Анжелика Пронина была ориентирована на ребенка. Это было ее собственное выражение, которое ей очень нравилось. Произнесенное вслух, оно рождало у нее ассоциацию: она стоит на носу корабля и плывет по лазурным волнам к острову, который чуть виднеется вдали, ветер треплет ее волосы, дельфины выныривают из воды, а с берега ей машет рукой прекрасный маленький мальчик, ее сын. Чудное видение и было внутренним образом слов «ориентирована на ребенка». Анжелика часто повторяла его, объясняя, почему она так и не защитила диссертацию.

— Видишь ли, Света, я полностью ориентирована на Бореньку, — говорила она подруге, ласково гладя пухлого мальчика по голове. — Его нужно водить на дополнительные занятия, с ним нужно читать по вечерам, в общем, тратить кучу времени. Правда, все это мне в радость, но о диссертации пришлось на время забыть. Может, когда Боря в школу пойдет…

Света кивала и восхищалась правильным поведением Анжелики. А то вот есть матери, которые сбагрят ребенка на бабушек-дедушек — и ну карьерой заниматься. Спрашивается, зачем они его рожали?

И Анжелика, и ее муж, Аркадий, действительно души не чаяли в Борисе, который рос спокойным, не плаксивым, в меру резвым ребенком. В меру резвым — это было самое главное, потому что Анжелика Сергеевна терпеть не могла шумных детей, а уж Аркадий и подавно. Нет, ребенок должен быть таким, чтобы его не было ни видно, ни слышно, и их собственный Боренька полностью отвечал родительскому требованию.

Только мать Анжелики, Вера Семеновна, отказывалась признавать спокойное Борино поведение за достоинство.

— Что ты с сыном делаешь, а? — регулярно выговаривала она дочери, приезжая в гости. — Туда не ходи, сюда не ходи, это в руки не бери, то в ротик не тяни. «Боренька, положи камушек, он может на ножку упасть и пальчик ушибить», — очень точно передразнивала мать капризный тон Анжелики. — У тебя не мальчишка растет, а не пойми что! Мальчик должен бегать, плавать, лазать, все ронять…

— Пусть другие бегают и все роняют, — защищалась Анжелика, — а мой будет уравновешенный.

— Да где ты тут уравновешенность видишь? — взывала к ней Вера Семеновна.

Но Анжелика и слышать ничего не хотела о том, чтобы что-то изменить в Борином характере. У нее был самый лучший, самый правильный мальчик на свете.

А поскольку одного лучшего мальчика ей было вполне достаточно, то внеплановая беременность повергла Анжелику Сергеевну в ужас. Аборт оказалось делать поздно, а о том, чтобы рожать, и речи быть не могло. В конце концов она собиралась через пару лет плотно засесть за диссертацию! Да и нельзя было бросать преподавательскую деятельность в институте, где она работала, — на ее место метила куча завистников.

Аркадий, узнав о перспективе повторного отцовства, настроился решительно.

— Делай справку — и марш на аборт! Куда только смотрела, корова! — упрекнул он супругу. — Образованная женщина в наше время вообще не может забеременеть без своего желания. Вся медицина на вас работает, столько врачей стараются…

Но Анжелика Сергеевна в грубой форме посоветовала мужу не нести ахинею и подумать, что же им делать дальше. Связи у них обоих были исключительно в преподавательской среде, и как покупаются справки с показаниями к аборту на таком позднем сроке, они не знали.

— Ладно, поговорю с Иницкой, — решила в конце концов Анжелика. — Она, конечно, ужасно противная баба, но опытная. Что-нибудь подскажет.

Но разговаривать с противной Иницкой не пришлось — в дело вмешалась Вера Семеновна. Услышав, что дочь беременна, она предложила, не задумываясь:

— Рожай, а ребенка я у тебя возьму. Аборт делать поздно, ребенок вам с Аркадием лишний. А я его воспитывать буду, вам на выходные отдавать.

— Да что ты, мама, не по-человечески как-то… — растерялась Анжелика.

— Почему же не по-человечески? — удивилась Вера Семеновна. — Ты ж не в детский дом собираешься его пихнуть, а к родной матери пристроить. Уж если я тебя воспитала, то и ребенка твоего как-нибудь смогу.

