Солнце ярко светило в окно, которое Даша вчера не задернула шторой. Открыв глаза, она некоторое время лежала неподвижно, глядя, как танцуют в солнечном луче пылинки и оседают на тумбочку, стул, на маленький телевизор, и без того покрытые толстым слоем пыли. «Меня так быстро переселили, — подумала она, — что даже толком не убрались здесь. Хорошо, если белье сменили».

Тут она почувствовала, что лежит вовсе не на простыне, а на покрывале, а вместо одеяла укрывается полотенцем. Даша поднялась, чувствуя себя совершенно разбитой, и стала думать, что делать дальше. Как ни крути, нужно позвонить маме.

Еле доковыляв до стойки с улыбчивой девушкой, Даша ткнула пальцем в телефон…

— Алло! Мам, это я!

— Дашка, привет, я так и думала, что ты позвонишь. Даже за мукой в магазин не пошла. У тебя все в порядке? — голос ее стал серьезным.

— Да, мам, все хорошо, — машинально ответила не проснувшаяся толком Даша, но тут же спохватилась: — Господи, мам, нет, конечно, все очень плохо. Алина умерла!

В трубке повисло секундное молчание, потом мама спокойно спросила:

— Что случилось?

— У нее фен в ванну упал, когда она мылась! — всхлипнув, сказала Даша, которая потом так и не могла объяснить, почему она не сказала маме то, в чем сама была абсолютно уверена.

— Господи! — вздохнула мама. — Ужас какой! Дашенька, я понимаю, что ты расстроена совершенно, но, пожалуйста, не делай никаких глупостей вроде обмена билета. Хорошо? Тебе осталось еще неделю отдыхать, вот и отдыхай. Тебе же необязательно веселиться на полную катушку, правда?

— Мам, я хочу вернуться… — простонала Даша.

— Забудь и думать! — отрезали в трубке. — Чтоб сидела на море и восстанавливала пошатнувшееся здоровье, понятно?! Все, Дашка, я тебя обнимаю, у меня компот убегает. Жду через неделю!

Раздались короткие гудки, и Даша нажала отбой. Мама ее обладала феноменальной способностью чувствовать, у кого из членов их небольшой семьи случаются неприятности. Единственный раз был исключением: когда они с мамой были в деревне, а папа остался в городе, потому что немного прихворнул, мама встрепенулась и позвонила домой уже тогда, когда в больнице над ним стояли врачи и констатировали остановку сердца. После этого мама несколько лет не могла ездить в их чудесное Бабушкино, и Даша наведывалась туда одна. Но постепенно все вернулось на свои места, и стало так же, как раньше, только без папы. То есть все стало по-другому, потому что без папы.

Даша вернулась в номер, подкрасилась и побрела в столовую, смутно представляя, что завтрак уже закончился. Но, к ее удивлению, к широким стеклянным дверям еще подтягивались проголодавшиеся отдыхающие, значит, времени было не больше девяти.

— Даша! — окликнули сзади. Она обернулась и увидела встрепанного Максима — с красными глазами и точно такими же кругами под ними, как у нее самой. — Даша, я тебя все утро ждал около корпуса. Ты как здесь очутилась?

— Я в главном теперь, — показала Даша, — вон мое окно, на втором этаже.

— Ну конечно! — поморщился он. — Я идиот! Я спросил твой номер на ресепшене, но до меня не дошло, что он в главном корпусе, а не в том, где вы раньше жили. Вот я и сидел, как дурак, ждал внизу, пока ты проснешься.

Удивленная Даша смотрела на него, но никаких объяснений Максим давать явно не собирался.

— Пойдем позавтракаем. — Он взял ее за руку и отвел за дальний столик.

С неожиданным для самой себя аппетитом поедая булки с медом и запивая их кофе, Даша сообщила ему то, что он и так знал. При солнечном свете все казалось гораздо проще, и теперь она решила, что мама была совершенно права, вполне можно пожить в отеле еще неделю. Когда она рассказывала, как ее расспрашивали полицейские, Максим нахмурился и спросил:

— Неужели тебя вообще ни о чем не спрашивали?

