Брежнев

Млечин Леонид Михайлович

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

ПЕЧАЛЬНЫЙ ФИНАЛ

 

 

Первый заместитель МВД СССР генерал-лейтенант внутренней службы Виктор Семенович Папутин покончил с собой 28 декабря 1979 года.

Несколько дней в ЦК, где все уже настроились на отдых, думали, как быть: сообщать или не сообщать о реальных обстоятельствах смерти? И по какому разряду хоронить самоубийцу? А тут еще новогодние праздники… Решили не портить настроение советскому народу. Да и газеты в праздничные дни не выходят. Поэтому некролог опубликовали только через неделю, уже в новом году.

В нем говорилось, что «на всех постах партийной и государственной работы В. С. Папутин проявлял партийную принципиальность и требовательность, которая сочеталась с чутким и внимательным отношением к людям».

Сообщение о внезапной смерти первого заместителя министра внутренних дел, нестарого еще человека — ему было всего пятьдесят три года, — сразу обратило на себя внимание.

О причине смерти ничего не сообщалось. Однако слухи о том, что Папутин совершил самоубийство, мгновенно распространились по Москве. Но что послужило причиной? Он даже не оставил предсмертной записки. Таинственная смерть первого заместителя министра внутренних дел послужила поводом для самых фантастических предположений.

Писатели-детективщики Фридрих Незнанский и Эдуард Тополь, эмигрировавшие в Америку, в начале 1980-х даже написали на эту тему политический боевик «Красная площадь». Книга вышла на английском языке, ее привозили в Москву, здесь она читалась почти как документальное исследование…

Авторы закрутили целую интригу вокруг Папутина. В романе первый заместитель министра внутренних дел, выполняя личное поручение второго секретаря ЦК КПСС и члена политбюро Михаила Андреевича Суслова, создал таинственный отдел внутренней разведки МВД и вел борьбу с Комитетом государственной безопасности. А застрелился Папутин из-за того, что провалилась операция в Афганистане.

В романе события развиваются следующим образом.

Руководство КГБ отказалось оккупировать Афганистан, тогда Суслов поручил это Министерству внутренних дел. А Папутин и рад стараться. Он предложил высадить десант в президентском дворце в Кабуле, взять афганского лидера Хафизуллу Амина живым и заставить его подписать просьбу о вводе в страну советских войск.

Папутин сам возглавил десант. Но упрямый Амин живым не сдался и кто-то из советских десантников прошил афганского лидера автоматной очередью. Задание государственной важности было провалено. За это Суслов, пишут авторы романа, сослал бы Папутина на урановые рудники. Первый замминистра внутренних дел понял, что его ждет, и прямо в самолете, на обратном пути из Афганистана домой, пустил себе пулю в лоб…

Эта романная история, очень далекая от жизни, сильно повлияла на мнение читающей публики, которая и по сей день уверена, что один из руководителей МВД ушел из жизни, запутавшись в хитроумных политических интригах полукриминального характера. Многие люди, не склонные к сочинению детективных романов, связывают его самоубийство с реальными событиями в Кабуле, где в последние дни 1979 года советские спецслужбы убили афганского лидера Хафизуллу Амина и поставили на его место Бабрака Кармаля.

Смена власти стала удобным поводом для введения советских войск в Афганистан, хотя в реальности с официальной просьбой к Москве ввести войска несколько раз обращался покойный президент Амин.

Но одно предположение безусловно соответствует истине.

Первый заместитель министра внутренних дел Виктор Папутин перед смертью действительно летал в Афганистан. И эта поездка в определенном смысле сыграла свою роль в его уходе из жизни.

 

Тост, произнесенный на коленях

Несколько человек, которые были знакомы с Папутиным по Афганистану, уверенно говорили мне, что причиной его смерти послужили драматические события в этой стране. Но не потому, что Виктор Семенович участвовал в свержении Амина.

Два человека рассказывали мне о Папутине: Валерий Иннокентьевич Харазов, кандидат в члены ЦК, руководитель первой группы партийных советников, приехавших в Афганистан, и генерал Василий Петрович Заплатин, который был советником начальника главного политического управления афганской армии.

Генерал Василий Заплатин приехал в Афганистан в конце мая 1978 года. Валерий Харазов — в первых числах июня, то есть они оба появились там почти сразу после апрельской революции 1978 года, когда к власти пришла Народно-демократическая партия.

В Советском Союзе с некоторым удивлением читали первые заметки о новой власти в соседнем Афганистане. Революция произошла там настолько неожиданно, что в Москве не успели понять, что там случилось.

Сразу после революции Хафизулла Амин, правая рука афганского лидера Тараки, попросил советских товарищей поскорее прислать опытного политработника, который создал бы главное политуправление в армии.

— Нам нужно, — убеждал их Амин, — чтобы наши политорганы работали, как в Советской армии.

Генерал Заплатин находился в этот момент в командировке в Группе советских войск в Германии. Ему вдруг приказали срочно — без объяснения причин — вернуться в Москву. Он прилетел и, не заезжая домой, пришел к начальнику Главного политуправления Алексею Алексеевичу Епишеву.

Беседа была короткой. Епишев сказал:

— Знаешь, что в Афганистане была революция? Как ты смотришь, если тебя направят советником к афганцам в главное политуправление, которого еще нет?

На следующий день Заплатин уже был в Кабуле. Его сразу же представили президенту Тараки и, разумеется, Хафизулле Амину, который по партийной линии курировал Министерство обороны.

Тараки объяснял советскому генералу-политработнику:

— Мы почему такую ставку делаем на армию? Потому что у вас революцию совершил рабочий класс в союзе с крестьянством. А у нас — армия. Мы через армию будем перековывать весь народ. Армия станет кузницей кадров для страны.

Амин, который показался Заплатину человеком дела, заявил:

— Нам нужны политорганы, как у вас. Менять ничего не надо. Всё, как у вас.

Хафизулла Амин не был склонен к витиеватости, столь распространенной на Востоке. Взаимодействовать с ним, по словам Заплатина, было легко.

В том же 1978 году и Виктор Папутин в первый раз приехал в Афганистан устанавливать с новым правительством контакты по линии Министерства внутренних дел. В Кабуле появилось представительство МВД СССР, у его руководителя была собственная система шифровальной связи и право отправлять шифротелеграммы в Москву, минуя советского посла. Такое же право имели военные и представительство КГБ. Остальные должны были идти к послу, чтобы он подписал шифровку.

С помощью Папутина и советского представительства в Афганистане создавались внутренние войска — царандой, который сыграет важную роль в будущей войне. Афганских бойцов обучали советские инструкторы из МВД. Царандой снабжался советским оружием и снаряжением.

Новые афганские лидеры собирались строить в стране социализм по советскому образцу. Но наши советники, первыми прибывшие в Кабул, увидели такую сложную и запутанную картину афганской жизни, о которой советские руководители в Москве имели весьма приблизительное представление.

Правящая партия была расколота на две фракции — «Хальк» («Народ») и «Парчам» («Знамя»). Лидеры обеих фракций ненавидели друг друга и не могли поделить власть. Эта вражда в значительной степени была порождена личным соперничеством между двумя вождями — Нур Мухаммедом Тараки («Хальк») и Бабраком Кармалем («Парчам»). Тараки желал быть единоличным хозяином страны, а Кармаль не соглашался на роль второго человека. Тем более что вторым фактически становился Хафизулла Амин, которого продвигал Тараки.

Амбициозность Тараки и Бабрака Кармаля не позволяла им наладить элементарное сотрудничество. Кончилось это тем, что Кармаль уехал послом в Чехословакию.

Между советскими представителями в Афганистане не было единства. Партийные и военные советники считали, что надо работать с фракцией «Хальк», которая фактически стоит у власти. Представители КГБ сделали ставку на фракцию «Парчам», которая охотно шла на контакт.

Когда Бабрак Кармаль уехал, начал зреть новый конфликт — между Тараки и Амином.

Тараки не любил и не хотел работать. Тараки славили как живое божество, и ему это нравилось. Он называл Амина «любимым и выдающимся товарищем» и с удовольствием передавал ему все дела. Тараки царствовал. Амин правил и постепенно отстранял Тараки от руководства государством, армией и партией. Многим советским представителям в Кабуле казалось естественным, что власть в стране переходит к Амину, ведь Тараки явно неспособен руководить государством.

Недовольство новым режимом проявилось довольно быстро. Страна сопротивлялась социалистическим преобразованиям. Афганцы не спешили становиться марксистами.

В ответ начались массовые аресты противников новой власти и потенциальных противников. Хватали многих — часто без каких-либо оснований. Арестовывали обычно вечером, допрашивали ночью, а утром расстреливали. Руководил кампанией репрессий Хафизулла Амин. Вскоре сопротивление стало вооруженным. В марте 1979 года вспыхнул антиправительственный мятеж в крупном городе Герате. К мятежникам присоединились части гератского гарнизона, был убит один из наших военных советников.

Тараки растерялся. Более решительный Амин предложил поднять боевые самолеты в воздух и уничтожить город. Главком Военно-воздушных сил позвонил советским офицерам: что делать? Наши советники пришли к Амину и уговорили его отменить приказ.

Именно после восстания в Герате испуганный Тараки упросил Москву принять его. Он долго уговаривал советское руководство ввести войска. Тогда ему отказали.

Видя, что происходит, Амин стал действовать активнее. Он считал, что Тараки не в состоянии удержать власть.

Осенью 1979 года Тараки летал на Кубу. На обратном пути остановился в Москве. С ним беседовал Леонид Ильич Брежнев, плохо отозвался об Амине, говорил, что от этого человека надо избавиться. Тараки согласился. Но как это сделать?

Председатель КГБ Юрий Андропов успокоил Тараки:

— Когда вы прилетите в Кабул, Амина уже не будет… Но не получилось.

Амина в общей сложности пытались убить пять раз. Успешной оказалась только последняя попытка. Два раза его хотели застрелить и два раза отравить.

14 сентября советский посол Александр Михайлович Пузанов приехал к Тараки и пригласил туда Амина. Тот ехать не хотел. И был прав в своих подозрениях. Но советскому послу отказать все же не мог — поехал. Во дворце Тараки в Амина стреляли, но он остался жив и бежал.

Весь тот вечер и ночь в Кабуле между Тараки и Амином шла маленькая война. Тараки приказал армии уничтожить Амина. Но войска кабульского гарнизона в целом остались на стороне Амина. Наши советники тоже позаботились о том, чтобы войска не покинули казарм. Два вертолета Ми-24 поднялись в воздух, чтобы обстрелять ракетами здание Министерства обороны, где находился Амин, но наши советники сумели их посадить, потому что в здании было полно советских офицеров.

На следующий день Тараки был изолирован. 16 сентября в здании Министерства обороны прошло заседание Революционного совета, а затем пленум ЦК НДПА. Тараки потерял должности председателя Революционного совета и генерального секретаря партии. Оба поста достались Амину. Первым делом он уничтожил своих противников — расстрелял несколько тысяч человек.

Когда Тараки задушили, судьба Амина была решена. Брежнев счел это личным оскорблением: он гарантировал безопасность Тараки, а его убили.

— Что скажут в других странах? — переживал Брежнев. — Разве можно верить Брежневу, если его заверения в поддержке и защите остаются пустыми словами?

Леонид Ильич санкционировал спецоперацию в Кабуле.

В КГБ сразу же придумали версию, что будто Амин — агент ЦРУ. Андропов приказал доставить Бабрака Кармаля, как злейшего врага Амина, в Москву. И началась переброска наших спецподразделений в Афганистан.

В последний раз первый заместитель министра внутренних дел СССР Виктор Папутин прилетел в Кабул 22 ноября 1979 года. Он и не подозревал, что КГБ готовит убийство Амина. О спецоперации не поставили в известность ни военных советников, ни даже посла.

Генерал Вадим Алексеевич Кирпиченко, который в роли заместителя начальника Первого главного управления (внешняя разведка) КГБ руководил — вместе со старшим представителем комитета генералом Борисом Семеновичем Ивановым — подготовкой операции в Кабуле, вспоминал:

«Ближе к дню „Х“ Виктор Семенович Папутин что-то почувствовал и, обращаясь к нам с Борисом Семеновичем Ивановым, сказал однажды:

— Ребята, я вижу, вы здесь что-то затеваете… Оставьте меня в Кабуле, я вам пригожусь с нашим отрядом „Кобальт“. Мне в Москву не хочется возвращаться. Там в МВД, на самом верху, творятся плохие дела.

Знал он уже, конечно, что на замену ему министр внутренних дел Щелоков приготовил зятя Брежнева — Чурбанова, и хотел поэтому оттянуть свое унизительное отстранение. Оно вскоре действительно состоялось. Папутин не вынес этой несправедливости и пустил себе пулю в лоб как раз на следующий день после переворота в Кабуле».

Чекисты решили опереться на авторитет первого заместителя министра внутренних дел. Представитель КГБ в Афганистане показал Папутину проект шифротелеграммы в Москву. В ней положение в стране называлось катастрофическим, говорилось, что афганская армия деморализована и не в состоянии противостоять вооруженной оппозиции, а Амин больше ничем не управляет. Эта телеграмма подтверждала необходимость немедленно убрать Амина и ввести советские войска.

Папутина попросили подписать телеграмму, и он, доверяя чекистам, легко поставил свою подпись. Тогда телеграмму уже с двумя подписями принесли новому советскому послу.

Если бы телеграмма ушла в Москву с несколькими подписями, доверие к ней было бы значительно большим, чем к мнению одного ведомства.

Новым послом был Фикрят Ахмеджанович Табеев, бывший первый секретарь Татарского обкома. Он еще не вник в ситуацию в стране, но был достаточно опытен и знал, как опасно подписывать бумаги, в надежности которых не уверен. Главный военный советник генерал-полковник Салтан Кеккезович Магометов тоже был новичком в Афганистане. Он только что сменил генерал-лейтенанта Льва Николаевича Горелова, который прослужил в Кабуле несколько лет и считал полезным сотрудничество с Амином…

Посол Табеев пригласил к себе Заплатина и попросил его высказать свое мнение. Заплатин решительно не согласился с содержанием телеграммы и показал ее главному партийному советнику Веселову. Тот тоже был против. Вдвоем они прямо спросили Папутина: зачем подписал шифровку, ведь сам только что приехал в Афганистан, еще не побывал ни в одном гарнизоне и не можешь знать реального состояния афганской армии? Папутин честно признался, что подписать его попросили чекисты. Но если есть сомнения, он свою подпись снимает.

Эта телеграмма все-таки была отправлена в Москву и сыграла большую роль. Но подпись под ней стояла только одна — представителя КГБ.

Так, может быть, потом, после убийства Амина и ввода советских войск, Папутину припомнили, что он отказался поставить подпись под той телеграммой? Нет, эта история на судьбе Папутина не отразилась…

Авторы книги «Вторжение. Неизвестные страницы необъявленной войны» Давид Гай и Владимир Снегирев пишут со слов советского посла Табеева:

«Папутин сильно пил. В Афганистане напивался постоянно. К тому же страдал манией преследования: ему казалось, что во всех помещениях установлена подслушивающая аппаратура, что за ним постоянно следят… Видно, о его запоях кто-то сообщил в Москву. Звонит мне из ЦК Пономарев: „У нас сигнал на Папутина“. — „Проверю“, — осторожно отвечаю я Борису Николаевичу. „Не надо ничего делать. У него командировка заканчивается — пусть выезжает“…»

Папутин о сгустившихся над ним тучах как бы не подозревал. Самое поразительное, что в тот, последний раз Папутин вернулся из Афганистана в хорошем настроении.

Люди, отвечавшие за сотрудничество с Афганистаном, были заинтересованы в том, чтобы это сотрудничество постоянно расширялось. Афганцы умели быть благодарными — дарили подарки, вручали ордена, принимали по-царски. В Кабул ездили с удовольствием — пожить на вилле, отдохнуть; и уезжали не с пустыми руками. Папутину президент Амин подарил пистолет. Этот подарок сыграет роковую роль.

Валерий Харазов рассказывал мне, как Папутин, прилетев в Москву, позвонил ему, поделился впечатлениями, передал привет от общих знакомых:

— Всё, что надо было сделать, сделали. Порядок.

Словом, был вполне доволен поездкой. А когда под Новый год Харазов получил по почте от Папутина поздравление, сам Виктор Семенович был уже мертв. Что же случилось в эти дни, после его возвращения из Афганистана?

Валерий Харазов рассказывал:

— Ходили слухи, что он покончил с собой, потому что знал: его снимут, чтобы освободить место Чурбанову. Но я не верю, что он из-за этого покончил с собой. Я думаю, он покончил с собой из-за Афганистана. Он же принадлежал к тем, кто считал, что надо сотрудничать с Амином. Когда наши убили Амина, это стало для него ударом…

Есть и другие версии.

Те, кто его знал, отмечали, что в Папутине не было высокомерия, он держался вполне по-дружески, не так, как некоторые чиновники его уровня, которые, кажется, Бога за бороду держат. Виктор Семенович любил компании, вокруг него вились разные люди, в том числе не очень достойные.

Писатель Эдуард Хруцкий рассказывал мне, что в день возвращения Папутина из Афганистана он оказался в аэропорту и разговаривал с начальником транспортной милиции. Тот приехал встречать первого заместителя министра. Только появился Папутин, ему позвонили прямо в машину. Он положил трубку и удивленно произнес:

— Какой-то полковник из КГБ меня желает видеть. Что же, интересно, случилось?

Утверждают, что у КГБ были к Папутину какие-то претензии. Один милицейский генерал, который в те годы был начальником управления в МВД, утверждал, что в служебном сейфе Папутина хранились драгоценности. Когда первый заместитель министра вернулся из Афганистана, то обнаружил, что в его отсутствие сейф вскрывали и драгоценности забрали.

Есть люди, которые считают, что Папутина вовлекли в какие-то сомнительные истории. Соблазнов у высокопоставленного партийного чиновника было хоть отбавляй.

«Я получал как первый секретарь горкома пятьсот рублей, — вспоминал Николай Егорычев. — Оклад давали к отпуску. Потом Брежнев давал еще оклад к Новому году. Денег никогда в доме не было, так что машину купить я не мог. Но меня это не огорчало, и мысли о том, как бы где-то что-нибудь получить, у меня не было. А ведь стоило только пальцем пошевелить. Помню, поехал на радиозавод, где освоили выпуск маленьких транзисторных приемников. Осмотрел производство, мне понравилось, как они работают. Я похвалил директора. Попрощались, иду к машине, вижу, вокруг нее какие-то люди возятся. Спросил шофера:

— Что такое?

— Сувениры для вас в багажник положили.

Я повернулся к директору. Он, улыбаясь, говорит:

— Это образцы нашей продукции, Николай Григорьевич.

Я ему жестко сказал:

— Немедленно всё забирайте назад. И имейте в виду: мое мнение о вас сейчас резко ухудшилось. Если узнаю, что вы кому-то что-то даете, мы вас снимем с работы».

Московские горком и обком располагались в одном здании на Старой площади. Но в областном комитете нравы были другие. Известно было, что в аппарате Московского обкома некоторые высокопоставленные чиновники не отказывались от подношений. Из лучших хозяйств области высшим руководителям регулярно привозили свежие продукты особого качества.

После смерти жены первый секретарь обкома Василий Иванович Конотоп женился на своей секретарше. Говорили, что она спешит взять от жизни всё. Шептались, что и второй секретарь Московского обкома Папутин тоже пользовался своими большими возможностями.

А уж когда он перешел в Министерство внутренних дел, там при министре Щелокове и вовсе творилось нечто невообразимое. Недаром самого Щелокова едва не посадили за коррупцию.

Один крупный в прошлом партийный работник говорил мне откровенно:

— Они в МВД очень избаловались, распределяли между собой барахло, конфискованное у осужденных. Может быть, Папутина на чем-то подловили? Милицейские генералы в те годы скупали за копейки конфискованное имущество осужденных преступников. Я видел у некоторых генералов дома такие собрания картин, которым место в музее. Думаю, были какие-то личные причины, какая-то личная трагедия, которая привела Папутина к самоубийству. Может быть, против него имелись какие-то компрометирующие документы?

Но в ЦК такого рода сигналы не поступали. Это говорил мне один из бывших руководителей отдела административных органов ЦК КПСС.

А в те годы в ЦК точно знали, кто чем занимается — чиновники охотно писали друг на друга доносы. Когда речь шла о священных коровах, таким бумагам хода не давали. Но их и не уничтожали. Хранились все письма, пришедшие в ЦК. Бывало, приходила «телега» на кого-то из номенклатурных работников. Если давалась санкция, сигнал проверялся, если нет — ее отправляли в архив. Любую бумагу можно было быстро найти.

Папутин не был профессиональным милиционером. В Министерство внутренних дел он попал случайно и не был рад этому назначению.

Виктор Семенович Папутин родился в 1926 году в деревне Зиновкино Московской области, работал учеником слесаря, помощником мастера, мастером производственного обучения в ремесленном училище. На фронт не попал. В 1944-м его взяли на комсомольскую работу. На следующий год он вступил в партию. Со временем стал начальником цеха, секретарем парткома завода.

С этой должности его в 1959 году сразу назначили первым секретарем Подольского горкома партии. В годы хрущевских реформ, когда распустили сельские райкомы, Папутина утвердили секретарем парткома Ленинского производственного совхозно-колхозного управления. После того как Хрущева отправили в отставку, Папутин вернулся на прежний пост первого секретаря Подольского горкома.

В 1967 году его повысили: перевели в Московский обком КПСС и сразу сделали вторым секретарем. Избрали депутатом Верховного Совета СССР, хотя по табели о рангах ему полагался депутатский значок республиканского парламента. На XXIV съезде КПСС избрали кандидатом в члены ЦК — это было тоже признаком особого доверия и предвещало большую карьеру. Вероятно, именно это и насторожило его непосредственного начальника — первого секретаря обкома Василия Ивановича Конотопа. Он был старше Папутина на десять лет, опытнее, хитрее, знал, как опасно держать под боком молодого и растущего партийного работника.

Конотоп окончил Харьковский механико-машиностроительный институт, после войны жил и работал в Подмосковье. Там стал секретарем парткома и парторгом ЦК на паровозостроительном заводе. Отсюда его взяли на профессиональную партийную работу — первым секретарем Коломенского райкома. При Хрущеве он руководил Московским облисполкомом. В 1963 году стал первым секретарем Московского обкома КПСС. Назначил его Хрущев, но Конотоп вовремя переориентировался на Брежнева, сумел потрафить новому хозяину, оттого и сохранил за собой должность.

Василий Конотоп был жесткий, властный, авторитарный человек, не терпел возражений и споров. Он ревниво относился к толковым работникам и постепенно выживал из аппарата людей, которые могли составить ему конкуренцию.

Конотоп расстался с секретарем обкома по сельскому хозяйству Евгением Ивановичем Сизенко, которого собирались послать советником в какое-то третьеразрядное посольство, а потом все-таки сделали первым секретарем в Брянске.

Конотоп избавился и от другого секретаря по сельскому хозяйству — Валентина Карповича Месяца. Его назначили первым заместителем министра сельского хозяйства РСФСР, что было явным понижением. И Сизенко, и Месяц все-таки сделали карьеру. Сизенко стал союзным министром мясо-молочной промышленности, Месяц возглавил союзное Министерство сельского хозяйства, а в 1985 году, когда к власти пришел Горбачев, сменил Конотопа на посту первого секретаря Московского обкома.

Конотоп довел нескольких человек до сердечных приступов, ставших причиной их смерти.

При этом Василий Иванович требовал к себе почтения и уважения. Один из руководителей московского управления КГБ рассказывал мне, как после приема в Кремле несколько областных начальников поехали к их коллеге домой — добавлять: мало показалось. Крепко выпили, и все один за другим стали произносить здравицы в честь Конотопа, который с удовольствием это слушал. Один из секретарей обкома произносил свой тост, стоя на коленях перед Конотопом.

В другой раз областное начальство съехалось поздравить первого секретаря с юбилеем. Славили, пили, закусывали. Ближе к ночи все смотрят — уже поздно, надо расходиться. Стали подниматься, тут Конотоп как закричит:

— Куда пошли?! А ну, назад! Сидеть и пить! Я скажу, когда можно будет расходиться.

И никто не решился уйти.

 

Любовь к бриллиантам и красивым мужчинам

На чем Конотоп держался? На умении услужить начальству, быть полезным. Всё, что предлагал сначала Хрущев, потом Брежнев, он исполнял беспрекословно. Никита Сергеевич вынужден был даже сдерживать излишнее рвение Конотопа.

Тех, кто имел свое мнение и высказывал его на бюро, Конотоп постепенно выживал. Действовал аккуратно, методично, так, что не придерешься. Так он выжил и Виктора Папутина. Дождался удобного повода расстаться и воспользовался им.

Органы внутренних дел время от времени укрепляли партийными кадрами, и в какой-то момент Конотоп посоветовал цековским кадровикам усилить руководство МВД перспективным секретарем обкома.

