Йога-клуб. Жизнь ниже шеи

Моррисон Сюзанн

Сюзанн Моррисон была обычной американской студенткой, обожала кофе, стейки и сигареты. У нее был заботливый бойфренд, и жизнь неслась по накатанной колее, не хватало только гармонии с самой собой. Тогда Сюзанн решила что-то изменить и отправилась в школу йогов на Бали. Она думала, что экзотическое приключение займет пару месяцев и она вернется в Нью-Йорк похорошевшей и отдохнувшей, но все пошло не так, как она планировала…

В своем необыкновенном путешествии Сюзанн предстоит многое узнать о настоящих гуру йоги, а также об амебной дизентерии и духовной девственности на пути к просветлению.

 

1

Индрасана

Сегодня меня неожиданно тронули слова преподавательницы йоги. Они представляли собой нечто среднее между речью сотрудницы службы «секс по телефону» и участницы конкурса стихоплетов-любителей. В начале занятия она попросила нас представить, что мы плывем на облаке. Цитирую: «Откройте свое сердце этому облаку, плывите, распускайтесь, как бутон, и подстраивайтесь под ритм Вселенной! Растворяйтесь! О да, растворяйтесь!»

Поначалу мне пришло в голову послать ее кое-куда и выйти из зала. Я занимаюсь йогой уже почти десять лет, мне тридцать четыре, и я слишком стара для всего этого (имеется в виду эзотерическая белиберда с облачками). По мне, плавание на облаке куда больше похоже на те ассоциации, что приходят на ум, когда падаешь из самолета, находясь под действием ЛСД, чем на приятное медитативное упражнение. Но когда я абстрагировалась от содержания, оставив лишь звуки ее медоточивого, «посмотрите-какая-я-вся-йогическая», голоска в качестве фона, мне удалось действительно достичь состояния глубокой медитации. Правда, медитировала я на то, как хорошо было бы сейчас расквасить ей физиономию, но все же.

В конце занятия она предложила вместе спеть мантру: гате, гате, парагате, парасамгате… что, как пояснила она голосом женщины-йогаробота, означает «я ухожу, ухожу, ухожу за пределы видимого». Она была совсем молоденькой, одной из тех симпатичненьких йогинь, похожих на кексик с глазурью, в черно-сером костюмчике для йоги. Ей было лет, наверное, двадцать пять. Может, и того меньше. Она сказала, что ее бабушка недавно умерла и ей хочется посвятить эту мантру ей и всем нашим любимым, которые недавно покинули нас. В тот момент я простила ей все — мне даже захотелось застегнуть ей воротничок и угостить чашкой горячего какао. Я пела мантру за ее любимых, за своих и за себя двадцатипятилетнюю — ведь мне тоже когда-то было двадцать пять.

Мне исполнилось двадцать пять через месяц после рокового 11 сентября, когда истории тех, кто «ушел за пределы видимого» в тот день, были еще свежи и повсеместны. Тогда я работала на трех работах, чтобы накопить денег на переезд из Сиэтла в Нью-Йорк. Где бы я ни очутилась: в офисе юридической фирмы, в баре, в банке для оплаты счетов бабушки и дедушки, — повсюду передавали новости, и эти новости были плохие. Очень много людей занималось поисками останков любимых.

Так много раз повторялись одни и те же кадры — самолеты врезаются в башни, дым, пепел.

До того года я никогда не боялась смерти. Мне казалось, что уже лет в семнадцать я все поняла: тогда я решила, что если человек живет в согласии с самим собой, то и умирает без страха и сожалений. В семнадцать лет все казалось предельно простым: если я проживу жизнь так, как того требует мое истинное «я», смерть станет всего лишь еще одним любопытным приключением, которое можно пережить на моих собственных условиях. Религия не является препятствием для жизни в согласии с собой, решила я, особенно для тех, кто собирался пройти конфирмацию в католической церкви лишь потому, чтобы угодить своим родителям. Итак, в семнадцать лет я заявила маме, что не буду проходить конфирмацию. Мол, Кьеркегор сказал, что каждый из нас должен прийти к вере самостоятельно, а я еще не нашла свою веру, и она не может меня заставить.

Все это, конечно, было очень хорошо для семнадцатилетней балбески, в глубине души считающей себя бессмертной, что подтверждали мои бесчисленные штрафы за превышение скорости. Но вот к двадцати пяти годам идея о смерти как приключении уже казалась идиотской. А также жестокой, бессердечной и, главное, бестолковой. Смерть не приключение: это бездна, которая совсем близко и постоянно находится рядом. Именно поэтому каждый раз, когда дед не мог встать с кресла на моих глазах, у меня в горле вставал комок. Именно поэтому мы все смотрели новости, зажав руками рты.

Я недавно закончила колледж, отложив поступление до двадцати одного года, чтобы после школы отправиться в Европу, как требовало мое истинное «я». И вот летом я должна была переехать в Нью-Йорк. И если до взрывов в Нижнем Манхэттене я по этому поводу просто нервничала, то после этот трудный, но необходимый переезд и вовсе стал восприниматься мной как игры со смертью.

Смерть была повсюду, куда бы я ни взглянула. Переезд в Нью-Йорк означал конец моей жизни в Сиэтле — жизни, которую я делила с семьей и друзьями. Из-за значительных дыр в нашей системе нацбезопасности мне казалось, что если я перееду, то, возможно, никогда не увижу родных снова. Помню, как просчитывала, сколько времени займет пеший путь от Нью-Йорка до дома, который мне придется проделать в случае апокалипсиса. Кажется, получалось долго. Меня это беспокоило.

Даже когда моя голова не была занята постапокалиптическими параноидальными фантазиями, меня подстерегала смерть. По приезде в Нью-Йорк мы с моим парнем Джоной планировали съехаться, и я знала, что это означало. Означало, что свадьба не за горами, а потом обязательно появятся дети. А уж после детей конечно же смерть.

Меня преследовали мысли о раке. Раке мозга, раке желудка и костей. Даже когда я подстригала ногти, это напоминало мне, что время проходит и смерть неподалеку. Неделю за неделей я смывала в раковину маленькие полумесяцы прошедших дней.

— Хватит об этом думать! — говорила моя сестра.

— Не могу.

— А ты попробуй. Ты же даже не пробовала.

Из троих детей в нашей семье моя сестра Джилл всегда была мудрее и спокойнее всех. Но она не могла научить меня тому, как не бояться смерти — во всяком случае, не тогда. А вот Индра смогла. Индра была женщиной, учителем йоги и богом. Индра научила меня, как встать на голову, бросить курить, и унесла меня прочь с этого иудейско-христианского континента, заставив пролететь тысячи миль над безразличным океаном и приземлиться на индуистском острове посреди населенного мусульманами архипелага на заре войны с террором. Индра была моим первым преподавателем йоги, и я ее любила. Эта любовь была полна амбивалентности, которую прежде я испытывала лишь по отношению к Богу, а также ко всем мужчинам, которых когда-либо бросала.

Индра познакомила меня с идеей единства. Ведь суть хатха-йоги именно в этом — единство души и тела, мужского и женского начал и, главное, индивидуальной сущности с неделимой сущностью, которую некоторые зовут Богом. В семнадцать лет я гордилась своим решением не проходить конфирмацию в католической церкви и думала, что все, кому я об этом рассказывала — то есть все разумные люди в мире, за исключением тех неразумных, с которыми у меня одни гены, — согласятся со мной. Я была права, и большинство, особенно мои друзья из артистической среды, меня поддерживали. Но одна преподавательница (по актерскому мастерству) сказала слова, которые я никогда не забуду. Однажды после репетиции она снисходительно выслушала мои разглагольствования о вере, точнее ее отсутствии, с полуулыбкой на лице. А потом сказала: «Уход из церкви в юности — это нормально. Но когда люди вокруг начнут умирать, вы вернетесь туда».

И вот люди вокруг начали умирать. Как будто та преподавательница увидела что-то в хрустальном шаре, что висел у нас в кладовке. На полу у моей кровати стали накапливаться стопки книг — мемуары о духовном пути. Я никому не признавалась, что читаю подобные книги. А если бы кто-то узнал об этом, то никогда не сказала бы, что читаю их, потому что надеюсь прийти к Богу. Сказала бы, что все эти мемуары — вымысел, написанный с целью самооправдания, и, несмотря на разный стиль, время и место, это одна и та же чушь. Я в жизни бы не призналась, что продолжала читать их, потому что мне нравилось то чувство свободы в груди, которое посещало меня, когда я раз за разом узнавала, как потерянные души обретали себя.

Может, именно это и привело меня к Индре. Не знаю. Знаю лишь, что однажды вечером, осенью 2011 года, я пришла на первый в своей жизни урок йоги. Прежде я занималась йогой в классах актерского мастерства и пару раз — в фитнес-клубе, где работала моя сестра, поэтому все позы мне были уже знакомы. Но сама идея практиковать йогу никогда меня не привлекала. Почему-то именно сегодня я вошла в студию с надеждой обрести что-то, как будто меня привел сюда голос с небес, пропевший: «А ну-ка вставай и иди заниматься сколько можно!» Итак, в тот вечер я вошла в теплую, мягко освещенную йога-студию с туманных сумрачных улиц Сиэтла. Из невидимых колонок доносилось низкое, монотонное гудение каких-то монахов, а феерически красивая женщина с длинными гладкими волосами цвета меда абсолютно неподвижно сидела у низкого алтаря в глубине комнаты. Это была Индра. На ней были хлопковые брюки цвета льна и маечка в тон. Она была загорелой, высокой, светловолосой. Одним словом, такой, какой я не была никогда. Меня привлекла ее поза — она сидела неподвижно, но вместе с тем как бы плыла по воздуху. А еще ее глаза: теплые, карие, с дружелюбными улыбчивыми морщинками в уголках.

Вскоре мы уже тянулись, делали выпады и потели. Индра оставила приглушенный свет и говорила тихо, так тихо, что вскоре мне стало казаться, что ее указания возникают непосредственно у меня в голове. К концу занятия мы начали делать какие-то совсем уж тяжелые вещи: лежа на спине, подняли ноги сантиметров на тридцать и держали так, пока не начало казаться, что у меня сейчас живот лопнет. Сама того не осознавая, я сложила ладони на уровне солнечного сплетения. «Хороший жест, — сказала Индра, кивнув в мою сторону и присев рядом, чтобы поправить мои бедра. — Когда не знаешь, что делать, он всегда помогает, как молитва».

Я невольно рассмеялась над тем, как откровенно она выставила меня полной неумехой, но вместе с тем мне захотелось сказать ей, что я сложила руки не для молитвы. Этим жестом я хотела сказать: убейте меня. Пожалуйста, убейте меня. Нет, молиться я бы не стала. Кому на этой Земле мне молиться? Или не на этой Земле?

Но к концу класса я уже благодарила Бога за такого учителя. Перед уходом я выписала ей чек на месячный абонемент и пообещала, что скоро вернусь.

Индра была совладелицей крошечной студии на Кэпитол-Хилл и управляла ей совместно со своим партнером Лу. Лу был старше Индры минимум лет на десять, но они были одного роста и веса — оба высокие и сильные. Когда я спросила Индру о Лу, это было первое, что она мне ответила, как будто этот факт доказывал, что они созданы друг для друга. На занятия к Лу я ходила нечасто — после них мои мышцы становились как резиновые, но он был какой-то слишком йогический, и его взгляд пронизывал меня насквозь. Еще у него на занятиях было много потных мужиков. А вот у Индры я чувствовала себя как дома.

Не знаю, как объяснить всю странность этого утверждения. Да, на занятиях у Индры я чувствовала себя как дома. Еще недавно, до знакомства с ней, я бы сама себя беспощадно высмеяла за такие слова. До знакомства с ней я называла «физической нагрузкой» прогулку в горку за сигаретами. Или перестановку книжных полок. Или занятия сексом. Или интенсивное занятие по актерскому мастерству. Но большую часть времени я жила, что называется, «выше шеи». Я любила читать. Те, кто любит читать, любят обитать в маленьких уютных местечках вроде ванной и кровати, где можно также дремать или смотреть, как кружатся пылинки в луче света. В двадцать пять лет мысль о том, чтобы устать физически, вызывала у меня панику. Иногда я даже злилась, когда видела, что люди бегают трусцой, — точно так же, как злилась на людей, которые хотели, чтобы я верила в Бога — в того Бога, который требует, чтобы все мы были все время несчастны, иначе в рай не попасть. Кто бегает трусцой, верит в загробную жизнь, решила я. Они просто обязаны в нее верить, иначе зачем тратить на это так много времени в жизни, которая, по всем разумным подсчетам, коротка и быстротечна? В моем родном городе население поделилось на две части. Половина жителей Сиэтла бегала трусцой и верила в загробную жизнь, вторая половина читала книжки и верила в «счастливые часы».

К двадцати пяти годам я настолько прочно идентифицировала себя со второй половиной, что, когда начала ходить в студию Индры четыре раза в неделю, а иногда и чаще, чтобы потеть, тянуться и в целом использовать свое тело для иных целей, кроме переворачивания с бока на бок в кровати, это стало абсолютным потрясением не только для меня, но и для всех моих знакомых. Я входила в студию, чувствуя себя так, будто меня весь день протаскал за собой грузовик, к кузову которого я была привязана, царапая землю когтями. А выходила оттуда с прямой спиной, вся такая плавная и изящная, словно главная асана, которую мне предстояло выполнить, была позой самой Индры. Учителя по актерскому мастерству всегда говорили, что суть персонажа заключается в походке, и если получится стать физическим воплощением героя, то можно будет проникнуть и в их ментальные и эмоциональные переживания. Поэтому когда я ходила по улице одна, то ходила, как Индра. Спина прямая, подбородок опущен, все мягкие округлости воображают, что вытягиваются и становятся, как у балерины. Мои шаги были уверенными и полными решимости. Я не смотрела вниз, а, как Индра, доверяла рельефу планеты.