— Я же говорю, нет, только о том, как я ее нашла. А потом я сказала им, что ее убили, а им просто не хочется дело расследовать, и они быстренько беседу свернули.

— Ты им сказала, что ее убили? — Глаза его расширились от удивления. — Почему?

— Потому что ее убили, — отложив булку в сторону и глядя прямо на него, негромко сказала Даша. — А ты что, сам не понимаешь? А, ну да, ты же не знаешь ничего…

И она объяснила, что для Алины было совершенно невозможно ни сушить волосы феном, ни принимать ванну в номере.

— Да зачем ей вообще было принимать ванну, если она могла купаться пойти? — задумчиво повторил Максим Дашины слова, сказанные ею накануне вечером.

— Вот и я то же самое говорила полиции, но меня даже не слушали, — подхватила Даша, обрадованная тем, что они думают одинаково. — Теперь ты понимаешь? Ерунда полная, что фен упал в ванну. Просто так думать очень удобно, и убийца хотел, чтобы именно так все и решили. А то, что Алина очень брезгливая и очень следит за волосами, никто не знал, кроме меня. Она же не кричала на весь отель: «Я не сушу волосы феном!»

Максим помолчал немного, потом спросил:

— Ну и кому могло понадобиться ее убивать?

Даша быстро взглянула на него и так же быстро опустила глаза.

— Не знаю, — тихо произнесла она, — и не хочу знать. Понимаешь, я вообще не хочу об этом думать. Я не следователь, не сыщик, не героиня Дарьи Донцовой. Я знаю, что Алину убили, но не хочу даже думать над тем, кто это сделал и по какой причине.

— Но почему? — недоуменно спросил Максим.

— Потому что мне страшно! — шепотом выкрикнула она ему в лицо. — Понимаешь? Мне страшно! Я боюсь убийц. А потом, ты только представь: вдруг я узнаю, кто это сделал… Нет, ты представь, что, например, сейчас за завтраком я пойму, кто ее убил. И что я буду тогда делать?

Он озадаченно посмотрел на нее и неуверенно предложил:

— Пойдешь в полицию? Да, глупости говорю, — махнул он рукой, заметив выражение ее лица. — Ну что ж, в твоих словах есть большой резон. Просто, знаешь, это во мне такое мальчишество, что ли, сидит и толкает: надо узнать, кто убил, самому вычислить. Я в детстве во все подвалы темные лазил, надеялся, что либо клад найду, либо труп.

— А я в детстве подвалов боялась до дрожи, — покачала головой Даша. — Потому что там темно, а я темноты до сих пор боюсь. И еще: помнишь, раньше почту опускали в ящики с дырочками, в них палец мог спокойно пролезть… Так вот у нас в подъезде все именно так газеты доставали — не ключом отпирали, а пальцем через дырочку их приподнимали и сверху вытаскивали. А я, когда была маленькая, фильм страшный с подружками посмотрела, «Зубастики», и потом палец туда боялась засовывать — мне казалось, что кто-нибудь страшный там сидит и может меня укусить за него. Вот ты смеешься, — обиделась она, — а меня мама знаешь как ругала, потому что из всего нашего подъезда одна она с ключами ковырялась — у нее у самой-то пальцы в дырочку не пролезали.

— Какая ты, оказывается, впечатлительная… — Он уже без улыбки посмотрел на нее. — Учту на будущее.

На какое будущее, хотела спросить Даша, и на чье будущее, но он уже поднимался и протягивал ей руку:

— Пойдем. Переодевайся и приходи к морю, хорошо? Я около волейбольной площадки буду.

— Ладно, только еще одну чашку кофе выпью и приду, — кивнула Даша.