В 1974 году Папутина из обкома перевели в Министерство внутренних дел СССР первым заместителем министра. Это не было понижением, а в зарплате он даже выиграл. В обкоме Виктор Семенович получал четыреста пятьдесят рублей, оклад давали к отпуску, сто рублей платили как депутату Верховного Совета. А в министерстве, когда ему присвоили генеральское звание и стали платить и за звание, и за выслугу лет, получилось вдвое больше.

— Денег платили столько, — говорил мне полушутя другой заместитель министра внутренних дел СССР, — что их тратить было не на что.

Но фактически перевод в МВД ставил крест на карьере Папутина. Он был кандидатом в члены ЦК, депутатом Верховного Совета. Первому замминистра этого ничего не полагалось. С поста второго секретаря Московского обкома Папутина могли послать в другую область уже первым секретарем. С должности первого заместителя министра внутренних дел особенно повышать было некуда.

А в самом МВД перескочить с поста первого зама в кресло министра было практически невозможно. Во-первых, министром был Николай Анисимович Щелоков, личный друг генерального секретаря, и уходить на пенсию он не собирался; во-вторых, стремительную карьеру в министерстве делал зять Брежнева Юрий Михайлович Чурбанов. Все понимали, что ему, наверное, и быть следующим министром.

Когда Юрий Михайлович Чурбанов 17 апреля 1971 года женился на Галине Леонидовне Брежневой, он был всего лишь подполковником и заместителем начальника политотдела мест заключения МВД СССР.

Чурбанов родился в 1936 году, сын номенклатурного работника средней руки. Юрий Чурбанов быстро попал в Ленинский райком комсомола, оттуда перешел в горком. В 1961 году активного комсомольца мобилизовали в органы правопорядка. Он служил инструктором по комсомолу в политотделе Главного управления мест заключения МВД РСФСР (союзное Министерство внутренних дел Хрущев упразднил, восстановил его Брежнев), потом помощником по комсомолу начальника политотдела управления мест заключения по Московской области.

Оттуда Чурбанова взяли инструктором в отдел пропаганды и агитации ЦК комсомола. После повышения стал заведовать сектором по работе с подростками. Но дальше в ЦК он не продвинулся и вновь оказался на незавидном месте — в политотделе мест заключения теперь уже союзного МВД. Курировал в том числе и ту зону, где впоследствии сам отбывал наказание…

После свадьбы Чурбанова сразу произвели в полковники и нашли ему место поприличнее — назначили заместителем начальника политуправления внутренних войск МВД. Вскоре начальник управления понял, что придется освободить кресло для восходящей звезды.

Через три года после свадьбы Чурбанов стал начальником политуправления, получил генеральские погоны и орден Красной Звезды. Еще через год он стал заместителем министра внутренних дел и генерал-лейтенантом. Довольный Брежнев позвонил зятю в машину:

— Я только что подписал решение политбюро о твоем назначении…

Вслед за высокой должностью последовало и еще более высокое партийное звание.

Карен Брутенц, работая в Завидове над очередной речью генерального секретаря, случайно оказался свидетелем разговора Брежнева с секретарем ЦК по кадрам Иваном Капитоновым. Льстивый, но осторожный Иван Васильевич спрашивал, можно ли выдвигать в состав Центрального комитета членов семьи генерального.

Леонид Ильич, несколько обиженный, ответил вопросом на вопрос:

— А что, разве члены моей семьи — лишенцы?

На ближайшем съезде Чурбанова избрали членом Центральной ревизионной комиссии КПСС, а на XXУ1 съезде — кандидатом в члены ЦК. Затем в состав высшего партийного руководства избрали и сына Брежнева — Юрия Леонидовича, первого заместителя министра внешней торговли.

Щелоков охотно играл по этим правилам. Он помог Юрию Чурбанову, брежневскому зятю, сделать карьеру и рассчитывал на ответное благоприятствование со стороны Леонида Ильича.

Так же поступил министр внешней торговли Николай Семенович Патоличев, который сделал Юрия Леонидовича Брежнева своим первым замом и получил две звезды Героя Социалистического Труда.

Патоличев был опытнейшим человеком, познавшим всю механику работы аппарата.

Объединение «Международная книга», входившее в Министерство внешней торговли, занималось продажей советской литературы за рубежом. Борис Иванович Стукалин, председатель Государственного комитета по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, резонно ставил вопрос о передаче «Межкниги» в его ведомство.

Он долго беседовал с Патоличевым, приводя всё новые и новые аргументы в поддержку своей позиции. Когда Патоличеву возразить уже было нечего, он признался:

— Ты, наверное, прав. Но вот что я тебе скажу — министерство, у которого что-то отбирают, идет не в гору, а под гору. Поэтому я тебе «Межкнигу» не отдам!

Так что Николай Семенович Патоличев, презрев все условности, активно способствовал карьере младшего Брежнева.

Юрий Леонидович, окончив Академию внешней торговли, обходил министерство, подыскивая себе место по вкусу. Владимир Сушков, председатель всесоюзного объединения «Технопромимпорт», вспоминал:

«Ко мне в кабинет зашел молодой человек, очень похожий на Леонида Ильича Брежнева. Сходство было поразительным, только посетитель был пониже ростом и с более мелкими чертами лица. Этого человека звали Юрий Леонидович Брежнев.

Я рассказал ему, чем мы занимаемся, и постарался отговорить от работы в нашей организации. Его отец в то время был председателем президиума Верховного Совета СССР, а сынки таких людей обычно капризны, избалованы и небезопасны.

Через две недели он появился снова и сказал, что ему нравится именно мое объединение. Я назначил его старшим инженером в контору электронного оборудования. Это была рядовая должность. Но, к счастью, мои страхи оказались напрасными. Юра прекрасно трудился, вел себя скромно, сработался с коллективом…

Время шло, и я все больше и больше проникался к Брежневу-младшему доверием. Никакого зазнайства. Он всегда оставался отзывчивым и добрым человеком, чем походил на своего отца».

Когда старший Брежнев стал первым секретарем ЦК КПСС, Юрий Леонидович отправился в Швецию заместителем торгпреда, потом торгпредом. После возвращения быстро продвинулся по служебной лестнице и занял должность первого заместителя министра.

«Юрий Леонидович сильно изменился, — рассказывал Сушков. — Он был отзывчивым, и этим многие пользовались. Его все приглашали в гости, все были „друзьями“. Всегда старались, чтобы он побольше выпил. Юра после выпивки обычно становился совсем добрым, и тогда возникали просьбы.

Я считаю, что именно эти „друзья“ способствовали тому, что Юра стал много выпивать. Он взял помощником красивую женщину, ездил вместе с ней за границу. Стал посещать ночные заведения, часто бывал пьян. Мы как-то встретились в торгпредстве в Токио. Уже днем Юра был навеселе. Я искренне жалел, что обстоятельства портили хорошего, честного, доброго человека».

Говорят, что Юрий Леонидович рассчитывал на повышение и присмотрел себе пост министра морского флота. Это было смежное с Внешторгом ведомство, которое ведало всеми морскими перевозками. Но стать членом правительства он не успел.

О сыне Леонида Ильича страна узнала, когда по телевидению показали, как Брежнев-старший вручает Брежневу-младшему орден. Генеральный секретарь растрогался, ему было приятно, что сын у него такой молодец, а страна дивилась беззастенчивости брежневского семейства.

Развращающая атмосфера брежневского двора быстро распространялась в обществе.

У Брежневых было двое детей — Галина и Юрий, потом появились внуки — у Галины дочь Виктория, у Юрия сыновья Леонид и Андрей. Кроме того, были еще многочисленные родственники и у Леонида Ильича, и у Виктории Петровны, о которых чета Брежневых заботилась.

Скажем, чтобы порадовать брежневского свояка Константина Никитовича Беляка и сделать его министром, осенью 1973 года образовали новое Министерство машиностроения для животноводства и кормопроизводства.

Сестра Брежнева, Вера Ильинична, милая и красивая женщина, так и осталась работать в Днепродзержинске лаборантом на кафедре химии в местном институте. Брат Леонида Ильича, Яков Брежнев, продолжая семейную традицию, работал начальником прокатного цеха на металлургическом заводе в Днепродзержинске. Потом старший брат перевел его в Москву.

Тогдашний второй секретарь ЦК компартии Грузии Петр Родионов вспоминал, как ему по ВЧ позвонил брат генерального и представился по всей форме:

— С вами говорит Яков Ильич Брежнев.

Он просил за арестованного — в Грузии шла кампания по борьбе с коррупцией.

Петр Родионов ответил так, как полагалось в подобных случаях:

— Извините, но я не имею никакого права вмешиваться и давить на следственные органы.

Брат Брежнева настаивал:

— Вы всё можете, в ваших руках большая власть.

Яков Ильич мало походил на красивого статного брата, он был маленького роста, рыжеватый, выпивал и питал особое пристрастие к слабому полу. Злоупотребление горячительными напитками закончилось тем, что его положили в больницу для психических больных. Его дочь, Любовь Яковлевна Брежнева, написавшая книгу «Племянница генсека», живет в Америке.

Самой заметной в силу характера и темперамента оказалась Галина Леонидовна Брежнева. В юности и молодости была очень красивой и яркой женщиной, в отца. Ей хотелось красивой жизни, полной приключений.

Помощник генерального секретаря Виктор Голиков рассказывал Валерию Болдину:

«У Леонида Ильича дочь в двадцать один год (он только приехал в Молдавию) ушла из дома, вышла замуж за престарелого циркача, бросила второй курс Кишиневского университета. Она жила самостоятельно, всю жизнь себе сломала. Леониду Ильичу травму нанесла на все оставшиеся годы. Галина всегда вела себя — не приведи господи. А сын? Вроде и мужик не злобный, но с рюмкой сдружился. Ну, какой он замминистра?»

Первым мужем Галины Брежневой стал гимнаст, акробат и клоун Евгений Милаев, который произвел на юную студентку неизгладимое впечатление своей силой и ловкостью. Они прожили вместе восемь лет, у них родилась дочь Виктория (названная в честь бабушки). Расстались они без скандала. Со временем Милаев стал народным артистом СССР и директором Московского цирка на проспекте Вернадского.

Евгений Милаев был спокойным и разумным человеком. А Галине Леонидовне хотелось постоянного праздника. Юный иллюзионист Игорь Эмильевич Кио поразил ее воображение своим фантастическим искусством. Ему было всего восемнадцать лет, ей тридцать два, и Брежневым этот роман не понравился. Игоря Кио пытались забрать в армию, но врачи военного госпиталя в Подольске подтвердили, что к военной службе потомственный иллюзионист не пригоден.

Галина и Игорь уехали на юг, где зарегистрировали свои отношения, но их брак продолжался всего девять дней. Брежнев обратился за помощью к председателю КГБ Семичастному, и Игорю Кио объяснили, что ему следует исчезнуть из жизни дочери Леонида Ильича. Паспорт у Кио забрали и вернули без штампа о браке с Галиной Леонидовной.

— Я была молодой и влюбчивой, — с грустью говорила Галина Брежнева. — Кио струсил. Достаточно было одного окрика, и он испугался. А я ведь его больше всех любила.

Вырвавшись из-под твердой руки Евгения Милаева, она стала злоупотреблять спиртным. Галину Леонидовну устроили на работу в Министерство иностранных дел.

«Для Галины Брежневой, — вспоминала Галина Ерофеева, — был создан дотоле не существовавший пост заместителя заведующего небольшого издательского отдела Историко-дипломатического управления. Отдел выпускал сборники дипломатических документов (ноты, сообщения о переговорах, встречах и тому подобное) в основном по материалам советской печати: работа с ножницами и клеем.

Но „руководить“ сей „ответственной“ работой вскоре наскучило любительнице веселых приключений. Она всё чаще и чаще приносила бюллетени о своем нездоровье. Начальник управления решил облегчить ее положение, сказав, что ей не стоит утруждать себя оформлением бюллетеней. Достаточно позвонить в свой отдел и предупредить о том, что ей нездоровится…

Ее „ответственная работа“ была вскоре достойно оценена и отмечена: прослужив немногим более года, она к своему пятидесятилетию получила орден Трудового Красного Знамени.

Она организовала в управлении коктейль, на который явилась обильно увешанная бриллиантами. Выпив пару-другую рюмок и захмелев, объяснила присутствующим, что собирается жить на эти бриллианты после смерти отца».

Ее любовь к драгоценностям и экстравагантное поведение порождали самые невероятные слухи. Любовные похождения Галины Леонидовны и близкие отношения с некоторыми сомнительными личностями активно обсуждались в ту пору в московском обществе. Она действительно была знакома с некоторыми людьми, попавшими в поле зрения правоохранительных органов. Например, дружила с дочерью Анатолия Андреевича Колеватова, члена коллегии Министерства культуры и генерального директора Всесоюзного объединения «Союзгосцирк». Колеватов в феврале 1982 года был арестован.

1 марта 1982 года первый секретарь Московского горкома Виктор Гришин отправил в ЦК записку:

«Расследованием установлено, что Колеватов в течение длительного времени злоупотреблял служебным положением, систематически получал от артистов и служащих Союзгосцирка взятки в виде драгоценностей, носильных вещей, радио-и телевизионной аппаратуры, в том числе иностранного производства, а также иных предметов за оказание содействия в выезде за границу, утверждение номеров для выступлений, представление к присвоению почетных званий…

При обыске на квартире Колеватова изъяты ценности, по предварительным данным, на сумму около двух миллионов рублей».

Галина Леонидовна любила не только бриллианты, но и красивых мужчин. Они менялись в ее жизни, пока не появился Юрий Чурбанов, связавший с ней свою судьбу.

Говорили, что министр внутренних дел Щелоков тяготился присутствием Чурбанова, потому что тот не был профессионалом и бездельничал. Люди знающие утверждают, что Чурбанов реально работал, особенно когда был заместителем министра по кадрам. С помощью Чурбанова министерству удалось провести через ЦК важные решения, например, о повышении окладов. В милиции за звание платили в два раза меньше, чем в армии, и в четыре раза меньше, чем в КГБ. Щелоков сумел уравнять милицейских офицеров с армейскими.

Офицеры внутренних войск тоже вспоминают Юрия Михайловича добром — он добился не только увеличения денежного содержания, но и решения правительства о введении новой формы: внутренние войска избавились от синих форменных фуражек, которые вызывали раздражение.

Сам Юрий Михайлович очень заботился о своем внешнем виде: постоянно наведывался в парикмахерскую, держал в кабинете лишнюю пару хорошо выглаженных форменных брюк. Это уже потом стали говорить, что Чурбанов сильно изменился, что у него появились гонор и высокомерие.

Валерий Харазов, которого я уже цитировал, был в те годы вторым секретарем ЦК в Литве. Он рассказывал, как в Вильнюс приезжал Чурбанов, заместитель союзного министра внутренних дел по кадрам.

Республиканский министр доложил Харазову:

— Возим Юрия Михайловича с сопровождением, одна машина ГАИ впереди, одна сзади.

На следующий день Чурбанову должны были показать колонию. Харазов повез туда московского гостя на своей машине и, разумеется, без милицейского сопровождения. На дороге возникла небольшая пробка, машина остановилась. Избалованный Чурбанов раздраженно произнес:

— Ну что у вас за министр? Не мог дать машину ГАИ в сопровождение.

Харазов повернулся к нему и спокойно сказал:

— Юрий Михайлович, вы же со мной едете. А я никогда не езжу с сопровождением.

Чурбанов замолчал: с партийным руководителем республики он пререкаться не мог. Зато едва добрались до места назначения, он, не успев ничего увидеть, сорвал злость на начальнике колонии:

— Да что у вас тут происходит? Бардак! Распустились! Я вас одним росчерком пера сниму с должности!..

И в ЦК, и в МВД знали, что Чурбанов увлекался выпивкой, охотой, женщинами. В 1982 году Чурбанова послали во главе делегации в Йемен, он беспробудно пил всё путешествие. В результате его даже не принял президент страны…

Чурбанов принимал подарки, впрочем, часто не вникая в то, что ему дают. Человек, летавший с ним в командировку в Азербайджан, рассказывал мне, что Гейдар Алиев, который был тогда первым секретарем ЦК, превратил поездку в сплошной праздник. Всё время пили. А когда полетели назад, то самолет был забит сувенирами и подарками. Чурбанов и сам не знал, что ему преподнесли. Но, правда, от подарков не отказывался, хотя в реальности, по словам знавших его людей, первого замминистра интересовали три вещи — хорошее ружье для охоты, бутылки и женщины.

Брежнев так заботился о карьере зятя, что и в ЦК, и в министерстве всем было ясно, что должность заместителя министра для Юрия Михайловича — это всего лишь ступенька. Для начала ему надо занять кресло первого зама. Мешал Виктор Папутин. Когда он застрелился, кресло освободилось.

Сам Чурбанов о своем предшественнике пишет в книге «Я расскажу все, как было» на редкость неуважительно:

«Папутин был случайным человеком в органах внутренних дел. Он долгие годы работал первым секретарем Подольского горкома КПСС (это довольно большая партийная организация), потом был вторым секретарем Московского обкома партии, являлся депутатом Верховного Совета СССР.

Щелоков как-то рассказывал мне, что назначение Папутина на должность первого заместителя было для него, то есть для Щелокова, полнейшей неожиданностью. И я узнал об этом назначении тоже совершенно случайно.

Вместе с Леонидом Ильичом мы с Галей находились на отдыхе в Крыму, как вдруг на даче в рабочем кабинете Леонида Ильича зазвонил телефон ВЧ. Звонил Иван Васильевич Капитонов, секретарь ЦК КПСС, занимавшийся вопросами организационно-партийной и кадровой работы. Из обрывков разговора я понял, что речь идет о каком-то новом лице. Помню, Леонид Ильич спросил:

— А этот вопрос уже со всеми согласован?

Судя по всему, Капитонов ответил:

— Да.

— Ну что ж, — сказал Леонид Ильич, — раз согласован, то назначайте.

Вот так, без Леонида Ильича, когда он находился далеко от Москвы, был назначен Папутин. Кому это оказалось выгодно, какие „пружины“ сработали — я не знаю. Наверняка Щелокову сказали, что этот вопрос согласован с Леонидом Ильичом, Леониду Ильичу — что со Щелоковым; кто же на самом деле стоял за этой аппаратной „игрой“, сказать не берусь. Но не Андропов. Мне это ясно.

Очень скоро выяснилось, что в данном случае совершена большая кадровая ошибка, что Папутин попал в МВД буквально „как кур в ощип“, и хотя были поручены ему второстепенные службы (он ведал вопросами материально-технического снабжения), работа Папутина все равно оставляла желать лучшего.

Зимой 1979 года произошли трагические события. Виктор Семенович Папутин неожиданно покончил с собой. Помню, я был дома, когда раздался звонок от дежурного по министерству, сообщившего, что Папутин застрелился у себя на квартире. Туда выехал министр, сотрудники Прокуратуры СССР, которые сразу же провели предварительное расследование.

Смерть была зафиксирована в его рабочем кабинете, он почему-то находился в верхней зимней одежде, но без головного убора, пуля прошла навылет, но самое главное — Папутин был в состоянии сильного алкогольного опьянения. Думаю, что причиной этого самоубийства стали Афганистан, его частые выпивки, прогрессирующая болезнь печени; возможно, были и какие-то житейские неудачи…

Похоронили Папутина на Новодевичьем кладбище, ему были отданы все воинские почести, но на митинге выступал, по-моему, только Щелоков, даже из обкома партии никто не приехал.

Думаю, все „ориентировались“ именно на некролог. Он был как сигнал. Те, кто хоронил Папутина, прекрасно знали, что он крепко пил, что из Афганистана его привезли в плохом состоянии, что потом он довольно долго находился в больнице с подозрением чуть ли не на болезнь Боткина, причем тогда ходили всякие разговоры, что в алкоголь ему добавляли какой-то яд или очень сильный наркотик, ибо руководство Афганистана уже тогда за спиной Советского Союза всё больше сближалось с американцами…»

Вечером Брежнев позвал к себе в рабочий кабинет зятя. Сидел за столом без пиджака, в одной рубашке. Спросил:

— Что все-таки произошло с Папутиным?

Чурбанов рассказал.

Брежнев спросил:

— Папутин сильно пил?

— Работники аппарата об этом хорошо знали.

— Что, и в Кабуле он тоже пил?

Брежнев связался с заведующим отделом административных органов Савинкиным.

— Николай Иванович, от чего скончался Папутин?

— Инфаркт, Леонид Ильич.

Услышав этот ответ, Леонид Ильич, по словам Чурбанова, выдал Савинкину на полную катушку. Савинкин, считает Чурбанов, просто не решился сказать правду: кто бы ни рекомендовал Папутина в МВД, отвечал за назначение руководитель отдела, который курировал силовые ведомства.

Брежнев спросил:

— Кого отдел адморганов рекомендует на эту должность?

Савинкин доложил:

— Мы подбираем туда одного из секретарей обкомов.

Леонид Ильич улыбнулся:

— Николай Иванович, а не много ли у вас в МВД секретарей обкомов?

— Леонид Ильич, вот увидите, мы подберем хорошего.

— Ну-ну, смотрите. — И вдруг Брежнев спросил: — Вот у нас есть начальник политуправления Чурбанов, как он работает?

— Леонид Ильич, он уже не начальник управления, он сейчас заместитель министра по кадрам.

— А, черт, — говорит Брежнев, — из головы вылетело. Ну и как он работает?

— Вы знаете, Леонид Ильич, хорошо, люди к нему идут.

И вдруг Брежнев говорит:

— А ты знаешь, Николай Иванович, я бы не возражал, если бы отдел адморганов выступил с предложением о назначении Чурбанова первым заместителем.

Судя по паузе, вспоминает Чурбанов, Николай Савинкин просто опешил. Заведущий отделом не подозревал, что Чурбанов сидит в кабинете Брежнева и слышит весь разговор.

Савинкин вроде бы пытался возражать:

— Леонид Ильич, он еще так молод… Ему рано… Еще нет навыков… опыта.

— В общем, вы посмотрите, — завершил разговор Леонид Ильич, — я возражать не буду.

Через несколько дней министр Щелоков поздравил Чурбанова с назначением. Юрий Михайлович занял кресло Папутина через месяц после его самоубийства.

Так что же случилось с Виктором Семеновичем в предновогодние дни 1979 года? О том, что произошло в Афганистане, он уже знал, но эта страна едва ли занимала в его жизни такое место, чтобы стреляться из-за переворота в Кабуле.

Близкие друзья Папутина решительно отметают версию о его причастности к коррупции. Один из тогдашних руководителей отдела административных органов ЦК КПСС, которому по должности полагалось знать всё, что происходило в подведомственных министерствах, уверенно говорил мне, что драгоценностей в сейфе Папутина не было и дела против него не заводили.

Друзья Виктора Семеновича рассказывают, что в последние недели он очень сильно пил, часто приходил к приятелям навеселе, просил еще налить. Пил всё, что оказывалось под рукой. Почему-то был совсем без денег.

У него трудно складывались отношения с женой. Она его ругала за пьянки — в общем, справедливо, но, видимо, не очень понимала, что с ним происходит. У Виктора Семеновича было нечто вроде депрессии. Он чувствовал, что может лишиться должности, и тяжело переживал. Искал утешения в горячительных напитках, но это сильнодействующее лекарство, как известно, в таких случаях не только не помогает, но, напротив, ухудшает состояние. Виктор Семенович, судя по всему, нуждался в серьезной медицинской помощи, но это тогда никому не приходило в голову.

Папутин несколько дней работал с иностранной делегацией — высокопоставленными гостями министерства. Такие поездки превращались в сплошную пьянку. По рассказам близких ему людей, трагедия произошла таким образом.

В субботу, когда он вернулся домой, у них с женой произошел скандал. Он потребовал от жены:

— Налей сто пятьдесят коньяку.

Он была на кухне и стала его ругать:

— Алкоголик! Ничего тебе не налью! Надо на дачу ехать. Он повторил:

— Налей сто пятьдесят, тогда завтра едем на дачу. Она не налила.

Он прошел в комнату, выпил стакан и выстрелил себе в голову из пистолета, подаренного ему президентом Афганистана Хафизуллой Амином.

К этому времени сам Амин был уже мертв. Сотрудники советской спецгруппы отрезали Амину голову, завернули ее в пластиковый пакет и доставили в Москву — как самое надежное доказательство успешно выполненной операции…

Из подаренного Амином пистолета застрелился и друг Чурбанова — Альберт Иванов, который заведовал сектором милиции в отделе административных органов ЦК. С заведующим отделом Савинкиным Чурбанов не ладил и все дела решал со своим приятелем Ивановым.

Тот, как рассказывали мне его коллеги, застрелился тоже после скандала с женой. Они поссорились, и Иванов уехал на дачу. Жена осталась в городской квартире. Отношения выясняли по телефону. Он требовал: приезжай ко мне. Она отказывалась. Это было в субботу. В воскресенье она стала звонить мужу на дачу. Он не отвечал. Встревоженная, она попросила машину в гараже МВД, приехала — он лежит мертвый. Он разнес себе голову из пистолета, подаренного ему все тем же Амином.

