Танзи нервничала, хотя призналась, что нервничает всего на «тридцать семь процентов, возможно, тридцать восемь». Она не стала ужинать и отказалась спуститься даже на пару минут, чтобы отдохнуть. Свернулась клубочком на розовом нейлоновом покрывале и, доедая остатки завтрака, изучала задания по математике. Джесс была удивлена: ее дочь редко нервничала, если дело касалось математики. Она постаралась успокоить ее, как могла, но это было непросто, ведь она понятия не имела, о чем говорит.

– Мы почти приехали! Все хорошо, Танзи. Не о чем беспокоиться.

– Как, по-твоему, я засну сегодня?

– Ну конечно заснешь.

– Но если я не засну, то могу плохо выступить.

– Ты прекрасно выступишь, даже если вообще не поспишь. Кстати, я не знала, что ты плохо спишь.

– Я переживаю, что слишком распереживаюсь и не смогу уснуть.

– А я не переживаю, что ты распереживаешься. Расслабься. Ты справишься. Все будет хорошо.

Целуя дочь, Джесс заметила, что она сгрызла ногти под корень.

Мистер Николс был в саду. Он расхаживал взад и вперед там же, где они с Танзи гуляли полчаса назад, и оживленно разговаривал по телефону. Несколько раз он остановился и посмотрел на экран, затем забрался на белый пластмассовый садовый стул, наверное, чтобы прием был лучше. Стоял на стуле, жестикулировал и ругался, покачиваясь и совершенно не замечая любопытных взглядов из дома.

Джесс смотрела в окно, не зная, стоит ли мешать мистеру Николсу. Кроме нее, в баре сидели несколько стариков, рядом с хозяйкой, щебетавшей за стойкой. Они равнодушно поглядывали на Джесс поверх кружек с пивом.

– Работа, да? – Хозяйка проследила за ее взглядом.

– О да. Ни минуты покоя, – старательно улыбнулась Джесс. – Я отнесу ему выпить.

Когда она наконец вышла, мистер Николс сидел на низкой каменной стене. Он упирался локтями в колени и смотрел на траву.

Джесс протянула ему кружку, и он мгновение смотрел на нее, прежде чем взять.

– Спасибо. – Он выглядел усталым.

– Все в порядке?

– Нет. – Он приложился к пиву. – Ничего не в порядке.

Джесс села в нескольких футах от него:

– Я могу чем-то помочь?

– Нет.

Они сидели и молчали. Паб был обветшалым, но Джесс это нравилось. Здесь было так тихо – только ветерок, ерошащий вересковую пустошь, крики птиц вдалеке и негромкий гул разговоров в доме. Джесс собиралась похвалить пейзаж, когда голос мистера Николса вспорол неподвижный воздух.

– Твою мать! – яростно произнес мистер Николс. – Твою мать! – (Это было так неожиданно, что Джесс вздрогнула.) – Поверить не могу, что моя чертова жизнь превратилась в этот… кошмар. – Его голос надломился. – Поверить не могу, что столько лет работы пошли псу под хвост. И ради чего? Ради чего, твою мать?!

– Это всего лишь пищевое отравление. Вы…

– Я говорю не о чертовом кебабе. – Он уронил голову на руки. – Но я не хочу об этом говорить. – Он злобно посмотрел на Джесс.

– Ладно-ладно.

Джесс отпила пива. Она не слишком любила пиво, но на него была скидка. Окно в ванной на втором этаже отворилось, и из него вырвалось облачко пара.

– В том-то все дело. С юридической точки зрения я ни с кем не должен об этом говорить.

Джесс не смотрела на него. Она выучила этот трюк давным-давно: когда Никки только переехал к ним, социальный работник сказал, что мальчик откроется намного больше, если не смотреть ему в глаза. Мужчины, как животные: непосредственный контакт воспринимают как угрозу.

– Я ничего никому не могу рассказать. В смысле, с юридической точки зрения.

Джесс вытянула ноги, любуясь на закат.

– Но я же не считаюсь. Я всего лишь уборщица.

Мистер Николс шумно выдохнул.

– Твою мать! – еще раз повторил он.

И он рассказал ей, опустив голову и ероша пальцами короткие темные волосы. Рассказал о подружке, которую не знал, как половчее бросить, и о бывшей жене, которая до сих пор не оставила его в покое, и о том, как вся его жизнь полетела под откос. Рассказал о своей компании и о том, что сейчас должен быть в офисе, празднуя запуск программы, над которой усердно трудился последние шесть лет. А вместо этого должен держаться подальше от всего и всех, кого знает, и к тому же ему грозит судебное преследование. Рассказал о своем больном отце, которому станет еще хуже, когда он узнает, что случилось. И об адвокате, который только что позвонил и сообщил, что вскоре после возвращения из поездки Эд должен явиться в лондонский полицейский участок, где ему будет предъявлено обвинение в инсайдерской торговле – обвинение, которое может обойтись в двадцать лет заключения. Когда он замолчал, у Джесс кружилась голова.

