Никки было очевидно, что это плохая идея, с тех пор как они припарковались. Все остальные дети – за исключением, быть может, одного или двух – были мальчиками. Все до единого были как минимум на два года старше Танзи. Большинство, похоже, были не понаслышке знакомы со шкалой Аспергера. У них были шерстяные куртки, неудачные стрижки, скобки, мятые рубашки настоящего среднего класса. Их родители ездили на «вольво».

Томасы были захудалым мини-маркетом, а они – большим дорогим гастрономом, Томасы были кетчупом сомнительной марки, а они – песто. Танзи в розовых брюках и джинсовой куртке с блестками и войлочными цветами, нашитыми Джесс, была настолько неуместна среди них, как будто ее высадили прямиком из открытого космоса.

Никки знал, что сестренке не по себе, еще до того, как Норман сломал ее очки. Она становилась все тише и тише, замыкаясь в крохотном мирке нервозности и тошноты. Никки пытался ее расшевелить – между прочим, потрясающая самоотверженность, учитывая, как от нее воняло, – но, когда они добрались до Абердина, она настолько глубоко замкнулась в себе, что достучаться до нее было невозможно. Джесс так сосредоточилась на дороге, что ничего не замечала. Все ее мысли были о мистере Николсе, очках и гигиенических пакетах. Ей и в голову не приходило, что дети из частных школ могут быть такими же жестокими, как и дети из Макартурз.

Джесс стояла у стола и регистрировала Танзи, чтобы забрать бирку с ее именем и бумаги. Никки изучал телефон мистера Николса, стоя с Норманом в стороне, чтобы пес никому не мешал, и потому не обратил внимания на двух мальчиков, которые подошли к Танзи, пока она пыталась разглядеть схему рассадки у входа в аудиторию. Никки ничего не слышал, потому что «Депеш мод» в наушниках заглушал все вокруг. Внезапно он заметил удрученное лицо Танзи. И вытащил один наушник.

Мальчик со скобками медленно оглядел ее сверху вниз:

– Ты попала по адресу? Съезд фанаток Джастина Бибера дальше по шоссе.

Тощий мальчик засмеялся.

Танзи смотрела на них круглыми глазами.

– Ты уже бывала на олимпиадах?

– Нет, – ответила она.

– Неужели? Насколько я знаю, участники олимпиад редко носят меховые пеналы. Ты захватил свой меховой пенал, Джеймс?

– Кажется, забыл. О боже!

– Его сшила для меня моя мама, – сухо ответила Танзи.

– Его сшила для тебя твоя мама. – Мальчишки переглянулись. – Это твой счастливый пенал?

– Ты что-нибудь знаешь о теории струн?

– Скорее, она в курсе теории стрингов. Или… Слушай, Джеймс, а чем это воняет? Вроде рвотой? Кажется, кто-то немного нервничает?

Танзи опустила голову и метнулась мимо мальчишек в туалет.

– Это мужской! – крикнули они и засмеялись.

Никки пытался привязать ошейник Нормана к батарее. Когда мальчишки направились в главный зал, он выступил вперед и положил руку на затылок мистера Скобки.

– Привет, дружок. ПРИВЕТ.

Мальчик развернулся. Его глаза широко распахнулись. Никки приблизился к нему и понизил голос до шепота. Внезапно он порадовался, что у его кожи нездоровый желтоватый оттенок, а на щеке – шрам.

– Приятель. На пару слов. Еще раз заговоришь с моей сестрой подобным образом – с чьей угодно сестрой, – и я лично вернусь сюда и завяжу тебе ноги комплексным уравнением. Понял?

Тот кивнул, открыв рот.

Никки окинул его своим коронным Взглядом Психопата Фишера. Достаточно, чтобы парень сглотнул, дернув кадыком.

– Что, не нравится нервничать?

Мальчик покачал головой.

Никки похлопал его плечу:

– Хорошо. Рад, что мы прояснили этот вопрос. А теперь иди и считай свои циферки. – Он развернулся и пошел к туалету.