В классе я наблюдала, как без усилий тело Индры перетекает из одной позы в другую. Какой бы изнурительной ни казалась мне поза, как бы скрюченно и неустойчиво я себя ни чувствовала, лицо Индры всегда выражало безмятежность. Она словно обитала где-то за пределами позы и оттуда наблюдала, как чьи-то невидимые руки помогают ей войти в позу, идеально расположить руки, скрутить тело, нежно массируя его при этом, и приподнять арки стоп так, чтобы те приняли изящный изгиб. Пальцы ее ног раскрывались на полу, как перья веера танцовщицы.

При взгляде на Индру мне хотелось покупать новые вещи. Например, щипцы для выпрямления волос. Даже волосы у Индры излучали безмятежность, в то время как мои безумные кудри нельзя было скрепить никакими резинками — ни о какой безмятежности и речи не шло.

Еще мне хотелось покупать коврики для йоги и книги, озаглавленные «Карма в большом городе», «Дхарма в большом городе» и «Кама-сутра в Бруклине». Каждое утро после занятия я шла прямиком в бутик органических продуктов. Как будто покупка экологически чистого сыра, помидоров и биодинамической пены для ванны была естественным продолжением моей практики.

Согласно «Йога-джорнал», так оно и было.

Но самое удивительное было то, что благодаря Индре мне захотелось бросить курить. Один раз после занятия, когда я надевала длинное шерстяное пальто, в котором накануне ходила в бар, она спросила, курю ли я. Я ответила:

— Ну да… эээ… иногда…

— Ну например, когда выпью, или когда подружка расстанется с парнем, или, ну, знаете, когда не сплю.

— Но собираюсь бросить. Я в процессе, — добавила я.

Индра рассмеялась — глубоким, понимающим смехом, идущим из живота.

— Знаю, как это бывает, — проговорила она, снизила голос и наклонилась ко мне, точно собираясь сказать что-то, о чем никогда не рассказывала другим своим ученикам. — Я и сама была «в процессе». Лет двенадцать, наверное, собиралась бросить.

— Да вы шутите, — прошептала я.

Она кивнула.

— Но дело в том, что бросить курить — это не процесс. — Она улыбнулась. — Это действие.

Это был не последний раз, когда Индра поймала меня на вранье по отношению к самой себе. Но за ее словами крылось что-то еще, то, что провоцировало меня, вдохновляло и пугало одновременно. Я когда-то была такой, как ты, хотела сказать Индра, и однажды ты сможешь стать такой, как я.

Теперь я задумываюсь: не в тот ли раз я впервые испытала амбивалентность по поводу Индры? На мгновение я увидела не только возможность стать ей, но ее возможность быть собой. Знаю лишь, что в тот момент что-то случилось, и мне захотелось следовать за ней повсюду — только бы она научила меня, как жить.

Наступил День благодарения. Бабушка плохо себя чувствовала и не смогла приехать на ужин, который традиционно устраивали дядя с тетей, но мой дедушка никогда бы не пропустил этот праздник. На самом деле дед сам был человеком-праздником — теперь, когда у бабушки начались нелады со здоровьем, мы все чаще проводили время вместе, чтобы он не скучал. Мы с сестрой обычно приезжали к родителям в пятницу вечером и обнаруживали там братьев, которые готовили для деда коктейли с виски. С них мы начинали каждые выходные. И это не было обязанностью — даже моим друзьям нравилась компания нашего деда.

Мама всегда называла своего тестя душкой, человеком, рядом с которым всем уютно, в которого сразу влюбляешься. Сестра звала его «матерящийся плюшевый мишка». Высоченный, с квадратной головой, густыми белыми волосами и пронзительно-яркими синими глазами, дед славился своим умением говорить то, о чем все думают, но сказать боятся. К примеру, при знакомстве с моей подругой Франческой он оглядел ее с головы до ног, хитро улыбнулся и выдал:

— А ты ничего штучка.

Она так хохотала, что чуть не выплюнула вино на стол.

Когда я сообщила ему, что моя лучшая подруга из начальной школы призналась в своей нетрадиционной ориентации, он ответил:

— Нет, Сюзи, я все понимаю, конечно, но чем эти лесбиянки занимаются, когда остаются наедине? Чем, скажи?

— Тем же, чем мужчина с женщиной, дедушка.

Но дед погрозил мне пальцем, довольный собой:

— Тем же, кроме одного.

Другими словами, особой политкорректностью он не отличался.

Дед был в неважной форме. Мы все пытались заставить его заниматься на велотренажере, и иногда он соглашался вяло покрутить педали минут пять, после чего бросал все и требовал в качестве компенсации банку сардин. Больше всего он любил сидеть в большом красном кресле и смотреть передачу «Суд идет», старые британские сериалы или слушать Верди и Вагнера в наушниках, насвистывая мелодию в любимых местах.

После долгого вечера с индейкой и картофельным пюре мой папа и старший брат помогали деду сесть в машину, когда он вдруг начал хрипеть. В этом не было ничего странного. Ему давно уже стало трудно вставать и садиться. А наклоняться, опускаться и поворачиваться, чтобы усесться в машину, и вовсе было задачей не из простых. Дедушка постоянно напевал себе под нос, завязывая шнурки, чтобы никто не слышал, как он кряхтит. Но сегодня хрипы начались, когда он только шел по дорожке к машине в сопровождении двоих своих тезок. Когда дед приблизился к машине, звук в его груди стал похож на шорох целлофана, а когда попытался поднять ногу, чтобы сесть, завалился на отца. Я подбежала с другой стороны и помогла усадить его. Его вдохи тем временем становились тоненькими, как тростинки, он дышал через сложенные трубочкой губы, как флейтист. В глазах застыл страх. Я взяла его за руку и приказала ему дышать сильнее, сама дышала глубже, показывая, как это делается, как при помощи дыхания вернуться ко мне, в эту машину, к еще одной ночи спокойного сна.

— Дыши, дедушка, — говорила я, поглаживая его по руке. Я вдыхала глубоко снова и снова. — Вот так, просто делай то же, что и я.

Но вскоре мое дыхание тоже стало поверхностным и прерывистым, а лицо — мокрым, и я услышала свои всхлипы. Или хрипы. Или и то, и другое.

Не помню, что было дальше, помню лишь, что вдруг оказалась на улице. Меня обнимал мой двоюродный брат Гейб — он священник, — а я ревела как корова, пока папа не приказал мне сесть в машину.

Дедушка уже дышал нормально, успокоился, и мы повезли его домой. По пути он устало откинулся на сиденье. Потом повернулся ко мне и сказал:

— Да уж, это совсем невесело.

На следующий день я думала только о нем, грудь и горло каждый раз сжимались, будто я тонула. Я пыталась прогнать мысли о неизбежном. Но мне казалось, что даже стрелки на часах бегут быстрее обычного, а я могу лишь наблюдать за временем. Я буду смотреть, как умирают мои дед и бабушка, потом так же сажать в машину отца. А вскоре после этого уже моих собственных детей парализует страх осознания, что когда-нибудь им придется проделать все это со мной. Я представила, как из моей груди вырываются хрипы на глазах у моих испуганных внуков, как возникает очередное звено в цепочке из любви и разбитых сердец, и поняла, что неважно, проживу я жизнь в согласии с собой или нет, буду ли жить ради семьи, ради своего бойфренда или ради поиска какого-то своего истинного «я». Ничто не поможет, когда я окажусь на пороге бездны.

Но потом я пошла на класс к Индре и стала соблюдать все ее указания. Вдыхала, когда она приказывала мне вдыхать, выдыхала тоже по приказу, и наконец, когда мы лежали неподвижно в позе трупа, смогла задышать самостоятельно.

Через несколько месяцев я собрала деньги, которые могла бы потратить на годичный запас сигарет — около двух тысяч долларов, — и отдала их ей. Это был первый взнос за двухмесячный учительский курс на Бали, который Индра проводила со своим другом Лу. Если быть откровенной, я надеялась, что этот курс сделает меня не преподавателем йоги, а новым человеком.

Вскоре после того, как подпись на чеке решила мою судьбу, я купила толстый блокнот в линейку с обложкой цвета морской волны и начала писать. Это было мне не в новинку — я вела дневники с тех пор, как мне исполнилось десять. Тогда у блокнота была обложка с кисками и маленький медный замочек от братьев. Но на этот раз я не совсем понимала, к кому именно обращаюсь в своем дневнике. Может, это была старая «я» — чтобы потом можно было вспомнить, какой я была когда-то? Или же я обращалась к Индре, Джоне, а может, к ним обоим? Точно не знаю. Но я вспомнила слова Томаса Мэллона, который писал: «Никто никогда не будет вести дневник лишь для одного себя».

Этот дневник — не исключение.

17 февраля 2002 года

Сиэтл, 3.00

Я боюсь.

Через неделю мне уезжать на семинар по йоге на Бали и я, конечно, очень этого жду, но одновременно не хочу никуда ехать. У меня сердце разрывается, стоит только представить, что через неделю я буду на другом конце земного шара, а Джона тем временем начнет собирать вещи для переезда в Нью-Йорк. Когда я вернусь, его уже не будет. Потом за несколько недель мне придется уладить в Сиэтле все дела и переехать к нему. Он найдет нам квартиру в Бруклине, пока я все еще буду на Бали.

Не знаю, что меня больше всего шокирует — что мы с Джоной уезжаем из Сиэтла или что моя мама радуется тому, что я буду жить вместе с каким-то там парнем. В грехе. Правда, она предпочла бы, чтобы мы уже наконец поженились, потому что все равно дело к этому идет. Но… цитирую: «Раз вы еще не готовы, значит, не готовы. Если уж собираешься жить в Нью-Йорке, то лучше пусть рядом с тобой будет мужчина».

Бали. Два месяца я не увижу родных и свой дом. Нельзя сказать, что я окончательно перерезала пуповину — нет, пока я ее скорее только надрезала.

А ведь раньше я ничего не боялась. Видели бы вы меня сразу после школы — я теперь даже не понимаю, как могла быть такой. Я делала что хотела, мне было плевать, что обо мне думают, плевать, если кого-то я разочаровываю. Все мои друзья пошли в колледж, а я сбежала в Европу и чувствовала себя прекрасно. До этого я ни разу не была за границей, но знала, чего я хочу, поэтому копила деньги и наконец исполнила свою мечту. У меня не было страха. Теперь же я как будто должна извиняться перед своими родными за то, что переежаю в Нью-Йорк. За то, что сокращаю то драгоценное время, которое отпущено нам, чтобы реализовывать свои эгоистичные мечты.

Я боюсь вести этот дневник. Мне страшно быть честной с самой собой, но я дала обещание, что не стану врать. С тех пор, как один мой бывший прочел мой дневник (в котором, к сожалению, была запись о том, как я изменила ему со студентом инженерного факультета из Германии по имени Йохим… или Йоханн… не помню), не могу заставить себя писать о чем-нибудь шокирующем, разве что в зашифрованном виде. Но это путешествие целиком принадлежит мне. Там не будет ни моего парня, ни родных, и если я напишу что-нибудь потенциально взрывоопасное, перед возвращением домой дневник всегда можно сжечь, так ведь?

Я не исповедовалась уже более десяти лет. В детстве после исповеди мама все время спрашивала: «Теперь чувствуешь себя как-то лучше, правда? Как будто заново родилась». А я себя обычно чувствовала виноватой после этих слов. Мне никогда не удавалось до конца, честно, искупить свои грехи: если священник предписывал прочесть двенадцать раз «Аве Марию» и десять — «Отче наш», я по два-три раза повторяла каждую молитву, и дело с концом. При этом понимая, что ни капли не очистилась.

Но теперь я готова к духовному очищению. Эта поездка на Бали кажется захватывающим приключением, стоит только подумать о том, что я проведу два месяца с Индрой, которую обожаю. Но с другой стороны, она представляется мне и двухмесячным наказанием с обязательным прочтением «Аве Марии» и «Отче наш», стоит только подумать о том, что придется находиться рядом с Лу, ее другом, — они будут вместе вести занятия.

Лу меня ужасно пугает. У меня такое чувство, что он читает мои мысли. Черт, даже сейчас я пишу, и у меня возникло такое противное ощущение, что он знает об этом. Так и вижу его на Бали, в какой-нибудь тихой и спокойной комнате для медитации, без рубашки, загорелого, в льняных штанах с эластичным поясом. Он дышит глубоко и телепатически общается с Бабаджи, а потом вдруг открывает глаза — и видит все, чем я тут занимаюсь. Не умом видит, а телесно-психическим взглядом.

Когда прошлой осенью я стала ходить в студию «Индру» (Индра+Лу), то сразу обратила внимание на группку слегка воняющих, но крайне сосредоточенных йогов, следовавших за Лу повсюду, будто тот был Иисусом в шортах из спандекса. Они не выказывали страха в его присутствии, демонстрировали лишь почтение и восхищение.