– Все, ради чего я работал. Все, что было мне дорого. Мне нельзя появляться в собственном офисе. Я не могу даже вернуться в свою квартиру. Вдруг журналисты пронюхают, и я совершу очередную глупость и проболтаюсь. Не могу повидаться с собственным отцом, потому что он умрет с мыслью, что его сын – безнадежный идиот.

Джесс переваривала его рассказ несколько минут. Мистер Николс уныло улыбался, глядя на небо.

– И знаете, что самое замечательное? У меня день рождения.

– Что?

– Сегодня. У меня день рождения.

– Сегодня? Почему вы ничего не сказали?

– Потому что мне тридцать четыре года и в моем возрасте глупо радоваться дням рождения. – Он отпил пива. – И из-за дурацкого пищевого отравления у меня не слишком праздничное настроение. – Он покосился на нее. – К тому же вы могли запеть «С днем рождения» в машине.

– Я спою здесь.

– Пожалуйста, не надо. Все и так ужасно.

У Джесс кружилась голова. Она не подозревала, какое тяжкое бремя лежит на плечах мистера Николса. Будь это кто-нибудь другой, она обняла бы его и попыталась успокоить. Но мистер Николс был слишком раздражителен. И разве его можно винить? Это все равно что предложить пластырь человеку, которому только что ампутировали руку.

– Все наладится, правда, – сказала Джесс, не сумев придумать ничего получше. – Судьба накажет девушку, которая вас подставила.

– Судьба? – скривился мистер Николс.

– Я всегда говорю это детям. Хорошее случается с хорошими людьми. Надо только верить…

– Выходит, я был полным дерьмом.

– Перестаньте. У вас есть собственность. Есть машины. Есть голова на плечах. Есть дорогие адвокаты. Вы можете все исправить.

– Почему вы такая оптимистка?

– Потому что рано или поздно все наладится.

– И это говорит женщина, которой не хватило денег на поезд.

Джесс не сводила глаз с крутого склона холма.

– В честь вашего дня рождения будем считать, что я этого не слышала.

– Простите, – вздохнул мистер Николс. – Я знаю, вы пытаетесь помочь. Но сейчас ваш неослабевающий оптимизм кажется мне утомительным.

– Проехать несколько сотен миль в машине с тремя незнакомыми людьми и большой собакой – вот что действительно утомительно. Ступайте наверх, полежите подольше в ванной, и вам полегчает. Идите.

Мистер Николс побрел в дом, словно приговоренный. Джесс сидела и смотрела на ровную зеленую пустошь. Она попыталась представить, каково это – жить под угрозой тюремного заключения, не иметь возможности приблизиться к любимым вещам или людям. Попыталась представить, каково отбывать срок человеку вроде мистера Николса. А затем решила об этом не думать и всеми фибрами души понадеялась, что Никки не истратил горячую воду.

Через некоторое время Джесс вернулась в паб с пустыми бокалами. Наклонилась через стойку бара, за которой хозяйка смотрела передачу «Дома с молотка». Старики молча сидели за ее спиной и тоже смотрели телевизор либо глядели в свои кружки слезящимися глазами.

– Миссис Дикинс? Видите ли, у моего мужа сегодня день рождения. Вы не могли бы мне помочь?

Мистер Николс наконец спустился вниз в половине девятого в той же одежде, что и днем. И вчера днем. Джесс знала, что он искупался, потому что его волосы были влажными и он побрился.

– Интересно, что у вас в сумке? Труп?

– Что? – Он направился в бар, благоухая мылом «Уилкинсон суорд».

– Вы носите одну и ту же одежду с тех пор, как мы уехали.

Он посмотрел вниз, словно чтобы проверить:

– А! Нет. Это чистая.

– Вы носите одинаковые футболку и джинсы? Каждый день?

– Зато не надо думать, что надеть.

Джесс долго смотрела на него, но решила проглотить все, что вертелось у нее на языке. В конце концов, сегодня его день рождения.

– О! А вы чудесно выглядите, – внезапно произнес он, как будто только что заметил.

Джесс переоделась в голубой сарафан и кардиган. Она приберегала их для олимпиады, но решила, что день рождения важнее.

– Благодарю. Стараюсь соответствовать обстановке.

– Решили на время снять кепку и джинсы, уделанные собачьей шерстью?

