчику, Андрею, нарочно рассказал про его мать… А потом подговорил этих ребят, которые тебя так слушались, поджечь сарай, а сам дома остался, а затем и вовсе уехал… Ты все придумал, потому что ты ведь умный, а они за это расплачивались. И самое страшное, что тебе абсолютно все равно.

— Тоня, опомнись, ты не в себе…

— Я в себе, — устало сказала она. — Просто я все про тебя поняла. Смешно, я ведь так тобой восхищалась, гордилась… Приводила тебя в ателье перед девчонками хвастаться — вот, мол, смотрите, какой у меня муж, завидуйте! И они мне завидовали. Никто про тебя ничего не понимал…

— Слушай, прекрати блажить! — брезгливо произнес Виктор. — Просто какой-то бред несешь! Я даже от тебя не ожидал…

Ничего не ответив, Тоня встала и пошла в зал. Аккуратно обойдя темный круг на полу, она выдвинула ящик, достала паспорт и свои деньги, положила в сумочку. Задумалась. В кухне сняла с полки банку, вышла на крыльцо и выплеснула содержимое на снег. По снегу тотчас расплылось пятно, очень похожее на то, что было на полу в зале.

— Ты что задумала? — осведомился Виктор, глядя, как она надевает сапоги. — Никак к родителям собралась на ночь глядя?

Тоня прошла в комнату, взяла сумку и в последний раз осмотрела комнату. Все необходимое было взято. Она выключила свет и постояла в темноте.

— Прощай, — отчетливо сказала она дому.

— Тоня, да ты что? — изумился Виктор, стоявший за ее спиной, и начал еще что-то говорить.

Но она уже не слушала. Пройдя мимо него, вышла в коридор, надела дубленку и натянула шапку. Проверила, захватила ли рукавицы, и открыла входную дверь.

— Прощай, — повторила она уже Виктору и спустилась вниз.

Тоня шла по тропинке между темных силуэтов деревьев, ускоряя шаг. Последний автобус уходил в девять вечера, и на него нужно было обязательно успеть. Ей пришлось бежать к остановке, потому что она чуть-чуть не опоздала, но водитель терпеливо подождал ее.

Забралась в теплый салон и уселась на переднем сиденье. Автобус тронулся. Тоня сидела, глядя в зеркало водителя, как уплывают назад темный лес, домики, освещенные редкими желтыми фонарями, сами фонари, и скоро Калиново пропало, а в зеркале осталась только белая накатанная дорога.