— А как же ты с работой? — вопросительно протянула Анжелика Сергеевна, и Вера Семеновна рассмеялась, поняв, что вопрос решен.

— Как-нибудь договорюсь, — весело ответила она. — Переводы можно и дома делать, так что об этом пусть твоя голова не болит.

Никита Пронин только в школе начал задумываться, почему все дети живут с родителями, а он — с бабушкой. До тех пор его картина мира была проста и понятна: есть он и бабушка, а есть папа с мамой и Борькой. Иногда он приезжал к родителям на выходные, иногда у них с бабушкой оставался Борька, но такое случалось редко. Пара дней, от силы — три, и все возвращалось на свои места к полному удовлетворению сторон. Живому, подвижному, любознательному Никите было скучно у родителей, которые все запрещали и ничего не предлагали взамен. То есть, конечно, предлагали — например, поиграть в настольные игры. Но они совершенно не интересовали Никиту. Из вежливости мальчик сидел за каким-нибудь развивающим лото или домино, послушно бросал кубики вслед за Борькой, но через пять минут ему так надоедало, что он выскакивал из-за стола, сшибая кубики, стул и коробку. Анжелика тяжело вздыхала, Аркадий тер виски, а вечно полусонный Борька плелся за младшим братом играть в прятки или гонять по квартире маленький резиновый мячик. Когда Никита наконец уезжал к бабушке, вся семья Прониных вздыхала с облегчением.

А Никита радовался тому, что возвращается в свою квартиру, где можно висеть на турнике, качаться на канате и даже прыгать с каната на тахту. Бабушка кормила его супом с гренками, расспрашивала о маме с папой, и по тому, как выразительно она закатывала глаза в некоторых местах его рассказа, Никита понимал, что бабушке тоже было бы скучно в доме его родителей.

— Баб, а почему мы так живем? — спросил он как-то раз, вернувшись из школы. В тот день училка объявила о родительском собрании, и Никита первый раз задумался, что родительское собрание потому и назвали родительским, что приходить на него должны именно мамы и папы, а не бабушки.

— Ты имеешь в виду, почему живем отдельно? — уточнила бабушка.

Никита кивнул.

— Потому что так лучше для всех нас, — ответила Вера Семеновна. — Конечно, большинство людей считают, что дети должны жить со своими родителями. Но вот я считаю, что дети должны жить с теми, с кем хотят. Если бы ты выбирал, с кем тебе поселиться, кого бы ты выбрал?

— Тебя, конечно, — пожал плечами Никита.

— Вот видишь. Ты сам и ответил на свой вопрос.

Бабушка вышла, а Никита обдумал услышанное. У него было чувство, что бабушка в чем-то перехитрила его, чего-то недоговорила, но где — он никак не мог понять. В самом деле, он выбрал бы жить с бабушкой. Разве тут могут быть вопросы? Но что-то неясное все равно осталось.

Решив, что попозже он расспросит бабушку еще раз, Никита побежал гонять мяч с дворовыми мальчишками.

Институт Никита так и не закончил, вылетев из него за неуспеваемость. Когда он вернулся из армии, его старший брат заканчивал аспирантуру и собирался защищать диссертацию с каким-то невыговариваемым названием. Родители всячески помогали сыну, так что Борька шел по проторенной дорожке. Мать хотела привести Бориса в пример младшему сыну, но Никита только фыркнул: образование он ни в грош не ставил и был уверен, что всего можно добиться и без идиотских «корочек». Анжелика попыталась прочитать сыну наставление на тему, как важно в современном мире быть образованным, но Никита только отмахнулся от нее.

— Да ладно тебе, — сказал он. — Бабушка правильно говорит: мужику нужны не эти ваши… диссертации, а воля и удача. Первого больше, второго меньше.

— Ну-ну… — неопределенно высказалась Анжелика, подразумевая про себя, что с таким мировоззрением Никите ничего в жизни не добиться.

Откровенно говоря, и она, и Аркадий в глубине души злорадствовали, когда младшего сына отчислили из института. Это свидетельствовало о полном бабушкином фиаско, особенно на фоне успехов Бориса. Но вернувшийся Никита развил бурную деятельность и для начала устроился работать водителем такси. В таксопарк его устроил невесть откуда взявшийся знакомый, с которым они, по выражению Никиты, «скорефанились» в армии.