Альберт Иванов тоже выпивал, да еще подозревал, что у него рак. А при вскрытии выяснилось, что рака у него нет. Мог бы жить и жить… В служебном сейфе Альберта Иванова после его самоубийства нашли проект решения ЦК КПСС о назначении его друга Чурбанова министром внутренних дел СССР вместо Щелокова. В МВД давно ходили слухи, что зять вот-вот возглавит ведомство. В министерстве возникло своего рода двоевластие, наиболее ушлые генералы переориентировались уже на Чурбанова. Но этого не произошло. После смерти тестя звезда Юрия Михайловича быстро закатилась.

 

Таблетки больше не помогают

Брежнев с первых лет работы генеральным секретарем демонстрировал огромную занятость и жаловался на переутомление, укоризненно говорил соратникам и помощникам:

— Приходится буквально все вопросы решать самому.

В реальности он не был привычен к большому объему работы и большим нагрузкам, да и не любил трудиться — в отличие, скажем, от Косыгина и Устинова, для которых работа составляла главное содержание жизни. А когда он устранил всех соперников, утвердился, ему и вовсе расхотелось трудиться. Зачем? Исчезла цель. Ему хотелось только получать удовольствие от жизни.

Менее чем через два года после прихода Брежнева к власти, 28 июля 1966 года, политбюро приняло закрытое решение о порядке работы членов высшего партийного руководства. Леонид Ильич был еще в превосходной форме, но режим установил щадящий. Рабочий день с девяти утра до пяти вечера с обязательным перерывом на обед. Отпуск — два с половиной месяца.

Летом 1967 года Брежнев на политбюро напомнил:

— Пользуясь случаем, хочу сказать, что некоторые товарищи допускают нарушение нами же принятого решения. Существует постановление, запрещающее аппарату ЦК задерживаться на работе после шести вечера. Однако некоторые товарищи, в том числе и секретари ЦК, игнорируют постановление, работают до девяти вечера. Это непорядок. Прошу всех выполнять принятое постановление.

Хрущев сам много работал и других заставлял. Брежнев создал себе льготный режим. Но считал, что трудится слишком много.

В июле 1970 года известного юриста Владимира Теребилова, которого прочили в министры юстиции, вызвали в ЦК и отвели к Брежневу. Генеральный был любезен, хотел понравиться. Теребилов, как положено, отказывался от назначения, говорил, что есть более подготовленные люди на пост министра, а он может и не справиться.

— А ты думаешь, генсеку легко жить и легко работать? — укоризненно произнес Леонид Ильич. — Вы, наверное, между собой рассуждаете так: вот живет Брежнев, вся власть у него, ест и пьет — чего хочет, ездит — куда угодно… Нет, это совсем не так. Сидишь за столом, размышляешь по многу часов и думаешь: вот сорвался план добычи угля, вот хлеб не созрел, вот и того нет, и другого… И столько еще проблем, что голова идет кругом. Думаешь, думаешь, и вдруг озарение — нашел все же пути решения всех этих вопросов, и не только нашел, но и решил их наилучшим образом… И вот в этот-то момент… просыпаешься — оказывается, устал, задремал, сидя за столом, а в жизни все, как было, так и осталось. А ты говоришь, тебе будет трудно! Ну да ладно. Скажу тебе следующее. Мы тут посоветовались и решили назначить тебя министром юстиции. На днях пригласим на политбюро, а пока содержание разговора держи при себе.

Леонид Ильич пребывал в уверенности, что он один тащит на себе огромный воз, а соратники бездельничают. Не любил, когда члены политбюро уходили в отпуск. Вроде как ему приходилось за них работать.

25 ноября 1968 года руководитель Украины Петр Шелест позвонил Брежневу, доложил о делах и попросил разрешения уйти в отпуск — поехать в Кисловодск. Заодно поинтересовался у Леонида Ильича, когда тот собирается отдыхать.

— Пойду отдыхать при коммунизме, — ответил Брежнев, показывая, что на нем одном всё держится.

Или, может, надеется дожить до коммунизма, с нескрываемой иронией записал в дневнике Петр Ефимович.

А Виктор Суходрев запечатлел такой эпизод.

Через несколько месяцев после удачной поездки в Соединенные Штаты его неожиданно вызвал Брежнев. Глава партии и государства сидел в кремлевском кабинете и озабоченно листал каталог запасных частей к подаренной ему американцами машине.

Брежнев дружески сказал своему переводчику:

— Витя, помнишь, нам машину американцы подарили? Так вот, я хочу в запчастях разобраться. Мне тут каталог принесли. Надо заказать…

Суходрев смутился: откуда же знать, какая деталь может понадобиться через несколько лет? Машина отличного качества, ремент ей не скоро понадобится. Но Леонид Ильич, возможно, рассуждал иначе: сейчас он может заказать любые запчасти, а кто знает, что будет через несколько лет?

Пришлось Суходреву засесть за каталог. В этот момент Брежневу позвонил Кириленко. Генеральный секретарь, чтобы не снимать трубку, говорил по громкой связи.

Кириленко попросил разрешения уйти в отпуск.

— А зачем? — поинтересовался скучающий Леонид Ильич.

Похоже, ему просто хотелось поболтать. Андрей Павлович стал сбивчиво объяснять, что ему нужно поправить здоровье.

— Ну, ладно, поезжай, — великодушно разрешил Брежнев. — Да, кстати, тут Косыгин предлагает провести пленум по проблеме пьянства. Не знаю, но думаю, что это сейчас несвоевременно.

Кириленко немедленно согласился:

— У нас пили, пьют и будут пить.

Поговорив с Кириленко, Брежнев покачал головой и как-то отрешенно произнес:

— Да-а, ну и соратники у меня: кто в отпуск, кто еще ку-да-а… А ты сиди тут один, дядя Леня, и мудохайся…

Андрей Павлович Кириленко первым потерял здоровье. У него произошло нарушение мозговой деятельности. На XXУ1 съезде, в марте 1981 года, ему поручили зачитать список кандидатов в члены ЦК КПСС. Он не смог правильно произнести ни одной фамилии. В зале повисло тягостное молчание: даже партийные секретари не знали, что Кириленко настолько плох.

Но Леонид Ильич не трогал Кириленко. Может быть, ему даже нравилось видеть рядом человека в значительно худшем состоянии, чем он сам.

Летом того же 1981 года глава западногерманских социал-демократов, бывший канцлер Вилли Брандт, после шестилетнего перерыва вновь приехал в Москву. По старой памяти ему устроили встречу с Леонидом Ильичом. Брандт не подал виду, что потрясен плохим состоянием генсека, но в воспоминаниях написал:

«Я застал Брежнева в плачевном состоянии. Ему стоило большого труда просто зачитать текст как во время переговоров, так и за столом. За обедом он только ковырял вилкой в какой-то закуске».

Глядя на больного Леонида Ильича, вся страна задавалась вопросом: почему же он так рано потерял здоровье? И от чего, собственно, он страдает?

Когда он встал во главе государства, то казался самым здоровым в политбюро. У него, правда, был инфаркт в 1952 году и серьезный сердечный приступ в 1957-м, но кардиологи его успешно лечили и с тех пор на сердце он не жаловался.

Первый звонок прозвенел в августе 1968 года, когда в Москве проходила напряженная встреча с руководителями Чехословакии.

Брежнев держал речь, и вдруг с ним что-то произошло.

— Он утратил нить беседы, язык начал у него заплетаться, — объяснял потом Косыгин примчавшемуся академику Чазову, — рука, которой он подпирал голову, стала падать.

Леонида Ильича увели и уложили в комнате отдыха. Он был заторможен и, как выражаются врачи, неадекватен, говорил, как будто во сне, и порывался встать.

Приехавший с Чазовым опытный невропатолог Роман Александрович Ткачев поставил диагноз, оказавшийся точным:

— Если бы не обстановка напряженных переговоров, то я бы сказал, что это извращенная реакция усталого человека со слабой нервной системой на прием снотворных средств.

Лечащий врач Николай Родионов подтвердил:

— Это у него бывает, когда возникают проблемы. Он не может заснуть, начинает злиться, принимает снотворное, успокаивается и засыпает. Наверное, сегодня ночью он принял большую дозу снотворного, чем обычно.

Косыгин озабоченно сказал врачам:

— Надо бы его в больницу. Не случилось бы чего-нибудь страшного.

Но, поставив диагноз, медики успокоили главу правительства: речь идет всего лишь о переутомлении. И действительно: Леонид Ильич проспал три часа и как ни в чем не бывало вернулся на переговоры. Эта история, казалось, была забыта. Леонид Ильич чувствовал себя вполне здоровым для своих лет и не переносил намеков на свой возраст.

18 декабря 1971 года Брежнев у себя на даче отмечал шестидесятипятилетие. Члены политбюро приехали с женами. Руководители Украины преподнесли юбиляру картину «Золотая осень», хрустальный рог и набор спиртных напитков.

Первый секретарь ЦК компартии Украины отправил Леониду Ильичу поздравительную телеграмму, в которой говорилось:

«Ваши годы — это ранняя золотая осень, которая приносит огромные плоды для нашего народа!»

Брежнев остался недоволен:

— О какой осени идет речь?

Он продолжал считать себя молодым.

В начале 1970-х Брежнев выглядел неплохо, правда, несколько располнел. Начал борьбу с весом. Чревоугодником он никогда не был, ел быстро и мало, а теперь и вовсе сел на диету и постоянно взвешивался. Иногда он удовлетворялся только творогом и овощами. И у него появились первые проблемы с зубами, вернее с зубными протезами. Речь становилась невнятной. Это его очень мучило, поскольку он считал себя хорошим оратором и верил в свою способность произвести впечатление на публику.

Особые отношения Фалина с Брежневым основывались еще и на том, что посол в ФРГ участвовал в медицинских проблемах генсека, прежде всего стоматологических. Он нашел в Федеративной Республике врачей, которые пытались помочь Брежневу, используя новые технологии и материалы.

Пациент был трудный: у него быстро происходило изменение твердых и мягких тканей челюсти и зубные протезы плохо сидели. Когда Брежнев выступал, он должен был языком поддерживать протез. Поэтому он плохо говорил, возникали цокающие звуки, смешившие аудиторию. Задача состояла в том, чтобы изготовить такой протез, который бы очень плотно присасывался, тогда Леонид Ильич мог бы спокойно говорить.

Сохранилась личная записка Брежнева, датированная 22 октября 1974 года и адресованная Фалину в Бонн:

«Валентин Михайлович — прошу передать врачам, что я жду их с надеждой на успех дела — мне очень трудно передать ощущение во всех деталях от того, что я испытываю от ношения оставленной модели, хотя я все время пользуюсь ею.

В целом хотелось бы, чтобы она была легче — особое неудобство я испытываю в местах соединения модели с моим мостом — выпирание моих крайних зубов создает неприятное ощущение для языка. Обо всем этом мы говорили в Москве, и поэтому я не хотел бы вносить новых замечаний.

С уважением

Л. Брежнев».

Вместе с запиской Брежнев через Министерство иностранных дел переслал Фалину посылку с подарками немецким стоматологам, а самому послу — кусок кабаньего мяса, фирменный охотничий трофей генерального секретаря.

С весны 1973 года, по наблюдениям академика Чазова, «начали появляться периоды слабости функций центральной нервной системы, сопровождавшиеся бессонницей».

Тогда Леонид Ильич стал принимать успокаивающие и снотворные препараты — седуксен, эуноктин, ативан… Он глотал эти таблетки и днем, втайне от врача. Но сильнодействующие препараты вызывали депрессию и вялость. Поначалу врачам легко удавалось вывести его из этого состояния и вернуть ему работоспособность. С годами же активно стал развиваться атеросклероз сосудов головного мозга. Внешне это проявлялось в потере способности к самокритике, сентиментальности.

Он постоянно возвращался к воспоминаниям о военных годах. Любил смотреть старые фильмы с актрисой Марикой Рёкк. Эти цветные музыкальные ленты в послевоенной стране произвели огромное впечатление. Леонид Ильич смотрел их и вновь переживал те же чувства.

Ослабела память, он с трудом сосредоточивался, забывал, что только что сказал. И у него возникало стойкое нежелание заниматься делами. Леонид Ильич раздражался, когда от него требовали решений.

«Один из его секретарей, проработавший с Леонидом Ильичом восемнадцать лет, — писал Карен Брутенц, — рассказывал, что он, недовольный, бывало, швырял пачки привезенных ему на ознакомление шифровок, и они разлетались веером по комнате».

Когда Брежнев приехал в Бонн в мае 1973 года, вспоминал канцлер ФРГ Вилли Брандт, он был «в плохой форме, производил впечатление утомленного и рассеянного человека. Создавалось впечатление, что он плохо себя чувствовал».

Академик Чазов набрался духу и откровенно поговорил с Брежневым один на один. Он пытался напугать своего главного пациента, говорил, что о его недугах — астении, склерозе мозговых сосудов — могут узнать и широкие массы, и его недоброжелатели.

Брежнев выслушал его внимательно, но не поверил:

— Ты всё преувеличиваешь. Товарищи ко мне относятся хорошо. Я уверен, что никто из них и в мыслях не держит выступить против меня. Я им нужен. Косыгин, хотя и себе на уме, но большой поддержкой в политбюро не пользуется. Подгорный — мой друг, мы с ним откровенны, и я уверен в его добром отношении ко мне. Что касается режима, то я постараюсь его выполнять. Если надо, каждый день буду плавать в бассейне. В отношении успокаивающих средств, ты подумай с профессорами, что надо сделать, чтобы у меня не появлялась бессонница…

Но без привычных препаратов он существовать не мог. Генеральный секретарь не только хотел спать, ему нужно было снимать напряжение, которого он не выдерживал.

Лекарственные средства воздействовали на биохимические процессы в его организме, определяя его настроение и степень работоспобности. Иногда он с трудом поддерживал отношения с внешним миром.

Весной 1974 года Вадима Кирпиченко назначили заместителем начальника разведки и начальником управления «С» (нелегальная разведка). Андропов привел его к Брежневу. По существовавшему порядку в ЦК утверждались только высшие руководители комитета, начиная с члена коллегии. Но Андропов заботился о престиже своих кадров.

«Генсек был ласковый, томный, неторопливый, незамысловато шутил, — вспоминал Кирпиченко. — Говорил он — явно с подсказки Андропова и его же словами — о том, что работа в нелегальной разведке штучная, что туда должны идти самые стойкие, смелые, сильные, без всяких слабостей и изъянов люди. Партия ценит этот коллектив, и мне-де оказано большое доверие».

В июле 1974 года первый секретарь Воронежского обкома Виталий Воротников приехал на пленум ЦК и на сессию Верховного Совета. Зашел к Кулакову по сельским делам. В конце беседы Федор Давыдович, как обычно, заметил:

— Вам следовало бы информировать о делах и генерального секретаря.

Вечером Воротников пришел на Старую площадь, поднялся на пятый этаж. В приемной уже было около тридцати первых секретарей. В семь вечера всех пригласили в кабинет генерального секретаря.

Брежнев заговорил о сельском хозяйстве, о ходе уборки зерновых, о транспорте, потом о сахарной свекле, о мелиорации, о том, что надо использовать северные реки, потому что в Средней Азии колоссальная нехватка воды и под угрозой сбор хлопка. Потом словно потерял интерес к беседе.

«Видно было, что генсек устал, как-то сразу сник, — вспоминал Воротников. — От начального активно-напористого поведения не осталось и следа. Я тогда объяснил такое состояние чрезмерной перегрузкой в работе. Он и сам подчеркивал это. Однако последующие встречи с Леонидом Ильичом, его внешний облик, поведение, разговор явно говорили о нарастании болезненного состояния».

В декабре Воротников опять побывал у Кулакова, понял, что его предложения о совершенствовании управления сельским хозяйством завязли в аппарате. От Кулакова поднялся на пятый этаж к Брежневу. В приемной сидела знаменитая в те годы Ядгар Садыковна Насриддинова, которая несколько лет была председателем Совета национальностей Верховного Совета СССР. О ней ходили нехорошие слухи, говорили о больших взятках. Ее сняли с должности, и теперь она пришла просить Брежнева о новом назначении.

Дежурный секретарь объяснил Воротникову:

— Леонид Ильич не планировал никого принимать. Но сейчас у него Анатолий Федорович Добрынин, наш посол в Соединенных Штатах. Подождите, я спрошу, примет ли он вас.

Когда Добрынин вышел, в кабинет генерального заглянул секретарь. Выйдя, он попросил Ядгар Садыковну зайти и сказал Воротникову, что его Брежнев тоже примет.

Через сорок минут настала очередь Воротникова. Брежнев ворчливо сказал:

— Заходи, Воротников. Всё говорите, что надо беречь Брежнева, а сами нагружаете. Вот Насриддинова вымотала мне душу.

Ядгар Насриддинова все-таки упросила дать ей должность. Вскоре она была назначена заместителем министра промышленности строительных материалов, поскольку в молодости она была строителем…

Генсек был расстроен и заторможен. Говорил медленно, ему, похоже, мешали зубные протезы. Брежнев, не спрашивая, зачем пришел Воротников, стал говорить о разных вещах. Воротников только два слова сказал, что в области всё хорошо, и стал прощаться. Брежнев положил ему руку на плечо и проводил до двери.

Впечатление встреча оставила нерадостное, вспоминал Воротников. Какая-то неадекватность поведения, Брежнев перескакивал с темы на тему, терял нить разговора. То оживится, то потухнет и замолчит.

В июле 1974 года Брежнев приехал в Варшаву на празднование тридцатилетия Польской Народной Республики.

Накануне у Брежнева на даче случился срыв. Личный врач констатировал астеническое состояние. Его с трудом привели в норму и доставили в Варшаву. Ему предстояло выступать на торжественном заседании. Врачи просили Леонида Ильича соблюдать режим. Брежнев разозлился и запретил пускать их в резиденцию. Врачи действительно не смогли к нему попасть.

На ночь он принял большую дозу успокаивающих препаратов, и утром его с трудом подняли на ноги. На торжественном заседании в Варшаве он был совершенно невменяемым, пытался дирижировать, когда зал пел «Интернационал».

 

Старческий эгоизм

Критически важным эпизодом в истории болезни Леонида Ильича оказались переговоры в ноябре 1974 года с американским президентом Джеральдом Фордом.

Переговоры были на очень сложную тему — обсуждалось новое соглашение по ограничению стратегических наступательных вооружений. К тому же Брежнев с Фордом встречались в первый раз. Неясно было, получится ли контакт.

Все документы, связанные с ограничением стратегических вооружений, были заранее согласованы. Но Форд внезапно попросил кое-что поменять. По мнению советских экспертов, это изменение, выгодное американцам, вполне можно было принять — в расчете на ответные уступки. Во всяком случае не следовало отказываться от подписания столь важных документов.

Но Брежнев не хотел брать на себя единоличное решение и в соответствии с партийными традициями запросил мнение политбюро. Тем более что встрече с Фордом и без того предшествовала бурная дискуссия в Москве.

Военные доказывали, что нельзя подписывать договор, если в нем не учтены американские средства передового базирования — ракеты и самолеты на базах вокруг СССР. Это оружие первого удара, учитывая их близость к советской территории.

Министр обороны Гречко грозно сказал, что если подобный договор будет заключен, то военные снимают с себя ответственность за безопасность страны.

Брежнев возмутился: как это Гречко смеет обвинять генерального секретаря в забвении интересов родины? Андрей Антонович потом позвонил, извинился. Брежнев ему зло ответил:

— Так не пойдет. Назвал предателем при всех, а берешь слова назад втихую.

Предварительную схватку Брежнев выиграл. Но теперь, когда он уже был во Владивостоке, возникло новое затруднение. Старшим в Москве оставался Подгорный. Он через два часа перезвонил Брежневу и сказал, что, по мнению военных, предложение американцев совершенно неприемлемо. Подгорный предложил отложить встречу до следующего года, а за это время поднажать на Вашингтон.

Генеральный секретарь пребывал в нерешительности. Он не хотел срывать встречу с Джеральдом Фордом, но и не считал возможным идти против мнения членов политбюро, оставшихся в Москве. Брежнев пошел советоваться с Громыко. Министр иностранных дел твердо высказался против переноса встречи, считая, что это нанесет ущерб советско-американским отношениям да и заморозит переговоры по стратегическим вооружениям.

Тогда Брежнев опять сел за телефон, поговорил с Косыгиным, Устиновым и Андроповым, а потом еще раз позвонил Подгорному. Но тот стоял на своем, да еще и позвал к аппарату министра обороны Гречко, который вообще не хотел договариваться с американцами.

Вот тогда Брежнев взорвался. Он сказал Подгорному:

— Хорошо, раз вы настаиваете, я сейчас же объявлю Форду, что встреча прекращается, а сам возвращаюсь в Москву. Соберем политбюро, я там вместе с Громыко выступлю, расскажу, что из-за вас сорвались важнейшие переговоры, и пусть нас рассудят.

Маршал Гречко пошел на попятный. Подгорный испугался и сказал, что ему, Брежневу, там на месте виднее, как вести дело с американцами, а политбюро в любом случае поддержит его решение. Брежнев вновь настоял на своем, но все эти споры ему дорого обошлись. Он очень нервничал, и во время переговоров у него случился спазм сосудов головного мозга.

Леонид Ильич во Владивостоке держался из последних сил. Начальник охраны Рябенко предупредил Чазова:

— Евгений Иванович, он на пределе, ждите очередного срыва.

После переговоров Форду устроили прогулку по городу. Уже в машине Брежнев пожаловался на усталость. Последний разговор с американским президентом должен был состояться в личном поезде Брежнева. Суходрев, проходя мимо купе Леонида Ильича, увидел такую картину. Брежнев лежал с закрытыми глазами. Рядом сидел Чазов. Беседу пришлось отменить. Но в аэропорту Брежнев все-таки появился, чтобы проводить Форда. Перед тем как молодецки взбежать по трапу, американский президент скинул с себя роскошную куртку, сшитую из меха волка, ласки и бобра, и отдал ее Брежневу.

Из Владивостока Леонид Ильич, как было намечено, вылетел в Монголию. Говорили, что по дороге у него произошло серьезное нарушение мозгового кровообращения. По словам Чазова, Брежнев впал «в невменяемое астеническое состояние по причине чрезмерного приема сильнодействующих успокаивающих средств, к чему он пристрастился».

В Улан-Баторе Брежнев свою программу выполнил полностью — провел переговоры, присутствовал на приеме и на длительном концерте.

На ближайшем пленуме ЦК Брежнев председательствовал, но не выступал. Он был заторможенным, вспоминают участники пленума, путал фамилии ораторов, так и не смог выговорить фамилию первого секретаря ЦК Литвы Пятраса Пятровича Гришкявичюса. Пытался несколько раз, но сбивался. Махнув рукой, огорченно сказал:

— Ну, вы же все его знаете — Петр Петрович.

В декабре 1974 года Брежнев прилетел с официальным визитом во Францию. В самолете он плохо себя чувствовал, хотел полежать. Его помощники попросили французов отложить начало переговоров. Президент Валери Жискар д'Эстен, не понимая, в чем дело, ответил, что у них и так мало времени, надо работать. Французский президент отличался отменным здоровьем, у него даже не было личного врача… Брежнев приехал в Елисейский дворец.

«Брежнев движется мне навстречу, — описал эту сцену Жискар д'Эстен, выйдя в отставку. — Он ступает нерешительно и нетвердо, словно на каждом шагу уточняя направление движения…

Глубоко посаженные живые глаза образуют косые щелки на его полном, расширяющемся книзу лице, скрывающем шею. По движению челюсти заметно, что у него нарушена артикуляция…

Я вижу, с каким усилием он произносит слова. Когда его губы двигаются, мне кажется, я слышу постукивание размякших костей, словно его челюсти плавают в жидкости…

Внезапно Леонид Брежнев встает — в дальнейшем я еще не раз столкнусь с этой его манерой — и тотчас же направляется к выходу. Он что-то говорит переводчику, вероятно, просит открыть дверь… Как только Брежнев делает первый шаг, он перестает замечать присутствие других людей. Главное — контролировать направление движения.

— Мне нужно отдохнуть, — говорит он, расставаясь со мной».

30 декабря 1974 года Брежнев принял Андропова вместе с Крючковым. Это были смотрины. Андропов внес в ЦК предложение назначить Владимира Александровича Крючкова начальником Первого главного управления (внешняя разведка) и одновременно заместителем председателя КГБ.

«Перед беседой Юрий Владимирович предупредил меня, чтобы я не очень удивлялся, если генсек покажется мне не в форме, — вспоминал Крючков, — главное, мол, говорить погромче и не переспрашивать, если что трудно будет разобрать в его словах. Так что в Кремль я прибыл уже подготовленным, но то, что я увидел, превзошло все мои ожидания.

За столом сидел совершенно больной человек, который с большим трудом поднялся, чтобы поздороваться со мной, и долго не мог отдышаться, когда после этого буквально рухнул опять в кресло».

Андропов громким голосом представил Крючкова. Леонид Ильич еле выдавил из себя:

— Что ж, будем решать.