– Вы пожалеете о своем сарказме. Потому что у меня в запасе сюрприз.

– Сюрприз? – Мистер Николс внезапно насторожился.

– Приятный сюрприз. Держите. – Джесс протянула ему один из двух бокалов, над которыми немного поколдовала, к удивлению миссис Дикинс. – Полагаю, вы уже неплохо себя чувствуете.

– Что это? – Он с подозрением глядел на бокал.

Здесь не готовили коктейлей с 1987 года, сообщила миссис Дикинс, пока Джесс изучала пыльные бутылки за дозатором.

– Скотч, ликер «Трипл-сек» и апельсиновый сок.

Он сделал глоток. Затем еще один, побольше.

– Неплохо.

– Я знала, что вам понравится. Я приготовила его специально для вас. Он называется «Чертов зануда».

Белый пластмассовый стол стоял на вытертой лужайке. На нем лежали два набора приборов из нержавеющей стали и горела свеча в бутылке из-под вина. Джесс протерла стулья салфеткой и выдвинула стул для мистера Николса:

– Ужин на свежем воздухе. В честь дня рождения. – Мистер Николс с подозрением посмотрел на нее, но она не обратила внимания. – Если вы соблаговолите сесть, я схожу на кухню и сообщу о вашем приходе.

– Надеюсь, на ужин не маффины с завтрака?

– Ну разумеется, не маффины с завтрака. – Джесс притворилась оскорбленной. По дороге на кухню она пробормотала: – Их доели Танзи и Никки.

Когда она вернулась за стол, оказалось, что Норман улегся на ноги мистера Николса. Джесс подозревала, что мистер Николс предпочел бы спихнуть его, но Норман не раз сидел на ее ногах, и она знала, что с места его не сдвинешь. Остается только ждать и молиться, чтобы пес слез раньше, чем ноги почернеют и отвалятся.

– Как вам аперитив?

Мистер Николс посмотрел на свой пустой бокал:

– Превосходно.

– Главное блюдо скоро подадут. Боюсь, сегодня вечером нас будет только двое, поскольку остальные гости приняли другие приглашения.

– Сериал «Улица Ватерлоо» и головоломные алгебраические уравнения?

– Вы нас прекрасно изучили.

Джесс села на свой стул. Миссис Дикинс направилась к ним через лужайку в окружении тявкающих померанских шпицев. С осторожностью метрдотеля, подающего роскошные блюда в пятизвездочном ресторане, она держала на весу две тарелки с большими кусками пирога в фольге и жареной картошкой.

– Держите. – Она поставила тарелки на стол. – Пирог с мясом и почками. От моего соседа Иэна. Он замечательно готовит мясной пирог.

Джесс так проголодалась, что могла бы запросто съесть самого Иэна.

– Потрясающе! Спасибо! – Она положила на колени бумажную салфетку.

Миссис Дикинс оглядывалась по сторонам, как будто видела лужайку впервые.

– Мы никогда здесь не ели. Чудесная идея. Я предложу ее другим клиентам. А вот и ваши коктейли! Я могу сделать еще.

Джесс подумала о стариках в баре, и ей стало неловко.

Она передала уксус мистеру Николсу. Он все еще не мог прийти в себя от удивления.

Миссис Дикинс вытерла руки о фартук.

– Что ж, мистер Николс, ваша жена определенно хочет порадовать вас в день рождения, – подмигнула она.

Эд взглянул на нее.

– О! С Джесс никогда не знаешь, чего ожидать. – Он покосился на Джесс.

– И давно вы женаты?

– Десять лет.

– Три года.

– С нами дети от моих прошлых браков. – Джесс разрезала пирог.

– О! Это…

– Я спас ее, – сообщил мистер Николс. – Подобрал на обочине.

– Это правда.

– Как романтично. – Улыбка миссис Дикинс слегка увяла.

– На самом деле нет. Она была арестована.

– Я же все объяснила. Боже, картошка – пальчики оближешь.

– Верно. И полицейские оказались очень понимающими. Учитывая обстоятельства.

Миссис Дикинс попятилась:

– Что ж, это мило. Хорошо, что вы до сих пор вместе.

– Мы неплохо поладили.

– У нас нет выбора.

– Тоже верно.

– Вы не могли бы принести немного красного соуса?

– Чудесная идея, дорогой.

Когда хозяйка испарилась, мистер Николс кивнул на свечу и тарелки. Затем он посмотрел на Джесс, и оказалось, что он больше не хмурится.

– Это лучший пирог с картошкой, какой я когда-либо ел в дурацкой захолустной гостинице на вересковых пустошах Северного Йоркшира.

– Вот и прекрасно. С днем рождения!