Один из учителей с вопросительным видом заступил ему дорогу, подняв руку:

– Прошу прощения? Мне показалось, что ты…

– …пожелал ему удачи? Да. Чудесный ребенок. Просто замечательный. – Никки покачал головой, как бы в восхищении, и направился в мужской туалет за Танзи.

Когда Джесс и Танзи вышли из женского туалета, блузка Танзи была мокрой – Джесс оттирала ее водой с мылом. Бледное лицо Танзи пошло пятнами.

– Танзи, не обращай внимания на этих мелких говнюков, – сказал Никки, вставая. – Он просто пытался выбить тебя из колеи.

– Кто это был? – с каменным лицом спросила Джесс. – Покажи мне его, Никки.

Ну конечно. Если Джесс сейчас развопится, это будет замечательным началом олимпиады для Танзи.

– Я… э… его не запомнил. В любом случае я с ним разобрался.

Ему понравилось, как это звучит. «Я с ним разобрался».

– Но я ничего не вижу, мама. Что мне делать, если я ничего не увижу?

– Мистер Николс купит тебе новые очки. Не беспокойся.

– А если не купит? Если он вообще не вернется?

«Я бы на его месте не вернулся, – подумал Никки. – Мы едва не уничтожили его прекрасную машину. И он постарел лет на десять за время поездки».

– Он вернется, – сказала Джесс.

– Миссис Томас! Пора начинать. Через тридцать секунд ваша дочь должна занять свое место.

– Послушайте, нельзя ли отложить начало на пару минут? Ей позарез нужны очки. Она ничего не видит без очков.

– Нет, мадам. Если она не займет свое место через тридцать секунд, боюсь, придется начинать без нее.

– Тогда можно я пойду с ней? Я могу читать ей вопросы.

– Но я не могу писать без очков.

– Тогда я буду писать за тебя.

– Мама…

Джесс знала, что проиграла. Она посмотрела на Никки и едва заметно покачала головой, как бы признаваясь: я не знаю, что делать.

Никки присел на корточки рядом с сестрой:

– У тебя все получится, Танзи. Все получится. Ты можешь решать задачки, даже стоя на голове. Просто держи бумагу поближе к глазам и никуда не торопись.

Танзи подслеповато смотрела на аудиторию. Дети рассаживались по местам, выдвигали стулья, раскладывали перед собой карандаши.

– И как только мистер Николс вернется, мы принесем тебе очки.

– Правда. Иди и сделай, что сможешь, а мы подождем тебя здесь. Норман будет ждать тебя за соседней стеной. Все мы будем. А потом мы где-нибудь пообедаем. Волноваться не о чем.

К ним подошла женщина с планшетом для бумаг:

– Ты собираешься участвовать в соревновании, Костанза?

– Ее зовут Танзи, – сказал Никки.

Женщина, похоже, не услышала. Танзи молча кивнула и позволила отвести себя за стол. Она выглядела чертовски маленькой.

– У тебя все получится, Танзи! – внезапно выкрикнул Никки. Его голос заметался между стенами аудитории, так что мужчина в ее глубине зацокал языком. – Мяч в сетке, малявка!

– Господи боже, – пробормотал кто-то.

– Мяч в сетке! – снова завопил Никки, и Джесс удивленно посмотрела на него.

А затем прозвенел колокольчик, дверь захлопнулась с громким щелчком, и остались только Никки, Джесс и Норман, которым предстояло убить пару часов.

– Ладно, – произнесла Джесс, наконец оторвав взгляд от двери. Она засунула руки в карманы, вынула их, поправила волосы и вздохнула. – Ладно.

– Он вернется, – сказал Никки, внезапно теряя уверенность в этом.

– Знаю.

Последовавшее молчание было достаточно долгим, чтобы им пришлось неловко улыбаться друг другу. Коридор постепенно опустел, не считая одного организатора, который водил карандашом по списку участников и что-то бормотал себе под нос.

– Наверное, застрял в пробке.

– Страшно вспомнить.