Помешивая ложечкой сахар в ароматном кофе, она задумалась над тем, что сказал ей Максим. Как ни гнала она от себя эти мысли, было ясно одно: Алину убил кто-то из тех, с кем они общались во время отдыха, потому что больше просто некому. Ну почему же некому, возразила она сама себе. Допустим, ее захотел изнасиловать какой-нибудь турок из обслуживающего персонала, который Алина так презирала. Они стали бороться, он ее случайно убил, а потом вот так содеянное замаскировал. «Ну-ну…» — сказал внутренний голос. Да, чушь полная получается, призналась Даша. А где следы драки? И вообще, насильник в отеле — это как-то очень фантастично. Ну хорошо. А если кто-то забрался в номер, хотел украсть драгоценности, наткнулся на Алину, убил, замаскировал. «И много у вас драгоценностей?» — ехидно осведомился внутренний голос. Немного, признала Даша, но преступник мог этого и не знать. «Вообще-то у входа в отель какая-никакая охрана стоит», — напомнил внутренний голос. Ну, охрана, что ж, что охрана, возразила Даша. А то мы не знаем, как мимо охраны проходят. «Что, знаете?» — удивился вредный внутренний голос, и Даша промолчала. Как воры проходят мимо охраны, она знала только из фильмов, поставленных по романам Сидни Шелдона. Да и какой вор, в самом деле? Алина писала свое заявление, сидя в комнате. Что он, слепой был, что ли?

Ладно, тогда вот как. Хозяин отеля боялся, что ее заявление примут в полиции и расследование отразится на репутации его заведения, а потому пришел предложить ей денег, Алина отказалась, и он ее убил. Дальше понятно — замаскировал. Пока маскировал, дверь мог и закрыть, потому что он хозяин, и у него все дубликаты ключей наверняка имеются. «Мы делаем успехи, — констатировал внутренний голос. — Хотя хозяин, сам… Сомнительно. И конечно, убийство для репутации его отеля куда предпочтительнее, чем кража». Даша и сама понимала, что здесь сплошные натяжки. А потом, представить себе Алину, отказывавшуюся от денег, предлагаемых турком, было как-то… Неубедительно. Да, совсем неубедительно.

Вот и получается, что убил кто-то из тех, кого они обе знали. Но, господи, зачем?!

— Ой, Дашенька, как вы плохо выглядите, какой кошмар! — прервал ее мысли птичий треск. С участливыми лицами к ней подходили Женечка и Сонечка. — Вы, бедная, такой ужас пережили!

Они уселись за ее столик, и следующие десять минут Даша была вынуждена слушать, какой ужас она пережила, и как у Сонечки дядя нашел какое-то тело, и как оно выглядело, и как дядя испугался. «Сейчас скажут, что нужно осторожнее фенами пользоваться», — подумала она.

— Вот эта техника бытовая, ей ведь нужно осторожно пользоваться, — хлопала ресницами Женечка. — Она такая опасная, а мы и не знаем… Даже если и не фен, мало ли что еще может в ванну упасть!

— Например, холодильник, — кивнула Даша.

Наступило короткое молчание, а потом Сонечка произнесла:

— Очень хорошо, что смерть вашей подруги не очень отразилась на вашем чувстве юмора. Ладно, Женечка, пойдем, не будем мешать Дашеньке.

Они попрощались и зацокали к выходу. Удивленная Даша смотрела им вслед, ощущая себя хозяином попугая, у которого питомец заговорил сложноподчиненными предложениями. С одной стороны, здорово, с другой — очень настораживало. Из всех разговоров с двумя сойками, как она привыкла их мысленно называть, Даша вынесла твердое убеждение: умные фразы они не способны произносить по определению. Может быть, какой-то нервный центр у них в голове работал не так, может быть, наблюдался повышенный уровень глупости от природы, но сказать то, что услышала она напоследок, могла бы скорее Алина. Никак не Сонечка.

Допив наконец остывший кофе, Даша пошла переодеваться и в холле натолкнулась на свою группу в неполном составе. Ее окружили Борис, Никита, Алла с синяком зеленоватого цвета на виске, Маша с Левой, бородатый Володя, еще какие-то люди, которых она не помнила по именам. С серьезными лицами они принялись наперебой выражать ей соболезнование. Даша молча кивала, а сама думала про себя: «Странно, неужели они все так уверены, что произошел несчастный случай? Хотя, конечно, фен в ванне, почему же они должны думать что-то другое…»

— Да, а что с телом будет? — повернулась она к Леве.