— Он у тебя выражается, как уголовник! — закатывала глаза Анжелика Сергеевна, разговаривая с матерью. — Скорефанились… Подумать только!

— Пусть выражается как хочет, зато деньги зарабатывает, — парировала Вера Семеновна. — А твой Борька как был воблой, так воблой и остался.

— Да Борис уже практически защитился! — возмущалась Анжелика.

— Значит, станет защитившейся воблой.

Такими ссорами неизменно заканчивалась любая их встреча. В конце концов Никита и Борис стали для Анжелики и Веры Семеновны чем-то вроде скаковых лошадей, на которых поставлено очень многое, хотя, конечно, ни первая, ни вторая никогда бы не признались в этом самим себе.

Борис благополучно защитился, устроился работать в тот же институт, где преподавали Пронины-старшие, и карьера его обещала идти по той же дороге, по которой шли родители. Это полностью устраивало и Анжелику, и Аркадия, видевших в сыне интеллигента, продолжателя семейной традиции. Никита работал в таксопарке, заводил знакомства с какими-то странным личностями, которых Аркадий именовал деклассированными, и регулярно ночевал неизвестно где, очень радуя бабушку.

«Настоящий мужик будет, — думала Вера Семеновна. — В молодости перебесится, побегает по бабам, а потом остепенится. Лишь бы не окрутил его кто раньше времени».

Начавшаяся перестройка застала семейство Прониных врасплох. Мир вокруг завертелся с какой-то удивительной скоростью, и изменения, происходившие в нем, были непонятными, страшными. Институт, где работали Анжелика, Аркадий и Борис, стал разваливаться на глазах, преподавательский состав разбегался, а зарплата, которой со всеми надбавками раньше вполне хватало на жизнь, превратилась в пустые бумажки. К тому же нагрянувший кризис съел их сбережения, и Анжелика с мужем с оторопью озирались вокруг, ощущая себя пришельцами, окруженными враждебными племенами. Многие из их коллег как-то общались с этими племенами, создавали непонятные ТОО, уезжали по обмену в другие страны, но ни Анжелика, ни Аркадий не были способны на подобное. «Мы же не торгаши!» — возмутился Аркадий, когда ему предложили заняться репетиторской деятельностью. А Борис был слишком ленив и инертен, чтобы самому добиваться чего-либо.

Зато Никита чувствовал себя как рыба в воде. Перед ним открывались возможности, которых он давно ждал, и Никита постарался не упустить их. Он пробовал себя во всем, что только подворачивалось под руку, но пару раз попав в очень неприятные ситуации, со временем стал осторожнее. Никита понял, насколько важны в любом деле верные люди, и стал присматриваться к Борису, влачившему полунищее существование вместе с родителями. В конце концов на родного брата можно было положиться, а это Никита стал ценить не меньше, чем хватку и способность делать деньги.

Четыре года спустя он был совладельцем небольшой, но успешной мебельной фирмы, которая специализировалась на изготовлении детской мебели под заказ. Бизнес развивался успешно. Еще через год Никита выкупил долю партнера и стал единоличным собственником.

Должность Бориса, работавшего на Никиту, гордо называлась «директор по маркетингу», однако на деле все идеи по развитию бизнеса исходили от его заместителя, а Борис лишь контролировал процесс. Для него было унизительно получать оклад в пять раз меньше, чем у собственного заместителя, но тут Никита оказался категоричен: хорошо оплачиваются только ценные сотрудники. Он выделил брату хорошую служебную машину, но кормить его за счет фирмы не собирался, о чем прямо и сказал еще в начале совместной работы.

Вера Семеновна к тому времени умерла, и Борис переехал в ее квартиру, поскольку себе Никита купил другую — просторную, с высокими потолками и окнами, выходящими на парк. После смерти бабушки он стал чаще навещать родителей, и Анжелика с Аркадием очень радовались его визитам — в том числе и потому, что каждый раз получали от младшего сына деньги, позволявшие им не думать о том, где раздобыть средства на жизнь.