Никки представлял, как Танзи сидит по другую сторону двери, щурится, глядя в бумаги, ждет помощи, которая не придет. Джесс посмотрела на потолок, тихо выругалась, несколько раз распустила и собрала хвостик. Наверное, тоже представляла Танзи.

А затем вдалеке раздался шум, и мистер Николс промчался по коридору как сумасшедший, держа над головой полиэтиленовый пакет, до краев набитый очками. И когда он бросился к столу и начал ругаться с организаторами с настойчивостью человека, который знает, что ему больше нечего терять, Никки испытал такое безмерное облегчение, что ему пришлось выйти на улицу, сползти по стене и прижать голову к коленям, ожидая, пока из груди не перестанут рваться громкие судорожные рыдания.

Так странно было прощаться с мистером Николсом. Они стояли у его машины под моросящим дождем, и Джесс притворялась, будто ей все равно, хотя ей явно было не все равно. И Никки искренне хотелось поблагодарить его за историю со взломом, за то, что он отвез их в такую даль и оказался на удивление хорошим парнем, но когда мистер Николс отдал ему запасной телефон, у Никки перехватило горло, и он сумел лишь сдавленно поблагодарить. И на этом все кончилось. Они с Джесс шли по парку студенческого городка с Норманом и притворялись, будто не слышат, как уезжает мистер Николс.

Они заглянули в коридор, и Джесс оставила сумки в гардеробе. Затем она повернулась к Никки, смахнула несуществующую пушинку с его плеча и заговорила так отрывисто, что он не сразу заметил, как она выпятила подбородок.

– Ну что, – сказала она, – может, выгуляем чертову собаку?

Никки действительно был не особенно разговорчив. Не то чтобы ему было нечего сказать. Скорее, некому. С тех пор как он переехал к папе и Джесс в восемь лет, люди пытались беседовать с ним о «чувствах», как будто они были большим рюкзаком, который он мог таскать повсюду с собой и открывать перед каждым, пожелавшим изучить его содержимое. Но Никки часто даже не знал, что именно думает. У него не было мнения о политике, или об экономике, или о том, что с ним случилось. У него даже не было мнения о родной матери. Она была наркоманкой. Она любила наркотики больше собственного сына. О чем тут еще говорить?

Некоторое время Никки послушно ходил на консультации. Женщина, похоже, хотела, чтобы он переживал из-за того, что с ним случилось. Никки объяснил ей, что не злится, потому что понимает: мама не могла о нем позаботиться. Ничего личного. Каким бы замечательным он ни был, она бы все равно его бросила. Просто она была… грустной. Он так редко видел ее, когда был маленьким, что даже по-настоящему не чувствовал родственной связи.

Но консультант продолжала твердить: «Ты не должен держать это в себе, Николас. Нельзя принимать то, что с тобой случилось». Она дала ему две маленькие мягкие игрушки и велела разыграть сценку «Что ты чувствуешь из-за того, что мать тебя бросила».

Никки не хотелось говорить ей, что на самом деле его бесит необходимость сидеть в ее кабинете, играть с куклами и терпеть обращение «Николас». Просто он был довольно добродушным. Он не злился ни на свою мать, ни даже на Джейсона Фишера, хотя не надеялся, что его кто-то поймет. Фишер – обычный идиот, которому хватает мозгов, только чтобы задирать других. В глубине души он знает, что у него ничего нет. Что он никогда никем не станет. Он знает, что он фальшивка и никто его по-настоящему не любит. И потому обращает негативные переживания наружу – на тех, кто подвернется под руку. (Вот видите? Терапия пошла Никки впрок.)

Так что когда Джесс предложила прогуляться, Никки немного насторожился. Ему не хотелось ввязываться в крупный разговор о его чувствах. Не хотелось ничего обсуждать. Он собирался уклониться, но Джесс почесала в затылке и сказала:

– Только мне немного не по себе без мистера Николса?

О чем они говорили?

О неожиданной красоте некоторых абердинских домов.

О собаке.

О том, захватил ли кто-нибудь пакеты, чтобы убирать за собакой.

О том, кто должен затолкать это дело под припаркованную машину, чтобы никто не наступил.

Как удобнее вытирать носки ботинок о траву.