Рядом с Лу я чувствую себя очень маленькой и очень слабой. Может, потому, что он всех своих учеников называет «люди» — как будто в нас гораздо больше безнадежно человеческого и ущербного, чем в нем. А может, просто потому, что Лу напоминает мне священника. Священника, который пахнет карри, священника с желтыми от куркумы ногтями, который жует гвоздику вместо жвачки. Лу — один из тех йогов, которые наверняка пользуются скребком для языка. По-моему, скребки для языка — это отвратительно.

При этом Лу не индиец. Кажется, он родился и вырос в Коннектикуте. По йога-студии ходит легенда, согласно которой в конце шестидесятых Лу стал хиппи, отрастил волосы и обрядился в восточноиндийские балахоны, напоминающие длинные бабушкины ночнушки. По количеству употребляемых галлюцинногенов он мог бы составить конкуренцию Тимоти Лири, а когда с наркотиками было покончено, в течение четырех лет сидел только на фруктовых соках.

Когда я впервые пришла на занятие, он посмотрел прямо на меня и сказал:

— Люди, если вы пришли заниматься йогой так же, как занимались аэробикой в восьмидесятые, пожалуйста, уйдите. Йога — не аэробика. Это духовная практика. Когда я увижу, что вы практикуете по-настоящему, то стану уделять вам больше внимания.

С тех пор я на его классы старалась не попадать. Но теперь придется наблюдать его целыми днями. Кошмар.

18 февраля

Когда я в прошлый раз была в Нью-Йорке — около года тому назад, — то сидела и курила в «Старбаксе» — и вдруг услышала, как у входа в соседний йога-клуб разговаривают две девушки. Они, по сути, перемывали косточки третьей, но делали это йогично. То есть их сплетни якобы предназначались для того, чтобы выразить тревогу о ближнем, а не облить его грязью. Они обсуждали какую-то девушку, с которой вместе учились на курсе подготовки преподавателей. Обе говорили мягкими голосами, растягивая гласные и делая их кругленькими, как груди богини Лакшми. Видимо, их сокурсница совершила какой-то недопустимый проступок, потому что разговор выглядел примерно так:

— Февер просто не понимает.

— Угу. Она просто ничего не понимает. Бедняжка Февер.

— Она даже не замечает, что ведет себя совершенно неправильно.

— Мне так ее жаль. Она просто ничего не видит вокруг себя.

— Точно. Просто поверить невозможно, что ей кажется, будто она что-то видит. Мда… А ведь она совсем ничего не видит.

— Да, совсем.

— Может, она еще молода? Понимаешь, о чем я? Но меня другое беспокоит — что она ведет себя так, будто все видит.

— Точно. А теперь еще и мы из-за нее расстроились. Получается, что она загрязняет пространство. Помнишь, что Гуруджи сказал? Она не понимает суть самтоши.

— До того, как она сегодня пришла, я пребывала в такой благости.

— В полной благости. Я тоже.

— Точно.

И дальше в таком же духе.

Сначала мне стало просто смешно. Я вернулась в Сиэтл, и мы с моей сестрой Джилл еще несколько месяцев потешались над той историей. Когда я призналась, что еду в Индонезию на йога-семинар, она сказала, что если я там превращусь в одну из этих принцесс, которых раздувает от собственной йогической благостности, то она привяжет меня к стулу и будет насильно кормить бифштексами, поить пивасиком и заставлять докуривать бычки, пока я опять не стану нормальным человеком. «Я тебя не брошу», — пообещала она. Обожаю свою сестренку.

Но с той минуты, как авиабилет оказался у меня в руках, эти две йогини занимают все мои мысли. Не знаю даже, чего я больше боюсь — того, что стану такой, как они, или того, что отправляюсь туда, где меня будут окружать такие же, как они. Ведь я воспринимаю свою поездку как йога-отпуск, но на самом-то деле это курс подготовки преподавателей. А я бы предпочла отпуск.

19 февраля

Когда я планировала отправиться на Бали одновременно с переездом Джоны в Нью-Йорк, мне это казалось хорошей идеей. Нам нужна передышка, думала я. Мы уже несколько месяцев ругались почти каждый день. Но теперь, когда близится день отъезда, он вдруг стал таким милым и внимательным. Сидит подолгу в баре, ждет, пока я закончу работу, чтобы вместе пойти домой. Как будто осознание того, что наша жизнь в Сиэтле подошла к концу, вдохнуло новые силы в наши отношения.

Я собираю вещи очень медленно и сегодня в присутствии Джоны упаковывала косметичку. Я уже три года не могу израсходовать крем для загара — под свинцовым небом Сиэтла в нем так редко возникает надобность — и положила было его в сумку, но потом задумалась.

— Крем для загара может испортиться? — спросила я Джону. Тот озадаченно взглянул на меня, а потом поднялся с футона и взял флакончик у меня из рук. — Он у меня уже сто лет лежит.

Он взял флакон, отвинтил крышку и выдавил немного крема на палец. Затем, быстро взглянув на меня, чтобы удостовериться, что я смотрю, слизал крем и почмокал губами, как будто пробовал масло.

— По-моему, нормальный крем, — сказал он и пожал плечами. На мгновение я действительно поверила, что он знает, какой должен быть вкус у протухшего крема для загара, но Джона рассмеялся и принялся вытирать язык рукавом. — Фу, — отплевывался он, — напомни мне, чтобы я больше никогда так не делал.

Мой друг, моряк, который сто раз уже плавал вокруг света, вчера пришел в бар, и мы с ним долго говорили об Индонезии. Сколько себя помню, я всегда была в него тайно влюблена, и вчера почувствовала знакомое волнение, когда он вошел, — эйфорию в сочетании с паникой. Но сегодня? Сегодня я уже скучаю по Джоне.

Чуть позже

Итак, я обещала, что в этом дневнике не будет цензуры, но один раз придется сделать исключение — это касается моего друга, того парня, что приходил в бар вчера вечером. Я тут подумала и решила, что не могу выдать его настоящее имя. Как-то это неправильно. Поэтому позволю себе эту маленькую трусость, рискуя показаться романтичной дурой. Поскольку он моряк, отныне так и буду его называть. Моряком. С большой буквы.

Он подарил мне книжку — почитать на Бали. Сейчас она у меня в руках.

Но как бы то ни было, он всего лишь мой друг. То есть, конечно, был один раз, еще до Джоны, когда мы целовались. Долго. Без одежды. Но это было три года назад. И сейчас у меня нет никаких причин испытывать угрызения совести по этому поводу. Хотя когда я открыла книгу, которую он мне подарил, то вздрогнула, обнаружив там открытку. В открытке было всего два слова: «Счастливого пути», — но все равно… Как правило, такие вещи заставляют меня мучиться от чувства вины и фантазировать об альтернативной вселенной, где мы живем вместе, лежим в его башне и читаем книжки целый день, а потом всю ночь их обсуждаем. Ну и еще кое-чем занимаемся. Понимаете?

Но сейчас я в депрессии, потому что нужно уехать от Джоны. Даже фантазии не приносят удовольствия.

20 февраля

Форма, которую я взяла с собой на йога-семинар в Индонезии, была сделана в Индонезии. Хороший ли это знак? Типа, мои штаны вернутся на родину? Или плохой, поскольку теперь я — словно империалистический неоколониальный капиталист, приехавший на Бали посмотреть, как там работают мои фабрики?

Ужас. Надо было купить форму из органического хлопка, которая точно сделана взрослыми, а не детишками стран третьего мира. Черт! Поездка еще не началась, а я уже напортачила.

22 февраля

Написала Индре письмо и сказала, что, наверное, не поеду. Вся смелость куда-то испарилась, и в голове мысли только о том, что скоро конец света, ведь все об этом твердят. И Нострадамус, и пьяный дядька в баре вчера ночью, который сказал: «Думаете, 11 сентября — это конец? Да вы еще 13 июня не видели!» Хочу быть поближе к семье и друзьям, когда Бог решит устроить нам очередную взбучку.

Индра ответила. Она уже на Бали и утверждает, что, если мир обрушится, ей известно, где она хочет быть в тот момент, и это место уж точно не США. В Индонезии красиво, тепло и мирно, и все ждут не дождутся, когда я приеду.

«Тут все проще», — написала она.

А потом предложила выполнить визуализацию, в ходе которой я буду представлять, что все пройдет хорошо: «Представь лучший ход развития для своих занятий йогой, медитацией и своей жизни в этом невероятном раю».

Ну ладно. Итак, визуализирую. Я живу в одном из тех тростниковых бунгало, что видела на картинке в туристическом проспекте. В бунгало земляной пол. Я сижу в позе лотоса у соломенной кровати в струящихся белых одеждах вроде тех, что видела в последнем номере «Йога-джорнал» и хотела купить. Но они стоили как половина билета до Бали. Рядом со мной сидит соседка по комнате, мы едим тофу и рис из тарелок с очаровательным этническим орнаментом. Понятия не имею, что такое тофу, но на вкус — просто объедение.

Потом мы читаем священные тексты, и они заставляют нас почувствовать свою священность. Когда приходит время, чтобы идти на занятия, мы берем наши плетеные сумки, из которых выглядывают свернутые коврики для йоги — совсем как багеты на черно-белых фотографиях из Франции.

Хм… Кажется, визуализация работает.

23 февраля

Я лечу.

Мне не страшно. Мне не страшно.

Чуть позже

Только что поняла, что не взяла с собой ни одной книжки. Нечего почитать, а пока ждала в очереди на контроль безопасности в аэропорту, плечо чуть не отвалилось. Это потому, что у меня в сумке сорок килограммов священных текстов. Через сорок минут, проведенных в очереди, я прокляла террористов за то, что они испортили всю прелесть международных перелетов. Потом забрала свое проклятие обратно. Проклятия — это не по-йоговски. Вдруг беду накликаю, а мне двадцать часов лететь, между прочим. К чему судьбу искушать?

Однако, когда стояние в очереди перевалило за час, а передо мной все еще было полдесятка человек в ожидании рентгена заднепроходного отверстия, я позволила себе несколько антийогических эпитетов. Вы что, не видите, что террористы победили, хотелось крикнуть мне, когда пограничник копался в моем нижнем белье. Они победили!

Пограничник с улыбкой сложил мое белье и убрал его обратно в сумку. Он улыбался так, будто читал мои мысли, и это была наша шутка, которую понимали только мы двое. Улыбка была такой забавной, что я невольно улыбнулась в ответ.

Потом пограничник открыл мою коробочку с противозачаточными таблетками, видимо желая убедиться, что это все-таки таблетки, а не мини-гранаты.

Итак, вернемся к книгам. Я взяла с собой следующие.

Йога-сутры. («Нити мудрости», — гласила надпись на задней обложке. «Сутра» означает «нить». Открыв Сутры на случайной странице, прочла: «Тело — отвратительное вместилище крови, фекалий и гноя. Кто захочет вступать в сексуальную связь с подобной мерзостью?» На этом я… закрыла Сутры.)

Упанишады. (В трех разных переводах — взглянув на два первых, продавец в книжном одобрительно кивнул, а вот при виде третьего поморщился и сказал, что он для «чайников».)

Бхагавад-Гита. (Эту сказочку я еще в школе читала, сделав вид, что мне было интересно и я почерпнула кучу глубоких мыслей. Кажется, там идет речь про гонки на колесницах.)

Автобиография йога. (Авторы мемуаров — настоящие маньяки с завышенной самооценкой. А уж «автобиография йога» — и вовсе прекрасный оксюморон.)

Дерево в пруду: Кама-Сутра с иллюстрациями. (На эту книгу была снижена цена, к тому же она карманного формата и про индусов. Это круто!)

Еще я взяла пару-тройку туманно-эзотерических опусов, которым можно дать условно общее название «Взросление Вселенной: Бог(иня) в эру Водолея». (Боже, какой кошмар.)

Нет, соврала. Один роман я все-таки прихватила. Тот, что мне Моряк дал почитать. Только забыла, как он называется. Так что забудьте. Нет. Опять соврала. Он называется «Приключения и неудачи Макролла». Об авторе никогда ничего не слышала, и если честно, даже не знаю, зачем взяла эту книжку, ведь наверняка у меня не будет времени читать для удовольствия, учитывая, какую гору священных текстов придется изучить.

24 февраля

Жалко, что у меня нет разноцветных чернил. Из серого, угрюмого Сиэтла попасть в такое!

Бали.

Я на Бали!

Это самый длинный день в моей жизни.

Прилетела я днем, с красными глазами и опухшими суставами после двадцати часов пути. После того как мы с Джоной попрощались, я расплакалась и разнервничалась. Сестра дала мне две сигареты на случай, если срочно понадобится. Я их положила в карман серых шерстяных брюк, и когда сошла с самолета в Денпасаре — увидела, что они сломались и весь карман засыпан табаком.

А жаль. Последняя доза никотина была бы нелишней перед тем, как сесть в чей-то незнакомый «лендровер», который повез меня в деревню Пенестанан в окрестностях Убуда. Этот город значится в моих путеводителях как «центр духовной и творческой жизни Бали».

Первое впечатление от Бали? Там жарко. Жарко, как в сауне. Убогий аэропорт Денпасара своими размерами не превышает паромный терминал Сиэтла, и там полно белых. Эти белые люди оказались намного умнее меня, потому что на них была льняная одежда. Француженка, что стояла рядом со мной на таможне, бросила один взгляд на мою черную водолазку и тут же прошептала мужу на ухо: «Quelle idiote. Elle est surement Americaine». Хотелось бы разозлиться на нее, но она была права. Я сунула руку в карман и стала просеивать табак.