Крючков произнес положенные в таких случаях слова. Прощаясь, Леонид Ильич обнял нового начальника политической разведки и почему-то прослезился…

Личный врач генерального секретаря Николай Родионов умер от рака легких. Его сменил Михаил Титович Косарев, который с 1971 года работал в спецбольнице на улице Грановского. Он нашел пациента в плохом состоянии. Хотя, по мнению Косарева, Леонид Ильич не был самым больным в политбюро. Брежнева сгубили седативные препараты. А если бы он вовремя ушел на пенсию и перестал себя насиловать, то еще пожил бы.

— Он все время хотел спать, — рассказывал Косарев. — Во время поездки за границу мы следили, чтобы он не злоупотреблял таблетками. А он дежурному охраннику написал в журнале: «Если Чазов с Косаревым придут меня будить, применить табельное оружие».

Брежнев из-за снотворных просыпался поздно и утром долго приходил в себя. Разговаривать с ним в таком состоянии было бессмысленно.

В августе 1975 года Брежневу предстояло ехать в Хельсинки подписывать вместе с руководителями всех стран континента Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Его с трудом удалось вывести из состояния мышечной астении и депрессии. Врачи боялись, что срыв произойдет в Хельсинки на глазах всего мира.

В окружении Леонида Ильича нервничали.

Начальнику Третьего (скандинавского) отдела Первого главного управления КГБ Виктору Грушко, имевшему канал прямой закрытой связи с резидентурой Хельсинки, позвонил генерал Георгий Цинев.

Он спросил:

— Где сейчас находится Леонид Ильич?

— Он сейчас как раз подъезжает на автомашине к дому «Финляндия», в котором будет происходить встреча, — доложил Грушко.

— Далеко ему идти пешком? — забеспокоился Цинев.

— Нет. Машины остальных глав государств останавливаются чуть поодаль, а нашего генерального секретаря подвозят сейчас прямо к главному входу.

— Отлично, — сказал Цинев, довольный осведомленностью своего подчиненного.

Первый заместитель председателя КГБ и не подозревал, что Виктор Грушко просто включил телевизор и комментировал то, что показывало телевидение.

В Хельсинки всё прошло как по маслу.

Правда, в последний момент Леонид Ильич отказался ехать на торжественный обед, который президент Финляндии Кекконен давал в честь глав делегаций. Но его все-таки уговорили поехать — иначе случился бы скандал.

Иногда он вполне отдавал себе отчет в собственном физическом состоянии и задумывался над тем, как это скрыть.

В конце 1975 года Брежнев был занят подготовкой очередного партийного съезда.

«Он обсуждал с нами, не стоит ли поручить Суслову открыть съезд, — вспоминал Черняев. — Он, Брежнев, сам очень бы хотел это сделать — ведь генеральный секретарь:

— Но тогда придется в течение получаса произносить приветствия иностранным гостям, называть труднопроизносимые фамилии. И — устанешь еще до начала доклада.

Брежнев очень тревожился по поводу того, что болезнь челюсти не позволит ему внятно говорить несколько часов подряд. Он действительно утомляется после двадцати пяти — тридцати минут говорения, и начинается косноязычие.

Шишлин предложил: пусть Леонид Ильич войдет в зал один, откроет съезд, проведет выборы президиума и даст слово Суслову для перечисления братских партий. На том Брежнев и порешил, успокоившись и заметив:

— Так-то лучше».

В принципе, он очень заботился о себе.

Он курил сигареты «Новость». Ему делали сигареты с длинным фильтром. В 1975 году Брежнев бросил курить. Стоматологи внушили ему, что протезирование не удается из-за того, что курение раздражает слизистую оболочку рта. И он нашел в себе силы отказаться от табака.

Чазов убедил его плавать каждый день. На даче Леонид Ильич начинал утро с бассейна. В отпуске подолгу плавал в Черном море. Собственно, ничего иного в отпуске он не делал. Гулять и читать не любил. Поплавав, садился на пирсе под тентом и играл в домино. Постоянные партнеры — помощник, сопровождавший его в отпуске, врач, охранник.

В море рядом с ним всегда плыли два охранника, неподалеку шли шлюпка еще с двумя охранниками и катер с аквалангистами и врачом-реаниматором. Однажды у него что-то произошло с головой и он стал тонуть.

«По мере того как Брежнев дряхлел и у него усугублялся склероз, — писал Чазов, — все более четко обозначались две его навязчивые идеи — несмотря ни на что, он должен плавать в море и охотиться. Видимо, этим он хотел доказать окружающим, а возможно, прежде всего самому себе, что он еще сохранил свою активность и форму, которой всегда гордился».

Академик Петровский, описывая историю болезни Брежнева, прибегает к термину «дезагравация». Это ситуация, когда больной преувеличивает свое физическое благополучие и не жалуется на болезни. Леонид Ильич вовсе не считал себя больным. И убедить его уменьшить количество снотворных и седативных препаратов не удалось. Он попал в зависимость от них, это была своего рода токсикомания, разрушавшая личность.

Кажется странным, что Брежнев, который прошел войну и выиграл столько политических сражений, был человеком со слабой психической структурой. Он, как гимназистка, мог упасть в обморок. Психика главы государства не выдерживала постоянных стрессов. Когда возникала неприятная ситуация, он хотел уйти в сон.

Леонид Ильич инстинктивно искал способ снять напряжение, хотя бы на несколько часов избавить себя от груза непосильных проблем. Что мужчина обычно делает в такой ситуации? Прибегает к помощи алкоголя.

Пока Леонид Ильич был относительно здоров, мог под хорошую закуску прилично выпить — и без плачевных последствий. В 1973 году Брежнев приехал в Соединенные Штаты. Ужинал у Никсона на даче.

— Появился официант, — вспоминал Виктор Суходрев. — И довольный Никсон сказал: специально для вас я припас бутылку «Столичной». Официант разлил водку по рюмкам и унес бутылку.

Дальше имелось в виду, что хозяин и гости станут пить вино — по классическому образцу: к рыбе — белое, к мясу — красное. Слуга стал разливать белое вино. Тут Брежнев недовольно сказал:

— Ну, зачем же так, пусть нальет еще по рюмке водки. Суходрев перевел. А слуга уже ушел. Никсон попросил:

— Нажмите кнопку.

Появился слуга, выслушал распоряжение Никсона, налил всем по рюмке и опять хотел уйти. Но тут Брежнев успел вмешаться:

— Чего он уносит, пусть оставит на столе, мы сами разберемся.

Вместо вина за ужином выпили втроем бутылку водки.

— Брежнев — не пьяница, он вообще непьющий человек, — рассказывал в газетном интервью его помощник Виктор Голиков. — В лучшем случае, если какое-то событие, праздник, он рюмочку выпьет — и всё. Я одному дураку сказал: «Ты знаешь, я выпил за свою жизнь столько, что Брежневу вместе с тобой и такими, как ты, столько не выпить». Я не пьяница, но я жил недалеко от Абрау-Дюрсо, Анапы. Попал в Молдавию — тоже винодельческая страна. А Леонид Ильич вина-то по-настоящему не пил…

Но с годами Брежнев стал серьезно ограничивать себя в спиртном. По словам Чазова, в периоды неприятностей в семье Леонид Ильич прикладывался к коньяку, но это продолжалось недолго. На приемах и торжественных обедах из бутылки с наклейкой «Столичная» ему наливали простой воды.

В последние годы Брежнев уже нуждался в более сильных средствах, чем алкоголь, дававший лишь кратковременную передышку. Он открыл для себя снотворные препараты, которые позволяли ему надолго забыться. Брежнев принимал снотворное, считая, что без таблеток он не в состоянии заснуть. Конечно, пожилые люди не спят так же крепко, как молодые, но бессонницы, как считают врачи, у него не было. Леонид Ильич спал достаточно, но внушил себе, что ему нужно спать больше.

Это сейчас появились легкие препараты без серьезных побочных последствий, а тогдашние снотворные действовали на нервную систему и постепенно вызывали дряхление.

Окружащие не понимали, что происходит с генеральным секретарем, отчего он пребывает в таком странном состоянии.

— Чем дальше, тем чаще он был в странном состоянии, словно спросонья, — вспоминал Виктор Суходрев. — Потом уже узнал, что он пристрастился к снотворным. Из-за этого произошла атрофия мышечного аппарата, он стал плохо говорить.

В 1974 году Леонид Ильич прилетел в Казахстан на торжества, посвященные двадцатилетию освоения целины. Вечером он пригласил к себе Виктора Голикова. Тот застал у генерального секретаря личного врача — Николая Родионова, который выдал Брежневу четыре или пять таблеток снотворного. А Брежнев молящим голосом попросил:

— Коля, дай еще одну.

— Нет, Леонид Ильич, хватит.

Голиков и Родионов вышли вместе. Голиков с раздражением сказал:

— Коля, ну что тебе жалко лишней таблетки, что ли?

— Виктор, ты не знаешь всего — это ведь наркотик. Дело не только в том, что Брежневу хотелось спать. Ему надо было хотя бы на время отключиться, уйти от проблем. У него иногда прорывалось раздражение:

— Да что же это такое, ничего невозможно решить! Брежнев изрядно подорвал свое здоровье неумеренным приемом снотворных. Если бы он не глотал таблетки в таком количестве, он бы так быстро не сдал.

— Это токсикомания. — Академик Чазов не сомневался в диагнозе. — Человек привыкает к препарату и не может без него. Это и привело к дряхлению. Если бы не это, он бы еще держался.

И в семье с горечью замечали, что Леонид Ильич всё чаще уходит в себя, погружается в невеселые раздумья, что он отрешен от дел и безразличен к окружающему миру. Старел на глазах.

«Он на ночь пил по четыре-пять снотворных таблеток, — вспоминал Голиков. — Он стал уже наркоманом… Я заметил, что Леонид Ильич на ногах твердо не стоит, стал глохнуть, речь нечленораздельная. Поразмыслив, решил поговорить с Брежневым один на один и даже направился к нему в кабинет. Но у него была Галя Дорошина.

В последнее время Брежнев только ее терпел, принимал с документами. Всё шло через нее. Я ее всегда считал умной, порядочной женщиной. Позвал ее:

— Галя, мне надо с Леонидом Ильичом поговорить. Он же умный человек. Как он не понимает, что губит себя, употребляя свое снотворное. Быстро устает и после обеда обязательно спит.

А Галя Дорошина мне говорит:

— Виктор Андреевич, не делайте этого. Если вы только заговорите с ним на эту тему, он вас возненавидит и от вас избавится».

Чуть ли не единственным связующим звеном между Брежневым и остальным миром оставалась его референт-стенографистка Галина Анатольевна Дорошина. Она приносила Брежневу наиболее важные документы, которые необходимо было довести до его сведения.

Когда состояние Брежнева ухудшилось и нужно было как-то повлиять на генерального секретаря, чтобы он соблюдал режим и заботился о своем здоровье, Чазов обратился к Андропову. Андропов не рискнул сам заговорить об этом с Леонидом Ильичом. Пошел к Суслову. Тот был очень недоволен, что к нему обращаются с таким вопросом, вяло сказал, что при случае поговорит с Брежневым, но ему явно не хотелось этого делать.

А мог ли кто-нибудь еще в высшем эшелоне власти рискнуть и вмешаться в личные дела генерального секретаря?

Начальник столичного управления госбезопасности Виктор Алидин вспоминал, как однажды член политбюро и первый секретарь Московского горкома Виктор Гришин попросил его зайти, чтобы посоветоваться по щекотливому вопросу.

У Гришина только что побывал болгарский посол и рассказал о том, как в Болгарию приезжал сын Леонида Ильича — первый заместитель министра внешней торговли Юрий Брежнев со своей секретаршей. По словам посла, сын генерального вел себя недостойно. В результате по Болгарии пошли нехорошие разговоры о Леониде Ильиче и его семье.

Гришин сказал Алидину, что считает необходимым поставить в известность о поведении Брежнева-младшего самого Леонида Ильича, но на всякий случай решил посоветоваться.

Опытный генерал госбезопасности категорически не советовал Гришину этого делать:

— Леонид Ильич подобный разговор может расценить как вмешательство в его личную жизнь. Ведь посол Болгарии мог и сам встретиться с Леонидом Ильичом и рассказать ему о сыне, а он сделал хитрый ход, подбросив эту проблему вам…

Брежнев нуждался, по существу, в психиатрической помощи. Но кто бы решился предложить генеральному секретарю побеседовать с психотерапевтом?

— Мы всё перепробовали, — рассказывал Чазов. — Одного кудесника привезли из Монголии. Он занимался иглоукалыванием, применял разные тибетские методы, всякие обкуривания. Ничего не помогало.

Весной 1981 года председатель Госплана Николай Байбаков, озабоченный здоровьем своей жены, узнал, что в Тбилиси некая Джуна Давиташвили лечит больных бесконтактным массажем. Байбаков пригласил ее в Москву.

Потом Брежневу через одного из помощников, который тоже у нее лечился, передали письмо относительно Джуны. Леонид Ильич позвонил Байбакову:

— Николай, что это за бабка, Джуна? Ты что, лечился у нее? Что она хочет?

Байбаков поведал о ее успехах.

— Что требуется для ее нормальной работы? — спросил Брежнев.

Байбаков пояснил:

— Во-первых, прописать в Москве. Председатель исполкома Моссовета Промыслов отказывается это сделать, потому что возражает министр здравоохранения Петровский. Вовторых, обязать Академию медицинских наук исследовать метод бесконтактного массажа и дать заключение.

Через день Джуна получила разрешение на прописку. А еще через два дня к Байбакову приехали новый министр здравоохранения Сергей Петрович Буренков и президент Академии медицинских наук Николай Николаевич Блохин.

Но помочь Брежневу Джуна не могла.

В первых числах января 1977 года бригаду, сочинявшую речи генеральному секретарю, собрали в кремлевском кабинете Брежнева. Черняев записал его слова:

— Проснулся сегодня, зарядку сделал… Думаю, чтой-то такое мне вчера в голову пришло?… Не сразу вспомнил. А вот что! Неплохая в самом деле идея. Двадцатого Картер вступает в должность. Почему бы не сказать что-нибудь ему такое перед этим, вроде как добрую волю проявить. И предлог хороший — Тулу-то ведь недавно наградили, дали городу Героя. Я в Туле ни разу не был, хотя десятки раз проезжал через нее, туляки мне даже ружье чинили. Вот и поеду, поздравлю их, вспомню, как стояли насмерть во время войны, можно сказать — спасли Москву. И заодно скажу Картеру что нужно.

Он стал ходить по кабинету, диктовать схему выступления. Вернулся к тулякам:

— Надо упомянуть тех, кто воевал и остался жив. Я вот ведь воевал, а живой.

Он прослезился. Прошел к письменному столу, достал платок из ящика:

— У меня настроение произнести это с волей. Я подготовлюсь… Вообще я считаю, что мне надо время от времени выступать перед народом… Это поднимает людей, вызывает энтузиазм.

17 января 1977 года, за три дня до инаугурации нового американского президента Джимми Картера, Брежнев на поезде приехал в Тулу. Леонида Ильича свозили в Ясную Поляну, на Тульский машиностроительный завод имени Ванникова, потом доставили на встречу с городским активом. Он выполнил намеченное. Прикрепил к знамени Тулы золотую звезду, порадовал амбициозного первого секретаря обкома Ивана Харитоновича Юнака, своего человека (после войны Юнак работал председателем Днепропетровского облисполкома).

Но Леонид Ильич явно переоценивал свои силы. По привычке брался читать обширные доклады, которые не мог осилить. Путал слова, говорил так, что ничего нельзя было понять. Иногда останавливался, сам себя спрашивал:

— Правильно я прочитал-то?

И зал, слыша это бормотание, замирал в изумлении. В телевизионных отчетах, разумеется, всё это вырезалось. Оставляли только приличные куски. Но и над ними народ хохотал.

Причиной плохой дикции была мышечная слабость — еще одно последствие приема снотворных препаратов.

Чем дальше, тем меньше Брежнев был способен вести серьезные переговоры, вспоминал Виктор Суходрев. Он зачитывал подготовленный текст, не очень интересуясь ответами иностранных партнеров. А сами переговоры передоверял Громыко, говорил с видимым облегчением:

— Ну, Андрей, включайся. И тот уже вел диалог.

Брежнев переживал из-за того, что у него возникли проблемы с речью. После переговоров с тревогой говорил Громыко:

— Андрей, по-моему, я сегодня плохо говорил…

Громыко был начеку:

— Нет, нет, Леонид. Все нормально. Все нормально… Тут ни убавить, ни прибавить…

Посол Владимир Ступишин вспоминал, как на переговорах Брежнев зачитывал всё по бумаге и периодически осведомлялся у Косыгина и Громыко:

— Ну что, Алексей, хорошо я читаю?

— Хорошо, хорошо, Леонид Ильич.

— Ну что, Андрей, хорошо я читаю?

— Хорошо, очень хорошо, Леонид Ильич.

Только однажды Брежнев вдруг поднял голову и неожиданно сказал французскому президенту:

— Что мы с вами тут толчем воду в ступе? Говорим о разоружении, так это одни слова, потому что не хотите вы никакого разоружения.

Валери Жискар д'Эстэн оторопел, но быстро нашелся, и переговоры вернулись в прежнее, размеренное русло.

Леонид Ильич действовал скорее по инерции. Помнил, что у него какие-то обязанности. В 1978 году он позвонил в машину Соломенцеву, председателю Совмина РСФСР. Голос слабый, хриплый:

— Михаил Сергеевич, я тут хвораю, на постельном режиме, все мысли об урожае. Сколько нынче соберем?

В международных делах Брежнев всё больше полагался на своего министра. Когда посол в ФРГ Валентин Фалин, разговаривая с Брежневым, что-то предлагал, тот всегда интересовался:

— А что думает Громыко?

Фалин говорил:

— Министр, разумеется, в курсе. Но министр не принимает к рассмотрению точек зрения, не совпадающих с его собственной.

На это Брежнев обыкновенно отвечал:

— Я с тобой согласен. Убеди Громыко и действуй.

Брежнев заметно сдал. Глаза у него стали злые и подозрительные, писал Валентин Фалин, пропал юмор. Он перестал интересоваться внешним миром, отношением к нему людей. До 1977 года Брежнев запрещал останавливать из-за него уличное движение. А когда стал болеть, увидев скопление машин, недовольно сказал своему охраннику Владимиру Медведеву:

— Ну, подождут немного, ничего не случится. Что же, генсек должен ждать?

Приехав в аэропорт «Внуково-2», чтобы встретить важного иностранного гостя, вспоминал Карен Брутенц, Леонид Ильич обходил чиновников, выстроившихся в ряд. Увидев председателя Гостелерадио Сергея Георгиевича Лапина, немного оживлялся и спрашивал:

— Почему мало показываешь хоккей?

Если это происходило летом, то задавал аналогичный вопрос относительно футбола. Потом он в ожидании прилета самолета садился в кресло и, повернув одутловатое, неподвижное лицо в сторону, устремлял взгляд в одну точку. Казалось, он просто не сознает, где находится…

Когда Брежнев приехал в Киев открывать памятник и музей Великой Отечественной, руководители Украины поразились тому, как изменился Брежнев. На митинге он с трудом и очень медленно прочитал написанный ему текст, ни на секунду не оторвавшись от бумаги. На обеде, устроенном политбюро ЦК компартии Украины, точно так же прочитал две странички. И всё. Больше ни на что он не был способен.

Брежнев, как ни странно это звучит, по-прежнему вел дневник. Отрывки были опубликованы в перестроечные годы. Вот записи 1977 года (с сохранением орфографии):

«Смотрел „программу времени“. Ужин — сон… Зарядка. Затем говорил с Черненко… Помыл голову Толя. Вес 86 700… Портные — костюм серенький отдал — и тужурку кож. прогулочную взял… Никуда не ездил — никому не звонил мне тоже самое — утром стригся брился и мыл голову… Говорил с Подгорным о футболе и хокее и немного о конституции… Говорил с Медуновым на селе — хорошо…»

Столь же содержательными были и разговоры главы государства с самыми близкими людьми. Его внук Андрей рассказывал:

«Когда приходили гости и начинались чай и разговоры, мы старались скорее уйти, потому что выслушивать это было невыносимо: как лучше печь печенье, закатывать консервные банки или как Леонид Ильич был на охоте. Мы его охотничьи байки и так знали наизусть».

Это была уже очень странная жизнь.

Он спал десять-двенадцать часов, плавал в бассейне, ходил на хоккей, ездил в Завидово. На несколько часов приезжал в Кремль, да и то не каждый день. Принимал иностранные делегации, проводил заседание политбюро и сбегал.

Он перебрался со Старой площади в Кремль, чтобы быть подальше от аппарата ЦК, от секретарей ЦК и заведующих отделами, которые пытались к нему попасть. Теперь он был достижим только для Черненко. Андропов, Громыко и Устинов могли получить доступ к нему только в случае крайней необходимости. Всё, что должен был сказать, Брежнев зачитывал по бумажке. Если говорил от себя, то иногда терял нить разговора.

Основные решения принимались в узком кругу. Обычные механизмы власти перестали функционировать.

Суслов однажды провел заседание секретариата ЦК за одиннадцать минут. Обсуждать было нечего и незачем. Кириленко заседал дольше, потому что любил поговорить о необходимости укрепить дисциплину.

Расслабились и остальные руководители партии.

Охранник генерального записал типичный разговор между Брежневым и Черненко.

Леонид Ильич жалуется на то, что плохо спит. Черненко механически бормочет:

— Всё хорошо, всё хорошо…

Брежнев повторяет:

— Уснуть ночью никак не могу!

Черненко по-прежнему кивает (он сам принимал большие дозы снотворного):

— Всё хорошо, всё хорошо.

Тут Брежнев не выдерживает:

— Что ж тут хорошего? Я спать не могу, а ты — «всё хорошо»!

Тут только Черненко словно просыпается:

— А, это нехорошо.

Но они оба вовсе не считали, что им пора уйти на покой.

«Даже совсем старые руководители, очень больные, не уходили на пенсию, — писал министр здравоохранения академик Петровский. — Им было не до перемен. Дожить бы до естественного конца при власти и собственном благополучии. Знаете, у врачей есть даже термин „старческий эгоизм“. Так вот, в годы застоя в руководстве страны прямо-таки процветал „старческий эгоизм“».

Иван Мозговой, избранный в 1980 году секретарем ЦК на Украине, наивно-прямолинейно спросил одного из коллег по аппарату:

— Чего вы так держитесь за свое кресло? Вам уже под семьдесят. Месяцем раньше уйдете, месяцем позже — какая разница?

Наступила пауза. Потом, сжав ручки кресла, тот сказал:

— Да я буду сражаться не только за год или месяц в этом кресле, а за день или даже час!

Через несколько лет Мозговой понял, почему никто из аппаратчиков по собственной воле не уходит на пенсию. Как только самого Мозгового лишили должности, то сразу же отключили все телефоны — дома и на даче. Он связался с заместителем председателя республиканского комитета госбезопасности, с которым по пятницам ходил в сауну, возмутился:

— Да как же так? Это же форменное хулиганство!

Тот философски ответил:

— Ты же знаешь, таков порядок, это не мной придумано.

Служебную дачу после ухода с должности просили освободить в трехдневный срок. Галина Николаевна Смирнова, жена Леонида Смирнова, который долгие годы был заместителем председателя Совета министров по военно-промышленному комплексу, не выдержала этого унижения и в этот трехдневный срок умерла от инфаркта. Заместителям председателя правительства полагались двухэтажные хорошо обставленные дачи со всеми удобствами и с обслуживающим персоналом…

Рабочий день генерального секретаря сократился до минимума.

Заседания политбюро Брежнев вел по шпаргалке, сбивался, путая вопросы. Картина была грустная.

«Последние два-три года до кончины он фактически пребывал в нерабочем состоянии, — писал Громыко в своих мемуарах. — Появлялся на несколько часов в кремлевском кабинете, но рассматривать назревшие вопросы не мог. Лишь по телефону обзванивал некоторых товарищей…

Состояние его было таким, что даже формальное заседание политбюро с серьезным рассмотрением поставленных в повестке дня проблем было для него уже затруднительным, а то и вовсе не под силу».

На заседаниях политбюро справа от генерального сидели: Суслов, Кириленко, Пельше, Соломенцев, Пономарев, Демичев, а слева — Косыгин, Гришин, Громыко, Андропов, Устинов, Черненко, Горбачев.

Если Леонид Ильич начинал советоваться с Сусловым, то на другом конце стола не слышали ни слова.

Черненко подходил к Брежневу, подкладывал ему бумаги, подсказывал:

— Это надо зачитать… Это уже решили.

Заседания становились всё более короткими. Обсуждение исключалось. Черненко заранее договаривался, чтобы не обременять генерального секретаря. Брежнев зачитывал предложение, присутствующие говорили:

— Всё ясно. Согласимся с мнением Леонида Ильича…

И решение принималось.

Брежнев не зря держал возле себя Черненко, которому мог абсолютно доверять. Леонид Ильич не в состоянии был разобраться в том, что подписывал. Именно Черненко следил за тем, чтобы обезопасить шефа от ошибок и глупостей. Брежнев подписывал только то, что приносил Черненко.