Никита относился к матери и отцу уважительно, понимая, что не отдай они его бабушке, он сам, Никита Пронин, мало на что годился бы. А вот Борис отца с матерью искренне презирал и при каждом удобном случае напоминал, как они чуть не искалечили ему жизнь, запихав в ненавистный институт и заставив заниматься нелюбимым делом. Он и диссертацию-то не хотел защищать, но они настояли на своем, как всегда! После ухода старшего сына Анжелика Сергеевна частенько плакала, вспоминая, каким чудесным, послушным мальчиком он был когда-то. С портрета на комоде на нее смотрела Вера Семеновна, и Анжелике казалось, что во взгляде матери мелькает ехидная усмешка.

* * *

С самого утра Алина что-то писала. На вопрос Даши она ответила, что не бросает слов на ветер и собирается составить грамотное заявление, как вчера и пообещала. Правда, добавила Алина, теперь это практически бесполезно, поскольку вор, если только действительно имела место кража, наверняка успел перепрятать камень, и искать его смысла уже нет.

Даша перед зеркалом сушила свою шевелюру феном под неодобрительным взглядом Алины.

— Ну что я сделаю, если они расческой не укладываются как надо! — оправдывалась она, пытаясь изобразить хотя бы подобие аккуратной, как у Алины, прически.

— Укладываются, если средствами для укладки пользоваться, — отрезала та. — Если хочешь, возьми мое.

Даше не хотелось. В маленькой стеклянной баночке, стоявшей на Алининой тумбочке, находилось вещество, напоминавшее ей посиневшую от ужаса медузу, причем не только по внешнему виду, но и по консистенции. Когда-то Даша прочитала, что во времена Людовика XIV был в ходу цвет, обозначаемый как «цвет тела испуганной нимфы», причем, как она смутно припоминала, за впечатляющим образом скрывался всего лишь оттенок серого. Даше представлялась бедная, голая, посеревшая от страха нимфа, дрожащая почему-то на дубу. Так же живо Даша воображала и улепетывающую изо всех сил от рыбаков медузу, пытающуюся мимикрировать под цвет моря, которую все-таки ловят и сажают в баночку, а потом ею намазывают волосы, чтобы они хорошо лежали. Она вообще не любила что-либо постороннее на волосах.

— Алин, а Алин… — позвала Даша, чтобы увести разговор от вопросов укладки. — Слушай, неужели камень в кулоне настолько ценный, чтобы из-за него такой шум поднимать? Кстати, как он называется?

— Черный опал, — ответила Алина, продолжая писать. — Я удивляюсь, до чего ты нелюбопытная! — Она отложила ручку и обернулась к Даше. — Спрашиваешь, как камень называется, только после того, как его украли. Я вот сразу на него обратила внимание.

— Да я тоже обратила, просто спрашивать было как-то неудобно. Так он дорогой?

— Я поняла со слов Никиты, что украшение стоит что-то около сорока тысяч долларов.

— Сколько?! — ахнула Даша. — Так дорого?

— Кстати, не очень дорого. Обычно черные опалы стоят дороже, но, по-моему, то ли камень не очень чистый, то ли еще там что-то не так. Никита говорил, но я не запомнила. А он про камень много знает, поскольку сам же его и покупал где-то в Европе ей в подарок на свадьбу.

— Славный подарок, — вздохнула Даша. — Хорошо, когда у твоего жениха есть такой щедрый младший брат, правда?

— Не уверена, — непонятно отозвалась Алина. — Кстати, младший брат, по-моему, решил, что полностью покорил меня своим обаянием. Все-таки до чего смешна самовлюбленность мужчин!

— Он же тебе нравился, — робко сказала Даша.

— Уверяю тебя, не настолько, чтобы я им всерьез заинтересовалась, — фыркнула Алина. — Ладно, Даш, не мешай гонорар отрабатывать, иди позавтракай.

— А ты?

— А я не пойду. Вон банан съем, и хватит.

— Ладно, я тебе что-нибудь вкусненькое принесу. Постой! — спохватилась Даша. — Так ты и впрямь деньги получишь за составление заявления?

Алина обернулась к Даше и прищурилась:

— А ты думаешь, я стала бы вступать в конфликт с хозяином отеля, не говоря уж про местную полицию, бесплатно?

— Ну, не знаю. Вчера же ты это предложила просто так, правда?

