Виктор вернулся от тети Шуры, когда Тоня уже спала. Эх, елки, три часа уже, вот так заговорились… Он покачал головой, улыбаясь в темноте. Я-то ладно, а вот деревенские все рано спать ложатся, в десять не найдешь никого, так что завтра Юльке и тете Шуре тяжело вставать будет. У меня-то выходной, а они без всяких выходных на огороде вкалывают. Ну ладно, там завтра Сашка с Колькой будут, они помогут…

Когда накануне вечером Тоня рассказала ему о визите соседки, он не задумываясь пошел к ней. Прощенья вымаливать, усмехнулся Виктор. Тетя Шура встретила его не сказать чтобы приветливо.

— Ты чего пожаловал, поганец? Все уж спать давно легли. Или совесть замучила?

Вот ехидная старуха, а! И всегда такой была, сколько он себя помнил.

— Замучила, тетя Шура, точно, — поклонился он. — Простите дурака, Христа ради!

— А сейчас-то чего приперся? До завтра подождать не мог?

— Не мог.

Виктор обаятельно улыбнулся, и тетя Шура не смогла не улыбнуться в ответ.

— Мам, кто там? — послышался заспанный Юлькин голос.

— Сосед наш, — проворчала тетя Шура и, обращаясь к Виктору, добавила: — Погоди, оденется Юлька, в дом зайдешь, а то стоим на пороге….

Продержали его на пороге целых пятнадцать минут. Юлька красоту наводит, понимающе хмыкнул Виктор. Интересно посмотреть, наведет или нет?

Когда она наконец — причесанная, в какой-то красной кофте (видно, праздничной) — вышла на крыльцо, Виктор быстро подошел к ней, наклонился и поцеловал.

— Юлька, дай рассмотрю тебя хорошенько!

— Пусти, Витька, нечего меня рассматривать, — отбивалась она, смеясь, — страшненькая я стала.

— Красавица! — покачал он головой.

— Ну тебя…

Юлька даже покраснела.

— Пойдем, я тебе ребятишек своих покажу, — затараторила она. — Они, конечно, спать уже легли, но ради такого случая разбудим.

— Вот еще глупости придумала! — фыркнула тетя Шура. — Оставь их в покое, не настолько Витьке отпрыски твои интересны.

— Неправда, тетя Шура, я как раз очень посмотреть хочу, — покривил душой Виктор.

Смешно. Как была Юлька девчонкой, такой и осталась, даром что двоих детей родила. Маленькая, худенькая, волосики серенькие в разные стороны торчат, в общем, воробушек воробушком. Хоть наряжайся, хоть нет, простоту свою не скроешь. Интересно, Колька с Сашкой тоже дылдами корявыми остались или выправились?

Пока Юлька тормошила детей, он оглядывался. Ничего здесь не изменилось. Ну, разве телевизор стоит новый, хороший, должно быть, Колькой купленный, да занавески другие. А так все по-прежнему: дом деревенский, а обставлен, как квартира небогатая. Да что там небогатая! Как бедная, прямо скажем, квартира. Вот ведь ни вкуса, ни чутья у людей. Хотя откуда им взяться?

— Ну что, не нравится убранство-то наше?

Тетя Шура сидела напротив Виктора и пристально рассматривала его. Посмотрите, тетя Шура, посмотрите, усмехнулся он, пожалейте лишний раз, что Юльку против меня настраивали. Ну и где теперь ваша Юлька? Правильно, с вами живет, внучков ваших пытается поднимать. А когда в школу они идут осенью, не иначе как полы метет в той же школе или в магазине по соседству. Может, конечно, у Кольки и Сашки дела лучше идут, да что-то не похоже, по дому судя.

— Мне у вас, тетя Шура, всегда нравилось, — ответил он, а про себя подумал: «Жил бы в таком доме, взвыл бы через пару месяцев».

— Нравилось, как же! Ты у нас мальчиком привередливым был.

— Каким я был, таким и остался, — отшутился Виктор.