Дорога до Пенестанана заняла час, на протяжении которого я невольно начала сомневаться, не зря ли подвергла себя трудностям межконтинентального перелета, раз мне все равно придется сдохнуть в Индонезии. Ведь индонезийские дороги похожи на жужжащий пчелиный рой, а индонезийцы водят машины так, будто им не терпится скорей реинкарнироваться в следующей жизни. Я искренне надеялась, что нам удастся добраться до центра острова, задавив не более шести-семи человек.

(В моих путеводителях было написано, что балинезийцы — очень духовный народ, глубоко набожный. По их манере вождения этого не скажешь.)

А собаки, Матерь Божья! Мы стояли посреди дороги, когда стая плешивых псов бросилась прямо нам под колеса. Водитель, Маде, у которого было очень милое лицо и прекрасные зубы, лишь рассмеялся и крутанул руль, чтобы их объехать.

— Щеночки! — пояснил он.

Я попыталась выдавить из себя немного смеха:

— Здорово! Обожаю собак. Правда.

Но я врала. Стая казалась злобной. Псы бежали по обе стороны от «лендровера» и хрипло рявкали на нас. Им явно было недостаточно напугать нас до смерти и заразить страшными болезнями, они хотели чего-то еще. Их шерсть была покрыта запекшейся коркой грязи, и почти у каждой не хватало глаза или лапы. Но когда мы замедлили ход, я также невольно отметила, что все они были… как бы это… способными к деторождению. У меня кровь застыла в жилах: ведь если эти адские псы не кастрированы, значит, их с каждым днем будет все больше и больше.

Мы остановились на светофоре, и вдруг машину окружили люди, машущие газетами. Маде прищелкнул языком и покачал головой.

— Яванцы, — проговорил он. — Никогда не садитесь в машину к таксистам с Явы.

— Но почему?

— Они вас поимеют. Вы ведь из Австралии?

— Нет. Из Америки.

— О! — У него глаза загорелись, и он показал куда-то в правую сторону: — У нас есть ваши рестораны!

На горизонте, подобно пластиковому замку, возвышался «Макдоналдс». Продолжая показывать вправо и смотреть туда, Маде резко свернул с шоссе на узкую проселочную дорогу, чуть не сбив при этом три мотоцикла. Вскоре мимо начали проноситься деревушки, тростниковые хижины, женщины с горами белья и стройматериалов на головах и собаки.

Собак было много.

Мне предстоит пробыть здесь два месяца, повторяла я про себя, оглядываясь и пытаясь не думать о том, как пахнут эти собаки. Я старалась поддерживать диалог с Маде, который щебетал про «чикен магнаггетс» и молочные коктейли, но что-то постоянно меня отвлекало. Я начинала просыпаться. В том смысле, что до сих пор все это казалось сном. Я представляла себя — но только другую, улучшенную, — на Бали, с более худыми руками и в более красивой одежде, на фоне живописных картинок из «Нэшлн-джеографик» и интерьеров из бутика плетеной бамбуковой мебели. Теперь же все мои визуализации вытеснила одна мысль: мне предстоит пробыть здесь, в этой липкой, вонючей душегубке, целых два месяца.

Перспектива провести весну на Бали вдруг показалась мне столь же заманчивой, как поход в баню с мокрой собакой. Увы, на этот раз на Бали приехала не какая-нибудь модель из «Йога-джорнал», а всего лишь я, и одно я знала точно: мое бледное, привыкшее к комфорту тело не приспособлено к таким диким условиям. Мысль о том, что сейчас я приеду в хижину с земляным полом, несомненно кишащую тропическими насекомыми, заставила меня затосковать по оставшемуся дома мягкому матрасу и лишенной мерзкой живности квартире.

Похоже, меня ждала полная катастрофа. Стаи бешеных собак, убогая хижина. Я подхвачу вшей, стригущий лишай и японский энцефалит. И если подумать, не так давно в Индонезии закончилась последняя гражданская война. Что, если следующая назревает именно сейчас? Если бы я поехала сразу в Нью-Йорк, все бы обошлось тараканами. Эта мысль напомнила мне о том, что Джона переезжает в Нью-Йорк через семь недель. Я скучала по сестре. Плакать не хотелось. Хотелось курить.

И тут я начала медитировать. Это, конечно, была не совсем медитация, по крайней мере, не то, что мы делаем на занятиях. Эту технику я применяю во время долгих автомобильных путешествий, когда мне скучно или начинает тошнить. Я смотрю на остальных людей на дороге и представляю их без машин. Похоже на метод борьбы с боязнью сцены, когда представляешь всех зрителей в одних трусах — очень помогает успокоиться. Итак, все по-прежнему сидят и держат в руках невидимые баранки или облокачиваются о дверь. На мотоциклах по-прежнему сидят по двое. Вот только самих мотоциклов нет. И машин тоже. Все средства передвижения исчезли. Мы просто кружим по земле, рассекая пространство очень-очень быстро.

Но как только мы приехали и я вышла из огромного джипа Маде, все стало очень реальным.

Знаете, сейчас мне смешно вспоминать, как я тогда боялась. Хотя это было всего несколько часов назад, но я уже оглядываюсь на ту себя — ту, другую, — и понимаю, что надо было просто расслабиться и посмотреть, что будет дальше, а не представлять всякие кошмары. Что толку накручивать себя? Все равно никогда не узнаешь, что тебя ждет, пока не столкнешься с этим лицом к лицу.

Взять хотя бы мою соседку по комнате. Единственное, что было мне заранее известно о проживании в Пенестанане, — что у меня будет соседка. Мы с ней очень коротко говорили по телефону около месяца назад, голос у нее был легкий и воздушный. Она тогда проворковала что-то насчет того, что нужно идти, куда указывает наш духовный путь. Нам предстоит путешествие в поисках мудрости, духа или что-то типа того — короче, я была уверена, что она малость повернутая на эзотерической почве. Индра сказала, что моя соседка Джессика — массажистка, но сама Джессика назвала себя телесноориентированным терапевтом. Я понятия не имела, что это значит, но подозревала, что Джессика — одна из тех, кто считает, что пользоваться дезодорантом необязательно.

Маде высадил меня на парковке, которая на самом деле была всего лишь продолжением дороги, засыпанной гравием. Справа гравий смешивался с грязью и превращался в лесную тропку, со стороны казавшуюся прохладной и туманной, совсем как в наших лесах. Слева до самого горизонта тянулись зеленые рисовые поля.

Там, где гравиевая дорожка впадала в море зелени, стояла розовощекая, пышноволосая Джессика. Она была примерно одного роста со мной, но стройнее и изящнее. На ней были саронг нежно-розового цвета, белая маечка и сильно поношенные сандалии. Она была очень красивой, как муза, ее лицо имело форму сердца, а светлые волосы были уложены так, как я никогда раньше не видела: их удерживали косы из собственных волос, обвитые кольцом вокруг головы. Моей первой мыслью было: хочу такие косы. Как будто их можно было купить.

Лучшая новость дня? Джессика пахнет потрясающе. Ванилью и амброй. Она вовсе не грязная, облезлая хиппи! Это достойно упоминания. Правда, ноги не бреет. Но знаете, я в старших классах тоже была упертой феминисткой и прошла через это. Поэтому я ее понимаю. Правда, Джессике хотя бы хватило смелости выставить свои волосатые ноги напоказ. А вот я, когда перестала бриться, начала везде носить колготки. Если бы можно было надеть их под купальник, поверьте, я бы так и сделала. Но поскольку это было невозможно, я просто перестала купаться.

Джессика пришла встречать меня вместе с балинезийской девочкой по имени Су. Су лет шестнадцать на вид, а может, и меньше, и ее иссиня-черные волосы заплетены в длинную косу. Гостевой комплекс, в котором мы будем жить, принадлежит ее семье. Было забавно увидеть блондинку Джессику в индонезийском саронге и Су — в коротеньких штанишках, словно сошедших со страниц каталога американской спортивной одежды. Но только я начала воображать, будто Бали на самом деле гораздо ближе к западной цивилизации, чем думалось, как Су нагнулась, взяла мой огромный чемодан и положила его на голову.

Я глазам своим не поверила. Попыталась протестовать (во мне проснулись антиколониальные настроения), но Су ничего не хотела слышать. Она лишь подхватила чемодан с двух сторон гладкими загорелыми руками и водрузила на самую макушку. Сказать, что мне было стыдно, — значит ничего не сказать. До отъезда в Сиэтл мой приятель Дэн подарил мне наклейку на чемодан (а также посоветовал говорить всем, что я из Канады), и теперь она оказалась прямо у меня под носом и над самым лбом Су: «Марксистам легко дают».

Су захихикала — выражение моего лица явно ее рассмешило.

— Мне не тяжело, — сказала она.

Ну что мне было на это ответить?

Вслед за Джессикой и Су я прошагала мимо павильона и жаркого зеленого лабиринта рисовых террас, тянущегося до самого горизонта. На некоторых из них, похоже, росла пшеница, длинные тонкие стебли пробивались из-под земли. Я прочесала их пальцами, как волосы. Другие поля были только что засажены и представляли собой лишь землю, покрытую тонким слоем воды, — акры зеркал, тянущиеся до горизонта. Отражаясь в них, мы прыгали с одной ступеньки на другую и ступали по узким глинистым и травянистым тропкам. Су прыгала с чемоданом на голове. Я смотрела на нее разинув рот.

Вокруг пахло жарой и утиным пометом. От изумрудной зелени слепли глаза.

Примерно через двадцать минут мы подошли к бунгало «Бали Хай», которым предстояло стать моим домом на следующие два месяца.

Помните, я говорила, что не стоит нервничать заранее, если даже не знаешь, что ждет тебя впереди? Я была права, и знаете — почему? Потому что моя хижина с земляным полом оказалась настоящим дворцом.

Вот она, награда за труды.

Когда я подняла голову и увидела наш дом, окруженный сиянием на вершине холма и частично загороженный пальмами, я вспомнила ту песенку из мюзикла «Звуки музыки», в которой поется: «Наверное, это потому, что в детстве или юности я сделала что-то хорошее».

А потом подумала: если индонезийскому народу придет в голову устроить революцию, именно хозяев таких домов четвертуют в первую очередь.

А потом я перестала думать, потому что увидела бассейн.

Вообще-то, бассейнов было три. Три! Один обычный, один детский и один еще меньше детского… для младенцев, что ли? Или для домашних животных? Я тут же представила свирепую стаю бешеных собак, которые прохлаждаются в личном бассейне, потягивая коктейли с зонтиками.

На территории было пять больших бунгало: три у дороги, еще два примерно на тридцать ступеней выше. Наше стояло у кромки леса и выходило окнами на рисовые поля.

Дом располагался в уголке и был самым дальним от дороги. Веранда, выложенная плиткой, сверкающие мраморные полы, мебель из тика. На первом этаже — сводчатый потолок, футон с покрывалом, выполненным в технике батик, и уютный закуток у окна со столиком и стульями. Справа — крутая лестница, слева — полностью оборудованная кухня с набитым ананасами и папайями холодильником. А под лестницей — ванная, превосходящая все ожидания: блестящая сероголубая плитка, ваза с жасмином рядом с раковиной и длинная большая ванна с отдельными кранами для горячей и холодной воды.

Наверху, где я стою сейчас, — одна большая спальня размером с мою квартиру в Сиэтле. В ее центре — ложе королевских размеров. С обруча на потолке каскадом ниспадает москитная сетка как длинный марлевый канделябр.

Спускаясь вниз, чтобы воспользоваться ванной, по пути я засмотрелась на лупоглазых чудовищ, вырезанных на раме окна без стекол — единственного источника света на темной лестнице, — и чуть не сбила с ног Су. Та рассмеялась.

Я призналась, что бунгало очень красивое, и она лишь захихикала в ответ.

— Да, — ответила девушка.

— Вот уж не думала, что приеду на семинар по йоге, а там будет три бассейна! — Тут Су нахмурилась и надула нижнюю губу. Я решила, что она не поняла меня, и повторила: — Целых три бассейна! Здорово.

— Два, — сказала она, посерьезнела и замолчала, подбирая слова. — Малый бассейн зарезервирован.

— Зарезервирован, — повторила я.

Су кивнула, обошла меня и продолжила подниматься.

Я обернулась, глядя, как она прыгает через две ступеньки. Девушка почти скрылась в темноте наверху лестницы, когда я ее окликнула:

— А для кого он зарезервирован?

— Для Бога, — ответила она, не обернувшись.

Полночь

Кажется, я поняла, что именно в Джессике кажется мне странным и непривычным: она все воспринимает всерьез. То есть все. Большинство моих друзей все время друг друга подкалывают, им не чужды ирония и сарказм. Это театралы, писатели, интеллектуалы. Курильщики. Курильщикам нельзя без сарказма, понимаете, о чем я? (Хотя говорят, после 11 сентября всем нам предстоит стать более серьезными. Мол, эпоха ироничного отношения к жизни, в которую мы жили, закончилась. Очень странно, учитывая, что ирония пережила большинство войн, революций и эпидемий, но что поделать, такая уж мы сентиментальная нация в последнее время.)

Джессика не знала, что такое ирония, и ее постоянно что-то вдохновляло. Как будто она подсоединилась к какому-то невероятно вдохновляющему радио, которое каждую минуту сообщало ей Самую Лучшую Новость В Мире. Стоило ей особенно возбудиться по этому поводу, как ее голос повышался до серебристо-голубых трелей, и мне казалось, что она сейчас запоет. Вот так примерно она рассказывала мне про массаж, который делает (какая-то краниосакральная терапия):

— Это! Так! Потрясающе! Что! У меня! Есть! Возможность! Практиковать! Эту! Ах! Технику.