— Его в Россию отправят, — замявшись немного, сказал он. — У Алины какой-то родственник дальний, он получит и, как мне сказали, организует похороны.

— Честно говоря, отправкой не мы занимались, — вступила Маша, — а наше начальство, поэтому мы не совсем в курсе.

— Ну и хорошо, — задумчиво произнесла Даша, не вдумываясь в свои слова, — да, просто замечательно.

Она боялась, что Алину похоронят в Турции. Ей казалось, что это было бы совершенно неправильно, что хоронить должны обязательно в России, в Питере. Однако заметив недоуменные взгляды окружающих, Даша догадалась, что сказала что-то не то.

— Извините.

Она выбралась из толпы и пошла к лестнице, краем уха услышав, как после недолгого молчания Лева начал говорить что-то про аквапарк, и тут же ему начали предлагать наиболее подходящий для поездки день. Все правильно, подумала Даша, люди же отдыхают. Зачем им лицемерить перед самими собой? Потом вспомнила, как ухаживал за Алиной Никита, и подумала, что уж он-то мог бы выказать побольше скорби.

В номере было невыносимо жарко, потому что солнце било в окно, а она забыла включить кондиционер. Ну и ладно, подумала Даша, все равно купаться ухожу.

* * *

На море было тихо. Отдыхающие еще только подтягивались после завтрака, молодые турки раскладывали на берегу надувные бананы, какие-то плотики, веревки, и их смех разносился по берегу. Легкий ветер с моря не взметал, как обычно, Дашины волосы, а только слегка ерошил, ласково поглаживая по голове. Как хорошо, подумала Даша, удивляясь самой себе. Как все-таки хорошо на море! Особенно если нет людей. «Особенно если никого не убивают», — некстати встрял внутренний голос.

Она огляделась, но Максима нигде не было видно. Постояв некоторое время в растерянности, Даша оттащила один лежак подальше к камням и уселась на краешке, прикрыв голову кепкой.

— А, вот ты где! — подошел он, запыхавшись.

— Ты же сказал, что на берегу будешь, — укоризненно заметила Даша.

— Да, понимаешь, нужно тут было кое-что сделать… Извини, не успел до твоего прихода обернуться.

— Слушай, — подняла она на него удивленные глаза, — а когда мы с тобой успели перейти на «ты»?

— А вот после того, как Алина умерла, и перешли, — ответил Максим. — Ты возражаешь?

Она молча помотала головой, пересыпая мелкие камушки из одной руки в другую. Алина так и не уходила ни из их мыслей, ни из их разговоров.

Максим стащил шорты, и Даша заметила, что вены на его загорелых ногах почти не видны. «Эй, ты что? При чем тут вены?» — одернула она себя. И вдруг вспомнила, при чем.

— Максим… — хрипло произнесла она.

Он дернулся и обернулся к ней.

— Максим, ты еще вот о чем не знаешь…

Торопясь и перебивая сама себя, Даша начала рассказывать про утонувшего аниматора, и про свой разговор с ним, и про куст «розана», за которым она стояла, когда он проходил мимо с какой-то женщиной. Максим слушал, не говоря ни слова, и внимательно смотрел на нее. А когда она закончила, спросил:

— Ты кому-нибудь еще то же самое рассказывала? Полиции рассказала? Они вопрос точно так же замяли, как и с Алиной?

— Да нет, — отозвалась Даша, — я только с Алиной об этом разговаривала, и она мне объяснила, что меня ждет.

— Не понял.

— Ну, что это только мои слова, и что хозяин будет меня преследовать в судебном порядке.

— Что?! Какой хозяин? В каком порядке?

— Ну как какой? Отеля, конечно. Ведь если бы я не доказала, что аниматора действительно убили, то хозяин понес бы ущерб, по-моему, моральный, и мог бы с меня его взыскать. А доказать я ничего бы не смогла, потому что Николай действительно мог, как Алина и говорила, сначала сказать одно, а потом сделать совершенно другое. Понимаешь?