— Валя, Вася, познакомьтесь с дядей Витей! — Радостная Юлька завела в комнату двоих заспанных ребятишек в одинаковых пижамках. В первую секунду Виктору показалось, что они близняшки, но потом он понял, что ошибся, просто очень уж похожи. Дети как дети, белобрысые, веснушчатые, на Юльку ни капли не похожи, вот только на Сашку немного. Они таращились на позднего гостя мутными со сна глазенками, а Юлька что-то чирикала:

— Дядя Витя теперь наш сосед, так что яблоки больше из его сада не таскайте. Ясно вам?

Дети синхронно кивнули.

— Ну все, а теперь спать давайте.

— Мам, можно мы еще посидим? — подал голос мальчишка.

— Я тебе дам посидим, живо в кровать! — вмешалась строгая бабушка, и дети беспрекословно развернулись и пошли к дверям. У порога они остановились, обернулись к Виктору.

— Спокойной ночи, — независимо кивнул мальчик. Девочка стояла молча.

— Валюша, а ты что же не прощаешься? — удивилась Юлька.

— А яблоки я у вас все равно таскать буду! — выпалила та, схватила брата за руку и убежала.

— Вот поганка, — покачала головой тетя Шура. — Вить, ты не обращай внимания, они маленькие еще.

— Да бог с вами, тетя Шура, — рассмеялся Виктор, — вы что? Им по сколько?

— Ваське двенадцать, Вальке одиннадцать. Ты рассказывай, как у тебя дела? Как же ты надумал дом почтальонов купить?

Вернувшись домой, Виктор походил по комнате. Колька, значит, водитель. С Сашкой тоже понятно, тот всегда не головой, а руками мог хорошо работать, в отличие от самого Виктора, а теперь двери какие-то устанавливает, замки врезает. Тетя Шура ими обоими, видно, гордится. Смешно.

Виктор подошел к окну, за которым деревья в темноте не были видны, а скорее угадывались. Отпуск бы взять, подумалось, домом заняться, да не до отпуска сейчас, пока стройка не закончится. Ладно, жить можно, а там видно будет. А Андрюхин дом разваливается — крыша осела, ставни все перекошены… Виктор еще утром разглядел и даже специально поближе подошел. Вспомнил: палисадник маленький был перед домом, так он весь травой какой-то желтой зарос. Уехали все. Жалко.

А вообще-то нет, не жалко. Сами виноваты. За глупость свою люди должны отвечать, он и в детстве так думал.

В деревне, помнится, мужичонка жил, по имени Евграф Владиленович, глупый, как пробка, к тому же выпивал крепко. Иначе как Графкой, словно собачонку, его никто в деревне и не звал. Вызвался тот как-то раз помогать бабушке Виктора морковь проредить — моркови в тот год она много посадила, одна не управлялась, а внука, понятно, не особенно нагружала. Договорились об оплате — конечно, водкой. Когда Виктор увидел, что Графка наделал, он ахнул: алкаш столько повыдергал, что оставшиеся растеньица аж через десять сантиметров друг от друга из земли торчали. Дураку же понятно, что морковь теперь толстая расти будет, безобразная и невкусная. А мужичок оправдывался: я, говорит, хотел, чтобы морковка большая выросла. Ну да, вот и получилось на каждой грядке по десять морковин толщиной с репу.

Ох, Виктор и злился тогда! Видел же, как бабушка на тех грядках возилась (он же ей и помогал), как уже один раз аккуратно прореживала, поливала, рыхлила. И на тебе! Виктору тогда лет четырнадцать было, и он решил, что никакой водки Евграфу Владиленовичу не дождаться. Но нет, бабушка, как договаривались, столько и отдала. Объяснила внуку: «Витенька, он ведь не со зла так сделал, а по глупости и еще ведь хотел как лучше. Что ж я обижать его буду?»

Не права была бабушка, нет, не права. Дураков учить надо, хоть добрых, хоть злых. Правильно сказано: иная простота хуже воровства. И с Андрюхиными родителями так же: сглупили, вот и пострадали. Да и сам Андрюха тоже хорош был!

Виктор тряхнул головой, отгоняя ненужные воспоминания! Надо ложиться, подумал он, завтра же никакой буду, а работы по дому немерено. Разделся, залез к Тоне под одеяло, закрыл глаза.