Разобрав вещи, я спустилась вниз на закате и обнаружила Джессику за столиком на веранде. Та что-то писала в блокноте на пружинах. Я села напротив, и мы стали любоваться сгущающимся сумраком над рисовыми полями и слушать музыку.

В павильоне среди рисовых полей репетирует гамелан. В этом оркестре играют только женщины, сообщила мне Джессика. Они издают просто фантастические звуки — это похоже то на тонкую серебристую паутину, натянутую в воздухе, то на средневековых рыцарей, которые пускаются в пляс в кольчугах и при полном вооружении. Наверняка их слышно на всю деревню. Мой первый парень после школы (тот самый, что любил читать мой дневник) говорил, что игра гамелана — самая трансцендентная и мистическая музыка. Утверждал, что его металлический звон напрямую связывает нас с Божественным. Тогда, в его прокуренной квартире, меня ужасно раздражали резкость звучания гамелана, его непредсказуемые звуки. Но сейчас, в темно-зеленой ночи, я вдруг поняла, что он имел в виду.

Джессика скрылась в доме, а потом появилась с тарелкой рисовых лепешек, тахинной пасты, джема и авокадо. Я порылась в соломенной сумке и достала все вегетарианские закуски, купленные на прошлой неделе в магазине здорового питания: несоленый миндаль, соевые крекеры и конопляное семя.

А потом, проявив храбрость, достойную отряда партизан, добавила пару кусочков вяленого мяса, которые стащила на работе во время последней смены пару дней назад.

— Ох, мамочка милая! — воскликнула вдруг Джессика.

Я, разумеется, тут же стала прятать контрабанду обратно в сумку, решив, что соседка — вегетарианка и не может есть даже просто в присутствии мяса. Она посмотрела на меня широко раскрытыми голубыми глазами, поморщившись от отвращения:

— В тахинной пасте муравьи!

Она оттолкнула банку от себя, а я чуть не рассмеялась. Во-первых, мне никогда раньше не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь кричал «мамочка милая», увидев муравьев. И во-вторых, можно было вздохнуть с облегчением и припрятать мясо. Я была уверена, что с завтрашнего дня мне два месяца нельзя будет вкушать животную плоть, а дальше кто знает? Может, я вообще вернусь домой вегетарианкой.

Отчетливо слышу сейчас, как мои братья смеются надо мной, хотя они в десяти тысячах миль отсюда. Мои брательники называют себя «мясорианцами». У них есть диета собственного сочинения, в которой единственная еда, которая не запрещена, кроме мяса, — это масло или все, что в нем плавает или окунается в него. Подозреваю, что Джессика лишилась бы чувств, случись ей поужинать в их компании.

Она спит рядом со мной. У нас одно королевское ложе на двоих, где поместилось бы целое семейство — такое оно огромное. Джессика лежит на спине, подперев голову двумя подушками, чтобы сохранять позвоночник в правильном положении.

Мне же не спится. Здешняя темнота очень вязкая и теплая, и москитная сетка отвлекает. Она напоминает мне домики, которые мы с братьями и сестрой строили в детстве. Чувствую себя ребенком. Ну как тут можно уснуть? Так здорово лежать под балдахином. Между прочим, я в хорошей компании. Бали тоже не спит.

Сверчки. Лягушки. Собаки. Петух — не рано ли для петуха? В павильоне женщины собирают инструменты. Лязг, звон, разговоры. Все просто идеально. Идеальнее и быть не могло.

Интересно, чем заняты сейчас мои домашние? Джона — дома ли он? Или на работе? Я даже не знаю, сколько там у них времени. Думает ли он обо мне — как я поживаю там, на острове, о существовании которого год назад даже не подозревала? У меня нет обязательств, только перед собой. Я тут совсем одна.

25 февраля

Утро

Семь утра. Я встала в семь утра! Это просто фантастика. Жаль, что нельзя обзвонить всех знакомых и сказать: «Вот видите? Я могу вставать рано утром!»

Особенно если учесть, что мои биоритмы совсем спятили.

Через два часа у нас начинаются занятия. Сижу на веранде и смотрю на Джессику. Ем папайю с лаймом и пью имбирный чай, хотя на улице примерно четыре тысячи градусов. Очень хочется кофе, но перед отъездом Индра предупредила, что эти два месяца будут посвящены «очищению». Что означает: никакого кофе, сахара, алкоголя и мяса.

О, и никакого секса. Я сказала Индре, что этот пункт будет легко выполнить, поскольку мой бойфренд останется дома, а она странно на меня посмотрела и ответила: «Вообще никакого секса. Ты сама можешь с таким же успехом посадить свою батарейку, как и любой другой».

Вот так!

Джессика сидит в позе лотоса на краю веранды, чуть подняв голову и закрыв глаза. Она прижимает к груди большую кружку из «Старбакса» и раз в несколько минут прихлебывает из нее, потом снова подставляет лицо солнцу и улыбается, точно отправляет в небо молитву. Я ее не виню. За то, что молится на это место. Но мне глаза закрывать совсем не хочется, даже моргать не хочется — хочется смотреть по сторонам. Какая же здесь красота! Пальмы, папайи, кусочек бирюзового бассейна поблескивает внизу. Я словно завтракаю в сияющем изумрудном раю.

Слева от веранды — маленький храм, откуда на нас, мирно улыбаясь, поглядывает изваяние маленького бесполого бога. Такое впечатление, что каменный бог и Джессика улыбаются друг другу. Как будто у них есть общий секрет.

Я спросила Джессику: как она думает, будет очень плохо, если я выпью кофе? Она ответила, что да, плохо. И при этом еще явно сдержала свои эмоции. Вид у нее был такой, будто я только что предложила нюхнуть кокаина перед занятием.

— Не очень-то и хотелось, — выпалила я, но слова вырвались каким-то хриплым полушепотом.

От мысли, что придется жить без кофе, в горле запершило, как перед истерикой. Но это было пятнадцать минут назад. Теперь мне уже лучше. Кажется.

О ЧЕРТ! О блин! Блин, какая… фу! Только что я потянулась за одним из пупырчатых личи, которые лежат в вазе с фруктами посреди стола, подумав, что, может быть, фруктовый сахар заменит мне кофеин. Но даже не успела подумать о том, как буду снимать шкурку, как руку защипало, и я увидела армию муравьев, марширующую прямиком к моей подмышке! И только тогда заметила, что фрукты плавают в луже из насекомых.

Теперь без передышки смахиваю муравьев, реальных и воображаемых. Их бесконечная вереница карабкается по ножке стола. Они, как паломники на пути к Земле обетованной — земле личи.

Одно хорошо: муравьи отвлекают от нервных мыслей перед занятием. Остался час. Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы все прошло хорошо.

Вечер

О нет! О боже! О Иисусе! Все плохо. Я даже не знаю, как подобрать слова.

Нет, минуточку. Я знаю! Они — секта. Я попала в секту! Но они не из тех ненормальных, которые пьют яд и совершают массовое самоубийство.

Черт, Джессика идет. Надо бежать. Теперь я знаю, что в ее кружке из «Старбакса». Надо спасаться!

Так. Теперь я готова все записать. Я убежала из дома и укрылась в безопасном месте — в маленькой забегаловке «Варунг Вайан». Вайан — здоровая тетка, которая носит на груди пятерых младенцев одновременно и хохочет, как будто гром гремит. Хотелось бы мне признаться ей, почему я оказалась здесь одна.

Но боюсь, возникнут трудности перевода.

А как все хорошо сегодня начиналось! Я пришла на занятие, немного нервничая, но была рада увидеть Индру. У меня сразу возникло чувство, что все будет в порядке. Все будет просто прекрасно!

Занятия проводились в том самом большом деревянном павильоне, у которого Маде меня вчера высадил. Он называется вантилан. У вантилана остроконечная крыша, как у плетеной корзины с крышкой, а вид из него открывается на зеленые поля и лес, так что хочется встать в центре и кружиться как волчок. В одном его углу стояли гамеланы женского оркестра — множество разных ксилофонов и гонгов в деревянных футлярах, раскрашенных красной и золотой краской. Когда кто-нибудь из нас подпрыгивал или падал, гамеланы потом еще несколько минут вибрировали.

Индра и Лу вошли в павильон, держась за руки. Оба с головы до ног в белых льняных одеждах. Я поняла, что впервые вижу их вместе. Они улыбнулись сначала нам, потом друг другу, потом снова нам. Я поразилась, как им удается сохранять такой йогический вид: ведь если бы мне пришлось изображать такую полную безмятежность, я наверняка бы рассмеялась.

Мы быстро сели в круг, Индра и Лу заняли свои места. Индра села на пятки, Лу — скрестив голени. Прежде чем обратиться к нам, Индра каждому заглянула в глаза. Когда взгляд ее больших карих глаз упал на меня, я не могла сдержаться — кошмар, какая же я впечатлительная — и расплылась в улыбке. Я была так рада ее видеть. Она рассмеялась.

Индра начала рассказывать, что предстоит нам в ближайшие два месяца, а Лу тем временем делал сам себе массаж. Он, не прекращая, мял себя, массировал пальцы ног и пятки, икры и бедра. Даже мочки ушей. Мне хотелось крикнуть: да успокойся ты и найми себе наконец массажиста! Например, Джессику. Но он продолжал мять свои пальцы и, казалось, витал где-то далеко в облаках.

Итак, мы по очереди представились.

Лу сказал:

— Я очень жду, когда можно будет начать нашу совместную практику. Это будет нелегко. Это будет тяжело.

Он еще что-то добавил, но после «это будет тяжело» я уже ничего не слышала.

Потом заговорила Индра:

— Я очень рада, что у этой группы йогов и йогинь появится возможность лучше узнать друг друга. Лу! — Она повернулась к нему, и ее лицо просияло. — Как думаешь, сможем мы сделать из них преподавателей йоги за два месяца?

От ее слов мне захотелось прыгать от счастья и хлопать в ладоши.

Когда настала моя очередь назвать свое имя, Индра меня и вовсе осчастливила.

— Сюзанн — моя любимица! — проговорила она. — В Сиэтле она всегда спрашивает именно о том, чему мне хотелось бы учить. Итак, Сюзанн, скажи, ты готова поработать над своим центром?

— Э-э… да, безусловно, готова, — отвечала я.

— И как вы сегодня себя чувствуете, Сюзанн? — спросил Лу, прохрустев всеми пятью пальцами на ногах.

— О, замечательно, — сказала я. — Не терпится размять мышцы после самолета. — Все рассмеялись, точно я сказала что-то очень забавное и всем понятное. А потом начался кошмар. Ни с того ни с сего я вдруг выпалила: — А еще я боюсь умереть.

Повисла тишина, и я почувствовала, как открылись краники в моих порах. Потом Индра посмотрела мне в глаза, и я перестала потеть.

— Мы все боимся смерти. Именно поэтому мы здесь. Ты молодец, Сюзанн.

И мы двинулись дальше по кругу.

Так я сразу почувствовала, что попала в хорошие руки и сделала верный выбор, приехав сюда, чтобы собраться с мыслями перед переездом в Нью-Йорк. Мне пришло в голову, что, возможно, именно за этим ощущением безопасности и понимания люди начинают ходить к психотерапевтам. Но не успела я взлететь под потолок на облаке счастья и облегчения, как Индра заявила, что хочет сказать нам пару слов о мерах предосторожности на Бали.

— Не пейте воду из-под крана, — предупредила она, и мы хором рассмеялись.

В самом деле — это же все знают, так? Воду из-под крана в развивающихся странах пить нельзя. Но оказывается, как сообщила нам Индра, когда находишься где-то два месяца, рано или поздно почти невозможно не хлебнуть глоток-другой воды. К примеру, однажды утром от усталости забудешь и прополощешь зубную щетку водой. Или запоешь в душе и не заметишь, как вода течет по лицу и попадает прямо в открытый рот. Небольшая реакция в благотворной для размножения бактерий желудочной среде, и у вас уже балинезийский желудочный паразит. Это заболевание отличается от других тяжестью протекания. По сути, это амебная дизентерия, такая же, как «месть Монтесумы» или «синдром индийского ресторана», но, по словам Индры, она особенно противна своими длительными и неприятными последствиями. Оказывается, при заболевании балинезийским паразитом после того, как проведешь несколько дней в туалете, токсины начинают выходить через язык. А я вообще не люблю, когда токсины выходят откуда бы то ни было. Я против этого.

Итак, слой токсинов сначала бывает зеленым, как слизь, потом постепенно сереет, как будто эта слизь разлагается прямо у вас во рту, ну а потом, когда обезвоживание достигает уже критической отметки, язык чернеет.

В то самое мгновение, как она это произнесла, у меня перед глазами появилась картина из «Имени розы» Умберто Эко: отравленные священники, которых находили с почерневшими языками. Я тут же представила своих товарищей по йога-семинару, распластавшихся по полу вантилана с чернильными языками, вывалившимися из бездыханных ртов. Тут уж мне стало не до полетов под потолком на облаке.

— Но не надо волноваться! — сказала Индра. — Нет ничего страшного. Есть очень простой способ защититься от балинезийского паразита, и не надо даже принимать антибиотики. Мне вот никогда не приходилось беспокоиться, что подцеплю его или язык почернеет. Потому что я пью свою мочу.

Отличненько, подумала я. И не надо даже принимать антибиотики… Что?.. Минуточку.

Тут-то павильон и закружился у меня перед глазами, как карусель среди рисовых полей: вжжжж! вжжжж!