Чем хуже чувствовал себя Леонид Ильич, чем меньше ему хотелось заниматься делами, тем важнее становилась роль Черненко. Для Брежнева он стал чуть ли не единственным каналом связи с внешним миром.

Константин Устинович информировал Леонида Ильича о происходящем в мире. Он готовил и приносил Брежневу проекты всех решений, которые предстояло принять политбюро, в том числе по кадрам. Поначалу Константин Устинович осмеливался только давать советы, а в последние годы фактически часто принимал решения за Брежнева. К тому времени Черненко сам стал полноправным членом политбюро. Только Константин Устинович имел возможность по нескольку раз в день встречаться с генеральным секретарем.

Галина Дорошина привозила от Черненко документы и показывала Брежневу, где ему следует подписаться.

«Как-то в Завидове Брежнев сказал о себе: „Я — царь“, — вспоминал Афанасьев. — Но царем уже тогда его ни в народе, ни в партии даже с улыбкой не называли. Ближайшее окружение пыталось создать культ, безудержно изощряясь в лести. В верноподданничестве всех превзошли южане — Грузия, Азербайджан, среднеазиатские партийные лидеры…

И все-таки мне кажется, что культа Брежнева не было. Это было только подобие культа. И в стране, и в партии относились к нему с незлой усмешкой, снисходительно, с сочувствием и жалостью. Все прекрасно знали, что он тяжело болен, никем и ничем не управляет. В Москве парадом командовало всесильное трио — Суслов, Громыко, Устинов».

Такого же мнения придерживался Валентин Фалин, который увидел его в 1978 году после большого перерыва:

«Перемены к худшему бросались в глаза. Чаще всего он пребывал во взвинченном состоянии, и сопровождающие лица, включая Громыко, старались не попадаться ему на глаза. Не по летам старый человек, числившийся лидером великой державы, отдавался в общество телохранителей и обслуги.

Перечить ему по медицинским соображениям не полагалось. Все дела обделывались за спиной генерального. Оставалось поймать момент, чтобы заручиться его формальным „добро“. Подступало время какого-то мероприятия, остатками воли Брежнев взнуздывал себя, читал заготовленные Александровым и Блатовым бумажки…»

Фалин устал от работы послом. Брежнев пошел ему навстречу, вернул в Москву и определил в аппарат ЦК, в отдел внешнеполитической пропаганды:

«Наш отдел выходил на Брежнева. Но генеральный, визируя бумаги, ничего уже не решал. Чем больше бумаг ему подсовывалось, тем меньше он сознавал, что за этими бумагами…

Повторю во избежание недоразумений: в идиотию Брежнев до конца дней своих не впадал, памяти не утратил, иногда даже припекал подхалимов. Посещая в 1978 году музей 18-йармии в Баку — она держала оборону на Малой Земле под Новороссийском, — раздраженно буркнул мне:

— Если судить по экспозиции, 18-я решала судьбу войны».

Вадим Печенев из отдела пропаганды был свидетелем того, как в январе 1981 года во время ужина все, кто работал над очередным текстом для генерального, вместе с ним смотрели программу «Время». Леонид Ильич, слушая новости, вдруг проворчал:

— Опять всё Брежнев, Брежнев, Брежнев… Неужели не надоело?…

Леонид Ильич действительно устранился от всех текущих дел, не хотел и не мог ими заниматься. Но он оставался хозяином, и по-прежнему никто не смел ему перечить. Главные рычаги управления, кадровые, оставались в его руках. В этой сфере без него и за его спиной ничего не делалось.

Когда в ноябре 1978 года Михаила Сергеевича Горбачева сделали секретарем ЦК по сельскому хозяйству — вместо умершего Федора Кулакова — Черненко доверительно сказал ему:

— Леонид Ильич исходит из того, что ты на его стороне, лоялен по отношению к нему. Он это ценит.

На следующий день после избрания Горбачев пришел к Брежневу. Тот практически не реагировал на беседу. Произнес только одну фразу:

— Жаль Кулакова, хороший был человек… «Дальновидный Брежнев, — писал академик Чазов, — еще будучи в хорошем состоянии, так расставил кадры на всех уровнях, что мог быть спокоен за свое будущее при любых условиях, даже утратив способность к личному руководству партией и государством».

Никита Сергеевич Хрущев в семьдесят лет был куда крепче и здоровее Леонида Ильича. Тем не менее соратники, почувствовав слабость вождя, свергли его. Решительно никто не восстал против Брежнева.

 

«Хочу на отдых»

С 1972 года Андропов знал о бедственном состоянии здоровья Брежнева. С 1975 года — Суслов. С 1978 года заключения Четвертого главного управления о состоянии генсека передавались членам политбюро. Скрывать болезнь Брежнева стало невозможно. Он бы наверняка, заболев, лишился власти, если бы не успел к моменту болезни очистить политический небосклон от вероятных соперников и недоброжелателей.

Но Брежнев надежно обезопасил себя. Убрал всех, кто мог составить ему конкуренцию. В политбюро теперь работали либо очень престарелые люди, либо те, кто понимали, что ни на что не могут претендовать. В руководстве партией не осталось никого, кто был бы заинтересован в его уходе. Напротив, члены политбюро действительно хотели, чтобы Леонид Ильич занимал свой пост как можно дольше.

Окружение делало всё, чтобы продлить его дни у власти. Больше всех старались Андропов и госбезопасность и Черненко со своим партаппаратом.

Михаил Сергеевич Соломенцев вспоминал, что, когда ему в 1978 году исполнилось шестьдесят пять лет, он пошел к Кириленко: не должен ли он подать заявление о выходе на пенсию? Тот и разговаривать не стал. Пошел к Суслову. Это был ловко рассчитанный ход — посмотреть, какой будет реакция.

Суслов выслушал и корректно сказал:

— Вы всё освоили в экономике России. Вам сейчас работать и работать. Не рекомендую ставить этот вопрос.

Но передал разговор Брежневу.

И тот при случае спросил Соломенцева:

— Ты что, на пенсию собрался?

Соломенцев осторожно ответил, что не знает как быть — возраст вроде бы…

Брежнев, который был на семь лет старше, спросил:

— А мне, как думаешь, на покой еще не пора? Соломенцев ответил со всей убедительностью, на какую был способен:

— Нет, Леонид Ильич, вам еще работать и работать на благо родины. Я бы возражал против вашего ухода.

Впрочем, иногда Брежнев заговаривал об уходе на покой. В апреле 1979 года Леонид Ильич вдруг сказал начальнику своей охраны Александру Яковлевичу Рябенко:

— Хочу на отдых.

Рябенко думал, что генеральный секретарь собрался в отпуск. А выяснилось, что Брежнев завел речь об отставке. Черненко собрал политбюро. Леонид Ильич сказал, что ему, наверное, пора на пенсию. Все выступили против.

— Что ты, Леня! Ты нам нужен как знамя. За тобой идет народ. Ты должен остаться, — твердили члены политбюро, повторяя, что надо генеральному секретарю создать условия для работы, чтобы он больше отдыхал.

Брежнев великодушно согласился остаться на своем посту. Это был, скорее, пробный шар. Он хотел посмотреть, кто поддержит идею насчет пенсии. Но в политбюро люди были опытные, тертые, никто промашки не допустил.

Однажды на заседании политбюро тяжелобольной Брежнев отключился, потерял нить обсуждения. После политбюро Андропов сказал Горбачеву, который уже был переведен в Москву:

— Знаешь, Михаил, надо делать всё, чтобы и в этом положении поддержать Леонида Ильича. Это вопрос стабильности в партии, государстве, да и вопрос международной стабильности.

Громыко рассказывал сыну, как они с Андроповым навестили генсека, когда тот плохо себя чувствовал. И вдруг Брежнев им сказал:

— А не уйти ли мне на пенсию? Чувствую себя плохо всё чаще. Надо что-то предпринять.

Андропов отреагировал быстрее медлительного Громыко:

— Леонид Ильич, вы только живите и ни о чем не беспокойтесь. Только живите. Соратники у вас крепкие, мы не подведем.

Брежнев растрогался и со слезами на глазах сказал:

— Если вы все так считаете, то я еще поработаю.

В реальности Леонид Ильич уходить не собирался. И о скорой смерти, как и любой нормальный человек, он не думал, поэтому его разговоры относительно преемника — это было не всерьез.

В 1976 году Брежнева вновь наградили золотой звездой героя. Вручал ее Кириленко.

— Дорогой Леонид Ильич, — зачитывал Кириленко по бумажке, — я прежде всего хочу сказать, что я беспредельно счастлив, что в этот радостный и незабываемый для меня день ты, Леонид Ильич, — вместе с нами — твоими друзьями, которые вот уже второе десятилетие плодотворно работают под твоим мудрым руководством… Весь твой жизненный путь, твоя мудрость и талант дали тебе возможность собрать и впитать в себя такие драгоценные качества партийного и государственного деятеля, которые присущи только великому человеку нашего времени, вождю нашей партии и всех народов нашей Отчизны…

Семидесятилетие Брежнева отмечалось широко. Людмила Зыкина сказала красивый тост, выпила рюмку водки и разбила ее об пол. В Екатерининский зал Кремля пригласили и ветеранов 18-йармии.

Семидесятипятилетие Брежнева в 1981 году отмечалось еще более пышно. Он получил четвертую медаль Героя Советского Союза. Обед устроили в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Председательствовал на обеде или, точнее, был тамадой Суслов. Он даже позволял себе шутить:

— Ну, опять надо нового оратора объявлять, так и поесть не успеешь…

Поздравляли Леонида Ильича представители всех республик, военачальники, деятели науки и культуры. Бесконечно звучали эпитеты «великий» и «мудрый». Речи перемежались концертными номерами.

Министр среднего машиностроения (атомная промышленность) Ефим Павлович Славский прошел в президиум и, подняв бокал с коньяком, провозгласил тост за то, что благодаря Брежневу Советский Союз укрепил свое положение сверхдержавы.

Тост Брежневу понравился, как и сам Славский, который был на восемь лет старше Леонида Ильича, а работал как молодой. Глядя на никогда не болевшего Ефима Павловича, Брежнев и сам приободрился.

Пообедав, Леонид Ильич принимал снотворное и часов в пять ложился вздремнуть в комнате отдыха. Проснувшись, спрашивал у дежурных секретарей:

— Что нового?

Как только начинал волноваться, сам принимал успокаивающие препараты. Если в тот день был хоккейный или футбольный матч, звонил Лапину:

— Сережа, а хоккей-то я не посмотрел.

— Леонид Ильич, так мы транслировали матч.

— А ты еще раз покажи, — говорил Брежнев. — Сегодня не можешь, повтори завтра.

И повторяли — «по просьбе телезрителей».

Еще Леонид Ильич любил музыкальные передачи легкого жанра, праздничные «Огоньки», особенно выделял оперетту и цыган, поэтому в концерте обязательно участвовал Николай Сличенко.

Иностранные дипломаты видели, что Брежнев неработоспособен. Инструктировали своих лидеров, что он сможет отдать переговорам максимум два часа, большую часть времени займет чтение заготовленного текста, так что возможность что-то обсудить весьма ограничена.

В августе 1977 года в Москву прилетел президент Анголы Агостинью Нето. Он вдруг задал прямой вопрос относительно недавнего военного мятежа в Луанде:

— Я прилетел, чтобы от вас лично узнать, принимала ли Москва участие в заговоре против меня или нет? Меня информировали, что многие ваши люди были замешаны.

Все посмотрели на Брежнева, ожидая, что он ответит. Леонид Ильич, словно не слыша вопроса, приступил к чтению заготовленной для него справки:

— Обстановка у нас хорошая, виды на урожай отличные… Откровенное нежелание Леонида Ильича говорить на эту тему подтверждало худшие предположения ангольцев: значит, советские спецслужбы и военные действительно пытались свергнуть Нето. А Брежнев действительно не услышал вопроса и, как автомат, следовал утвержденному ритуалу. Закончив читать текст, сам себя одобрил:

— Хорошо прочитал.

Только потом советским дипломатам удалось поговорить с ангольцами и развеять их сомнения.

В декабре 1979 года Виталий Воротников, назначенный послом на Кубу, прилетев в отпуск, решил доложиться Брежневу. Ему назначили встречу на 17 декабря на шесть вечера. Воротников приехал в Кремль. В приемной никого не было.

В течение получаса к Брежневу входили сотрудники охраны, врач с чемоданчиком, парикмахер. После дневного сна его приводили в порядок. Дежурный секретарь в приемной попросил Воротникова говорить погромче и предупредил, что у Леонида Ильича есть десять-пятнадцать минут.

Болезненный, старческий вид Брежнева поразил посла. Леонид Ильич был настроен доброжелательно, сказал:

— Начал ты неплохо. Отзывы хорошие.

Велел передать Фиделю Кастро привет и пригласить его в Советский Союз.

— Большой привет также Раулю. Я Раулю посылаю всегда к Новому году овсяные хлопья, гречку, красную рыбу, набор вин.

Брежнев постоянно отхлебывал кофе с молоком, у него, видимо, сохло во рту. Говорил медленно, как будто у него во рту каша.

В 1978 году в Большом театре отмечалось стопятидесятилетие со дня рождения Льва Толстого. На вечере выступил и аргентинский писатель-коммунист Альфредо Варела. Его переводила Людмила Синянская, работавшая в иностранной комиссии Союза писателей. Когда заседание закончилось, вспоминала она, «все партийные вожди по дороге к кулисам, проходя мимо нас, сидевших последними в ряду, пожимали руку Альфредо Вареле со словами: „Спасибо вам“, а потом — мне: „И вам — тоже“.

Брежнев слов не выговорил, что-то пророкотал, но руку, вялую, как будто без костей, протянул. Он вообще был похож на огромную надувную игрушку».

В апреле 1979 года в Москву приехал президент Франции Валери Жискар д'Эстэн. Зная брежневские пристрастия, привез ему в подарок два автомобиля типа «джип».

Когда поехали в город, Леонид Ильич сказал президенту:

— Я встретил вас в аэропорту вопреки мнению врача. Он запретил мне это.

На лбу у Брежнева выступили капельки пота. Он вытер его платком.

— Должен признаться, я очень серьезно болен, — произнес Леонид Ильич отрешенным и спокойным тоном.

«Я затаил дыхание, — писал впоследствии Жискар д'Эстен. — Сразу же представляю, какой эффект могло бы произвести это признание, если бы радиостанции разнесли его по всему миру. Знает ли он, что западная печать каждый день обсуждает вопрос о его здоровье, прикидывая, сколько месяцев ему осталось жить?»

— Вы, наверное, помните, что я мучился из-за своей челюсти, — продолжал Брежнев. — Это раздражало, но всё теперь позади.

«В самом деле, кажется, дикция стала нормальной и щеки уже не такие раздутые, — думал президент Франции. — Но с какой стати он сообщает это всё мне? Понимает ли он, чем рискует? Отдает ли себе отчет в том, что рассказ об этом или просто утечка информации губительны для него?»

— Теперь всё намного серьезнее, — делился с французским гостем генеральный секретарь, — но врачи утверждают, что есть надежда. Они рассчитывают меня вылечить или, по крайней мере, стабилизировать болезнь. Я вам говорю это, чтобы вы лучше поняли ситуацию. Но я непременно поправлюсь, вот увидите. Я крепкий парень!

Наверное, Леонид Ильич твердо верил в это. Но последние поездки за границу и встречи с иностранными делегациями были постыдны. Единственный, кто этого не понимал, был сам Леонид Ильич. Он уже ни слова не мог сказать без бумажки. Но и по бумаге читал плохо, с невероятными ошибками. С трудом ходил, ему помогали. Но окружение настаивало:

— Вам нужно показаться народу.

И Брежнев появлялся на экранах.

— Он стремился как можно быстрее закончить переговоры, — вспоминал Виктор Суходрев, — и уходил в комнату отдыха, и уже даже помощникам нельзя было к нему пробиться с важными бумагами.

Во время официальных обедов томился — ничего не ел. Своему переводчику Суходреву доверительно сказал:

— Приеду сейчас домой, там и покушаю: съем вареное яичко, две сосиски — вот и весь мой ужин…

Иногда он посредине обеда порывался встать и уйти, что неминуемо вызвало бы скандал. Обаятельный Суходрев отвлекал его разговорами.

Поскольку Брежнев уставал и тяготился официальными мероприятиями, обеды в Грановитой палате проходили в ускоренном темпе. Официанты меняли блюда, не давая возможности иностранным гостям поесть.

Летом 1982 года во время обеда в честь президента Чехословакии Густава Гусака в Грановитой палате, вспоминал охранник Владимир Медведев, Леонид Ильич, не отдавая себе отчета в том, что говорит очень громко, прямо во время речи высокого гостя обратился к главе правительства Тихонову:

— Николай, ты почему не закусываешь?

Густав Гусак замолчал. А Брежнев продолжал говорить, и голос разносился по залу:

— Это мне есть нельзя. А ты давай, Николай… Вот хоть семгу возьми.

Однажды во время прогулки Александров-Агентов сказал Брутенцу:

— С Леонидом Ильичом стало трудно. Он всю жизнь был удачлив, ему неизменно везло, и это наложило свой отпечаток. Всегда был бонвиваном, а сейчас положение, возраст, болезни, склероз… Стал очень капризен и часто ведет себя как барин. К работе относится с неприязнью, всячески отлынивает.

Квартира Брежневых находилась на Кутузовском проспекте. Обслуживающий персонал — повар, официантка, уборщица. Охрана располагалась на первом этаже. В этом же подъезде имели квартиры Андропов и Щелоков, еще несколько семей крупных начальников.

Георгий Павлов, управляющий делами ЦК, построил жилой дом для высших руководителей на Звенигородской улице. Чудесное место, рядом Москва-река. На каждом этаже — только две квартиры. Внизу помещения для охраны. Планировались, что там займут квартиры Брежнев, Подгорный, Полянский, Громыко. Но Николая Подгорного освободили от должности председателя президиума Верховного Совета СССР, Дмитрия Полянского перевели в министры, затем в послы. И Брежнев отказался от новой квартиры.

Что же делать с домом? Косыгин предложил отдать дом академикам.

Уже к концу брежневского правления Георгий Павлов построил на улице Щусева еще один новый дом: камины, просторные залы, по две кухни в каждой квартире.

Четвертый этаж был спроектирован по особому заказу — более высокие потолки и окна. Этаж предназначался Брежневу. Но в последний момент он отказался переезжать. Виктория Петровна даже не сумела его уговорить заехать посмотреть квартиру. Пожилой человек, он не хотел перебираться на новое место. Любые перемены его раздражали. Леонид Ильич никогда не ночевал в городе. Любил жить на даче. Сначала в старом деревянном доме.

Чазов вспоминает, что однажды, вернувшись из отпуска, приехал к генеральному секретарю и «увидел на месте скромного деревянного дома большую мраморную дачу с зимним и летним бассейном, большой столовой, красивым интерьером».

На третьем этаже находились библиотека и кабинет с диваном. К письменному столу примыкала тумба с телефонным пультом прямой связи с высшими чиновниками страны. В библиотеке — старые книги, фотоальбомы, издания, посвященные боевому пути 18-йармии и Малой Земле. Словом, книги не для чтения, а чтобы на полки поставить. Леонид Ильич ничего не читал, но в выходные дни после обеда отдыхал именно в библиотеке, куда никто не имел права зайти.

На втором этаже находились спальни Леонида Ильича и Виктории Петровны, а также комнаты для детей с отдельными туалетами и ванными.

На первом этаже — столовая с кухней, холл и кинозал с бильярдом. Бильярд он не очень любил. А фильмы смотрел с удовольствием, особенно видовые о природе и животных.

Около одиннадцати вечера Брежнев ложился спать, вставал в девять.

В доме был бассейн, где Леонид Ильич плавал каждое утро и под наблюдением врачей делал гимнастику.

Рядом с домой стоял теннисный корт, но в теннис никто не играл. Брежнев завел голубятню, за которой следил прапорщик из охраны. Вечером, вернувшись из города, Леонид Ильич любил пройтись по огромной территории дачи.

Виктория Петровна болела диабетом, ездила лечиться в Карловы Вары. Постепенно у нее развилась сердечная недостаточность. Врачи боялись за ее жизнь. Но она пережила мужа и умерла в 1995 году. Проводить ее в последний путь собрались немногие…

По отзывам людей, ее знавших, Виктория Петровна была тактичная и мудрая женщина, доброжелательная и хлебосольная. Пожалуй, слишком мягкая. Возможно, поэтому дети, Галина Леонидовна и Юрий Леонидович, не выдержали испытания звездным положением отца и пристрастились к алкоголю.

Для Галины уход отца из жизни стал катастрофой.

— Мои друзья, — жаловалась она, — разбежались, как тараканы, боялись мне позвонить. Когда я кому-нибудь из них звонила, они отвечали чужими голосами: дескать, старые жильцы съехали и телефона их не знаем. А у меня память на голоса отменная…

Галина Леонидовна Брежнева не справилась с новой жизнью — без отца и мужа. Работать она не могла, а наследство быстро спустила. Это очень печальная история. Последние годы она провела в психиатрической больнице № 2 Домодедовского района Московской области. Обозреватель ежемесячника «Совершенно секретно» Лариса Кислинская пишет, что в больницу ее отправила дочь от брака с Евгением Тимофеевичем Милаевым Виктория, внучка Леонида Ильича. Виктория оформила опекунство над матерью и продала ее квартиру на улице Щусева (ей эти деньги тоже не принесли счастья).

Из больницы, откуда ее не выпускали, Галина Леонидовна послала двум подругам, Миле Москалевой, бывшей артистке цирка, и Наташе Милаевой, дочери ее первого мужа Евгения Милаева, мольбу о помощи:

«Здравствуйте, Наташенька и Милочка!

Я вам писала, но не уверена, что вы получаете мои письма, так как я не знаю адресов, кроме как цирк. Может, это дойдет.

9 августа 1994 года я почувствовала себя плохо (после вечерних посиделок). Позвонила Витусе. Она приехала со своим знакомым из Министерства здравоохранения. Он знает все больницы, и они привезли меня, оформили документы и уехали.

Потом я узнала, что больница эта психиатрическая. Срок лечения три месяца. Я немного подлечилась и написала главному врачу, чтобы меня выписали. Она сказала, что дочь взяла опекунство, и теперь меня не выписывают. И так прошло два с лишним года. Она не приезжает, и никаких вестей от нее нет.

Что делать? Жаловаться. Но отсюда это невозможно. Постарайтесь, что сможете сделать, сделать для меня. Пожаловаться можно в Министерство здравоохранения — ведь больницы подчиняются ему. Также в суд по месту жительства. Краснопресненский суд — вы его знаете… Девочки! Устала я очень за два года в дурдоме. Помогите…»

30 июня 1998 года Галина Брежнева умерла в больнице.

Леонид Ильич очень расстраивался и из-за семейных дел своей внучки Виктории, которую любил, кажется, больше всех.

Андрей Брежнев, сын Юрия Леонидовича, писал о своей двоюродной сестре Виктории: «Еще в школе она разошлась с матерью, не принимая ее образ жизни, ушла от нее, отказывалась встречаться, жила у бабушки, которая, собственно, ее и воспитала».

Виктория вышла замуж за Михаила Филиппова, но брак развалился. В 1977 году у Виктории Брежневой, которая училась в ГИТИСе на театроведческом факультете, завязался роман со студентом Геннадием Варакутой.

Леониду Ильичу не понравился кандидат в женихи. Руководитель московского управления КГБ генерал Виктор Алидин выделил сотрудника пятой службы, который занялся Варакутой. За молодым человеком ходили оперативники службы наружного наблюдения, его телефон прослушивался. Все материалы изучал старый друг Брежневых первый заместитель председателя КГБ генерал Цинев.

Геннадия Варакуту перевели в Ленинград в надежде, что расстояние разлучит его с внучкой генерального секретаря. Но роман продолжался. Московские чекисты приезжали посмотреть, как ведет себя жених.

Геннадий и Виктория все-таки поженились, у них родилась дочь Галина, названная в честь бабушки. Виктория уехала к мужу в Ленинград. Расставаясь с внучкой, Леонид Ильич всплакнул. Потом и этот брак распался…

Виктория Петровна почти никуда не ездила с мужем. Сама не хотела, предпочитала заниматься семьей. Леонида Ильича это устраивало.

Стефан Могилат, который многие годы был помощником Арвида Яновича Пельше, члена политбюро и председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС, вспоминал о «неразборчивой любвеобильности Брежнева».

Заместитель председателя Комитета партийного контроля Сергей Осипович Постовалов вернулся с одного из первых заседаний секретариата ЦК, проходившего уже под председательством Брежнева, и рассказал:

— Удивил новый первый. Сказал сегодня: «Ну и работенку вы мне подкинули — некогда и к девкам сбегать!»

По словам Могилата, «скоро бегать первому секретарю и не пришлось. На очередных любовниц генсека в самом аппарате ЦК пальцем показывали».