Они ели в приятной тишине. Поразительно, насколько легче может стать от горячей еды и довольно крепкого коктейля. Джесс слышала через открытое окно, как Никки смотрит телевизор наверху и время от времени рычит от досады, когда статические помехи прерывают передачу. Вороны нахально каркали на телефонных проводах. Норман застонал и плюхнулся набок, освободив ноги мистера Николса. Мистер Николс задумчиво вытянул ноги, возможно проверяя, не отнялись ли они.

Он посмотрел на Джесс и поднял заново наполненный бокал:

– Серьезно. Мне лучше. Спасибо.

Без очков стало видно, что у него до смешного длинные ресницы. И Джесс особенно остро осознала, что на столе горит свеча. Она попросила поставить ее отчасти в шутку.

– Ну… это самое меньшее, что я могла сделать. Вы спасли нас. Подобрали на обочине. Не знаю, что бы мы делали без вас.

Он наколол вилкой очередной кусок картошки и поднес ко рту:

– Я стараюсь заботиться о своих работниках.

– Пожалуй, мне больше нравилось, когда мы были женаты.

– Ваше здоровье, – улыбнулся он. И это было так искренно и неожиданно, что она невольно улыбнулась в ответ. – За завтрашний день. И за будущее Танзи.

– И чтобы больше никакого дерьма.

– За это я выпью.

Вечер сменился ночью. Переход облегчил крепкий алкоголь и тот приятный факт, что никому не надо спать в машине или постоянно бегать в туалет. Никки спустился, съел кусок пирога и немного жареной картошки, бросил подозрительный взгляд из-под челки на стариков в закутке, которые в ответ посмотрели на него не менее подозрительно, и вернулся в свою комнату к телевизору. Джесс выпила три бокала кислого «Либфраумильх» и сходила проведать Танзи. Она покормила дочь и взяла с нее обещание закончить повторять к десяти.

– Можно я поработаю в твоей комнате? У Никки включен телевизор.

– Конечно, – ответила Джесс.

– От тебя пахнет вином, – упрекнула Танзи.

– Это потому, что мы как бы отдыхаем. Мамам можно пахнуть вином, когда они как бы отдыхают.

– Гмм… – Танзи сурово посмотрела на Джесс и вернулась к своим книгам.

Никки валялся на одной из кроватей и смотрел телевизор. Джесс закрыла за собой дверь и принюхалась:

– Надеюсь, ты не курил?

– Моя нычка у тебя, забыла? Ты сказала, что собираешься ее выбросить.

– Ах да. – Она совершенно забыла. – Но ты смог уснуть без нее. Сегодня и вчера ночью.

– Ммм.

– Правда, здорово?

Никки пожал плечами:

– Полагаю, ты хочешь услышать: «Да, это замечательно, что мне больше не нужны запрещенные вещества, только чтобы уснуть».

– Ладно, ты не мог бы на минутку подняться? Помоги перетащить матрас. – Никки не пошевелился, и Джесс добавила: – Я не могу спать в номере мистера Николса. Мы соорудим дополнительную кровать на полу вашей комнаты, хорошо?

Никки вздохнул, но встал и помог. Джесс заметила, что он больше не морщится, когда двигается. Они положили матрас на ковер рядом с кроватью Танзи, и места почти не осталось. Дверь теперь открывалась всего на шесть дюймов.

– Будет весело, если мне ночью понадобится в уборную.

– Посиди на горшке перед сном. Ты уже большой мальчик.

Она велела Никки выключить телевизор в десять, чтобы не беспокоить Танзи, и оставила детей наверху.

Свеча давно догорела на колючем вечернем ветру, и когда они больше не могли разглядеть друг друга, то перебрались в дом и устроились в самом дальнем от миссис Дикинс и молчаливых стариков углу. Закончив обсуждать родителей и первую работу, они разговорились об отношениях. Джесс рассказала, как однажды Марти подарил ей удлинитель на день рождения и заявил: «Но ты же говорила, что он тебе нужен!» В ответ мистер Николс рассказал ей о своей бывшей, Ларе. Однажды в день ее рождения он заказал машину с водителем, чтобы отвезти ее на завтрак-сюрприз в роскошном отеле с ее друзьями, а потом на шопинг в «Харви Николс» с личным стилистом и неограниченным бюджетом. Когда они встретились за обедом, Лара с кислым видом возмутилась, что он не освободил от работы весь день. Джесс подумала, что с удовольствием врезала бы этой Ларе по ее размалеванной физиономии (она мысленно представила себе кого-то вроде трансвестита).

– Вы должны платить ей алименты?

– Не должен, но платил. Пока она в третий раз не заявилась в мою квартиру и не украла мою вещь.