— Люди, — встрял Лу, — понимаю, это может показаться странным, но уринотерапия — обычное дело за пределами западного мира. С ее помощью борются с болезнями, старением…

— А еще из мочи получаются прекрасные маски для лица, — добавила Индра.

Лу яростно растирал свою шею. У него был такой вид, будто он уже замучился объяснять все это нам.

— Моча — чистейший продукт. У нее плохая репутация, ее считают отходом жизнедеятельности. Но на самом деле моча, — договорил Лу, тяжело вздыхая, — убивает токсины наповал.

Индра добавила, что моча веками помогала людям справиться с любыми болезнями — от прыщей до СПИДа. То есть буквально: пьешь мочу и говоришь своему СПИДу «до свидания».

Я даже не стала размышлять над тем, какой это бред. У меня в голове крутилась только одна мысль: «А стоит ли овчинка выделки?»

Индра продолжала вещать. У меня возникло такое ощущение, что эту речь она знала наизусть.

— Итак, сегодня, перед тем как лечь спать, выпейте стакан воды. Не из-под крана! Завтра, когда проснетесь, идите на кухню и возьмите высокий стакан. В него должно поместиться восемь унций жидкости.

Я работала барменом и потому знала, что восемь унций — это примерно четыре двойные стопки по 25 мл. Это осознание долго и угрюмо оседало в голове.

— Затем возьмите этот стакан с собой в туалет и помочитесь в него, — приказала Индра, — взяв мочу из середины струи, как для анализа. А потом выпейте. — Она потерла руки, точно впереди нас ждало самое интересное. — Если будете делать это каждый день в течение всего пребывания на Бали, гарантирую: черный язык вам не грозит.

— И продолжайте пить мочу до конца жизни, — добавил Лу, по очереди заглянув нам в глаза. — Тогда вы станете здоровее, счастливее, а главное — обогатите свою практику йоги.

Ох, мамочка милая!

Мои учителя только что приказали мне пить мочу. Собственную мочу. То есть для них моча — это напиток. Я годами сидела с младенцами и стариками, и точно знаю, что моча — не напиток. Моча — это моча. Так что же это, шутка такая?

Но непохоже, чтобы они шутили.

Дальше Индра и Лу принялись обсуждать, как вкусно смешивать мочу с фруктовыми соками, и я почувствовала в животе знакомое трепыхание. Точно такое же чувство возникало у меня в церкви, когда я знала, что вот-вот рассмеюсь и тем самым сильно разозлю маму. И в точности, как в детстве в церкви Санта Моника, я стала оглядываться в поисках кого-нибудь, кто разделил бы мое веселье.

Сканируя взглядом лица окружающих, я остановилась на Марси — женщине в годах из Сан-Франциско, с густыми седыми волосами, завязанными в хвост. Марси улыбалась. Легкая мишень! Но тут я заметила еще кое-что.

Она не просто улыбалась.

Она еще и кивала.

И Джейсон, что сидел рядом, тоже кивал.

Как и моя соседка Джессика.

Они все кивали. Как будто пить мочу — самая обычная вещь, и все мы уже сто раз это делали. Как будто наши родители в детстве сначала научили нас ходить на горшок, а потом — ходить в кружки для питья.

И тут меня осенило. Я была здесь единственной, кто еще не пил из середины струи. Единственной, кто не знал вкуса собственной мочи. Единственной, у кого не поехала крыша.

Оглядевшись на своих товарищей, которые кивали и улыбались, на учителей, которые кивали и улыбались, я вдруг поняла, что совершила большую ошибку, приехав сюда. Я бросила свой дом, своих родных — и все ради чего? Чтобы вступить в секту. Но мне надо быть осторожной. За свою жизнь я повидала достаточно фильмов про зомби и знала, что если героя обнаружили, значит, он обречен. Поэтому еще до того, как мой разум сделал сознательный выбор, шея сама напряглась, подбородок опустился — и я закивала. Попыталась улыбнуться — мол, как же здорово оказаться здесь с другими, такими же, как я, которые тоже пьют мочу! — и продолжала кивать. Я сомневалась, что мне удастся кого-либо убедить в своей искренности, но что еще мне было делать? Их было больше, а бежать некуда. Я застряла на острове с сектой мочепоклонников.

 

2

Святые призраки

Некоторые мои знакомые сбежали бы с того йога-семинара в первый же день. Такие люди, оказавшись в неприятной ситуации, говорят себе: «Эта ситуация не для меня. Я отвергаю ее, потому что она мне не подходит». Признав свое поражение в мыслях, они подтверждают его действием. И уходят. Бросают родные города, семьи и отношения. Уезжают с йога-семинаров, обнаружив, что вокруг все пьют мочу.

Но я решила остаться.

Очень трудно сейчас, вспоминая туманное прошлое, определить, почему именно мы поступили так, а не иначе. Я могу сказать лишь одно: когда мой разум кричал, что нужно сматываться поскорее из этой дыры, отдохнуть пару недель в качестве туристки, а потом сесть на самолет до дома, я решила остаться, и это связано с потребностью в самобичевании.

Видите ли, эта потребность у меня в крови. Желание исповедаться, даже когда в исповеди нет нужды. Думаю, причина этого — в детской уверенности, что Господь все видит. В детстве я так и представляла себе Создателя, который наблюдает за нами — как некий старший братец в небесах, которому очень хочется меня подловить. Стоит соврать или обмануть, мой надоедливый братец тут же дразнится с небес: «Врушка Сюзи! Врушка-хрюшка!» И мне казалось, что окружающие тоже его слышат, если, конечно, они достаточно чувствительны и способны услышать голос Божий. Вот я и вела себя соответственно, пытаясь расплатиться за все плохое, что сделала.

Возможно, вам покажется, что я слишком сурова по отношению к себе, и вы подумаете, что я одна из тех ненормальных, кто ссорится с матерью, а потом из чувства вины и религиозного рвения целый месяц себя наказывает, подбирая мусор на улице, как уголовник, отбывающий срок.

Простите, но это не так. Считаю ли я себя преступницей, достойной наказания? Нет. В моем понимании лучшее наказание — это то, которое всегда с тобой, то, в котором ты сам принимаешь участие каждый день, до самой смерти. Оно как легкая простуда, которая не мешает ходить на работу, но и получать удовольствие от жизни тоже не дает. И чем дольше страдаешь, тем больше у тебя шансов угодить Богу. Видите ли, ненависть к себе — это лишь способ угодить Всевышнему. И для такого наказания самодисциплина не нужна — достаточно хорошей памяти, чтобы его все время повторять.

Дело в том, что я, безусловно, заслужила того, чтобы застрять на острове любителей уринотерапии. Ведь я согрешила против самих учителей, к которым приехала учиться.

Я помню, что поклялась ничего не утаивать в балинезийском дневнике, но даже сейчас, когда пишу эти строки, понимаю, что сказать всю правду все равно не смогу. Есть вещи, о которых я просто не могу писать. Это так стыдно, так по-детски, эгоистично и, как правило, мне несвойственно. Я уже писала, что Лу наводит на меня страх, но тогда еще не готова была признаться, почему он так меня пугает и почему мне кажется, будто он смотрит на меня сверху вниз с осуждением, как самый строгий священник из моего католического детства. Я написала, что Лу чувствует мою слабость, но так и не призналась, в чем она заключается.

Дело в том, что я долгие месяцы копила деньги как на поездку на Бали, так и на переезд в Нью-Йорк. Вплоть до того, что продавала книги, одежду и возвращала в магазины рождественские подарки. Я позволяла себе тратить деньги только на одно: абонемент в йога-клуб. Когда я начала ходить в студию Индры, то все еще продолжала учиться на последнем курсе в колледже и посещала занятия под названием «Террор, апокалипсис, революция» (название вполне отвечало моему темпераменту). Но это также было выгодно и для кошелька, потому что благодаря учебе я могла рассчитывать на студенческую скидку. Когда курс закончился, я перестала быть студенткой, то есть теперь должна была выкладывать почти вдвое больше, чтобы продолжать заниматься йогой.

В «Йога-сутрах» говорится, что мы должны быть благодарны за то, что имеем, и не зацикливаться на том, чего не имеем, но хотели бы получить. (Например, на свечках за сорок долларов, которые продаются у нас в йога-клубе, а к ним еще масло для тела с органическим пчелиным воском, благодаря которому все мои аюрведические доши тут же должны прийти в полный баланс.) Это называется практикой довольства. Но мне кажется, довольство гораздо легче было бы практиковать тем, кто купается в деньгах.

И тут на сцене возникает Карли — моя лучшая подружка из колледжа и девушка с весьма гибкой моралью. (Мой надоедливый братец с небес сейчас смотрит на меня и укоризненно головой качает: «Кто бы говорил».) Карли считала, что ни одному настоящему йогу не придет в голову требовать деньги у творческих людей, художественных натур, которыми мы и являлись.

— Это противоречит самтоше, — объяснила она и, не моргнув глазом, стащила три батончика-мюсли с полки магазина здорового питания. — Нет, погоди. Это противоречит этой… ахимсе. Кажется… Короче, нельзя жадничать, вот в чем смысл. Нужно практиковать довольство. Поняла? К тому же, все в мире — иллюзия. Поэтому всем должно быть все равно.

Карли верила в йогическую практику довольства, но развернула ее под своим углом. В йоге необходимо не зацикливаться на том, чего не имеешь, а ценить то, что уже имеешь, ведь это все, что нам действительно необходимо. Другими словами, нужно сосредоточиться на том, чем богаты, а не на том, чем бедны. Но в мире Карли эта идея означала, что всего должно быть в изобилии и весь мир должен делиться (с ней). Сколько хочешь, столько и бери. Другими словами, все — общее, включая солнце, дождь, время, батончики-мюсли, 90-минутные классы «сурья намаскар» и пранаямы. В мире Карли, если йог думал о деньгах, значит, это не йог никакой, а обычный инструктор по фитнесу. «Учитель йоги, которого заботят деньги, — не йог. Йога — дар древних мудрецов, а настоящий учитель йоги — всего лишь проводник. Если деньги для него становятся на первое место, передача загрязняется, и цикл кармы продолжается».

По сравнению со мной Карли прочла гораздо больше книжек по йоге. Я вообще ни одной не прочла. Я тогда даже не была еще подписана на «Йога-джорнал».

Что, однако, не означает, что я была полной идиоткой. То есть была, конечно, потому что согласилась действовать по ее плану. Но я знала, что этот план дырявый. И понимала, что мы делаем это вовсе не для того, чтобы показать, какими должны быть настоящие йоги, а потому, что мы аморальные и пытаемся оправдать этим свою аморальность. Проблема заключалась в том, что мне необходимо было скопить большую сумму. От этого зависело мое будущее. Мне нужно было беречь каждую копейку, которую я зарабатывала, но то, чем я хотела заниматься (т. е. йога), требовало еще больше вложений. И не изменив условий, нельзя было выйти из этого тупика. Я могла бы продолжать копить деньги и одновременно получить желаемое по более приемлемой цене — всего-то по цене моей бессмертной души!

— Сюзанн, пойдем сегодня на йогу? — На часах 17.25. Занятие начинается в 18.00.

— Не могу.

— Почему?

— Мы с сестрой и Фрэн идем в бар.

— Так можно потом пойти. В полвосьмого уже все закончится.

— Не-а. У меня денег нет.

— И что?

— И то, Карл и, что надо выбирать: или выпивка, или йога, — и я выбираю выпивку.

— А ты не плати.

— Как это — не платить?

— Не записывайся на занятие — как будто тебя там и не было.

— Хм… Понятно.

Вот так все и произошло. Видите ли, каждый месяц мы с Карли покупали абонементы в йога-студию. Система работала так: на входе ты записываешь свое имя, потом Индра или Лу заносят его в компьютер, который и сообщает им, кто уже оплатил месячный взнос, а кто еще нет. Карли придумала не записываться — так никто не сможет проверить, заплатил ты или нет. Это была блестящая идея, особенно если учесть, что в тот месяц Индры и Лу вообще не было в городе. Они уехали вести какой-то семинар, и все занятия вели другие преподаватели, которые нас не знали. Карли сказала, что нас никогда не поймают.

И сейчас я за эти слова готова толкнуть ее под автобус. Потому что это была ее идея, и ее действительно не поймали.

Поймали меня.

Это случилось после того, как Лу с Индрой вернулись. Когда мои учителя были в городе, я ходила к Индре четыре раза в неделю, а к Лу — почти никогда. Но поскольку их не было, я не обращала особого внимания на расписание. И вот однажды, не зная, что они уже вернулись, вошла в зал и столкнулась лоб в лоб не с незнакомым учителем, а с самим Лу.

В тот день я затащила на йогу свою подружку Джони, пообещав, что 90 минут «сурья намаскар» чудесным образом приведут в тонус ее руки. Но лишь когда мы развернули коврики, я увидела, кто сидит на учительском месте. Черно-карие глаза Лу впились в меня как буравчики.

На выходе Джони замялась у листочка, где все записывались.

— Не останавливайся, — процедила я сквозь зубы. — Мы же денег с собой не взяли. Как, по-твоему, расплачиваться будем?

Джони в отчаянии начала коситься в угол комнаты, где Лу левитировал в трех дюймах над землей и одновременно вел разговор с продвинутыми йогами. Он взглянул на нас, потом повернулся обратно к своим серьезным ученикам, и у меня возникло неприятное ощущение, что он прочел мои мысли.