О веселой жизни Леонида Ильича рассказов было много. Назывались даже имена — то актрисы, то певицы. Потом ситуация упростилась — в ход пошли те, кто под рукой, кто находился в подчиненном положении, с кем не надо было тратить время на ухаживания — стюардессы, медсестры.

В сентябре 1971 года Шелесту позвонил в Крым Брежнев, пригласил в Завидово на утиную охоту.

«На охоте были Брежнев, Подгорный, Гречко, Машеров, наезжали Полянский и Демичев, — записал Шелест в дневнике. — Много говорили обо всем, меньше всего о делах. Много пили.

Охоту эту организовал для начальства Гречко, ведь Завидово — это хозяйство Гречко. После первого дня охоты, вечером, когда за столом изрядно выпили, Брежнев пригласил к столу какую-то девку — все время лизался с ней и буквально распустил слюни, а затем исчез с ней на всю ночь. На второй день охоты Брежнев взял к себе в лодку свою ночную спутницу.

Подобные „эксперименты“ он повторял каждый раз, на любой охоте. Каждый раз было противно смотреть на этот ничем не прикрытый разврат. А что скажешь? И кто может об этом сказать? Между собой ведем разговоры.

Гречко с благословения Брежнева нам с Машеровым подарил хорошие охотничьи финские костюмы».

Брежневу понравилось в Америке, вел он себя уверенно и свободно. Поскольку он полетел без жены, то два дня с ним провела стюардесса его личного самолета. Брежнев даже представил ее президенту Ричарду Никсону, тот и бровью не повел, только вежливо улыбнулся. Уходя, сказал ей:

— Берегите генерального секретаря.

Леонид Замятин рассказывал:

— К женщинам, которые вокруг него работали, он интереса не проявлял. Зато всякий раз, когда он куда-то летал, в экипаж включалась специальная стюардесса.

— Значит, кто-то в окружении Леонида Ильича занимался его интимными делами?

— Глава «Аэрофлота», — ответил Замятин. Племянница генсека, Любовь Яковлевна Брежнева, дочь брата, вспоминала, что Леонид Ильич увлекся медсестрой, которая была рядом с ним в последние годы:

— Дядя никогда не был счастлив в семье, никогда не любил свою жену. Они были вообще очень разными. Виктория Петровна — замкнутый, необаятельный, некоммуникабельный человек. И он — полная противоположность. С развитым чувством дружбы, открытый, нравился женщинам. Поэтому все эти флирты и увлечения были как бы некоторым оправданием.

По неписаным правилам партийной этики, все проблемы, связанные с семьей генерального секретаря, председатель КГБ обсуждал с ним один на один — и то, если ему хватало решимости. Однажды Андропов робко заговорил с Брежневым о том, что муж медсестры, которая ухаживает за генеральным секретарем, слишком много болтает, поэтому, может быть, есть смысл сменить медсестру? Имелось в виду, что между Брежневым и медсестрой возникли отношения, выходящие за рамки служебных.

Брежнев жестко ответил Андропову:

— Знаешь, Юрий, это моя проблема, и прошу больше ее никогда не затрагивать.

Об этой беседе стало известно лишь потому, что Андропов пересказал ее академику Чазову, объясняя, почему он больше никогда не посмеет вести с генеральным секретарем разговоры подобного рода. Юрий Владимирович Андропов боялся лишиться своего места.

Личная медсестра генерального секретаря Нина Александровна Коровякова была, судя по фотографиям, видной, привлекательной женщиной. Ходили слухи, что она была последней любовью генерального секретаря.

Сама Нина Коровякова много лет спустя в газетном интервью наотрез отказалась говорить о своих особых отношениях с генеральным секретарем:

— В конце жизни он был пожилой, больной человек. С каждым такое может случиться, зачем всё это описывать. У него был инсульт. Ну вы представляете себе человека после инсульта?

Рядом с кабинетом Брежнева в Кремле устроили медицинский кабинет. В нем по очереди дежурили три сестры. Леонид Ильич обратил внимание на Коровякову.

По словам Чазова, Нина Коровякова получила трехкомнатную квартиру в доме управления делами ЦК КПСС, ее муж быстро сделал карьеру — из майора превратился в генерала. В 1982 году он погиб в автокатастрофе.

Дмитрий Полянский возмущенно выговаривал академику Чазову за то, что его медсестра садится за стол с членами политбюро, которые обсуждают государственные проблемы. Полянский требовал от Чазова, чтобы он принял меры и привел медсестру в чувство.

Ее с трудом убрали из окружения генерального секретаря. Занимался этим сам Чазов, который считал, что медсестра сама выдавала Леониду Ильичу успокаивающие препараты.

— Я, честно говоря, был удивлен, — вспоминал лечащий врач Косарев, сменивший Родионова. — При той строгости, какая была в Четвертом главном управлении, какая-то медсестра имела свободный доступ к наркотическим препаратам и в любой момент давала лекарства на свое усмотрение.

Возможно, дело еще и в том, что она приобрела слишком большое влияние на генерального секретаря, а это не устраивало брежневское окружение, Чазова в первую очередь.

Хирург Прасковья Николаевна Мошенцева писала в книге «Тайны кремлевской медицины», что однажды в больнице на улице Грановского стала свидетельницей разговора Брежнева с Чазовым.

— Женя, — сказал Брежнев, — не выписывай меня, пожалуйста. Не хочу домой. Опять с женой начнется…

Чазов обещал не выписывать, хотя свежий воздух на даче был бы ему полезен.

Насколько известно, Леонид Ильич и Виктория Петровна никогда не ссорились. Он был хорошим семьянином, очень переживал из-за дочери и сына. Но дома у него не было собеседников, не с кем было поговорить. Он стремился в Завидово, чтобы вырваться из дома и не слышать ни о каких проблемах. Здесь собирались люди, среди которых он чувствовал себя комфортно. Охотничий заповедник стал его вторым домом. Он уезжал туда днем в пятницу, а на дачу возвращался в воскресенье вечером.

В Завидове, пишет Карен Брутенц, зашел разговор об Олимпийских играх в Москве: «Кто-то стал напористо доказывать, что это „не ко времени“, в стране столько проблем, а придется выбросить четыре миллиарда рублей и тому подобное».

Рассуждения произвели впечатление на Леонида Ильича. Он пошел кому-то звонить. Но, вернувшись, сказал:

— Поздно. Мы уже дали обязательство. Игнатий сорок с лишним стран объехал.

Игнатий Трофимович Новиков учился с Брежневым в Днепродзержинском металлургическом институте. Он был замом Косыгина и председателем Госкомитета по строительству. С 1975 года был председателем организационного комитета Олимпийских игр в Москве…

Но в основном в Завидове Брежнев отдыхал. Вечером, вспоминал Вадим Печенев, Леонид Ильич смотрел кино. Сначала демонстрировали «Альманах кинопутешествий», который так нравился Брежневу. Затем показывали какой-нибудь фильм. Рядом садилась уравновешенно-благожелательная Галина Дорошина. Она давала пояснения, если Брежнев чего-то не улавливал. С другой стороны устраивался руководитель группы консультантов отдела ЦК по связям с социалистическими странами Николай Владимирович Шишлин.

— Николай! — звал его Брежнев. — Садись тут рядом, кури!

Шишлин дымил весь сеанс, Брежнев с удовольствием вдыхал табачный дым.

В последние годы Шишлин и Блатов регулярно ездили вместе с Брежневым в Крым, где тот отдыхал летом, составляли вполне разумные записки, поступавшие в политбюро от имени генерального секретаря.

В первых числах января 1981 года в Завидове Печенев участвовал в работе над отчетным докладом ЦК КПСС XXУ1 съезду партии.

За длинным столом сидела обычная бригада. Сам Брежнев в шерстяном полуспортивном костюме устроился с края. Проект доклада читали вслух. Перед ним лежала копия текста, отпечатанная на специальной мелованной бумаге крупным шрифтом.

В проекте доклада говорилось о коррупции в здравоохранении. Брежнев спросил:

— Неужели это правда? Неужели до этого докатились?

Помощники подтвердили, что дело обстоит именно так, а Александров-Агентов добавил:

— Знаете, Леонид Ильич, даже в ЦКБ есть твердо установленная такса — сколько за какую операцию давать «на лапу».

Брежнев удивленно покачал головой, и чтение продолжилось. В окончательном варианте текста этот пассаж отсутствовал — его вычеркнули Суслов и Андропов.

Брежнев плохо представлял себе ситуацию в государстве, хотя, казалось, был самым информированным человеком. Но он искренне полагал, что советский народ идет к коммунизму. Читал «Правду» и верил, что как написано, так оно и есть.

Леонид Ильич плохо слышал. Галина Дорошина, стенографистка, которую назначили консультантом общего отдела ЦК, терпеливо повторяла, если Леонид Ильич чего-то не расслышал.

Прямо перед Леонидом Ильичом стоял белый аппарат спецкоммутатора. Время от времени он поднимал трубку и просил соединить с кем-либо из членов политбюро, а то звонил жене:

— Алло! Позовите, пожалуйста, Викторию Петровну. Телефонистки спецкоммутатора немедленно находили ему нужного человека.

«В Москву нас до окончания работы не пускали ни в субботу, ни в воскресенье, — рассказывал Виктор Афанасьев. — Территория хозяйства бдительно охранялась. Кто-то, балдея от столь веселой жизни, сочинил „завидовский гимн“, припев которого повторял слова популярной в то время песни:

Я пошел бы, я пошел за поворот. Я пошел бы, я пошел за поворот, Но девятка, но девятка не дает.

„Девятка“ — это 9-е управление КГБ, обеспечивающее безопасность важных государственных объектов, а также особ высокого ранга…

Как-то мне до чертиков надоело „балдеть в Завидове“, я расхрабрился и пошел к генеральному. Будучи майором запаса, обратился к нему так:

— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите отбыть на сутки в увольнение?

Брежнев отечески улыбнулся:

— Небось, выпить захотелось? Ну, иди».

Брежнев уже утратил вкус ко многим радостям жизни. Сам он не пил, поэтому и другим не наливали. И все же как-то раз Николай Шишлин, к которому Леонид Ильич прислушивался, уговорил его поставить на стол спиртное. Официанты принесли «Московскую», Леониду Ильичу налили чешского пива.

По такому случаю Анатолий Иванович Лукьянов, в ту пору начальник секретариата президиума Верховного Совета СССР, сочинил стишок:

Как-то вечером Шишлин Подбивал под водку клин, И при нонешном размахе Всем досталось по рюмахе, В том же духе продолжай, Чудотворец Николай!

Даже день рождения Леонид Ильич иногда проводил не на даче с семьей, а в Завидове в привычном кругу.

Так, 19 декабря 1975 года, вспоминал Брутенц, Брежнев предпочел остаться в Завидове, заметив, что «Дима (то есть Устинов) болен, а Андрей (Громыко) в отъезде». Домой он лишь заскочил (на вертолете) накоротке днем. С семи до двенадцати вечера за столом с Брежневым сидели шесть международников из ЦК, егерь, двое охранников. Все произносили тосты за здоровье именинника.

Черненко прислал список поздравивших Леонида Ильича и письма трудящихся, вспоминал присутствовавший там Черняев. Леонид Ильич с удовольствием их зачитывал: один предлагал сделать Брежнева пожизненным генсеком, другой требовал присвоить ему звание генералиссимуса…

Болезнь и неограниченная власть привели к деградации Брежнева как политика и как человека, писал много лет наблюдавший его вблизи Александр Бовин. Он перестал контролировать себя, утратил способность самокритики, всерьез воспринимал славословия. Когда заболел, проявились неприятные черты характера — подозрительность, готовность верить сплетням, желание покрасоваться, фантастическое тщеславие.

Удовольствие он стал получать от того, что прежде не было для него таким уж важным — от подарков. Он обожал машины. Ему дарили автомобили, и он радовал близких машинами. Зятю, Юрию Чурбанову, презентовал «Рено-16».

К семидесятилетию Брежнева в декабре 1976 года выпустили новую «чайку» (ГАЗ-14). Первый автомобиль для Брежнева выкрасили в темно-вишневый цвет.

Он любил ездить на бешеной скорости. Острые ощущения, возможно, помогали ему приободриться, выйти из полусонного состояния, в которое его вводили успокоительные препараты. Работавший в программе «Время», главной информационной программе той эпохи, Дмитрий Дмитриевич Бирюков вспоминал, как в конце 1970 года в студию на Шаболовке приехал Леонид Ильич, чтобы посмотреть запись первого новогоднего поздравления советскому народу. Брежнев сам сел за руль и примчался на Шаболовку на сером спортивном «мерседесе». За ним следовала охрана на «чайке».

В студии Брежневу показали запись — изображение вывели сразу на два монитора, чтобы всем было видно. Одинаковых мониторов не бывает, одна и та же картинка на разных экранах всегда немного отличается по цветовой гамме, качеству изображения. Брежнев об этом не подозревал. Сравнив себя на двух экранах, сказал Лапину:

— Сергей, мне больше нравится изображение на правом экране.

Лапин не стал ничего объяснять высокому гостю:

— Леонид Ильич, отлично, мы покажем пленку, которая вам больше понравилась. Будьте спокойны.

И довольный Брежнев уехал.

Накануне поездки в Америку Леонид Ильич попросил американцев, чтобы ему подарили машину. Ему преподнесли дорогой лимузин «континенталь» с мощным мотором. Американское правительство не располагало средствами для покупки такой дорогой машины, в Белом доме попросили нескольких крупных бизнесменов скинуться, дабы укрепить отношения с Россией.

Брежнев был очень доволен и захотел немедленно опробовать подарок. Он усадил в машину Никсона и Добрынина, который им переводил, и с места рванул машину, а через сто метров резко затормозил на крутом повороте. Не ожидавший этого Никсон едва не выбил лобовое стекло головой.

Но президент не показал, что испугался. Когда поездка закончилась, любезно сказал:

— Господин генеральный секретарь, вы хорошо водите машину.

Брежнев принял это за чистую монету.

«Бросалось в глаза то, что он как-то по-детски наслаждается вещами, — писал Карен Брутенц, — питал явную слабость к красивой одежде, любовался, например, своей бобровой шубой, с гордостью демонстрировал специально для него изготовленные электронные часы, которые только-только входили тогда в моду…»

Лидеры крупных стран дарили ему машины или очень дорогие охотничьи ружья, собралась приличная коллекция в несколько десятков стволов. Соратники и подчиненные приносили золотые часы, вазы, драгоценности. Всё это потом у семьи отобрали.

Брежневу вручали бесконечные ордена социалистические страны, зная, что ему это нравится. Он стал трижды Героем Чехословацкой Советской Социалистической Республики, трижды Героем Народной Республики Болгарии, трижды Героем Германской Демократической Республики, Героем Монгольской Народной Республики и Героем Труда Монгольской Народной Республики, Героем Кубы, Героем Народно-Демократической Республики Лаос, Героем Труда Социалистической Республики Вьетнам.

Для наград ему сделали большую шкатулку. Он часто доставал ордена, как ребенок, перебирал их. Он с удовольствием принимал премии, почетные звания, даже значки.

Подчиненные рады стараться. В 1973 году ему дали Международную Ленинскую премию «За укрепление мира между народами». В 1975-м — Золотую медаль Мира имени Фредерика Жолио-Кюри. В 1977-м — Золотую медаль имени Карла Маркса, высшую награду Академии наук СССР в области общественных наук.

В очередной день рождения, когда появился стандартный указ о награждении, Замятин сказал:

— Леонид Ильич, они бы лучше вам какой-нибудь хороший подарок сделали.

— Подарок подарком, — ответил Брежнев, — а орден пусть дадут.

При обмене партийных билетов ему выписали билет № 2 (первый он сам подписал Владимиру Ильичу Ленину). Придумали значок «50 лет пребывания в КПСС» и наградили им Брежнева.

«Однажды Леонид Ильич, — писал заместитель министра внешней торговли Сушков, — принимал американскую фирму, был остроумен, оживлен, беседа удалась. Уходя, американцы оставили ему подарки. Он осмотрел их и, когда они ушли, сказал Патоличеву:

— Николай, вот американцы люди богатые, а дарят всегда говно!

Рассмеялся, вызвал своего помощника и распорядился передать подарки дочери и сыну».

Тогдашний управляющий делами правительства Михаил Сергеевич Смиртюков рассказывал в журнальном интервью, как к семидесятипятилетию Брежневу преподнесли инкрустированную шкатулку. Смиртюков зашел к главе правительства Николаю Тихонову, чтобы доложить — подарок вручил. И тут позвонил Брежнев:

— Слушай, вот тут Смиртюков коробку какую-то принес. Это от кого — от Совмина или от тебя?

Тихонов понял, что с подарком не угодили, и тут же нашелся:

— Это от управления делами Совмина, Леонид Ильич.

Брежнев прямо поинтересовался:

— А от тебя что?

— А я купил золотые карманные часы, но как вручить вам, не знаю, стесняюсь.

— А чего стесняться? — удивился Брежнев. — Давай присылай быстрее, а то я сейчас уеду.

У него появились тщеславие, желание покрасоваться.

Однажды Чазов увидел у него на руке массивное золотое кольцо с печаткой. Леонид Ильич спросил:

— Правда, красивое кольцо и мне идет?

Любовь к драгоценностям — это было что-то новое. Академик выразил легкое сомнение: не удивятся ли окружающие интересу генерального секретаря ЦК КПСС к золотым кольцам? Председатель Гостелерадио Сергей Лапин запрещал телеведущим появляться в кадре даже с обручальным кольцом.

«Посмотрев на меня почти с сожалением, что я такой недалекий, — писал Чазов, — Леонид Ильич ответил, что ничего я не понимаю и все его товарищи, все окружающие сказали, что кольцо очень здорово смотрится и что надо его носить».

Югославский лидер Иосип Броз Тито, сибарит и гедонист, подарил Брежневу перстень, и Леонид Ильич некоторое время его с удовольствием носил. Рассказывали, что и руководитель Азербайджана Гейдар Алиевич Алиев подарил генсеку перстень. Впрочем, Юрий Чурбанов говорил, что перстень преподнес отцу на семидесятилетие Юрий Брежнев. Леонид Ильич радовался не только красивой игрушке, но и тому, что это подарок сына.

 

«Малая Земля» в литературе и на сцене

В Завидове Леонид Ильич не раз говорил, что мечтает написать книгу «Анкета и жизнь» — о том, что стоит за строчками его биографии. И вновь с удовольствием читал стихи — Есенина, Апухтина.

Эта идея вскоре реализовалась.

Заместителя директора Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС Петра Александровича Родионова вызвали к Зимянину.

Михаил Васильевич распорядился:

— Есть поручение оперативно подготовить и издать краткий биографический очерк о Леониде Ильиче Брежневе. Срок исполнения — шесть месяцев.

Издание официальной биографии генсека стало лишь началом. Леонид Ильич хотел, чтобы была описана история его героической жизни.

По словам Георгия Арбатова, «у Брежнева была хорошая память, и он любил рассказывать, подчас довольно остроумно, точно схватывая детали, разные забавные истории. Вспоминал молодость, фронтовые годы, секретарство в Запорожье, работу в Казахстане и Молдавии. При этом часто повторялся, но никто не подавал виду, что это уже известно, — смеялись, выражали одобрение».

Сам Брежнев стал жаловаться:

— Ну, когда книга будет? Говорю-говорю, и никто не помогает. Я же не писатель.

Окончательное решение было принято в поезде, на котором Брежнев ехал в Тулу вручать награду городу.

В салон-вагон пригласили Леонида Митрофановича Замятина, который стал играть видную роль в окружении Брежнева. Черненко сказал ему:

— Леонид, мы тут говорили о книге Леонида Ильича. Надо ее сделать.

Замятин кивнул.

— Надо найти писателей и им поручить, — предложил Черненко.

— Зачем? — возразил Леонид Ильич. — Давайте Замятину поручим.

Леонид Ильич перевел Замятина из ТАСС на Старую площадь, когда в аппарате ЦК создали отдел внешнеполитической пропаганды (в открытых документах он назывался отделом международной информации). Замятину разрешили в нарушение правил набрать тех, кого он считал нужным. Он обошелся без партийных чиновников и взял в отдел опытных журналистов-международников. Первым замом Замятина стал Валентин Михайлович Фалин.

Имелось в виду, что новый отдел даст отпор империалистической пропаганде или, как выразились бы сейчас, займется созданием благоприятного имиджа страны за рубежом.

Более всего Замятин должен был заботиться об образе Леонида Ильича. Замятин сам стал автором большого публицистического фильма «Повесть о коммунисте», удостоенного Ленинской премии. И он же организовал написание брежневских мемуаров. Они начались с «Малой Земли», описания военных подвигов Леонида Ильича.

Сам Брежнев не только не участвовал в работе над собственными мемуарами, но даже ничего не рассказывал тем людям, которые их писали. Для них отыскали в архиве кое-какие документы и нашли сослуживцев Брежнева.

Замятин спросил Леонида Ильича, не согласится ли он что-то для начала продиктовать. Генеральный отказался.

— У меня в политотделе 18-йармии был такой Пахомов, он действительно дневник вел, собирал документы, — рассказал Брежнев. — У него ноги больные, он не ходит, но дневник даст и рассказать может.

Отставной полковник Сергей Степанович Пахомов, который служил в политотделе 18-йармии заместителем Брежнева, работал после войны в академическом Институте мировой экономики и международных отношений. Дневники он не отдал, но многое рассказал.

Встал вопрос, кто будет писать. Александр Бовин отказался. Не по принципиальным соображениям, объяснил, что пишет статьи, речи, но очерки — это не его жанр.

Замятин с разрешения Брежнева посвятил в замысел своего молодого заместителя Виталия Никитича Игнатенко, талантливого журналиста, выходца из «Комсомольской правды». Игнатенко сразу назвал имя Анатолия Аграновского, это было лучшее перо «Известий».

Когда текст «Малой Земли» был готов, его прочитали Замятин и Черненко. В машбюро ЦК машинистки, допущенные к секретным материалам, перепечатали рукопись в четырех экземплярах и отправили Брежневу, который лежал в больнице. Галина Дорошина прочитала ему текст. Он кое-что поправил и одобрил. А с некоторыми другими главами своих «воспоминаний» Леонид Ильич и вовсе не познакомился.

Даже председатель КГБ Андропов не знал о подготовке книги и попросил у Замятина экземпляр. Прочитал за ночь и позвонил «автору» в больницу, чтобы выразить свой восторг…

За Леонида Ильича писали очень способные люди. К Анатолию Аграновскому присоединились другие — писатель Аркадий Сахнин, правдисты Александр Мурзин («Целина») и Владимир Губарев (он писал о космосе).

Работали они анонимно. Имена их знали только посвященные. Гонорар настоящим авторам не заплатили. На деньги они и не рассчитывали. Одному нужна была квартира, другой просил прикрепить его к поликлинике Четвертого главного управления при Минздраве. Вместо квартиры дали орден, к поликлинике не прикрепили — не положено.

Борис Иванович Стукалин, возглавлявший тогда Госкомиздат, вспоминал, как после выхода «Малой Земли» к нему пришел Анатолий Аграновский:

— По большому секрету скажу вам, что последние полгода я работал над мемуарами Брежнева. Почти не писал в газету.

Он просил компенсацию за свои труды. Стукалин обещал издать сборник очерков Аграновского. Такой же сборник был обещан Аркадию Сахнину. Впоследствии авторы брежневских воспоминаний уже не так гордились своей работой, хотя получилось у них совсем неплохо.

Впрочем, далеко не всякий журналист хотел этим заниматься. Главный редактор «Известий» Лев Николаевич Толкунов пригласил к себе одного из лучших очеркистов Эдвина Луниковича Поляновского:

— Новороссийску присвоено звание города-героя. Золотую звезду поедет вручать Леонид Ильич Брежнев. Лично. Вам поручается написать его приветственную речь. Исходные материалы возьмите у помощника.

«Мне показалось, — вспоминал Поляновский, — что я лечу в пропасть, из которой уже никогда не выберусь. Брежнев был тогда еще сравнительно молод, крепок, никаких признаков болезней, и до лакейской „Малой Земли“ было еще далеко. Но — не мое».

— Извините, Лев Николаевич, — ответил Поляновский, — я еду в срочную командировку, билет в кармане.

Лицо Толкунова потемнело.

Управляющий делами «Известий» сказал потом Поляновскому:

— Ты с ума сошел! Это же высшая точка в биографии. Люди под это дело получают квартиры и дачи…

Эдвин Поляновский ждал квартиры двадцать лет, получил ее, когда Брежнев ушел в мир иной, но ни о чем не жалел.

Брежневские мемуары издавали огромными тиражами. Их в обязательном порядке изучали в учебных заведениях и в вооруженных силах. Со сцены «Малую Землю» читал любимый актер Брежнева Вячеслав Тихонов.

Александра Пахмутова написала на стихи Николая Добронравова песню «Малая Земля»:

Малая Земля. Кровавая заря. Яростный десант. Сердец литая твердь. Малая Земля — геройская земля, Братство презиравших смерть…

В Институте мировой литературы Академии наук была устроена научная конференция, и некоторые маститые литературоведы, нисколько не стесняясь, прослеживали прямую связь отечественной словесности от Пушкина к Брежневу.