– Вы ее вернули?

– Дело того не стоило. Если Ларе так хочется иметь трафаретный портрет Мао Цзэдуна – пусть забирает.

– Сколько она стоила?

– Кто?

– Картина.

– Несколько штук.

– Мы с вами говорим на разных языках, мистер Николс. – Джесс изучала его. – Вы поменяли замки?

Он неловко поерзал:

– Это всего лишь вещи… – Должно быть, Джесс поморщилась, потому что он спросил: – Ладно, а сколько вам платит ваш бывший?

– Нисколько.

– Нисколько? – Его брови взметнулись до самых волос. – Совсем ничего?

– У него все валится из рук. Нельзя наказывать человека за то, что у него все валится из рук.

– Даже если это означает, что вам и вашим детям приходится бороться за выживание? Вы правы: мы с вами разговариваем на разных языках.

Как она могла объяснить? У нее ушло два года на то, чтобы понять самой. Она знала, что дети скучают по отцу, но сама втайне испытала облегчение оттого, что Марти ушел. Она испытала облегчение оттого, что не надо больше беспокоиться, что он рискнет их будущим ради очередной непродуманной схемы обогащения. Она устала от его дурного настроения и от того, что дети постоянно его утомляют. Но больше всего она устала оттого, что вечно все делала не так. Марти нравилась шестнадцатилетняя Джесс – сумасбродная, импульсивная, безответственная. Затем он обременил ее ответственностью, и результат его не порадовал.

– Он встанет на ноги и снова будет вносить свой вклад. Но мы и без него справляемся. – Джесс посмотрела наверх, где спали Никки и Танзи. – Мне кажется, это поворотный момент. К тому же вы, наверное, не поймете, и все считают это чуточку странным, но мне повезло, что у меня есть дети. Они добрые и забавные. У них в голове куча идей.

Джесс налила себе еще бокал вина и сделала глоток. Пить определенно становилось все легче. Единственное, что ее волновало, – это зубная эмаль.

– У вас хорошие дети.

– Спасибо, – сказала она. – Знаете, я кое-что осознала сегодня. Последние несколько дней я впервые за долгое время по-настоящему провела с ними. Не работала, не хлопотала по дому, не делала покупки, не пыталась успеть все сразу. Так чудесно просто быть с ними, даже если это звучит глупо.

– Это не звучит глупо.

– И Никки спит. У него вечно бессонница. Не знаю, что вы для него сделали, но он кажется…

– О, мы просто немного уравняли чаши весов.

Джесс подняла бокал:

– Выходит, в ваш день рождения случилось и что-то хорошее – вы помогли моему сыну.

– Это было вчера.

Джесс немного подумала:

– Вас ни разу не стошнило.

– Ладно. Хватит.

Она толком не видела его, сидя рядом на скамье, но то ли от еды, то ли от четырех пинт пива вдобавок к коктейлю, то ли просто от отсутствия необходимости смотреть ей в глаза, мистер Николс наконец расслабился. Он откинулся назад, вытянув длинные ноги под стол. Его нога прикасалась к ее ноге. Джесс мельком подумала, что надо отодвинуться, но не отодвинулась, а теперь и вовсе не могла, ведь это было бы слишком нарочито. Она чувствовала электрическое прикосновение его ноги к голой коже.

И ей это нравилось.

Что-то случилось между пирогом с картошкой и последней парой бокалов, и дело не только в выпивке, и не в том, что они оказались вдали от мира, и не в том, что до пункта назначения оставалось рукой подать. Джесс толком не понимала, в чем дело. Ей хотелось, чтобы мистер Николс не испытывал гнева и отчаяния. Хотелось видеть его широкую сонную ухмылку, которая словно разряжала всю подавленную злобу и позволяла увидеть, каким он был бы, если бы с ним не случилось все это дерьмо. И когда он позволял себе улыбнуться, это было так чудесно и неожиданно, что Джесс невольно расплывалась в улыбке. И вот они сидели, тихо беседовали, прислушивались к гулу телевизора и приглушенным разговорам в баре и время от времени ухмылялись, как два идиота.

– Знаете, я никогда не встречал никого вроде вас, – сказал он.

Он смотрел на стол, явно погрузившись в раздумья. Джесс собиралась пошутить насчет уборщиц, барменш и прочего персонала, но у нее внезапно засосало под ложечкой. Она невольно представила напряженный треугольник его обнаженного торса в душе и задумалась, каков он в постели.

При этой мысли она испытала такое потрясение, что едва не заявила вслух: «Полагаю, было бы неплохо заняться любовью с мистером Николсом». Она отвернулась и залпом выпила оставшиеся полбокала вина, чувствуя горечь неудовлетворенности. Мистер Николс смотрел на нее:

– Только не обижайтесь. Я в хорошем смысле.