Возможно ли вообще вытереть носки ботинок о траву.

Лицо Никки, а именно не болит ли оно. (Ответ: нет, больше не болит.)

Прочие части его тела, а именно не болят ли они. (Нет, нет, немного болит, но уже полегчало.)

Его джинсы, а именно почему бы их не подтянуть, чтобы трусы не торчали.

Почему его трусы – его личное дело.

Нужно ли рассказывать папе о «роллс-ройсе». Никки считал, что лучше всего притвориться, будто машину угнали. Откуда отцу узнать правду? Да и поделом ему. Но Джесс сказала, что не может врать Марти, потому что это нечестно. И на некоторое время замолчала.

Хорошо ли он себя чувствует? Стало ли ему легче вдали от дома? Не переживает ли он из-за возвращения домой? Никки перестал отвечать и начал пожимать плечами. О чем тут говорить?

О чем они не говорили?

О Танзи. Она висела в воздухе между ними всю прогулку по университетскому городку. Никки представлял, как сестренка сидит, высунув кончик языка и опустив голову, и что-то царапает в своем собственном мирке чисел. Он знал, что Джесс тоже представляет ее.

Как это будет, если они действительно увезут домой пять тысяч фунтов.

Если Танзи поступит в свою школу, а Никки не пойдет в шестой класс, придется ли ему забирать сестру из Сент-Эннз каждый день.

Еда навынос, которой они вечером отметят победу. Желательно, не кебаб.

То, что Джесс явно мерзнет, хотя уверяет, будто ей тепло. Волоски на ее руках встали дыбом.

Мистер Николс. А главное, где Джесс спала прошлой ночью. И почему они с мистером Николсом украдкой переглядывались все утро, словно пара подростков, даже когда дулись друг на друга. Никки иногда казалось, что Джесс считает их с Танзи дураками.

В принципе, разговаривать оказалось не так уж противно. Пожалуй, можно заниматься этим почаще.

Джесс и Никки ждали у дверей. В два часа они наконец отворились. Танзи вышла одной из первых, держа перед собой меховой пенал, и Джесс распахнула дочери объятия, готовясь праздновать.

– Ну? Как дела?

Танзи пристально смотрела на них.

– Ты раздавила их, малявка? – спросил Никки, ухмыляясь.

И внезапно лицо Танзи сморщилось, как в детстве, когда она падала и повисала трехсекундная пауза между Чем-То Ужасным, что только что случилось, и оглушительным ревом из-за Чего-То Ужасного.

Джесс схватила ее и притянула к себе, то ли чтобы утешить, то ли чтобы скрыть собственное потрясение. Никки обнял Танзи с другой стороны, а Норман сел ей на ноги, и пока остальные дети шли мимо, некоторые – переговариваясь, некоторые – молча поглядывая на Танзи, она рассказала им, что случилось, приглушенно всхлипывая.

– Я потратила впустую первые полчаса. И не всегда понимала их акцент. И ничего толком не видела. И очень нервничала, и все смотрела на листок, а когда мне передали очки, очень долго искала подходящую пару, а потом даже не смогла понять первый вопрос.

Джесс поискала взглядом организаторов:

– Я с ними поговорю. Я объясню, что случилось. В смысле, ты ничего не видела. Они обязаны принять это во внимание. Возможно, мы уговорим их изменить твой балл.

– Нет. Я не хочу, чтобы ты с ними говорила. Я не поняла первый вопрос, даже когда нашла нужные очки. У меня не получилось решить задачу так, как надо.

– Но, может быть…

– Я все испортила, – завыла Танзи. – Я не хочу об этом говорить. Я просто хочу уйти.

– Ничего ты не испортила, милая. Правда. Ты старалась, как могла. Это самое главное. – Джесс гладила ее по спине, как будто это могло все исправить.

– Нет, испортила. Я не смогу учиться в Сент-Эннз без денег.

– Ну, должен быть какой-нибудь… Не переживай, Танзи. Я что-нибудь придумаю.