— Вчера — да, а сегодня вполне могла бы и передумать. Я ж тебе говорю, смысла-то теперь никакого нет, камень наверняка хорошо спрятан. Но если Никите взбрело в голову деньги на ветер выкидывать, то я только рада, раз ветер в мою сторону. Все, все! — замахала она руками в сторону Даши, собиравшейся еще о чем-то спросить. — Иди наконец, а то я до обеда не закончу, совсем английский забыла.

Завтракая в одиночестве, Даша незаметно разглядывала окружающих и пыталась представить, кто из них мог бы оказаться вором. К примеру, вон та седая дама с колоссальным количеством бижутерии. Неважно, что ее не было на рафтинге, ведь мог быть сообщник. Боже мой, вздохнула Даша, так обвешивать себя украшениями могут только русские, у нас сорока — любимая национальная птица. В этот момент к даме подкатился низенький лысый старичок, и парочка начала быстро обсуждать что-то по-немецки, поглядывая в сторону столов с фруктами. Даша рассмеялась.

— Я вижу, у вас хорошее настроение с утра. Доброе утро! — раздался голос Максима, и Даша тут же пожалела, что не воспользовалась Алининым гелем для укладки. Да и подкраситься бы не мешало.

— Да я тут играю сама с собой, — улыбнулась она. — Присаживайтесь.

Незаметно рассматривая сидящего напротив нее Максима, Даша пыталась представить, как он мог бы выглядеть в офисе. Наверное, не очень хорошо, решила она. Свободный стиль идет большинству мужчин, а вот носить костюм с такой же легкостью умеют немногие. Хотя к светлым волосам, наверное, очень идет темное…

— Ну что? Как я вам сегодня? — иронично поинтересовался у нее Максим, прервав Дашины размышления. Она покраснела и ответила невпопад:

— Я просто про Алину задумалась, как она там заявление пишет.

— Какое заявление?

— Ну, по поводу вчерашней пропажи.

Даша коротко рассказала, к каким выводам пришел Никита, и про столкновение с полицейским тоже, умолчав лишь о том, что Алина работает за обещанный гонорар. Объяснила, что если написать заявление, то тогда полиция вынуждена будет расследовать дело, вот Алина и пишет, причем сразу на английском.

— Я что-то не понял, при чем здесь английский, — нахмурился Максим. — Заявление-то она пишет в турецкую полицию, или сразу в Страсбургский суд?

— В полицию, конечно, — кивнула Даша.

— А почему в турецкой полиции должны принимать заявление на английском языке? Вообще-то государственный язык здесь, насколько мне известно, турецкий.

Даша задумалась. Действительно, почему они решили написать заявление на английском?

— Не знаю… — неуверенно сказала она. — Вообще-то это Алина предложила, а все остальные как-то дружно поддержали.

— Ну, так ерунду полную предложила ваша Алина. К тому же какой смысл в расследовании теперь? Впрочем, если вам так уж хочется поднять большую бучу и здорово подпортить настроение соотечественникам, обратитесь к гидам нашим… как их там… к Маше и Леве. Кто-то из них совершенно точно знает турецкий, и не только разговорный. Напишут они вам ваше заявление, вот и все дела. А что там писать-то? Перевести с русского обстоятельства кражи, и больше ничего.

Максим говорил рассерженно, и Даша удивилась:

— Что вдруг вас так задело? И при чем здесь «подпортить настроение»?

— Да при том, что если все-таки заведут дело, в чем я, правда, сильно сомневаюсь даже при наличии заявления, то здесь будут проводить обыск, причем у каждого. Вы себе представляете, как проводится обыск? Потные вонючие турки перетрясут все ваши вещи, будут лапать ваше нижнее белье, а потом еще и вас саму, не дай бог.

Увидев гримасу на Дашином лице, он добавил:

— Не подумайте, что я вас пугаю, просто на что же другое вы рассчитывали? Ладно, я вам дал ценный совет, можете им воспользоваться совершенно бесплатно: обратитесь к гидам, они все напишут. А когда закончите фигней заниматься, приходите на волейбольную площадку, хоть поболеете за меня.

Даша хотела было ответить, что за него есть кому болеть, но Максим поднялся, с усмешкой поклонился и быстро пошел к корпусу.