Гонорары, выплаченные Брежневу, составили сотни тысяч рублей, фантастические по тем временам деньги. В 1981 году он заплатил партийные взносы со ста двадцати тысяч рублей. Взносы платились со всех доходов, исключая специально оговоренные в инструкции ЦК. Например, Леониду Ильичу не пришлось платить взносы с Ленинской премии в области литературы, присужденной ему 20 апреля 1980 года.

Председатель Комитета по Ленинским и Государственным премиям СССР в области литературы, искусства и архитектуры, первый секретарь Союза писателей СССР Георгий Мокеевич Марков с восхищением говорил о трилогии «Малая Земля», «Возрождение» и «Целина»:

— Эти подлинно народные книги обогатили духовную жизнь советского общества, показали высокий образец партийного мышления, побудили художников всех поколений на более объемные и глубокие исследования современности, на более весомые художественные обобщения…

Брежнев, получив награду, зачитал заранее написанное ответное слово:

— Если выкрою время, если сумею, то записки продолжу. Считайте, что награду, полученную мной сегодня, я рассматриваю и как напутствие на будущее.

Замятину было дано указание написать и о семье Леонида Ильича. Черненко подобрал какие-то материалы. Написали. Но Брежнев так плохо себя чувствовал, что охладел ко всему. Однако сочинение его мемуаров продолжалось. Читал их один Черненко и говорил:

— Пусть лежат.

Когда Брежнева не стало, в январском номере «Нового мира» за 1983 год появились последние три главы из написанной от его имени книги «Воспоминания» — «Молдавская весна», «Космический октябрь» и «Слово о коммунистах». Но они уже никого не интересовали.

Леонид Замятин рассказывал мне, что после смерти Брежнева он доложил Андропову:

— Написаны еще несколько глав воспоминаний, но Леониду Ильичу их даже не успели прочитать.

Всего было написано восемь очерков: «Жизнь по заводскому гудку», «Чувство Родины», «Малая Земля», «Возрождение», «Молдавская весна», «Целина», «Космический октябрь», «Слово о коммунистах». В полном виде воспоминания были отпечатаны в типографии «Красный пролетарий» в двадцати экземплярах. Со множеством фотографий и эпиграфом: «Служение интересам советского народа, делу партии Ленина, делу коммунизма было и остается смыслом всей моей жизни».

Авторы написали даже обращение от имени Брежнева «К читателям этой книги», которое начиналось так: «Дорогие друзья!

Работая над этой книгой, я как бы снова пережил давние и близкие события, все, что определило жизненный путь миллионов моих современников-коммунистов…»

В последние годы Брежнев, утратив способность работать, вынужден был полагаться на самых близких соратников — в первую очередь на Суслова. Леонид Ильич, прочитав какой-то материал, говорил: «Надо спросить Мишу». Материал несли Михаилу Андреевичу. И его слово было последним.

— Как раз в этот период я участвовал в работе над докладом и три недели наблюдал Брежнева, уже больного, — вспоминал профессор Печенев. — Он страдал от прогрессирующего склероза сосудов, поэтому у него было какое-то перемежающееся состояние. Один день он был способен слушать, что мы ему писали, и даже косвенно участвовать в обсуждении, а на другой — отключался. Он ориентировался на мнение Суслова и спрашивал: а что по этому поводу думает Михаил Андреевич?

Брежнев был за Сусловым как за каменной стеной и говорил в своем кругу:

— Если мне приходится уезжать, я чувствую себя спокойно, когда в Москве Михаил Андреевич.

Но Суслов сам был больным человеком. Он страдал диабетом и многими другими заболеваниями. На приемах и банкетах ему в бокал наливали минеральную воду, приносили вареную рыбу или белое мясо птицы. Дома предпочитал каши и творог.

Михаил Андреевич не любил врачей и не доверял их рекомендациям, как и его жена, страдавшая диабетом в тяжелой форме. Они оба часто отказывались от помощи медиков и не желали принимать прописанные им лекарства. Лечащему врачу он жаловался на боли в левой руке и за грудиной после даже непродолжительной прогулки. Опытный врач сразу определил, что это боли сердечного характера — у Михаила Андреевича развилась сильнейшая стенокардия. Сняли электрокардиограмму, провели другие исследования и установили атеросклероз сосудов сердца и коронарную недостаточность. Но Суслов категорически отверг диагноз:

— Вы всё выдумываете. Я не больной. Это вы меня хотите сделать больным. Я здоровый, а это у меня сустав ноет.

Может быть, он не хотел считать себя больным, чтобы не отправили на пенсию, может, искренне не верил, что способен болеть, как и все другие люди.

По просьбе Чазова в Соединенных Штатах заказали мазь, содержащую сердечные препараты. Михаилу Андреевичу сказали, что она снимет боли в суставах. Суслов старательно втирал мазь в больную руку. Лекарство, как и следовало ожидать, помогло. Сердечные боли уменьшились. И Суслов был доволен, назидательно сказал врачам:

— Я же говорил, что болит рука. Стали применять мазь, и всё прошло. А вы мне твердили: сердце, сердце…

В январе 1982 года Михаил Андреевич лег на обследование. Первоначально врачи не нашли у него ничего пугающего. А потом прямо в больнице случился инсульт, он потерял сознание и уже не пришел в себя. Кровоизлияние в мозг было настолько обширным, что не оставляло никакой надежды.

Суслов немного не дожил до восьмидесяти лет. Он долго сохранял работоспособность благодаря размеренному образу жизни и полнейшей невозмутимости. Академик Чазов говорил, что если бы рядом бомба взорвалась, Суслов бы и бровью не повел. И жизнь Михаила Андреевича была легче, чем у Брежнева. Суслов не воевал, не поднимал целину, его не выбрасывали после смерти Сталина из ЦК…

В медицинском заключении говорилось, что Суслов скончался от «общего атеросклероза с преимущественным поражением сосудов сердца и головного мозга, развившимся на фоне сахарного диабета» и «острого нарушения кровообращения в сосудах ствола мозга».

После смерти видных партийных деятелей приезжали сотрудники КГБ и забирали весь их архив. Он поступал в общий отдел ЦК, в распоряжение Черненко. Эта судьба постигла архивы решительно всех — и Хрущева, и Микояна, и многих других. Не удалось забрать только архив Михаила Андреевича Суслова, просто потому, что у него вообще не оказалось никакого архива.

Хоронили его 30 января 1982 года. Прощание проходило в Колонном зале Дома союзов, но особый режим ввели в центре города. Оживленную Пушкинскую площадь, где я тогда работал в журнале «Новое время», перекрыли плотные кордоны милиции и госбезопасности; чтобы пройти в редакцию, располагавшуюся за кинотеатром «Россия», надо было предъявить служебное удостоверение. Горожан, которым нужно было пройти через площадь, не пускали, что только подогревало раздражение и презрение к власти.

Возле кордонов выстраивались очереди. Народ тихо негодовал. Пожилой мужчина, стоявший рядом со мной, довольно злобно произнес:

— Генеральную репетицию устроили!

Он был прав. Со смерти Суслова началось то, что потом стали называть «пятилеткой пышных похорон».

Председателем похоронной комиссии назначили члена политбюро, председателя Комитета партийного контроля Арвида Яновича Пельше. Редактор моего отдела в «Новом времени» покойный Михаил Борисович Черноусов, человек язвительного ума, усмехаясь в усики, одобрил выбор Центрального комитета:

— Ну что же, Арвид Янович — зрелый коммунист. Очень худой, с неподвижным пергаментным лицом.

Пельше был старше Суслова.

В марте 1982 года Брежнева вместе с членами политбюро привели во МХАТ смотреть громкий спектакль по пьесе популярного тогда драматурга Михаила Филипповича Шатрова «Так победим!». По воспоминаниям завлита театра Анатолия Мироновича Смелянского, в правительственную ложу на всякий случай принесли телевизор, поскольку в тот день играло тбилисское «Динамо» — вдруг Леонид Ильич пожелает узнать, каков счет.

Техники из КГБ установили мощные микрофоны и чувствительные наушники — Брежнев плохо слышал. Кандидатов в члены политбюро разместили в директорской ложе на другой стороне зрительного зала.

В наступившей тишине всему залу было слышно, что Леонид Ильич, уже плохо ориентировавшийся в происходящем вокруг него, вслух комментировал спектакль. Как всякий глуховатый человек, он не подозревал, что говорит очень громко. Когда появился Александр Калягин, игравший Ленина, Леонид Ильич спросил:

— Это Ленин? Надо его поприветствовать?

Сидевший рядом невозмутимый Черненко успокоил генсека:

— Не надо.

Когда Калягин беседовал с рабочим (его играл Георгий Бурков), возникла серьезная проблема. Бурков стоял спиной к залу, и Брежнев не слышал актера. Он обратился к Громыко:

— Ты что-нибудь слышишь? Я ничего не слышу. Брежнев покинул зал и вернулся минут через двадцать.

Кто-то из товарищей информировал его о пропущенной им сцене, где Ленин беседовал с американским промышленником Армандом Хаммером:

— Сейчас был Хаммер.

— Сам Хаммер? — поразился Брежнев.

И тут уже зал не выдержал и расхохотался. О трагикомическом посещении Брежневым МХАТа судачила вся Москва.

Брежнев был ко всему равнодушен. Его ближайшие помощники нервничали. Доступ к нему стал ограниченным, влиять стало труднее, а дела в стране шли всё хуже…

Либеральному окружению генерального пришлось несладко.

Николай Николаевич Иноземцев был сильно разочарован. Попытки хоть что-то изменить не удавались. Сначала он верил, что частичные реформы помогут. Говорил, что необходима смена руководства. Надеялся, что более молодые и энергичные люди дело повернут в нужную сторону. А к концу жизни он понял: безнадежно, частные реформы страну не спасут. Перемены нужны кардинальные.

Иноземцев говорил жене:

— Понимаешь, у партии нет будущего. Она создавалась в условиях строгой конспирации, что было логично для условий царизма. Но когда она стала правящей, она сохранила всю ту структуру полностью. Такая партия не может добиться успеха никогда!

Его вдова профессор Маргарита Максимова вспоминала:

— Нужно понять то поколение. Они прошли войну, с огромным энтузиазмом взялись строить послевоенную жизнь. Они возлагали большие надежды на жизнь. Мне слово «патриот» не очень нравится, какое-то оно неуютное, но Иноземцев такой человек. Было, конечно, и желание сделать карьеру, продвинуться. Но всё отступало на второй план, главное — судьба России. Боль ужасная, переживания — вам не передать, что он испытывал, когда видел происходящее. Он так не вовремя родился. Это была трагедия человека, который себя отдал стране, искал какие-то пути выхода из тупика и увидел, что ничего не получается. Иноземцев страдал от этого…

Николай Николаевич был осторожен, хорошо зная пакостные нравы товарищей по партии. Но и это его не спасло. Академик Иноземцев был персоной, приближенной к Брежневу. Его избрали кандидатом в члены ЦК, а потом и членом ЦК КПСС, сделали депутатом Верховного Совета. Всё это были знаки брежневского благоволения, закреплявшие его высокое положение. Брежнев его чуть ли не единственного в своем окружении называл по имени-отчеству. Но эта приближенность к генеральному секретарю ни от чего не гарантировала.

Иноземцев ставил перед собой наивную задачу — открыть начальству глаза на то, что происходит. Главная работа состояла в том, чтобы давать советы власть имущим. Но к концу семидесятых власть постарела и окостенела. Она перестала слушать своих советчиков.

Иноземцев выступал на пленуме ЦК — говорил о необходимости научно-технического прогресса, пытался объяснить, как обстоят дела в экономике в сравнении с Западом, причем говорил без бумажки. После его выступления помощник генерального едкий Александров сказал ему:

— Николай Николаевич, после вашего выступления стало ясно, что мы стоим перед дилеммой: либо выводить из состава ЦК интеллигенцию, либо делать ЦК интеллигентным.

На Иноземцева писали доносы Брежневу. Доносчики доказывали, что Иноземцев и компания — ревизионисты, не верят в будущую революцию и уверены, что капитализм и дальше будет развиваться. Одно из таких писем Петр Нилович Демичев разослал секретарям ЦК, его изучали в отделе науки у Трапезникова, надеясь найти повод для атаки на Иноземцева. Но помощник генерального Георгий Цуканов списал донос в архив с пометкой «автор не объективен».

К шестидесятилетию Иноземцева Академия наук написала представление в ЦК с просьбой присвоить ему звание Героя Социалистического Труда. Но Трапезников и Зимянин воспротивились. Для знатоков аппаратной интриги это был сигнал: Иноземцев уже не в фаворе.

Брежнев был совсем плох, и с Иноземцевым спешили свести счеты. Начались самые настоящие гонения на институт. Проверки, комиссии, выговоры. Устраивал всё это отдел науки ЦК КПСС, который тихо ненавидел институт и ждал своего часа. Под обвинения подводилась политическая основа. Академиков Иноземцева, Арбатова, Примакова причислили к когорте так называемых ревизионистов. Николай Николаевич фигурировал на Старой площади под кличкой «Кока-кола» с намеком на его проамериканские симпатии.

Однажды явился заведующий сектором из отдела науки ЦК, потребовал собрать дирекцию — то есть руководителей отделов, ведущих сотрудников института. Иноземцев сказал:

— К нам приехал представитель отдела науки. Послушаем.

Ответственный товарищ заранее предупредил:

— Вопросов вы мне не задавайте. Мнение ваше меня сейчас не интересует. А вот вы выслушайте, что отдел науки ЦК партии думает по поводу вашей работы.

И развернул веер претензий идеологического характера, опасных для института. Отдел науки ЦК не мог понять, почему слабо изучается американский империализм? Почему институт защищает разрядку, которая провалилась?

Иноземцева обвиняли в том, что институт неглубоко занимается разоблачением империализма. Не разрабатывает теоретическую базу для борьбы с империализмом. А дает абсолютно антипатриотические, антисоветские рекомендации относительно нашей политики вооружений:

— Ваши записки об ослаблении международной напряженности подрывают нашу обороноспособность. Америка вооружается, а мы хотим себя обезоружить…

Почему аппаратчик вел себя так уверенно, беседуя с членом ЦК? Дело в том, что заведующий экономическим сектором отдела науки Михаил Иванович Волков приходился свояком Константину Устиновичу Черненко (они были женаты на сестрах).

Иноземцева невзлюбил Михаил Васильевич Зимянин, секретарь ЦК по идеологии. Сначала у них были неплохие отношения, оба раньше работали в «Правде», были на «ты». Иноземцев поссорился с Зимяниным, когда тот потребовал провести нужных людей в Академию наук:

— Сейчас выборы. Так ты обеспечь, чтобы такой-то прошел в академики.

Но называл такие одиозные имена, что просить за них Иноземцев никак не мог. Он честно ответил Зимянину:

— Я ради тебя проголосую за этого человека. Но за него я не могу просить других.

Зимянин разозлился и стал кричать на него:

— ЦК заставит тебя слушаться и исполнять то, что я тебе говорю!

— ЦК — это не один Зимянин! — отвечал Иноземцев. — Я не позволял на себя на фронте кричать и не позволю сейчас. Не зарывайся!

Встал и ушел.

Так разговаривать с секретарями ЦК никто не решался.

Атаку на Институт мировой экономики и международных отношений организовали по всем правилам, подключили ОБХСС, прокуратуру. Бдительно проверяли хозяйственные дела, выясняли, не злоупотреблял ли директор служебным положением.

А тут КГБ задержал молодых сотрудников института Андрея Фадина и Павла Кудюкина, у которых нашли самиздатовские рукописи. Это был тяжелый удар для Иноземцева.

Умельцы из КГБ стали шить большое дело, обвиняя не только самих арестованных, но и институт в целом. Поймать несколько молодых людей с сомнительными рукописями не велика заслуга, а выявить их связи с заметными учеными, разоблачить подрывное антисоветское гнездо — это значит показать высокий уровень работы.

В мае 1982 года новым председателем КГБ был назначен переведенный с Украины Виталий Васильевич Федорчук, мрачный и недалекий человек, который почти всю жизнь проработал в военной контрразведке. Он сразу проявил себя в борьбе с идеологическими диверсиями. Федорчук доложил в ЦК об «обстановке беспринципности среди сотрудников института».

А ведь КГБ внимательно приглядывал за институтом. Офицеры госбезопасности сидели в ИМЭМО и следили за учеными. По словам академика Александра Яковлева, который после Иноземцева возглавил институт, в штате было примерно пятнадцать действующих сотрудников госбезопасности.

— Соответственно, количество невыездных в институте росло, — вспоминал Яковлев. — Из них было человек тридцать профессоров, наиболее талантливых, знающих…

26 июня 1982 года председатель КГБ Виталий Федорчук докладывал секретарю ЦК Юрию Андропову:

«В ходе следствия по уголовному делу на обвиняемых по статье 70 УК РСФСР Фадина А. В., Кудюкина П. М. и других лиц установлено, что они предпринимали практические шаги по созданию в СССР организованного антисоветского подполья и занимались враждебной деятельностью среди научных работников ИМЭМО АН СССР».

Федорчук докладывал о найденных при обысках сотнях экземпляров различных изданий антисоветского, клеветнического и идеологически вредного содержания:

«Как выяснилось в ходе следствия, Фадин систематически передавал другим сотрудникам института… различную антисоветскую литературу для ознакомления.

Указанные лица, зная об антисоветских настроениях Фадина и Кудюкина, не только не давали отпор их „воззрениям“ и преступным действиям, но зачастую соглашались с изложенными в антисоветской литературе концепциями и по существу оказывали им поддержку. В этом плане показательным является заявление Кудюкина на допросе 16 июня с. г., что „такую литературу можно было бы безбоязненно предложить 90 процентам сотрудников ИМЭМО“.

Это свидетельствует о том, что становлению на преступный путь Фадина, Кудюкина и других в определенной мере способствовала также обстановка беспринципности и отсутствия должной политической бдительности среди сотрудников Института мировой экономики и международных отношений АН СССР.

По имеющимся оперативным данным, о которых КГБ СССР информировал МГК КПСС, в институте имеют место существенные просчеты в работе кадров, а также в воспитательной работе. Низка трудовая дисциплина и требовательность к сотрудникам со стороны руководства и особенно заведующих отделов и секторов. Имели место нарушения в соблюдении сотрудниками правил работы с иностранцами, чем, как установлено, пользовались Фадин и Кудюкин».

Такое обвинение могло стоить директору института головы. Тем более что в атаку на Иноземцева включился еще и горком. Создали комиссию по проверке деятельности института, ее возглавил первый секретарь МГК КПСС Виктор Васильевич Гришин. Городские партийные чиновники были хуже цековских — провинциальнее, малограмотнее, ортодоксальнее. Они обвинили персонально Иноземцева в том, что в институте не было настоящего идеологического воспитания, поэтому молодежь распространяла самиздат.

В конце июня 1982 года директора Иноземцева и секретаря парткома Шенаева вызвали на Старую площадь, чтобы познакомить их с результатами работы комиссии. Окончательно обсуждался документ в кабинете Гришина, куда пришли Зимянин и другие члены комиссии.

Иноземцев был самолюбивым человеком. Он отдал своему делу жизнь, здоровье положил на алтарь отечества. И после этого обвинить его в том, что он проповедует антигосударственную позицию! Он был уязвлен в самое сердце. Хотел пойти к Брежневу. Но Брежнев болел. Попасть к нему было трудно. Жена его утешала:

— Не мучай себя, обойдется.

Иноземцев пошел к Андропову. Тот выслушал и сказал:

— Николай, подожди. Скоро, я думаю, что-то изменится. Юрий Владимирович был в ту пору вторым человеком в партии. Но палец о палец не ударил, чтобы защитить Иноземцева. Он готовился стать генеральным секретарем, зачем ему было рисковать? Настраивать против себя партийных догматиков…

Иноземцев был человеком с характером, волей и мужеством. Будущий академик вел дневник на войне, утаив его от политработников и особистов (вести дневники на фронте запрещалось). Вот что сержант Иноземцев записал в дневнике, который издали через много лет после его ухода из жизни:

«Человек, сознательно идущий на верную смерть, должен быть или безразличным теленком с загнанными внутрь инстинктами, или иметь крепкий характер и железную силу воли. Последнее приобретается со временем и дорогой ценой. Но раз приобретенное — остается надолго, если не на всю жизнь».

Он не сломался, не стал каяться и просить прощения. Но травля оказалась для него роковой. 12 августа 1982 года он умер от обширного инфаркта. Ему был всего шестьдесят один год. Но Московский горком партии не остановился, надеясь сокрушить, наконец, ревизионистское гнездо. Академик Иноземцев был целью номер один. Следующими на очереди стояли директор Института США и Канады Георгий Арбатов и директор Института востоковедения Евгений Примаков. Это была попытка извести научных либералов, которые из-за близости к Брежневу столько лет оставались практически неуязвимыми. Видя, что Леонид Ильич уходит, аппарат почувствовал свою силу.

Тогда Александр Бовин и Георгий Арбатов при содействии помощника генерального секретаря Георгия Цуканова проникли к Брежневу. Генеральный секретарь был уже совсем плох, но память об Иноземцеве сохранил добрую.

Арбатов описал эту сцену в своих воспоминаниях. Они с Бовиным рассказали, что Московский горком образовал комиссию, что готовится полный разгром института и пытаются опорочить память Иноземцева.

Брежнев, не задавая лишних вопросов, спросил:

— Кому звонить?

— Гришину.

На приставном столике у генерального секретаря стоял «домофон» — аппарат связи с высшими руководителями партии и государства. Нажав кнопку, он мгновенно соединялся с членами политбюро и секретарями ЦК. Вызываемый снимал трубку светло-желтого без наборного диска аппарата и откликался:

— Слушаю вас, Леонид Ильич.

Причем Брежнев мог разговаривать, не снимая трубки. Он нажал кнопку с надписью «Гришин». Виктор Васильевич немедленно откликнулся:

— Здравствуйте, Леонид Ильич, слушаю вас.

Брежнев сказал, что до него дошли разговоры, будто вокруг иноземцевского института создано какое-то дело и образована комиссия, которая будет наводить порядок.

— Так в чем там дело? — поинтересовался генеральный секретарь.

Ответ Гришина никто не ожидал:

— Я не знаю, о чем вы говорите, Леонид Ильич. Я вообще впервые слышу о комиссии, которая якобы что-то расследовала в институте Иноземцева.

Брежнев приложил палец к губам, опасаясь, что несдержанные Арбатов и Бовин что-то скажут, и пробормотал:

— Ты, Виктор Васильевич, всё проверь. Если кто-то дал указание прорабатывать покойного, отмени и потом мне доложи.

Арбатов возмущенно сказал:

— Никогда не думал, что члены политбюро могут откровенно врать генеральному секретарю.

Брежнев только ухмыльнулся. У него, надо понимать, был иной опыт.

 

Поездка на завод с трагическими последствиями

Последняя поездка в Ташкент оказалась для Леонида Ильича роковой. Об этом подробно рассказал генерал Владимир Медведев, охранник Брежнева.

23 марта 1982 года Леонид Ильич находился в Узбекистане. В этот день была запланирована поездка на завод, строивший космические корабли «Буран». Но утром решили, что Брежнев туда не поедет. Охрану на заводе сняли.

Вдруг Брежнев сказал руководителю республики Рашидову:

— Время до обеда есть. Мы обещали посетить завод. Люди готовились к встрече, собрались, ждут нас. Нехорошо… Возникнут вопросы… Пойдут разговоры… Давай съездим.

Рашидов только рад:

— Конечно, Леонид Ильич.

Вмешался начальник охраны Брежнева генерал Рябенко:

— Леонид Ильич, ехать на завод нельзя. Охрана снята. Чтобы вернуть ее, нужно время.

Брежнев жестко ответил:

— Даю тебе пятнадцать минут — возвращай охрану.

Но уже через десять минут сорвался с места:

— Всё, выезжаем. Времени на подготовку у вас было достаточно.

Московская группа из Девятого управления КГБ успела приехать на завод, узбекские чекисты задержались. На заводе объявили по внутренней радиотрансляции, что сейчас приедет генеральный секретарь. Все бросили работу, пошли встречать Брежнева.

В сборочном цехе рабочие, чтобы увидеть Брежнева, карабкались на леса вокруг строящихся самолетов. Охрана с трудом сдерживала толпу. И вдруг большая деревянная площадка не выдержала и под тяжестью людей рухнула. Она накрыла Брежнева и Рашидова.

Четыре офицера личной охраны из Девятого управления невероятным усилием подняли помост и держали его, пока не подскочила на помощь местная охрана. Если бы офицеры не смогли это сделать, генерального секретаря ЦК КПСС и первого секретаря ЦК компартии Узбекистана просто бы раздавило.

Никто не погиб, но пострадали и Брежнев, и Рашидов, и охранники. Брежневу углом металлического конуса ободрало ухо. Его подняли, врач встревоженно спросил:

— Леонид Ильич, как вы себя чувствуете? Вы можете идти?