Максим покачал головой и, помолчав, произнес:

— Даша, я не хочу тебя обижать, но ты говоришь полную чушь. Конечно, то, что ты слышала, действительно не доказывает, что парня убили. Хотя я его видел и не думаю, что он выпивал. По-моему, он очень за работу держался. Но вот по поводу какого-то иска, морального вреда, который тебе хозяин может предъявить… Подумай сама, при чем здесь ты? Разве ты нанесла бы вред репутации отеля? Скорее уж убийца, если он был. И даже если бы ничего из того, о чем ты говоришь, не было доказано, твои слова всего лишь правдивые показания, данные полиции, и к отелю они не имеют никакого отношения. Ты же не собиралась давать интервью в газетах о том, что здешнее побережье кишмя кишит убийцами, а особенно в нашем отеле. Кстати, должен тебе сказать, что даже в таком случае доказать какой-то там вред, особенно моральный, было бы очень трудно. Правда, я ориентируюсь в основном на наше законодательство, но почти не сомневаюсь, что турецкое в данном вопросе принципиально не отличается.

— А ты уверен, что прав? — спросила Даша, смущаясь. — Не обижайся, просто ты же вроде занимаешься корпоративным правом? А тут совсем другое дело.

К ее облегчению, Максим не обиделся.

— Не хочу хвастаться, но я довольно хороший юрист, — усмехнулся он. — Понимаешь, меня в свое время взяли в ту контору, в которой я сейчас тружусь, по протекции одного приятеля. Он почему-то был уверен, что я талантливый и совершенно напрасно прозябаю в какой-то мелкой фирмочке, окучивая потенциальных приобретателей спутниковых тарелок. Так вот, он поговорил с управляющим корпорации, рассказал ему, что я там по совместительству еще и юридическими вопросами занимаюсь, поскольку у директора просто денег нет, чтобы еще и юриста нанять. В общем, меня взяли. С испытательным сроком, конечно, но я его благополучно прошел. А ведь у меня даже юридического образования до сих пор нет — времени не хватает, чтобы «корочки» получить. Так вот, я там пахал как лошадь, желая доказать, что они во мне не ошиблись, и чтобы приятеля своего не подставить. Я два года подряд ничего, кроме юридической литературы, не читал в принципе. Даже газет! Мне все новости сестренка рассказывала. Любой вопрос, с которым ко мне обращались, я дотошно прорабатывал, ночами над справочниками сидел, пока не понимал: я все понял и любому могу объяснить. А потом мне уже никому ничего доказывать не нужно было, но я все равно продолжал — по инерции, потому что втянулся уже. Так что ошибаться я, Даша, могу, конечно, но только не в этом вопросе.

— Значит, Алина в этом совершенно не разбиралась, — задумчиво сказала Даша.

— Ну да, — кивнул Максим. — Или, наоборот, разбиралась.

— В смысле?

— Понимаешь, меня очень удивляет, что Алина была против твоего обращения в полицию. Мало того, такие аргументы привела, что я не сомневаюсь: она не искренне ошибалась, а тебя хотела ввести в заблуждение. Сама же прекрасно все понимала.

— Почему ты так думаешь? — удивилась Даша.

— Интуитивная уверенность.

— Да ты же ее совсем не знал!

— Ладно, хватит об Алине, — помолчав, ответил Максим. — Вон наши собрались мячик покидать, пойду к ним. Ты присоединишься?

Даша отказалась и осталась сидеть на лежаке. Мысль о том, что Алина ей врала, оказалась очень неприятной. Но для чего, не могла она понять, для чего врала?

Посидев немного, Даша решила не забивать себе голову, а просто позагорать. Она сначала легла на спину, но солнце слишком припекало, и Даша перевернулась на бок. Слева от нее пожилая немка, обвешанная бижутерией, которую Даша несколько дней назад приняла за русскую, читала книжку необычного формата — не намного больше сигаретной коробки, но при этом очень толстую. Странно, подумала Даша, у нас такого еще не начали издавать. Она прикрыла глаза, но книжка в яркой обложке не выходила у нее из головы. То есть не книжка, а… Блокнот! Алинин блокнот, который Даша сунула в свое полотенце, а потом куда-то положила совершенно машинально… Куда же?