Посидев над остывшим кофе, Даша пришла к выводу, что все они сваляли большого дурака, и пока не начали валять еще большего, следует направить ход дела в указанное Максимом русло. К тому же, говорила себе Даша, он ведь юрист, значит, у него должен быть аналитический склад ума. Для Даши с ее гуманитарным образованием и вечной тройкой по математике, которую преподаватель ставил исключительно из жалости к ней, аналитический склад ума означал принадлежность к какому-то высшему, недоступному классу. «Я — питекантроп, — подумала Даша. — Пойду обрадую еще одного такого же». Взяв для Алины большое красное яблоко, она торопливо вышла из столовой.

Алина сидела, склонившись над своей тумбочкой, и что-то вычеркивала в блокноте. Прикрыв за собой дверь, Даша подбросила яблоко, и оно упало на кровать.

— Слушай, Алин, Максим говорит, что мы полной ерундой занимаемся.

Алина резко обернулась, и Даша поняла, что вступительная фраза была выбрана неудачно.

— То есть не совсем ерундой, а…

— Какой Максим? — металлическим голосом спросила Алина. — Твой белобрысый юрист? Знаете что… — Она встала, и Даша даже попятилась, увидев выражение ее лица. — Проваливайте-ка вы со своим юристом на все четыре стороны! Ты меня поняла?

Даша схватила пляжное полотенце, лежавшее с краю на тумбочке, и попыталась у себя за спиной открыть захлопнувшуюся дверь. Та, как назло, не поддавалась.

— Мне еще вашего мнения не хватало, твоего и какого-то безграмотного самоучки! Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь в законах, а? Ты кто? Ты переводчик, вот и переводи на здоровье. И не смей лезть в мои дела, последний раз тебе говорю!

Алина сделала несколько шагов к Даше, и та, внезапно перепугавшись, дернула ручку с такой силой, что дверь распахнулась. Даша вылетела в коридор, а вслед ей раздался полный ненависти голос:

— И забери свое яблоко к чертовой матери!

Из-за двери вылетело яблоко, упало на лестницу, треснуло, и куски покатились вниз по ступенькам. Самый большой кусок докатился до нижней и остался лежать посередине, словно приглашая полюбоваться, какие в нем ровные, аккуратные косточки. Даша уселась рядом, подняла его и, абсолютно не думая, откусила. Похрустев яблоком, она встала, аккуратно собрала остальные куски и внезапно сообразила, что делает. Выплевывать яблоко было уже поздно. А сладкое-то какое… Жалко, что грязное. На большом пальце налипла кожура. Даша внимательно посмотрела на нее, стряхнула и только тут заметила, что руки у нее дрожат.

Через час Даша лежала на лежаке и смотрела волейбол. На берегу моря она пришла в себя, нервная дрожь исчезла, и, подумав, она решила, что Алина просто приняла свое задание слишком близко к сердцу. «Наверное, у нее ничего не получалось, — думала Даша, — а тут еще я со своими предложениями. Вот она и рассердилась».

Однако время от времени ей вспоминался Алинин крик, холодный взгляд, та ненависть, которой ее окатило словно из ведра, и Даше становилось не по себе. Она старалась выкинуть происшествие из головы, глядя, как оказавшиеся неожиданно спортивными Сонечка и Женечка зарабатывают очередное очко и радостно визжат, подпрыгивая на песке. Почему-то сегодня все те, кто обычно собирался у бассейна, решили перебазироваться на море, и Даша видела в некотором отдалении толстого Бориса и крепкого Никиту, то уходившего к бару, то возвращавшегося с какими-то напитками в руках, и красавца-мужа Инны, болтавшего с парнями на надувном банане, и даже всю компанию Василь Семеныча, обычно выползавшую из номеров только ближе к ночи. Только Аллы нигде не было видно.

— Прошу угощаться! — присел рядом с ней Никита и протянул стакан яблочного сока. — А где несравненная Алина?

— Несравненная Алина занимается вашим заявлением, — суховато ответила Даша.

— И много ей еще осталось?

— Понятия не имею.

— Ну что ж, — оживился Никита, — нельзя же бросать ее одну сражаться с дебрями английского. Джентльмен на то и джентльмен, чтобы… Ты что же делаешь, поганец?