Брежнев уверенно держался на ногах, но жаловался на боль в ключице. Встречу с рабочими отменили. Брежнева повели к выходу через толпу. Начальник охраны Рябенко пробивался вперед с пистолетом в руке.

В больницу Брежнев не захотел. Его отвезли в резиденцию, уложили, провели рентгеновское исследование и обнаружили, что правая ключица сломана.

Лежавшего в постели Брежнева соединили с Андроповым. Он сказал:

— Юра, тут со мной на заводе несчастье случилось. Только я тебя прошу, ты там никому головы не руби. Не наказывай, виноват я сам. Поехал без предупреждения, хотя меня отговаривали.

Врачи убеждали Леонида Ильича немедленно вернуться в Москву. Но на следующий день ему предстояло выступление на торжественном заседании в Ташкенте. Он остался, произнес речь. Это был мужественный поступок для пожилого и очень больного человека.

Сидевшим в зале ташкентцам и многочисленным телезрителям, которые смотрели трансляцию из столицы Узбекистана, наверное, казалось, что Брежнев накануне выпил, потому что он был несколько заторможенным. Только сопровождавшие его знали, что даже легкое движение правой руки было для него крайне болезненным, поэтому ему пришлось глотать болеутоляющие препараты.

Леонид Ильич задержался в Ташкенте еще на день, чтобы встретиться с руководителями республики, вручил орден Октябрьской Революции Рашидову и только потом уехал.

В Москве его положили в больницу на улице Грановского. Ключица у него так и не срослась, и вообще после Ташкента Брежнев стал просто угасать. Он не мог самостоятельно сойти с трибуны, не в состоянии был определить высоту ступеньки, просил помочь. В зале для пленумов ЦК в Кремле установили специальные перила, чтобы Брежнев да и другие престарелые члены политбюро могли подняться на трибуну. Конструкторы получили указание изготовить движущиеся трапы, которые поднимали бы Леонида Ильича на мавзолей и в самолет, если он все-таки куда-то полетит.

Брежнев приезжал в Кремль на несколько часов и спешил покинуть рабочий кабинет. Секретари его ни с кем не соединяли, отвечали, что генеральный проводит совещание. Когда кто-то просился на прием, недовольно бурчал:

— Почему ко мне? Я что, один в ЦК работаю? Брежнев превратился в постоянно недовольного окружающим человека, который мало с кем хотел общаться.

«С возрастом, — вспоминал его внук Андрей, — он становился все более раздражительным, особенно когда появились правнуки. Жаловался на крики и шум. Мы, дети, по вечерам сидели тихо и не галдели. На моей памяти он ни с кем из детей в нашей семье особенно не занимался, разве что, может быть, сначала проводил какое-то время с моей двоюродной сестрой Викой. Я был вторым ребенком в семье Юрия Леонидовича Брежнева, и к моему появлению любовь Леонида Ильича к внукам уже поистощилась».

Летчик-космонавт генерал-майор Алексей Архипович Леонов после очередного полета представлял генеральному секретарю космонавта Валерия Федоровича Быковского. Брежнев вдруг спросил его:

— А ты кто?

— Генерал Алексей Леонов.

— А ты что делал в космосе?

— Я выходил в открытый космос, потом возглавлял экспедицию.

— А, помню, как ты там кувыркался.

29 сентября 1982 года Брежнев приехал в Баку вручать республике орден Ленина. Руководитель республики Гейдар Алиев готовился к приезду генерального долго и серьезно. Он загодя позвонил певцу Муслиму Магомаеву:

— Я думал, чем ты будешь встречать Леонида Ильича. Ты не хочешь Леониду Ильичу песню посвятить? Мы должны встретить Леонида Ильича по-настоящему. Он тебя любит. Пусть Роберт Рождественский приедет, будет нашим гостем.

Поэт Роберт Рождественский прилетел в Азербайджан уже с готовым текстом новой песни. Гейдар Алиевич устроил феерическое представление, вывел на улицы Баку тысячи людей в национальных костюмах. Леонида Ильича поселили в только что отстроенном доме приемов.

— Алиев провел Брежнева в мраморный зал, — рассказывал Леонид Замятин, — отодвинул занавес и показал огромную картину, изображавшую всё брежневское семейство.

Телевидение в прямом эфире транслировало выступление Леонида Ильича на торжественном заседании. Брежнев говорил невнятно, но зрители уловили, что вместо «Азербайджан» он произносит «Афганистан». Наконец он сам сообразил, что происходит нечто неладное. Замолчал. Потом громко и огорченно сказал:

— Это не моя вина… Придется читать сначала. Оказывается, ему дали текст, приготовленный совсем для другой встречи. Его помощник Александров-Агентов вынужден был остановить Брежнева и положить перед ним другую речь. Телевизионные камеры в этот момент показывали зал, который бешено аплодировал…

В конце октября 1982 года, вспоминал заместитель начальника ГлавПУРа генерал-полковник Дмитрий Антонович Волкогонов, министр обороны Устинов привел Брежнева на ежегодное совещание высшего командного состава Советской армии и Военно-морского флота. Брежнева под одну руку вел Устинов, под другую — официант, который нес стакан с чаем. Брежнев говорил минут пятнадцать-двадцать. Он водил пальцем по бумаге, произносил слова нечленораздельно, понять его было невозможно.

1 ноября 1982 года Виталий Воротников, первый секретарь Краснодарского крайкома, доложил секретарям ЦК Андропову и Черненко о выполнении плана продажи государству зерна. Черненко поинтересовался:

— Доложил о хлебе Леониду Ильичу?

— Нет.

— Ну, тогда он тебе сам позвонит. Жди.

Вскоре его по ВЧ вызвала Москва. Дежурный секретарь предупредил, что сейчас будет говорить Леонид Ильич. Просил информировать сжато, говорить громче и не более трех минут.

Брежнев спросил:

— Как идут дела?

Воротников доложил о хлебе. Брежнев спросил, как урожай риса. Речь у него была смазанная, неразборчивая.

6 ноября 1982 года Брежнев вручал золотую звезду Героя Социалистического Труда одному из своих любимцев — председателю Гостелерадио Сергею Георгиевичу Лапину. Очевидцы рассказывали, что награда выскользнула из слабеющих рук Леонида Ильича.

Дурная примета…

7 ноября Брежнев выстоял на трибуне мавзолея и военный парад, и демонстрацию. Вечером приехал на прием, произнес положенную речь. Член политбюро Михаил Сергеевич Соломенцев тем вечером в последний раз видел Брежнева. Они направлялись на праздничный прием в Кремль. Лифт маленький, Соломенцев решил пропустить Брежнева. Но тот предложил:

— Ну что, Миша, поедем наверх?

— Поезжайте вы, Леонид Ильич, я попозже.

— Нет, поехали вместе.

Третьим в лифт вошел охранник. По словам Соломенцева, Леонид Ильич выглядел бодрым и веселым.

Он даже отпустил на праздники лечащего врача, велел ему хорошенько отдохнуть. Вечером уехал в Завидово. Сам не стрелял, но с удовольствием наблюдал, как охотились другие.

Дежурный секретарь Брежнева Олег Алексеевич Захаров 9 ноября в восемь часов занял свой пост в приемной генерального секретаря. Ему позвонил полковник Владимир Медведев, предупредил, что Леонид Ильич приедет в Кремль примерно в полдень и просит, чтобы к его приезду в приемной находился Андропов. Разговор с Медведевым дежурный секретарь немедленно передал Юрию Владимировичу: тот находился в здании ЦК на Старой площади.

Брежнев приехал в Кремль в назначенное время в хорошем настроении и пригласил Андропова в кабинет. После беседы Леонид Ильич обедал, отдыхал. После семи вечера собрался уезжать на дачу.

— В приемной он задержался и попросил меня закурить его любимую сигарету «Новость», — рассказывал Олег Захаров. — Курить ему запретили, и единственное, что он себе позволял после этого, — побыть иногда рядом с теми, кто курит. В этой роли я и оказался в тот день на несколько минут.

Ничто не предвещало внезапной кончины.

Академику Евгению Чазову 10 ноября 1982 года в восемь утра позвонил охранник Брежнева Владимир Собаченков:

— Евгений Иванович, Леониду Ильичу нужна реанимация!

Довольно странно, что в доме тяжелобольного пациента не было постоянного медицинского поста и врача пришлось ждать довольно долго. Леонид Ильич умер во сне. Но если бы у него произошел сердечный приступ или инсульт, то присутствие врачей (или, вернее, их отсутствие) имело бы критически важное значение.

Когда Чазов примчался (раньше, чем карета «скорой помощи»), то увидел, что Брежнев скончался уже несколько часов назад.

Виктория Петровна вставала в восемь утра — в это время ей вводили инсулин. Леонид Ильич лежал на боку, и она решила, что он спит. Когда Собаченков пришел его будить, он обнаружил, что Брежнев умер, и стал, как учили, делать ему массаж сердца. Но уже всё было бесполезно. Леонид Ильич ушел в мир иной во сне, спокойно и без страданий. Такая кончина всегда считалась счастливой.

Академик Чазов задумался не о медицинских проблемах. Перед ним стояла сложная задача: во-первых, как сказать о смерти Леонида Ильича вдове, Виктории Петровне, а во-вторых, кому первому из сильных мира сего доложить о том, что генерального секретаря больше нет?

«Я не исключал, — вспоминает Чазов, — что телефоны прослушиваются и всё, что я скажу, станет через несколько минут достоянием либо председателя КГБ Федорчука, либо министра внутренних дел Щелокова. Я прекрасно понимал, что прежде всего о случившемся нужно информировать Андропова. Он должен, как второй человек в партии и государстве, взять в свои руки дальнейший ход событий».

Решение Чазова было политическим. Кто первый приедет — тот и наследник.

Андропов в этот ранний час еще не добрался до ЦК. Чазов попросил дежурного в его приемной сразу же соединить Юрия Владимировича с дачей Брежнева. Когда Андропов перезвонил, Чазов, ничего не объясняя, попросил его сразу приехать. Юрий Владимирович не задал ни одного вопроса, но сразу понял, что произошло.

Приехав, он повел себя крайне неуверенно.

«Почему-то суетился, — вспоминает Чазов, — и вдруг стал просить, чтобы мы пригласили Черненко. Жена Брежнева резонно заметила, что Черненко ей мужа не вернет и ему нечего делать на даче. Я знал, что она считает Черненко одним из тех друзей, которые снабжали Брежнева успокаивающими средствами, прием которых был ему запрещен врачами…»

Юрий Андропов в сопровождении Чазова зашел в спальню, чтобы попрощаться с ушедшим из жизни генсеком.

«Андропов вздрогнул и побледнел, когда увидел мертвого Брежнева, — пишет академик Чазов. — Мне трудно было догадаться, о чем он в этот момент думал — о том, что все мы смертны, какое бы положение ни занимали (а тем более он, тяжелобольной), или о том, что близок момент, о котором он всегда мечтал — встать во главе партии и государства. Он вдруг заспешил, пообещал Виктории Петровне поддержку и заботу, быстро попрощался и уехал».

Один из журналистов, ссылаясь на людей, близких к семье Брежневых, писал, что сама Виктория Петровна рассказывала, будто Андропов забрал чемоданчик, который Брежнев держал в спальне. Что же в нем было?

Спрашивали Викторию Петровну. Она не знала. Вспомнила только, как однажды Леонид Ильич со смехом сказал, что в нем «компромат на всех членов политбюро». То же подтвердил и зять Брежнева Юрий Чурбанов. По его словам, Андропов забрал портфель Брежнева, снабженный цифровым замком, который носил охранник генерального секретаря…

Леонид Ильич действительно мог располагать некими материалами, компрометирующими его окружение. По свидетельству Виктора Гришина, генеральный секретарь даже намекал членам политбюро, что знает о них всё. Но, скорее всего, в этом портфеле он привозил на дачу срочные бумаги, чтобы вечером их полистать. Такие же материалы получали и другие члены политбюро, но не решались выносить их за пределы цековского кабинета.

Андропов же забрал эти бумаги не потому, что надеялся прибрать к рукам архив генерального, а повинуясь инстинкту, воспитанному пятнадцатилетней работой в КГБ: секретные документы должны лежать в сейфе…

В морг тело покойного генсека сопровождал один только полковник Владимир Медведев. Ведь Леонид Ильич умер в его дежурство. Больше никого бывший руководитель страны уже не интересовал.

Медицинское заключение подтвердило, что Леонид Ильич скончался от острой сердечной недостаточности:

«Брежнев Л. И., 1906 года рождения, страдал атеросклерозом аорты с развитием аневризмы от брюшного отдела, стенозирующим атеросклерозом коронарных артерий, ишемической болезнью сердца с нарушением ритма, рубцовыми изменениями миокарда после перенесенных инфарктов. Между 8 и 9 часами 10 ноября 1982 года произошла внезапная остановка сердца…»

О смерти Брежнева сначала оповестили начальников управлений КГБ, они доложили своим партийным начальникам.

Например, начальник столичной госбезопасности генерал Алидин узнал, что генсек умер, раньше Гришина, хотя Виктор Васильевич был членом политбюро. В горкоме шло совещание. Алидину принесли записку: «Вас просил позвонить товарищ Федорчук В. В., как только закончится совещание в горкоме партии». Алидин ждать не стал, вышел и позвонил председателю КГБ. Виталий Васильевич сказал ему:

— Брежнев умер.

Алидин сообщил Гришину.

Рано утром к секретарю ЦК Зимянину вызвали заведующего отделом пропаганды Тяжельникова, заведующего отделом внешнеполитической пропаганды Замятина, главного редактора «Правды» Афанасьева, главного редактора «Коммуниста» Косолапова, председателя правления агентства печати «Новости» Толкунова, председателя Госкомиздата Стукалина, заместителя заведующего международным отделом ЦК Черняева.

Зимянин объяснил им, что нужно подготовить два документа — некролог и обращение к партии и народу. Присутствующих разделили на две группы.

— Сейчас мы разведем вас по кабинетам, — сказал Зимянин, — и не выпустим до тех пор, пока не представите документы на утверждение политбюро. Чаем и бутербродами обеспечим.

Зимянин позвонил министру внутренних дел Щелокову:

— Отмени концерт по случаю дня милиции. Соединился с председателем Гостелерадио Сергеем Георгиевичем Лапиным:

— Отмени все легкие передачи.

Анатолия Черняева Михаил Васильевич напутствовал так:

— Посмотри, что писали, когда Суслов умер… О роли партии, о политбюро чтоб было…

О смерти Леонида Ильича стране еще не сообщили, но опытные люди догадались. По всем каналам радио передавали печальную классическую музыку, телевидение отменило трансляцию праздничного концерта, посвященного Дню милиции.

12 ноября в Свердловском зале Кремля собрался пленум ЦК. Его открыл Юрий Владимирович Андропов:

— Партия и страна понесли тяжелую утрату. Ушел из жизни крупнейший политический деятель, наш товарищ и друг, человек большой души, преданный делу…

Затем слово было предоставлено Черненко. От имени политбюро он предложил избрать генеральным секретарем Юрия Владимировича Андропова. Несмотря на траур, члены ЦК встали и аплодисментами приветствовали нового хозяина страны. В 12.30 все участники пленума пришли в Колонный зал Дома союзов, чтобы пройти мимо гроба Леонида Ильича.

На несколько минут появились члены политбюро по главе с Андроповым. Сказали несколько слов родным и исчезли. Виктория Петровна и Юрий Леонидович Брежневы плакали.

15 ноября 1982 года состоялись похороны. Траурный митинг открыл Андропов. Леонида Ильича захоронили у Кремлевской стены под грохот орудийных залпов.

Джордж Буш-старший, который был тогда вице-президентом Соединенных Штатов, прилетел на похороны Брежнева. Он рассказывал потом:

«Я находился на гостевой трибуне и, имея исключительно хороший обзор, видел, как охваченная горем вдова покойного подошла к гробу Брежнева с последним прощанием. Она посмотрела на него, наклонилась над гробом, а затем, вне всяких сомнений, перекрестила тело своего мужа. Я был поражен».

ЦК КПСС, Совет министров СССР и президиум Верховного Совета СССР приняли решение «Об увековечении памяти Леонида Ильича Брежнева».

Город Набережные Челны переименовали в город Брежнев. В Москве Черемушкинский район стал Брежневским. В столице и четырех других городах появились площади имени Леонида Ильича Брежнева. Впервые, кажется, в названии площади упоминалась не только фамилия, но имя и отчество партийного деятеля. Было решено установить мемориальную доску на доме 26 по Кутузовскому проспекту, где жил Брежнев.

Доска вскоре появилась. По этому случаю Московский горком организовал большой митинг, выступил столичный хозяин Гришин. Но уже наступили другие времена, газеты посвятили этому событию лишь коротенькие заметки. Речь Гришина не опубликовали.

13 ноября 1982 года ЦК и Совмин приняли закрытое постановление «О материальном обеспечении семьи Л. И. Брежнева»:

«1. Установить Брежневой Виктории Петровне персональную пенсию союзного значения в размере 700 руб. и плюс 100 руб. дотации в месяц.

2. Сохранить за Брежневой В. П. бесплатно занимаемую в настоящее время госдачу с обслуживающим персоналом в количестве до 5 человек и коменданта госдачи, а также порядок ее охраны.

Указанную госдачу оставить на балансе, а обслуживающий персонал — в штатах 9-гоуправления КГБ СССР.

3. Предоставить по линии 9-гоуправления КГБ СССР Брежневой В. П. автомашину „чайка“ с двумя шоферами.

4. Закрепить за Брежневой В. П. квартиру 90 в доме № 26 по Кутузовскому проспекту в г. Москве, установив, что оплата излишков жилой площади производится в одинарном размере.

5. Сохранить за Брежневой В. П. и членами семьи Брежнева Л. И. обслуживание в спецполиклинике и спецбольнице и санаторно-курортное обеспечение по линии 4-гоглавного управления при Минздраве СССР.

6. Сохранить за Брежневой В. П. право пользования (за деньги) столом заказов и бытовыми учреждениями (пошивочной и другими мастерскими) 9-гоуправления КГБ СССР, а также столовой лечебного питания на действующих условиях.

Секретарь Центрального Комитета КПСС

Ю. Андропов

Председатель Совета Министров СССР

Н. Тихонов».

В перестроечные годы все эти постановления были отменены. Подарки отобрали — к вдове Леонида Ильича приезжали сотрудники общего отдела ЦК со списками, искали дорогие вещи: «А где вот эта сабля и сервиз?» Потом Викторию Петровну выселили с дачи. Юрия Чурбанова, зятя покойного генсека, посадили. Города и улицы перестали носить имя Брежнева. Мемориальная доска с дома на Кутузовском проспекте исчезла. Выяснилось, что первый заместитель председателя Моссовета Сергей Станкевич подарил ее берлинскому музею истории тоталитаризма.

Благодаря президенту Путину на старом здании КГБ на Лубянской площади вновь появилась мемориальная доска, напоминающая о том, что в Комитете госбезопасности работал Юрий Владимирович Андропов. Стена дома 26 на Кутузовском, где некогда получил квартиру Леонид Ильич Брежнев, пока пустует.

Он стал первым лицом в государстве под одобрительные аплодисменты, а ушел, провожаемый откровенными насмешками. Казалось, Брежнев перешел в анекдоты. В любой компании в те годы находился человек, который под общий смех довольно похоже подражал его манере говорить. Но прошли годы. То, как тогда жили, думали и чувствовали, быстро забылось. Отношение к Леониду Ильичу Брежневу стало меняться. Говорят, что «застой» был не так уж плох и Брежнев сыграл положительную роль в истории страны.

Люди воспринимают Брежнева как символ спокойствия, надежности и стабильности, чего так сильно не хватало нашему народу на протяжении последних лет. Не только функционеры компартии и пенсионеры с ностальгией вспоминают Леонида Ильича и называют его эпоху золотым веком: в брежневские времена (сравнительно со сталинскими и хрущевскими) люди стали жить получше — получали квартиры, покупали мебель и одежду, ездили отдыхать к морю. Говорят о низком уровне преступности, об уверенности в завтрашнем дне, о том, что Брежнев и Косыгин выжали, что могли из плановой системы, и создали запас прочности, которого хватило на два десятилетия. Да, колбасы было немного, зато была создана экономика, за счет которой страна живет по сей день. Напоминают, что страна и по сей день живет нефтью и газом, экспорт которых начался при Брежневе; он провел в Европу трубу, которая приносит огромные деньги.

В декабре 2006 года в нашей стране отметили столетие со дня рождения Брежнева. Президиум ЦК компартии России принял постановление «О 100-летии со дня рождения Леонида Ильича Брежнева». В Доме культуры Московского электролампового завода руководство российской компартии провело торжественный вечер. Всё было как в старые времена. Показали документальный фильм того времени «Повесть о коммунисте», удостоенный когда-то Ленинской премии.

Вечер открыл первый секретарь столичного горкома партии:

— Дорогие товарищи, друзья! Мы собрались на торжественный вечер, посвященный столетию со дня рождения Леонида Ильича Брежнева, чтобы воздать дань памяти и уважения человеку, который стоял во главе коммунистической партии и страны, все свои силы отдал нашей социалистической Родине. В его судьбе, как в капле воды, отразились все важнейшие этапы истории Советского государства. Леонид Ильич, будучи босоногим мальчишкой в дни Великого Октября, смог получить благодаря советской власти образование и, пройдя через суровое горнило Великой Отечественной войны и послевоенного восстановления экономики, смог реализоваться как талантливейший хозяйственный и партийный руководитель…

В редакции газеты «Правда» состоялся «круглый стол», посвященный брежневскому юбилею. Выступил секретарь ЦК компартии России:

— Восемнадцать лет Леонид Ильич Брежнев руководил страной. Это были годы социалистического созидания. За восемнадцать брежневских лет промышленность выросла больше чем в три раза, сельское хозяйство на треть. Население страны увеличилось на двенадцать миллионов. О каком «застое» можно при этом говорить?

Председатель комиссии ЦК компартии по военно-патриотической работе напомнил о ситуации в мировой политике:

— Мы держали НАТО в железном наморднике. Тогда агрессоры не могли так свободно разворачиваться, как теперь в Ираке, Ливане. Ни один крупный вопрос международной политики не решался без учета мнения СССР, мнения Брежнева.

Самое удивительное то, что через много лет после смерти Брежнева мы всё еще слишком мало знаем о нем, плохо понимаем, что двигало им, чего он хотел, к чему стремился. Одни полагают, что Леонид Ильич был никудышным руководителем и довел страну до беды; другие уверены, что любой иной на его месте принес бы стране куда большие несчастья, а он был человеком не злобным, не мстительным и руководствовался принципом: живи и давай жить другим. А третьи уверены, что он был много лучше своих наследников, погубивших великую страну.

Дело, конечно, не только и не столько в его характере и темпераменте, хотя в условиях жесткого режима общество сильно зависит от личности первого человека в государстве.

Через несколько лет после смерти Леонида Ильича Брежнева Советский Союз начал разваливаться. И нет единого мнения: брежневское наследство стало тому причиной или же, напротив, наследники дурно распорядились тем, что попало им в руки?

История нашей страны развивается по спирали. Захватив власть, правящая элита держится за нее обеими руками, не допуская даже самых необходимых перемен. В какой-то момент перемены все-таки начинаются и тут же превращаются в неконтролируемую стихию, которая всё сносит. Вертикаль власти, которая кажется такой надежной, по определению имеет столь малую опору, что при сильных волнениях просто не может удержаться.

Приходит новая власть и опять всё пытается заморозить. Так было при царе — и кончилось кровавой Гражданской войной, так было при советской власти — и кончилось распадом государства и кровавыми конфликтами.

После ухода Брежнева решительно все ждали перемен, потому и приветствовали горбачевские реформы. Перестройка стала праздником избавления от надоевшей и опротивевшей всем власти. Начальники, которых никто не выбирал, которые сами себя назначали на высокие должности, обнаружили, что их ненавидят и презирают. Но хаос, развал и распад Советского Союза оказались полной неожиданностью абсолютно для всех. Никто не мог предположить, что страна так быстро развалится.

Лозунги перестройки воспринимались как давно назревшие и совершенно необходимые. Однако то, что последовало потом… И уже многие вспоминают брежневские годы как время счастливое и прекрасное. Но разве виноват тот властитель, который дает свободу и пытается исправить ошибки прошлого, а не тот, кто, не сознавая своего долга, держит страну в железном корсете и мешает ей развиваться? Недовольство копится, и первая же попытка смягчить режим, сбить обручи приводит к тому, что заряженная порохом бочка взрывается.

Распада страны можно было бы избежать, если бы власть не была глуха к общественным потребностям. Если бы пыталась не заморозить общество, а позволила ему нормально развиваться. Однако же Леонид Ильич и закосневшая система не способны были к переменам, необходимым для страны…

А начиналось всё так славно. Никогда не забуду того октябрьского дня 1964 года, когда вертел в руках свежий номер газеты и вглядывался в большую фотографию Леонида Ильича Брежнева, еще достаточно молодого, симпатичного, доброжелательного, с живыми глазами и полного сил.