Даша начала рыться в пляжном пакете, который всегда таскала с собой, к неудовольствию Алины, считавшей, что с пакетами ходят только старушки на рынок, а приличная дама должна носить на пляж особую пляжную сумку. Даша бы и носила, но беда в том, что такой изумительной пляжной сумки, как у Алины, — вместительной, на широкой ручке через плечо, с крупными красно-золотыми рыбками, изгибавшимися на прозрачном пластике, — такой сумки у нее не было. Когда они ходили загорать вместе с Алиной, она складывала свое, как выражалась Алина, барахло к ней в сумку, а когда шла одна, брала этот самый пакет красивого зеленого цвета с надписью «Гленфилд». И вот теперь роясь в нем, Даша никак не могла вспомнить, сунула она сюда блокнот или нет.

Вот он! Даша выпрямилась, с удовлетворением рассматривая вишневую кожаную обложку. Даже такая ерунда, как обложка блокнота, была у Алины не из заменителя, а из натуральной кожи. Что же там Алина писала про заявление…

Листая блокнот, Даша наткнулась на несколько деловых записей (кто-то кому-то должен был позвонить), на несколько явно в спешке записанных телефонов, на какой-то непонятный рецепт, начинавшийся словами «Взять восемь трюфелей, чернику и триста двадцать граммов утиной печени», на какие-то наброски… Заявления не было. Удивленная Даша закрыла блокнот и уставилась в пространство. Она совершенно точно помнила, что, когда она вошла после завтрака в комнату, Алина писала что-то именно в блокноте. Не могла же она записывать рецепт с трюфелями!

Подумав, Даша опять открыла вишневую книжку и пролистала еще раз, гораздо медленнее, вглядываясь в каждую страницу. Может быть, у Алины был свой шифр? Например, трюфели означают полицейских. А что, очень даже похоже, решила Даша, в жизни своей не видевшая трюфелей. И все же, если серьезно, куда могли деться записи?

Обложка книжки была прочной, увесистой, сделанной на совесть. Такая точно не развалится, подумала Даша. Стоп! А зачем она такая толстая? Даша торопливо раскрыла блокнотик на первой странице, и в глаза ей сразу бросились несколько листочков, вложенных под обложку. Могла бы и сразу догадаться, обругала себя Даша, видела же, что Алина вырывала листики. Достав странички, исписанные мелким почерком, она аккуратно разложила их на колене и начала неторопливо просматривать.

Русские и английские слова шли сначала вперемешку, каким-то бессмысленным текстом, но потом Алина, видимо, поняла, что так ничего не выходит, и стала описывать обстоятельства кражи на русском. Она писала с сокращениями, и Даша с трудом разбирала слова. Потом Алина начала переводить текст, искусственно усложненный какими-то юридическими оборотами, на английский. Перевод был плохой. Даша только вздохнула при мысли о том, что работу, над которой Алина корпела все утро, она сама бы могла шутя сделать за полчаса. Просмотрев странички, которых оказалось всего шесть, Даша не нашла в них ничего, привлекающего внимание. Кроме…

Красивая буква «Н» была выписана на середине четвертой страницы, как раз там, где перевод особенно не удавался Алине, и она заменяла сложные предложения на более простые. Видимо, устав, она начала вырисовывать на полях эту изящную букву, обведя ее несколько раз и снабдив необходимым количеством завитушек. Почему «Н»? Неожиданно в Дашиной памяти ожило воспоминание о том, как шестнадцатилетней девчонкой она выписывала на песке тонким прутиком имя мальчика, в которого была без памяти влюблена, а потом стирала все буквы, кроме первой, чтобы никто не догадался. Звали мальчика Андреем, и она красиво выписывала заглавное «А». Мама долго потом натыкалась на букву, написанную в самых неожиданных местах — на обороте клеенки, на квитанции за электричество, на поздравительной открытке.

Даша опустила руку с листочком. Алина могла быть необыкновенной, нетипичной, нестандартной, какой угодно! Но в одном Даша была твердо уверена: буква «Н» была первой буквой имени «Никита».