Даша поняла, что последнее относилось не к ней. Проследив за вскочившим Никитой, она увидела около его лежака малыша с лопаткой, который увлеченно засыпал песком Никитин сотовый телефон. Прогнав малолетнего вредителя, Никита помахал Даше рукой и крикнул:

— Пойду окажу посильную помощь! — и бодро зашагал по дорожке.

Даша хмыкнула и принялась играть с камешками. За этим сосредоточенным занятием и застал ее Максим.

— Медитируете? — поинтересовался он, запыхавшись после игры. — Спасибо, что пришли, а то ни одного знакомого лица. Еще и Володька какой-то монастырь уехал осматривать.

Тут уж Даша не сдержалась.

— А ваша подруга? — безразлично поинтересовалась она.

— Какая подруга?

— Которая с вами в двойке плыла. На рафтинге, — напомнила Даша Максиму, недоуменно смотрящему на нее.

— На рафтинге? Что за подруга? Со мной Володька плыл… А, понял! Вы со мной Аню видели, Володину девушку. Только ее в лодке не было, она на пятом плоту шла, вместе с подругами. Посмотрела, на чем ее любимый поплывет, и убежала. А вы, значит, подумали, что мы вместе сплавлялись? — Он неожиданно внимательно глянул на Дашу.

— Ну да, мне показалось, вы с ней в лодку садились, — ответила Даша, стараясь не покраснеть. Мысли об Алине вылетели у нее из головы окончательно, но тут она опять увидела Никиту среди загорающих и удивилась: — Что, так быстро?

— Что быстро? — не понял Максим.

— Да нет, ничего. Просто одного знакомого увидела. — Даше почему-то не хотелось рассказывать про Алину. К тому же она подозревала, что Максиму тема уже надоела. — Пойдемте искупаемся.

С наслаждением окунувшись в море, она проплыла немного под водой и вынырнула почти у пирса. Время подходило к полудню, и солнце палило нещадно. Надо было кепку надеть, подумала Даша, хотя в кепке особо не поныряешь.

Максим подплыл к ней размашистыми гребками, и Даша удивилась тому, насколько он хорошо плавает.

— Вы плаванием занимались? — спросила она.

— Да немного совсем, в юности еще. Просто стараюсь время от времени в бассейн заглядывать, чтобы совсем в своей фирме не зачахнуть. А вы чем занимаетесь в свободное время? Слушайте, — спохватился он, — я ведь даже не знаю, кем вы работаете!

— Никем, — вздохнула Даша, перевернувшись на спину и бултыхая в воде ногами, — но вообще-то переводчиком.

— А-а, то есть с разными интересными людьми встречаетесь?

— Ну, не совсем, — Даша вспомнила своего бывшего директора, — скорее с разными интересными документами. Понимаете, я тексты перевожу, в фирме одной московской. Точнее, переводила.

— Почему в прошедшем времени?

— Да потому что я больше там не работаю! — Она хотела было пожаловаться, но спохватилась, что ее тяготы никому, кроме нее и мамы, неинтересны. — Все, я к берегу, устала, — призналась Даша.

— Ну а я еще побултыхаюсь.

Даша вылезла из воды, растерлась полотенцем и начала высматривать Максима, однако на поверхности воды торчало множество голов, и распознать, которая из них нужная, не представлялось никакой возможности. Настроение у нее стало очень хорошее, и теперь она разрешила себе подумать про Алину. Сидит там одна… даже Никита заскочил и убежал обратно.

Странным образом мысли о работе и Алине смешались у Даши в голове. Она представила себе Алину, на которую пытается накричать Вадим Викторович. Вот что бы тогда было? Мысленно она видела, как Алина садится на ее место в кабинете и начинает сосредоточенно изучать какой-то текст. У нее на лице появляется удивленное выражение, и она оборачивается прямо к Даше. Тут Дашу внезапно осенило, она даже хлопнула себя по лбу: «Господи! Я же идиотка! Вот почему Алина на меня так раскричалась: она надеялась, что я ей помогу, ведь я профессиональный переводчик».