Но сон не шел. А все Андрюха чертов: как Виктор вспомнил про него, про тетю Машу и дядю Андрея, так из головы и не выходит. Ладно, ерунда все это и лирика. Вот, точно, сам Андрюха всегда именно что лириком был. И романтиком. Затем и на гитаре научился играть, чтобы баллады идиотские бардовские петь. Романсы! Они с Колькой и Сашкой Цоя слушали, как все, а он — Александра Долина. И ведь еще и им пел!

Ну вот наконец-то дождливый сентябрь, Ну вот наконец-то прохладная осень, И тучи повисли косыми сетями, И кончился месяц под номером восемь.

Под нежную мелодию песни, вертевшуюся в голове, Виктор уснул.

Двадцать лет назад

Андрей перебирал струны. Пальцы не слушались. Черт, уже мозоли, как положено, а барре до сих пор нормально взять не может!

Ну вот наконец-то дождливый сентябрь, Ну вот наконец-то прохладная осень, И тучи повисли косыми сетями, И кончился месяц под номером восемь.

— Андрюшенька, — заглянула в комнату мама, — там ребятишки за тобой пришли.

— Мам, сама ты ребятишки! — возмутился он. — Мы уже вполне состоявшиеся, взрослые люди.

— Иди, вполне состоявшийся взрослый людь! — расхохоталась мать. — Да, в кухне на столе у окна корзинка со сливами стоит — захвати, угости своих.

— О, низкий поклон вам за это, маменька!

Андрей закружился в шутовском вальсе, подхватил мать, и вместе они сделали круг по комнате.

— Ну все, все, иди уже!

Мама ласковым жестом взъерошила ему волосы и подтолкнула к двери.

— Да, Андрей, — окликнула она его, когда он перекладывал золотистые ароматные сливы в пакет, — ты барре свое несчастное освоил?

— Нет пока.

— Не слышу!

— Нет, говорю! — заорал Андрей.

— А зачем так кричать? — удивилась мать, входя в кухню. — Господи, Андрюша, что ты делаешь, они же помнутся! Переложи обратно сейчас же! Ну-ка, дай сюда.

— Пусти, мам, не дам! — отбивался Андрей. — Что я, с корзинкой пойду, как дурак?

— И кто тут дурак? — раздался громкий бас. Дверь распахнулась, и вошел отец. — Андрей, тебя там ждут.

— Да знаю я! Вон, маменька задерживает, не дает уйти спокойно. Ну все, мам, перестань!

— Ладно, неблагодарный, — махнула рукой та, — иди с пакетом.

Андрей схватил пакет, чмокнул мать, откозырял отцу и выскочил за дверь. Из-за забора торчали четыре головы.

— Дрон, ну сколько можно! — прогудел Сашка. — Ты че, спал, что ли?

— Наш Дрон в очередной раз овладевал гитарой, — съязвил Витька. — Ну что, на этот раз взаимно?

— Иди ты! И сколько раз говорил, не называйте вы меня Дроном. Кличка какая-то собачья, а не имя!

Андрей закрыл калитку и обернулся к четверым парням, курившим возле забора:

— Ну что, тронулись?

Через полтора часа они стояли на берегу Ветлинки. Лес в этом месте отступал от берега, и большая поляна вся заросла мелкими гвоздиками и ромашками. Прозрачная неширокая речка бурлила, кружила небольшие водовороты, изгибалась то влево, то вправо. Противоположный берег был выше, и из песчаного откоса торчали корни росших там сосен, кронами уходивших высоко в небо.

— Долго шли сегодня, — заметил Мишка, пожевывая стебелек ромашки.

— Это Андрюха виноват, прокопался все утро! — отозвался Колька, ходивший вместе с братом около самого берега по дну речушки. — Другой раз пускай дома сидит.

— Тогда без слив останетесь, будете лапу сосать. — Андрей стянул шорты и пошел к воде. — Кстати, а чего Сенька-то с Женькой не пошли? Женька же рвалась, как боевая лошадь в бой.