Улыбка Джесс была на редкость неубедительной. И Танзи не была дурочкой. Она плакала, как будто ее сердце было разбито. Никки никогда еще не видел сестру такой. Ему тоже захотелось заплакать.

– Поехали домой, – сказал он, когда это стало невыносимо.

Но Танзи только заплакала еще сильнее.

Джесс подняла на него побелевшее растерянное лицо, словно спрашивала: «Никки, что мне делать?» Впервые Джесс не знала, что делать, и Никки показалось, будто мир перевернулся вверх ногами. И тогда он подумал: «Какая жалость, что Джесс конфисковала мою нычку». Ему хотелось покурить, как никогда прежде.

Они ждали в коридоре, пока остальные участники разбивались на кучки, делились бутербродами или рассаживались по машинам с родителями, и впервые в жизни Никки понял, что злится. Он злился на глупых мальчишек, которые выбили его сестру из колеи. Злился на дурацкое соревнование по математике и его правила, которые не могли хоть немного измениться ради маленькой девочки, которая ничего не видит. Злился, что они проехали через всю страну, чтобы опять потерпеть поражение. Как будто его семья в принципе не могла сделать ничего правильно. Совсем ничего.

Когда коридор окончательно опустел, Джесс вытащила из заднего кармана маленькую прямоугольную карточку. Она сунула ее Никки.

– Позвони мистеру Николсу.

– Но он, наверное, уже на полпути домой. И что он может поделать?

Джесс закусила губу. Она наполовину отвернулась, затем снова повернулась к Никки:

– Он может отвезти нас к Марти. – (Никки уставился на нее.) – Пожалуйста! Я знаю, это неудобно, но мне больше ничего не приходит на ум. Танзи надо как-то подбодрить, Никки. Ей нужно повидаться с отцом.

Мистер Николс вернулся через полчаса. Сказал, что отъехал совсем недалеко и остановился перекусить. Позже до Никки дошло, что если бы он подумал как следует, то задался бы вопросом, почему Эд уехал так недалеко и так долго обедал. Но Никки был слишком занят – спорил с Джесс.

– Я знаю, ты не хочешь видеть отца, но…

– Я никуда не поеду.

– Это нужно Танзи. – Решительное выражение лица Джесс означало, что она готова притвориться, будто принимает во внимание чувства Никки, но на самом деле просто собирается заставить его сделать то, что хочется ей.

– Это ничего не исправит.

– Для тебя – возможно. Послушай, Никки, я знаю, что сейчас ты испытываешь смешанные чувства к отцу, и я тебя не виню. Это было очень непростое время…

– Я испытываю к нему вполне определенные чувства.

– Танзи совсем пала духом. Ее надо как-то ободрить. И Марти живет недалеко. – Она коснулась его плеча. – Послушай, если ты и правда не хочешь его видеть, можешь просто остаться в машине, когда мы приедем. – Он ничего не ответил, и Джесс добавила: – Прости. Если честно, мне тоже не слишком хочется его видеть. Но мы должны это сделать.

Что он мог ей сказать? Что он мог ей сказать, чтобы она поверила? И он подозревал, что в глубине души еще надеялся, что ошибается именно он.

Джесс повернулась к мистеру Николсу, который молча наблюдал, прислонившись к машине.

– Пожалуйста! Вы не могли бы подбросить нас к Марти? В смысле, к его маме. Ради бога, простите. Я знаю, что мы вам ужасно надоели и причинили уйму неприятностей, но… но мне больше некого попросить. Танзи… Ей нужен отец. Что бы я… что бы мы… о нем ни думали, ей нужно повидаться с отцом. Это всего в паре часов. – (Мистер Николс посмотрел на нее.) – Ладно, может, чуть больше, если придется ехать медленно. Но я вас очень прошу… Мне надо все исправить. Мне правда надо все исправить.

Мистер Николс шагнул в сторону и открыл пассажирскую дверцу. Он слегка наклонился и улыбнулся Танзи:

– Поехали.

Похоже, все испытывали облегчение. Но это была плохая идея. Очень плохая идея. Если бы Никки спросили про обои, он бы объяснил почему.