Теперь Даша не могла понять, как ей раньше это в голову не пришло. Ладно, решила она, лучше поздно, чем никогда. Судя по тому, что Алина все не идет, она застряла со своим заявлением. Ну и пусть они занимаются бестолковым делом, зато теперь Даша хоть как-нибудь поможет, и они забудут о своей совершенно нелепой стычке. «Никакой стычки не было, — язвительно сказал внутренний голос. — Просто на тебя наорали, вот и все». Даша велела ему заткнуться, подхватила полотенце и, сунув ноги в босоножки, отправилась в номер.

Дверь оказалась открытой. Даша постучалась на всякий случай и зашла внутрь. К ее удивлению, Алины в комнате не было. На тумбочке были аккуратно сложены несколько листиков, вырванных из блокнота, на кровати валялись сам блокнот и карандаш.

Наверное, к бассейну ушла, решила Даша, и ей стало не по себе: значит, Алина не захотела с ней вместе загорать и мира не предвидится. Даша ненавидела такие ситуации. Она вышла на балкон, повесила полотенце и кивнула итальянке, проходившей внизу. Девушка улыбнулась в ответ и остановилась около лотка со всякими пустяками, который ежедневно притаскивал к отелю старый морщинистый турок, похоже, сам же их и делавший. Минутой позже к ней присоединился ее парень, обнял ее, и парочка пошла куда-то в сторону остановки.

Даша с грустью посмотрела вслед, подумав, что и она хочет отдыхать вот так же, а не обдумывать, как лучше помириться с Алиной. Может быть, извиниться? Но за что? И как?

Вздохнув, Даша решила пойти обратно загорать, раз уж все равно ничего не придумала. Отодвинула балконную дверь и тут увидела свое отражение в стекле: хоть и нечеткое, оно тем не менее отражало то, что Даше совершенно не хотелось видеть. «И вот с такой головой я хожу?! — ужаснулась Даша. — Все, с сегодняшнего дня начинаю пользоваться медузой или чем-нибудь еще».

Она пыталась пригладить волосы расческой, но в сражении с мокрой гривой расческа потеряла два зуба и бесславно отступила. Рассматривая выпавшие зубья, Даша решила высушиться феном. «Заодно избегу ворчания Алины, раз ее нет», — подумала она.

Даша подошла к своей тумбочке, но фена в ней не обнаружила. Удивленная, она посмотрела на Алинину — там лежали только исписанные листочки. Обежав взглядом кровать и стулья, увидела, что фена вообще нет в комнате. Что за ерунда? Неужели она его в ванной забыла?

Даша открыла дверь в ванную и остановилась. В грязно-белой ванне по грудь в воде лежала раздетая Алина с закрытыми глазами, и, если бы не что-то постороннее, Даша решила бы, что она просто уснула, принимая ванну. Но что-то было. Фен. Фен, лежавший у Алины на животе. Черный провод, как змея, изгибался по кафельному краю и уползал в сторону. Проследив за ним взглядом, Даша увидела, что он заползал в розетку и прятался там.

Надо убрать его оттуда, подумала она, и разбудить Алину. Скоро обед. Что вообще за манера ронять фены в воду?

Даша сделала шаг в сторону розетки и остановилась. Прекрасные Алинины волосы, ставшие темными, мокрым слипшимся комком бултыхались в воде около ее лица и казались совершенно живыми. Даша не могла отвести от них глаза. Она постояла неподвижно несколько секунд, потом попятилась к розетке и вслепую выдернула провод. Она боялась поворачиваться к Алине спиной. Рука ее разжалась, и шнур со стуком упал на пол. Даше показалось, что от звука Алина дернулась, и некоторое время она не могла сдвинуться с места, словно окоченев. Обнаженное загорелое тело с белыми пятнами от купальника лежало расслабленно, а на кончиках пальцев правой руки Даша увидела сморщенную кожицу, «гусиные лапки». Эта сморщенная кожица вывела ее из ступора. «Некрасиво, — мелькнуло у нее в голове, — надо сказать, чтобы руки высушили».

Она спиной вперед вышла из ванной и так же, не поворачиваясь, добралась до входной двери. Стены почему-то то съезжались, то разъезжались, и было очень холодно. Даша спустилась вниз по лестнице, удивляясь, почему качаются ступеньки, и в самом низу столкнулась с Левой, поднимавшимся ей навстречу.

— Лева, — сказала она, пошатываясь, — там Алину убили.

Шершавая стена начала падать прямо на нее, и Даша потеряла сознание.