— Они с Юлькой решили в магазин сегодня смотаться, на великах, — сплюнул в сторону Сашка. — Мать из райцентра приехала, говорит, там шмотки какие-то офигительные выкинули. Ну ты баб знаешь, у них глаза, как у кота при запоре, и воют так же: «Нам надо, нам надо!» Мать им денег достала из заначки и отправила с утра пораньше. А на что следующий месяц жить будем — хрен его знает.

— Да ладно тебе, — высокий сутулый Колька наклонился и достал что-то из воды. — Юлька в дранье каком-то ходит, ей давно обновку купить пора. Чего она наши с тобой одежки донашивает?

Сашка не ответил, только махнул рукой. Андрей зашел в ледяную воду, поежился и стал ходить неподалеку от братьев, старательно ощупывая ногами песчаное дно.

— Так, с дамами все ясно, — заметил с берега Витька, картинно развалившийся на траве. — А где глубокоуважаемый Семен? Он тоже решил предпринять вояж с целью пополнения гардероба?

— Сенька с батей поехал, — ответил Мишка, срывая очередную ромашку. — Лекарств мамке прикупить. А то как бы батяня до пивнушки не добрался, ищи его потом по всем канавам!

Парни понимающе хмыкнули.

…О том, что большое почтальоново хозяйство держится исключительно на его жене и детях, знала вся деревня. Сам почтальон, дядя Гриша, после смерти своих родителей запил так, что даже видавшие виды мужики ахнули. Мужик он был крепкий (оба сына с дочерью пошли в него), но водка и самогон быстро превратили работящего, хозяйственного мужика в алкоголика с трясущимися руками.

После того как у Григория второй раз случился приступ белой горячки, его жена и сыновья взяли дело в свои руки: сосед Семеныч видел, что мальчишки заводили почтальона в сарай, а следом за ними шла тетка Рая с какими-то банками в руках. Что они делали, осталось тайной, но несколько дней подряд деревня не слыхала песен почтальона Гришки, которые он с пьяным упорством распевал после каждой выпитой рюмки.

Через неделю дядя Гриша вышел из ворот. Семеныч, возившийся с засовом, глянул в его сторону и ахнул.

— Мать! — заорал он в сторону коровника. — Мать, ну-ка выдь немедля!

Выскочившая на его крик супруга намеревалась отчитать мужа за непочтительное обращение, да так и застыла.

Григорий с отрешенным лицом сидел на скамеечке около дома и смотрел на дорогу. На соседей он даже не взглянул. Глаза у него глубоко запали, казалось, он похудел килограммов на двадцать. Когда Семеныч подошел поздороваться, почтальон отвечал так тихо, что тому пришлось наклоняться, чтобы разобрать слова.

— Слышь, Гриш, ты чего это, а? — шепотом спросил Семеныч.

— А что? — поднял на него глаза почтальон.

— Да странный ты какой-то…

— Эй, Семеныч, ты давай-ка к Гришке не лезь!

Из ворот появилась тетка Рая с ведром в руке и подошла к скамейке.

— Не лезь, говорю, — повторила она, пристально глядя на соседа. — Не до тебя ему сейчас.

— Райк, а чего с ним?

— Да ничего. Болел долго, теперь вот выздоравливает. Ну, даст бог, поправится. Ты посиди, Гриш, погрейся, — обратилась она к мужу, который чуть повернул к ней голову. — А все дела твои Сенька с Мишкой сделают.

Через три дня после почтальон Григорий опять вышел на работу. Все дни, пока он отсиживался дома и на скамеечке возле палисадника, Сенька и Мишка по очереди разносили почту. Иногда им помогала младшая сестра, Женька, души не чаявшая в обоих братьях.

Григория видели пьяным еще один только раз. Поехав с утра один в райцентр, он пропал до ночи, и лишь стараниями тех же Сеньки с Мишкой его удалось найти в одной из забегаловок. Парни привезли пьяного отца домой, уложили в кровать, переглянулись и с тех пор никуда одного дальше родной деревни не отпускали. С того времени в Григории словно сломалось что-то, и веселый до того мужик стал молчаливым, людей сторонился, в беседы особо не вступал. На все расспросы тетка Рая отвечала, что уж лучше так, чем муж алкаш или вовсе без мужа. Но как она вылечила своего Гришку, не говорила. А дети ее и подавно молчали…

— О, есть!