– Я не обижаюсь. – У нее порозовели уши.

– Просто вы кажетесь самым оптимистичным человеком, какого я когда-либо встречал. Вы практичны. Вы умеете чинить вещи. Похоже, вы никогда не жалеете себя. Если на вашем пути возникает преграда, вы перелезаете через нее.

– Падая и продирая штаны.

– Но не сдаетесь.

– Если мне помогают.

– Ладно. Я запутался в сравнениях. – Он отпил пива. – Я просто… хотел вам сказать. Я знаю, что наша поездка подходит к концу. Но она мне понравилась. Больше, чем я думал.

– Да. Мне тоже, – бездумно выпалила она.

Они еще немного посидели. Мистер Николс пялился на ее ногу. Джесс гадала, думает ли он о том же, о чем она.

– Знаете что, Джесс?

– Что?

– Вы перестали ерзать.

Они посмотрели друг на друга, и между ними промелькнул безмолвный вопрос. Она хотела отвернуться, но не могла. Мистер Николс был всего лишь способом выпутаться из кошмарной неразберихи. Но теперь Джесс не могла отвести взгляд от его больших темных глаз и невероятно густых волос, зачесанных назад. От пленительной линии верхней губы, похожей на крошечную колыбель.

Ей нужно вернуться в седло.

Он первым отвел глаза.

– Ого! Вы только посмотрите на часы. Уже поздно. Надо хоть немного поспать. Вы сказали, завтра рано вставать. – Он говорил чуть громче, чем следовало. – Да. Уже почти одиннадцать. По моим прикидкам, надо выехать в семь, чтобы добраться до места к полудню. Как вы считаете?

– Э-э-э… Наверное. – Вставая, она покачнулась и попыталась схватить его за руку, но он уже отошел.

Они договорились о раннем завтраке, весьма сердечно пожелали миссис Дикинс доброй ночи и медленно поднялись по лестнице в глубине паба. Джесс толком не разбирала слов. Она остро сознавала, что мистер Николс поднимается по лестнице за ней. Что ее бедра неуверенно покачиваются на ходу. Что у нее голые плечи. Он наблюдает за ней? Ее мысли кружились и ныряли в самых неожиданных направлениях. Она мельком задумалась, что почувствует, если он наклонится и поцелует ее голое плечо. Кажется, при этой мысли она невольно ахнула.

Они остановились на площадке, и Джесс повернулась к мистеру Николсу. Казалось, она разглядела его впервые за… сколько?.. три дня.

– Стало быть, спокойной ночи, Джессика Рей Томас. Через «е» и «и краткое».

Она положила ладонь на дверную ручку. И подняла на него взгляд – на его широкие плечи, чистую стандартную футболку и кроткие печальные глаза. У нее перехватило дыхание. Так давно! Неужели это совсем неудачная мысль? Джесс нажала на ручку и прислонилась к двери:

– До встречи утром.

– Я бы предложил приготовить вам кофе. Но вы все равно встанете первой.

Она не знала, что сказать. Наверное, просто глазела на него.

– Гм… Джесс?

– Да?

– Спасибо. За все. За заботу во время болезни, за сюрприз на день рождения… Если завтра мне не представится случая это сказать… – криво улыбнулся он, – из всех бывших жен вы самая лучшая.

Джесс попыталась улыбнуться в ответ, но у нее пересохло горло. Она толкнула дверь. Она собиралась сказать что-то еще, но ее отвлек тот факт, что дверь не шелохнулась.

Она повернулась и еще раз нажала на ручку. Дверь открылась всего на дюйм.

– Что?

– Я не могу открыть дверь. – Она нажала обеими руками. Не помогло.

Мистер Николс подошел и толкнул дверь. Она открылась чуть шире.

– Дверь не заперта. – Он подергал ручку. – Ее что-то подпирает.

Джесс присела, пытаясь разобраться, в чем дело. Мистер Николс включил свет на площадке. Через щель шириной в два дюйма удалось рассмотреть тушу Нормана с обратной стороны двери. Он лежал на матрасе, повернувшись к Джесс своей широченной спиной.

– Норман, – прошипела Джесс. – Подвинься.

Ноль внимания.

– Норман!

– Если я открою дверь, ему придется проснуться. – Мистер Николс толкнул дверь. Навалился на нее всем телом. Снова толкнул. – О боже!

– Вы плохо знаете мою собаку, – покачала головой Джесс.

Мистер Николс отпустил ручку, и дверь захлопнулась с тихим щелчком. Он и Джесс смотрели друг на друга.