Как оказалось, он действительно их прочел. Я набралась смелости и на следующей неделе вернулась в клуб. Мне очень хотелось позаниматься, но я была приглашена на ужин к бабушке и дедушке, поэтому опять пришлось пойти к Лу, надеясь, что его взгляд на прошлой неделе означал любопытство, а не осуждение. Почти всю прошлую неделю меня мучила бессонница и-за стыда, и я поклялась никогда больше не обманывать своих учителей йоги. Что бы Индра обо мне подумала, если бы узнала? Разве можно рисковать всем, чему я у нее научилась, ради экономии в несколько баксов? И что самое абсурдное, ведь я коплю деньги для того, чтобы поехать с ней на Бали! Получается, что я обманываю ее, чтобы заплатить ей!

В начале первого цикла «сурья намаскар» Лу поднял свои жилистые руки к потолку, и тут его взгляд упал на меня. Он опустил руки. И спросил:

— Как вас зовут?

Я сглотнула комок в горле.

— Сюзанн Моррисон, — пролепетала я.

Он кивнул, запоминая. Его руки снова взлетели к потолку, и мы начали занятие. Но в конце, после шавасаны, которая была больше похожа на короткое лежание в луже собственного пота, Лу позвал меня:

— Сюзанн Моррисон, можно вас на минутку?

Видимо, учителя замены оказались умнее, чем мы с Карли думали. Они не знали наших имен, но записывали, как часто мы приходили, и знали, что мы не платим.

— У вас долг по оплате за пять занятий, — сказал Лу. Его глаза сверлили мои, как дрель. — На прошлой неделе вы и ваша подруга ушли после занятия и не записались.

— Правда? — Я вытащила чековую книжку, обливаясь потом, покраснев и пытаясь не заикаться. — И сколько я должна?

Я выписала чек на двойную сумму, чтобы остаток пошел в счет будущих занятий. Это было с моей стороны проявлением доброй воли. Классический для меня образец поведения. Точно так же я поступила в тот раз, когда подарила папе на Рождество свою свинью-копилку, потому что боялась, что Санта-Клаус заметит, как я таскаю мелочь с отцовского комода.

Лу следил за мной, когда я выписывала чек, и его глаза были полны разочарования и еле сдерживаемой злобы, как у борцов кунг-фу, — как будто он собирался мысленно надрать мне задницу, если я не дам ему денег немедленно.

После этого я намеревалась убить Карли. Позвонила ей, как только добралась до дома. Мне, правда, не хотелось этого делать, потому что она заслужила такое же унижение, но я сжалилась над ней. Хотя, по правде, нет: я просто испугалась, что если и ее поймают, то она признается, что придумала эту аферу, и тогда мое малоубедительное объяснение покажется Лу совсем неубедительным. Я обо всем ей рассказала, а она на следующий день пришла на занятие подготовленной, придумав целую историю — мол, хотела спросить, не забыла ли я случайно в прошлом месяце продлить абонемент? «Каждый месяц я так погружаюсь в практику йоги, что детали мирской жизни просто ускользают от меня, понимаете?» Многозначительный взгляд, безразличный жест плечами, легкий румянец на щеках… Я готова была прикончить ее, а потом себя.

Я поехала на Бали, чтобы заниматься йогой с Индрой. Но мне также хотелось кое-что доказать Лу. Мне хотелось, чтобы он понял: я пыталась обмануть его лишь потому, что воспринимала практику йоги очень серьезно. Неубедительно? Ну… вообще-то, да. Зато типично для человека, который не верит в Бога, но боится его, ведь настоящим наказанием было бы признаться во всем, а потом месяц мыть у Лу туалеты. Вот что дает вам дисциплинированная духовная практика: наказание, соответствующее преступлению, которое, однако, не будет длиться вечно. Я же взамен мучила себя мыслями о том, что каждый раз, глядя на меня, Лу припоминает мои прегрешения, в которых я не созналась, хотя, возможно, мне стало бы лучше — я бы наконец очистила свою совесть.

Но главная правда была в том, что я должна была остаться. И не для того, чтобы отбыть наказание. Я почувствовала, что нащупала что-то, напала на след. В тот момент, когда мы сидели в кругу и Индра посмотрела мне в глаза, сказала, что мы все боимся смерти, я ощутила в ее словах обещание и поняла, что она может мне помочь и понимает, что я имею в виду. Я была готова вступить в секту мочепоклонников, если это означало, что Индра поможет мне найти способ жить без страха. Второй вариант: уехать, сдаться, продолжить старую жизнь, где нет возможности для освобождения, — я уже не могла вернуться на этот путь. Он вел к смерти. Индра же могла вывести меня к жизни.

Да, меня тошнило, когда я думала о том, что делают мои учителя и товарищи по группе с утра, но мне также было жутко интересно. Жизнь в ту первую неделю на Бали казалась очень странной. В одно мгновение я поражалась тому, как разнообразен мир, как много в нем придурков, а через секунду хваталась за горло при мысли, что, возможно, учителя потребуют совершить некий групповой ритуал по питью мочи — может, у них это все равно что отведать вина на Тайной вечере. Но в одном я не сомневалась: нужно остаться. Я хотела остаться. В первые недели я чувствовала себя Данте, проходящим все круги ада, выискивающим лестницу в чистилище и лишь наполовину уверенным, что он вообще ее найдет. Но я знала, что если найду эту лестницу, то все остальное станет лишь вопросом времени. Со временем я смогу освободиться от Лу и долга перед студией, от страха и ненависти к себе, ступить на дорогу в рай и блаженно размышлять о будущем.

26 февраля

Господи, как же тут жарко. У меня все тело чешется, я вся покрылась какими-то красными пупырышками, как будто колония муравьев пробралась мне под кожу во время сна. Стоит мне оказаться под прямыми солнечными лучами хотя бы на несколько секунд, и я ударяюсь в панику. Я родом из мест, где солнце девять месяцев в году прячется в бомбоубежище. Кожа у меня белая, как у инопланетянина с Луны. Иногда я бегу в тень, но лишь затем, чтобы обнаружить, что тень не помогает. Моя кожа постоянно горит, огонь пробирается под кожу. Пот закипает, солнцезащитный крем плавится, затекает мне в глаза, в рот и собирается лужицей в чашках бюстгальтера.

Лу сегодня цитировал Мильтона:

— «Он в себе обрел свое пространство и создать в себе из Рая Ад и Рай из Ада Он может».

Лу сказал, что поэты и художники всегда знали о способности ума искажать реальность.

— Если силы ума хватает, чтобы осознать это, — добавил он.

Клянусь, при этих словах он посмотрел прямо на меня.

И я подумала: я в аду. Может, Мильтон тоже был на йога-семинаре?

Вот что мне интересно: Индра пьет мочу, потому что она смелая или потому что ненормальная?

С какой стати такая дисциплинированная, умная, добрая женщина станет делать нечто столь отвратительное? Других признаков безумия я в ней не замечала. Не считая этого, который, правда, с лихвой компенсирует все остальное.

Сегодня она рассказывала нам про «Я», про то, что все мы являемся частью одного бесконечного «Я», — и наша способность к состраданию доказывает, что все мы взаимосвязаны. Она так убедительно говорила, что, когда подошло время медитации, я чуть не разрыдалась, нафантазировав про себя, что обнимаю детишек на Олимпиаде для инвалидов, а люди вокруг хвалят меня за то, какая я сострадательная.

Если бы кто-нибудь из моих знакомых знал, что я иногда специально задерживаюсь после занятий и жду — вдруг Индра подойдет к моему коврику поговорить? — они бы взглянули на меня и сказали: черт, а ведь мы совсем тебя не знаем.

И я бы ответила: блин, да я сама себя не знаю.

Так что, может, это я — ненормальная.

27 февраля

Спустя три дня с начала семинара я поняла одно: на йога-семинаре все занимаются только йогой. Едим мы осознанно. Ходим — значит практикуем ходячую медитацию. Даже в центре Убуда, где все дороги заставлены такси и таксисты беспрерывно голосят «Транспорт? Транспорт?», обращаясь к каждому туристу, мои собратья по йога-семинару вышагивают с улыбками Моны Лизы на устах. Мы обсуждаем лишь наши процессы и прогрессы, а также духовную, психическую и физическую гармонию и то, как балинезийцы владеют ключом ко всем трем ее аспектам. Лу говорит, что мы должны во всем пытаться походить на жителей Бали. «Они невинны, как дети», — заявил как-то раз он. Меня от этого аж передернуло. Ведь главная цель всего моего обучения на факультете сравнительного литературоведения заключалась в том, чтобы усвоить: никто не может быть невинным, как дети, разве что сами дети, да и то не все.

Мои собратья по семинару вообще очень много говорят о гармонии. Если бы меня попросили представить физическую и духовную гармонию в виде какого-нибудь человека, это был бы Майкл Джексон образца 1984 года, а мои товарищи прыгали бы вокруг него, визжали и рвали майки на груди, лишь бы оказаться чуточку поближе к своему кумиру. Примерно так же я сейчас готова прыгать вокруг чашки кофе и пачки сигарет.

Все вокруг должно способствовать физической и духовной гармонии. То, что мы едим, пьем, наносим на кожу. Джессика утром пожаловалась, что у нее губы сохнут. Я предложила ей свою гигиеническую помаду, а она воззрилась на нее с таким ужасом, будто я предлагаю ей намазать губы нефтью из танкера. «Нефтепродукты!» — с отвращением скривилась она.

Очевидно, моим губам гармония не светит.

Примерно шесть — восемь часов в день мы проводим в павильоне: потягиваемся, делаем выпады и прогибы. Поскольку вантилан стоит на рисовых полях, тут полно мошкары, и мы много потеем. Под потолком водятся гекконы, которые периодически сбрасывают на наши коврики маленькие лепешечки гекконьего дерьма. Участники семинара постоянно плачут. Нет, не оттого, что им на коврики падает гекконье дерьмо, хотя мне иногда кажется, что, если это случится еще раз, я не выдержу. Они плачут потому, что, как Индра предупредила, в наших телах есть места, где хранятся подавленные эмоции и психологические травмы, а последовательности йоговских асан предназначены для того, чтобы эти хранилища раскопать. Тогда их прорвет, и пойдет процесс очищения.

После первого занятия несколько дней назад я пошла в интернет-кафе — оно называлось «Убуд Рой», что не могло мне, завзятому театралу, не понравиться, — и написала кое-что родителям и Джоне. Но теперь жалею об этом. Они и так считают, что я сумасшедшая, раз поехала сюда, вместо того чтобы сразу отправиться с Джоной в Нью-Йорк.

О боже, неужели я здесь, потому что мне на самом деле не хочется переезжать в Нью-Йорк?

Нет. Я знаю, почему я здесь. И я не уеду.

Короче. Я отправила пару писем с сигналом SOS своим родным, и, если вкратце, там было написано примерно вот что: ПОМОГИТЕ. Я НА ОСТРОВЕ, В ЗАЛОЖНИКАХ У СЕКТЫ МОЧЕПОКЛОННИКОВ. (Почему мне обязательно нужно выкладывать всю правду своим родственникам? Почему я не могу просто написать нормальное письмо про храмы, гамеланы и солнце, чтобы они мне позавидовали?)

Итак, сегодня я вернулась в кафе и обнаружила три новых письма.

От сестры: Оборжаться, а свое дерьмо они, случаем, не едят?

От мамы: Бога ради, Сюзанн Мари, как тебе пришло в голову записаться на семинар с идиотами, которые пьют собственную мочу? Я проконсультировалась с доктором Ранделькином, и тот сказал, что моча — это продукт выделения, а не прохладительный напиток!

От папы: Даже не думай к ним присоединиться. Люблю, папа.

От Джоны не пришло ничего. До переезда осталось шесть недель — наверняка у него дел невпроворот.

Я решила практиковать один из принципов ниямы, который называется самтоша. Удовлетворенность. Что означает, что нужно развивать в себе довольство. Тут все только и твердят о самтоше: самтоша-то, самтоша-се. Именно благодаря самтоше йоги улыбаются, даже когда ходят по центру Убуда и вынуждены отбиваться от трех тысяч таксистов, которые хотят затащить нас в свои такси и отвезти за три тысячи миль.

28 февраля

В нашем йога-лагере наказание называется «карма-йога». Это означает, что мы выполняем разные обязанности по уборке, чтобы ответить за грехи из прошлых жизней и ублажить Бога, который отвечает за реинкарнацию. Если много заниматься карма-йогой, можно рассчитывать, что в следующей жизни ты не окажешься низшим существом вроде таракана или звезды реалити-шоу на ТВ. А еще карма-йога — очень хитрый способ убедить людей по собственной воле бесплатно мыть туалеты и поднимать тяжести. Мы практикуем карма-йогу каждое утро в павильоне, передвигая гамеланы на другой конец зала, чтобы освободить место для ковриков. Можно воспринимать это как духовную практику, если уж так хочется. Но мне трудно понять, как, благодаря тяганию четырехсоттонного ксилофона, моя душа вдруг запоет. Пока душа молчит, зато я много потею.

Периодически кто-нибудь случайно натыкается на гамеланы, и они несколько минут вибрируют, издавая глубокий и низкий металлический звук. Когда это происходит, мне на ум всегда приходит строчка из песенки группы Soundgarden, которой я заслушивалась в юности: «Сатана, заставь вибрировать мою бас-гитару!» Если на свете есть Бог, в этот момент Он наверняка думает: «Спятила, Сюзанн? И так ты надеешься Мне угодить? Серьезно?»