Колька наклонился и снял с ноги маленького серого рака, отчаянно старавшегося ухватить врага клешнями.

— Прямо по дну полз, чертяка. Маленький, а как хватанул!

Рак был выброшен на берег и положен в кастрюлю с водой, по дну которой он и ползал в одиночестве, пока Андрей с Сашкой одновременно не вытащили еще двух его сотоварищей.

— Наконец-то, — прокомментировал Виктор, — я вижу результаты вашего бестолкового хождения. А то до этого вы, по-моему, просто ноги полоскали.

— Шел бы ты сам сюда, раз такой умный, — отозвался Андрей. — Попробовал бы, как в ледяной водичке-то ходить!

— Я, мои маленькие обделенные друзья, призван не делать черновую работу, а отвечать за весь процесс! — назидательно ответил Виктор. — В нашем коллективе я выполняю функции мозга.

— Ага. Спинного, — уточнил Андрей.

Братья заржали. Мишка на берегу ухмыльнулся и сорвал новую ромашку.

— Хорош ругаться, давайте раков варить, — предложил он.

Развели костер и через десять минут уже грелись у потрескивающего огня.

— Эх, хорошо! — развалился на траве Мишка. — Жалко, Сенька с батей.

— Как он у вас, вроде не пьет сейчас? — спросил Колька.

— Сейчас не пьет, а завтра может опять начать, — Мишка зачерпнул ложкой воду из котла и осторожно попробовал на язык. — Черт, горячо! А так вроде бы вылечили мы его с матушкой. Ладно, хоть работает, деньги в дом приносит.

— Мишань, поделись опытом, а? — попросил Виктор. — А то у меня дядька двоюродный — алкаш редкостный, матушку до слез доводит. Может, что подскажешь?

Помолчав немного, Мишка встал, подсыпал в кастрюлю чуть-чуть соли и размешал. Остальные делали вид, что не обращают на него внимания, но на самом деле каждый слегка напрягся: история чудесного преображения Григория была у всех на слуху, и во многих семьях ломали головы, как тетке Рае удалось сотворить такое со своим алкоголиком. Мишка еще помолчал, а потом нехотя произнес:

— Да какой тут опыт? К Антонине сходишь, сделаешь, что она скажет, вот и весь опыт.

Сашка с Колькой переглянулись. Виктор, которому имя Антонина ничего не сказало, сделал вид, что все понял.

— Это кто, Антонина? — недоуменно спросил Андрей.

Мишка, Сашка и Колька посмотрели на него, как на маленького.

— В деревне живешь и Антонину не знаешь… — недоверчиво покачал головой Сашка. — Колдунья местная, ведьма.

Виктор с Андреем одновременно рассмеялись.

— Да че вы лыбитесь? — рассердился Мишка. — Говорю вам, она батю нашего от водки отвела. Ведьма, самая настоящая, у родителей своих спросите. И живет в проклятом месте, за околицей.

— Почему же оно проклятое?

— Потому. Потому что там дороги скрещиваются.

— Ну и что?

— Эх, елки… Вы, городские, ни черта не знаете. Да то, что нельзя на перекрестке дом ставить, там нечистая сила заводится. Если крест не прямой, а кривой, то там черти и всякая нечисть так и ходит.

Андрей недоверчиво оглядел остальных — Виктор по-прежнему усмехался, а Сашка с Колькой серьезно кивали головами.

— Да ладно, ребят, вы что?! — не выдержал он. — Это ведь суеверия бабкины!

— Суеверия? — прищурился Мишка. — А как же суевериями батяня наш из могилы выполз, а? Одной ногой уже там стоял. Ну-ка, объясни мне!

Андрей промолчал. История исцеления почтальона и в самом деле была загадочной.

— Вот то-то, — подытожил Мишка. — Ладно, валите сюда, раков будем есть. И давайте-ка не трепитесь о том, что слышали, а то меня мать убьет. Поняли?

Все согласно кивнули и, потягиваясь, начали подниматься с травы.

Обратно возвращались уже вечером, сытые и молчаливые. Раков Мишка сварил отлично, как обычно.