– Что ж… – наконец сказал он. – В моем номере две кровати. Ничего страшного.

– Э-э-э… – поморщилась Джесс, – Норман спит на второй кровати. Я перетащила матрас в эту комнату.

Он устало посмотрел на нее:

– Постучать в дверь?

– Танзи нервничает. Я не могу рисковать ее разбудить. Все в порядке. Я… я… просто посплю в кресле.

Джесс направилась в ванную, прежде чем мистер Николс успел возразить. Умылась и почистила зубы, глядя на порозовевшую от выпивки кожу в зеркале в пластмассовой раме и пытаясь остановить бесконечный круговорот мыслей.

Когда она вернулась в комнату, мистер Николс держал одну из своих темно-серых футболок.

– Возьмите.

Он сунул ей футболку по дороге в ванную. Джесс переоделась, стараясь не обращать внимания на смутную чувственность чистого мужского запаха, вытащила из шкафа запасное одеяло и подушку и свернулась клубочком на кресле, пытаясь подтянуть колени в удобное положение. Ночь будет долгой. Через несколько минут мистер Николс открыл дверь и выключил верхний свет. На нем была белая футболка и синие трусы-боксеры. На ногах выпирали продолговатые мышцы завсегдатая тренажерного зала. Джесс немедленно представила прикосновение его ног к своим. От этой мысли у нее пересохло во рту.

Небольшая кровать со скрипом просела, когда мистер Николс лег.

– Вам удобно? – Он посмотрел на Джесс поверх лавандового покрывала.

– Замечательно! – жизнерадостно заверила она. – А вам?

– Если одна из этих пружин пронзит меня во сне, разрешаю вам вести машину остаток дороги. – Он бросил на нее долгий взгляд через комнату и выключил прикроватную лампу.

Темнота была непроницаемой. Слабый ветер за окном стонал в невидимых щелях камня, шелестели деревья. Хлопнула дверца машины, протестующе взревел мотор. В соседней комнате скулил во сне Норман, тонкая гипсокартонная стенка почти не заглушала звуков. Джесс слышала дыхание мистера Николса и, хотя прошлую ночь провела всего в нескольких дюймах от него, остро ощущала его присутствие, как не ощущала двадцать четыре часа назад. Она вспомнила, как он заставил Никки улыбаться, как его пальцы лежали на руле. Вспомнила, как он сидел на сухой каменной стене, сгорбившись, обхватив голову руками, и рассказывал о том, что потерял, с лицом, искаженным злостью и горечью.

Она подумала о фразе, которую услышала от Никки пару недель назад, – «Живешь только раз» – и вспомнила, как сказала сыну, что считает это оправданием для идиотов, которые делают что хотят, несмотря на последствия.

Она подумала о Лайаме и о том, что он наверняка занимается с кем-нибудь любовью в эту самую минуту – возможно, с той рыженькой барменшей из «Синего попугая» или с голландкой, которая водит цветочный фургон. Подумала о разговоре с Челси, когда девица посоветовала ей врать насчет детей, поскольку никакой мужчина не влюбится в мать-одиночку с двумя детьми. Джесс разозлилась на Челси, потому что в глубине души понимала: она, вероятно, права.

Она подумала, что, даже если мистер Николс не сядет в тюрьму, они вряд ли увидятся после поездки.

А потом, не успев как следует подумать о чем-нибудь еще, Джесс молча выбралась из кресла, уронив одеяло на пол. Понадобилось всего четыре шага, чтобы дойти до кровати, и она помедлила, поджав голые пальцы ног на акриловом ковре, так как до сих пор толком не понимала, что делает. Живешь только раз. В почти полной темноте что-то мелькнуло – мистер Николс повернулся к ней, когда она подняла одеяло и скользнула в кровать.

Джесс прикасалась грудью к его груди, ее прохладные ноги вытянулись вдоль его теплых ног. В его крошечной кровати почти не было места, продавленный матрас прижимал их еще ближе друг к другу, и его край казался отвесным утесом всего в нескольких дюймах за ее спиной. Они были так близки, что она слышала запах его крема после бритья, зубной пасты. Она чувствовала, как вздымается и опускается его грудь, пока ее сердце неровно бьется рядом с его сердцем. Она приподняла голову, пытаясь разобрать выражение его лица. Он положил неожиданно тяжелую правую руку на одеяло, притянув Джесс к себе. Свободной рукой он взял ее ладонь и медленно сжал. Его рука была мягкой, сухой и всего в нескольких дюймах от ее рта. Ей хотелось склонить голову и провести губами по костяшкам его пальцев. Хотелось прильнуть к его рту и ласково покусывать плавный изгиб его верхней губы.

Живешь только раз.

Джесс лежала в темноте, парализованная собственным желанием, тем фактом, что впервые в жизни не знала ответа. Не знала даже вопроса.

– Вы хотите заняться со мной любовью? – спросила она в темноту.

Последовало долгое молчание.

– Вы слышали, что…

– Да, – ответил он. – И… нет.

Он заговорил снова, прежде чем она окаменела.

– Просто я думаю, что это слишком все усложнит.

– Ничего это не усложнит. Мы оба молоды, одиноки, немного выбиты из колеи. И после этой ночи никогда не увидим друг друга.

– Почему?

– Вы вернетесь в Лондон и будете жить в большом городе, а я останусь на побережье, в своем маленьком городке. Не из-за чего переживать.

Он молчал около минуты.

– Джесс… мне так не кажется.

– Я вам не нравлюсь. – По ее коже побежали мурашки от смущения, она внезапно вспомнила, что он говорил о своей бывшей.

Ради всего святого, Лара была моделью! Но даже когда Джесс отодвинулась от него, он крепче сжал ее ладонь и промурлыкал ей на ухо:

– Вы очень красивы.

Она ждала. Его большой палец гладил ее ладонь.

– Тогда… почему вы не хотите со мной переспать? – (Он ничего не ответил.) – Послушайте. Дело вот в чем. У меня не было секса три года. Мне надо вроде как вернуться в седло, и я считаю, что… с вами… это будет чудесно.

– По-вашему, я конь?

– Вовсе нет. Мне нужен метафорический конь.

– Так мы вернулись к запутанным метафорам?

– Послушайте, женщина, которую вы назвали красивой, предлагает вам секс без обязательств. Я не понимаю, в чем проблема.

– Секса без обязательств не бывает.

– Что?

– Все чего-то хотят.

– Я ничего от вас не хочу.

Она ощутила, как он пожал плечами.

– Сейчас – возможно.

– Ого. – Джесс повернулась на бок. – Похоже, она здорово вас задела.

– Я просто…

Джесс провела стопой по его ноге:

– Вы полагаете, что я хочу вас соблазнить? Думаете, я пытаюсь завлечь вас своими женскими уловками? Своими женскими уловками, нейлоновым покрывалом, пирогом и картошкой?

Она переплела свои пальцы с его пальцами и понизила голос до шепота. Она чувствовала себя раскрепощенной и безрассудной. Ей казалось, что она может потерять сознание, так сильно она его хотела.

– Мне не нужны отношения, Эд. Ни с вами, ни с кем-то другим. В моей жизни нет места для «один плюс один». – Она наклонила лицо, так что до его губ оставалось всего несколько дюймов. Она почти чувствовала сладковатый привкус зубной пасты в его дыхании. – Мне казалось, это очевидно.

Он неловко отодвинулся:

– Вы… невероятно убедительны.

– А вы… – Она закинула на него ногу и притянула его ближе. Когда она ощутила его твердость, у нее на мгновение закружилась голова.

Он сглотнул.

Ее губы были в нескольких миллиметрах от его губ. Все нервы ее тела неведомым образом сосредоточились в ее коже. Или, может быть, его коже; она больше не могла отличить.

– Это последняя ночь. Знаете… вы можете высадить нас завтра, и мы больше никогда не увидим друг друга. В худшем случае обменяемся взглядами поверх пылесоса, и я вспомню замечательную ночь с замечательным парнем, который был действительно замечательным парнем. – Она скользнула губами по его подбородку, чуть колючему от щетины. Ей хотелось его укусить. – А вы, разумеется, вспомните лучший секс в своей жизни.

– И больше ничего. – Его голос был низким, рассеянным.

Джесс придвинулась ближе.

– И больше ничего, – промурлыкала она.

– Из вас вышел бы прекрасный переговорщик.

– Вы замолчите когда-нибудь? – Она чуть подвинулась вперед, пока их губы не встретились. Она еле-еле содрогнулась, почувствовав возбуждающее прикосновение его губ, когда он уступил ей, сладость его рта, а больше ее ничего не волновало. Она хотела его. Она сгорала от страсти. – С днем рождения, – прошептала она.

Он слегка отодвинулся. Она скорее ощутила, чем увидела, что Эд Николс смотрит на нее. Его глаза в темноте были черными, бездонными. Он шевельнул рукой, и когда его ладонь коснулась ее живота, она невольно задрожала.

– Черт! – тихо произнес он. – Черт, черт! – Он застонал и добавил: – Завтра вы скажете мне спасибо.

Он осторожно выбрался из ее объятий, поднялся с кровати, подошел к креслу, сел, с шумным вздохом накрылся одеялом и отвернулся.