Индуизм на Бали включает в себя многие элементы йоги, но отличается от той йоги, которой занимаемся мы. Балинезийцы практикуют бхакти-йогу — йогу служения. Они не делают асаны, а совершают многочисленные ритуалы с целью умилостивить Бога. Недаром католики называют индуизм «религией бубенчиков и ароматных палочек».

Джессика по-прежнему медитирует по утрам с кружкой из «Старбакса», а я сижу за столом рядом с Су и смотрю, как та делает приношения богам. Она плетет круглые неглубокие корзиночки из светло-зеленых банановых листьев — каждая получается размером с мою ладонь. Сделав с дюжину таких корзин, она наполняет их цветами, карамелью в обертках, благовониями и липким рисом. По окончании на ее подносе возвышается горка из корзин фута в два высотой. Они похожи на пасхальные, только без ручек.

Когда увидишь одну такую корзинку, потом начинаешь замечать их везде. Я вспомнила, что видела такую в машине у Маде на приборной доске, когда мы ехали из аэропорта. В «Каса Луна» — открытом, ярко освещенном ресторане в центре Убуда, где мы почти каждый день обедаем, — эти корзинки стоят в туалете на сливных бачках. В вантилане ими заставлены все ступеньки. Их не принято убирать после того, как собаки, куры и муравьи уничтожат все содержимое и останутся лишь сухой каркас и обертки от конфет, поэтому все углы всех зданий на Бали буквально завалены кучами распотрошенных корзинок для приношений. Они расставлены вокруг всех чучел на полях, а одна нашлась даже под контейнером для льда на нашей кухне.

Су отвечает за приношения на всей гостевой территории: в пяти бунгало, бассейне и садах. Потом она делает еще столько же корзинок для своей семьи, которая живет в одноэтажных домиках на задворках. Там же стоит храм, посвященный нескольким балинезийским воплощениям индуистских богов. Каждый день она плетет корзины и разносит их.

Мои собратья по семинару приводят Су в качестве примера дзенского спокойствия и гармонии, но Су призналась мне, что у нее всего один выходной в год, а ее братья и отец вообще почти не работают. На территории всю работу выполняют она, ее мать, тетки и двоюродные сестры. Хотя, возможно, когда она сообщала мне эту информацию, то пребывала в дзенском спокойствии, как знать? Может, Су действительно преисполнена волшебной гармонии. Но мне вот что интересно: что случится, если заставить ее сделать несколько кругов «сурья намаскар»? Не окажется ли, что и у нее есть зажатые мышцы и связки? Не вскроются ли и у нее глубинные хранилища подавленного раздражения и враждебности?

Лу ведет себя очень прямо и нередко не может скрыть недовольства, когда у меня не получается держать какую-либо позу долго, но Индра все время подбадривает и говорит что-то вроде: «Пусть твоя асана станет подношением, Сюзанн!» или: «Посвяти ее Богу!» Индра похожа на мою маму. Когда я жаловалась, что у меня после мессы болят колени, потому что пришлось простоять на них сорок тысяч часов, мама всегда советовала «посвятить свою боль Иисусу». Тогда мне эта идея казалась совершенно безумной — в самом деле, зачем Иисусу моя боль? Он-то что с ней будет делать? На полочку положит, что ли? Или добавит к моему приданому, когда придет время мне подняться на небеса? «Ой, боль в коленях! Иисус, неужели все это время Ты ее хранил? Как мило с Твоей стороны!»

Но мне нравится, как Индра произносит эти слова. Она говорит, что все наши действия должны быть своего рода посвящением — и когда мы практикуем карма-йогу в павильоне, и когда просто подбираем за собой мусор на улице. Она говорит, что, если ты занимаешься йогой, даже мытье посуды превращается в осмысленное действие, в медитацию. Мне эта идея нравится. Что, если Су именно так рассматривает плетение своих корзин? Не как ненавистную обязанность, а как медитацию. Как путь к ясности, путь к своему Богу.

Хотя, возможно, она плетет эти корзинки и думает: «Как же я ненавижу своих бездельников-братьев… Ненавижу отца… И дядьев…»

Чуть позже

Сегодня мы пили чай на веранде с нашими соседями из ближайшего бунгало — Джейсоном и Ларой. Джейсон и Лара заехали на Бали по пути в Австралию. Сами они из Лондона, но последние два года оформляли визы, чтобы переехать в Австралию на постоянное жительство.

— Нам осталось только получить сертификаты, позволяющие преподавать йогу, — объяснил Джейсон. — И тогда наконец мы сможем жить так, как хотим.

У Джейсона очень доброе лицо, как у ребенка, и белоснежные зубы. Я так и представляю его в кепочке разносчика утренних газет или в главной роли в постановке «Оливера».

С Ларой они, должно быть, пользовались одной зубной пастой, потому что у нее зубы были такие же белые, как у кинозвезды. Ее глаза потрясающего травянисто-зеленого цвета и немного безумные: когда она смеялась, в них тут же появлялись слезы. Им с Джейсоном я дала бы не больше тридцати с чем-то, и, судя по виду, йогой они занимались уже давно. У них были такие сильные руки, как будто они друг друга поднимают вместо штанги.

— Значит, ты — любимица Индры, — проговорила Лара, прицелив на меня свои большие глаза так, что я даже не поняла, шутит она или осуждает меня.

— Любимица?

— Ну да, — ответила она, прислонившись к спинке и положив одну ногу на стол. По ее загорелой лодыжке от щиколотки до заканчивающейся под коленом штанины белых льняных брюк карабкалась татуированная лиана, усыпанная цветами. — Она про тебя говорила еще до твоего приезда. Ты тут — единственная из Сиэтла, и мы все просто умирали, так хотели познакомиться с тобой и узнать, что у них там за студия.

У меня в голове тут же возник образ: теплая, ярко освещенная йога-студия посреди угрюмого города.

— Это настоящий оазис, — отвечала я.

Все трое закивали.

— Я так и думал, — сказал Джейсон. — У Индры и Лу есть нечто особенное. Думаю, они уже там.

Я понятия не имела, что означает это «уже там», а вот Джессика согласно закивала.

— Мы многому можем у них научиться! — воскликнула она, сияя, как солнечный диск.

Лара рассмеялась.

— Джессика, — проговорила она, — никогда не встречала таких восторженных людей, как ты.

Джессика улыбнулась:

— Но Индра… она так вдохновляет… А Лу…

— Лу просто лапочка, да? — вмешалась Лара. — Он прелесть.

Они продолжили обсуждать его смиренный дух, нежное сердце и что-то там еще, а я сидела и думала: а они вообще про того Лу говорят или про какого-то другого? Дайте мне, пожалуйста, то, что вы только что курили!

Оказывается, никто не боится Лу, кроме меня. Как это вообще возможно? Мне что, единственной кажется, будто он заглядывает в мою черную душу своими глазами-буравчиками? Они так расхваливали его нежность и мягкость, как будто он был очаровательным заботливым медвежонком. Я была потрясена.

— Очень печально, — продолжала Лара, — что в Лондоне нет просветленных учителей. Они совсем не просветленные! И просто ничего не понимают. Карьеристы, которые молятся на знаменитостей — своих учеников. Сплошная показуха.

— Правда? — спросила Джессика.

— О да. Их заботит только, во что ты одета, какая у тебя сумка и были ли в их йога-клубе Мадонна и Гвинет Пэлтроу. Правда, Джейсон?

Джейсон что-то пробормотал в знак согласия. Он сидел с измученным видом, созерцая свои колени.

— Джейсон, ты нормально себя чувствуешь? — спросила Джессика.

— У него все в порядке, — ответила Лара за него. Джейсон кивнул. — Просто в последнее время ему немножко нездоровится. Короче… — Она протянула ему свою бутылочку, он отвинтил крышку и выпил. — Индра и Лу — по ним сразу видно, что они занимаются настоящей йогой. Есть в них что-то такое… сразу видно, что они живут йогой, а не просто учат йоге. Правда, Джейсон?

Она потянулась через стол и постучала пальцем по его ладони. Он сидел с закрытыми глазами, но, ощутив ее прикосновение, открыл их и улыбнулся.

— Простите, — проговорил он, — я слишком занят происходящим в моем желудке. Ничего нового, увы. В Африке я даже пукнуть не мог, такой был страшный запор. А здесь вот другая проблема.

Пить чай мне сразу расхотелось.

Оказывается, Джейсон объездил весь мир и только за прошлый год успел побывать в Камбодже, Лаосе и Северной Африке. Другие туристы собирают открытки, а он везде собирает паразитов. В данный момент он мучается от особенно тяжкой инфекции, которая никак не проходит. Перед отъездом из Лондона он сдал ряд анализов, и врачи предположили, что у него рак желудка. Но он каждый день ездил в город проверять электронную почту и наконец получил хорошую новость: опять всего лишь паразит.

— А я думала, вы пьете мочу и она защищает вас от паразитов, — выпалила я, не подумав. Как-то само выскочило — ведь, несмотря на многолетние занятия в актерской школе, врать я так и не научилась. Стало понятно, что я не могу и дальше притворяться, будто такая же, как они. — Мне неприятно это говорить… — на самом деле мне вовсе не было неприятно, — но вы не задумывались, что эта уринотерапия — всего лишь очередная разводка для помешанных на натуральной медицине, ну, вроде змеиного масла или чего еще там?

— О нет, — ужаснулся Джейсон. — Ты не поняла. Дело не в том, что уринотерапия не помогает. Просто я ее прекратил. — Джессика и Лара понимающе захихикали. — Я иногда делаю перерывы. Когда путешествуешь, трудно поддерживать дисциплину, и иногда приходится ходить в туалет в таких местах, что весь аппетит пропадает, понимаешь, о чем я?

— Значит, в один из таких перерывов ты и подцепил паразитов! — догадалась Джессика.

Меня всю передернуло.

Лара с жалостью оглядела меня:

— А ты, значит, даже никогда не пробовала?

— Нет. Я даже не слышала, что такое бывает… до недавнего времени.

Джейсон вмешался:

— Но слушайте, что мне вчера сказала Индра: мол, если это рак, мне необязательно возвращаться домой. Надо попоститься на одной моче. В течение восьми дней пить только свою мочу, и к концу срока, — он щелкнул пальцами, — я вылечусь. Вот так — раз и все!

Услышав это, Джессика очень возбудилась:

— Джейсон, тебе надо обязательно попробовать! Просто удивительно, как потом хорошо себя чувствуешь. — Она вся так и сияла, глядя на Джейсона, радуясь тому, что перед ним открылась такая удивительная возможность. — Это же такой цикличный процесс, — добавила она.

У Джессики настоящий бзик на всяких цикличных процессах, как я уже успела выяснить. Она обожает циклы. Лунные циклы, жизненные циклы, циклы души. Даже мочу она пьет циклично. Получается безотходное производство. Она не просто пьет ее по утрам, как остальные участники йога-семинара. Нет. В течение дня она постоянно пополняет свою кружку. Каждое утро, стоя в душе, она писает в свою гигантскую кружку из «Старбакса», все утро маленькими глоточками пьет первую партию перед занятием, а потом, почуяв зов природы, повторяет процесс. Получается круговорот мочи в природе. Ни капли не пропадает зря.

— Хорошо, что это всего лишь паразиты, — выпалила я. Лара и Джессика сочувственно взглянули на меня. Я явно стала для них разочарованием. — Вы уж простите, ребята, — проговорила я, — только вот мне как-то страшновато становится, когда дело доходит до употребления жидкостей тела. Кровь я тоже не люблю.

Оказалось, что от паразитов Индра прописала Джейсону почти такое же лечение, как от рака. Только кроме мочи можно было еще есть фрукты и овощи.

2 марта

Сижу за столиком на веранде и жду, пока Джессика допьет свою утреннюю тошнотворную кружку, чтобы пойти вместе на занятия. Если честно, я бы лучше осталась в бунгало. Но я решила практиковать самтошу. Вот и жду хоть какого-нибудь результата.

На занятиях чувствую себя неповоротливым комком жира. Ничего не получается. Я не такая сильная и не такая гибкая, как остальные участники. Мои мышцы не разработаны, и, стоя во всех позах, я дрожу. Смотрю на руки Лары и Джейсона, когда те делают стойку на руках, и чувствую себя такой неполноценной, словно бледная немощная чахоточная девица из романа девятнадцатого века.

Вчера Лу подошел к моему коврику с таким оскорбленным видом, будто я тряслась ему назло.

— Посмотрите на свое колено, — прошипел он, — внимательно!

Я посмотрела на свое колено — внимательно! — но ничего особенного не увидела.

— Ваше колено! — повторил Лу, потом схватил его и поправил. — В этой позе оно всегда должно быть под углом девяносто градусов! У вас угол сорок пять градусов и колено завернуто внутрь! А все потому, что вы не стоите на сильных ногах.

Я дышала, высунув язык, как набегавшаяся собачка.

— Лу, у меня мышцы неразвиты…

— Они и не разовьются, если будете ТАК стоять.

Когда через несколько минут я села отдыхать в позу ребенка, потому что уже была готова копыта откинуть, Лу снова подошел ко мне и сказал:

— Со следующим вдохом возвращайтесь в позу.

Я как будто в армию попала.

Однако есть одна асана, которая у меня идеально получается: поза трупа. Моя любимая. Обожаю валяться на спине и притворяться мертвой. Лу говорит, что шавасана у меня особенно хорошо получается. Ха-ха!

Сегодня мы лежали в позе трупа, и я обратила внимание на звук в ушах, несмотря на то что мое сознание периодически отключалось. Звук был похож на жужжание и доносился с рисовых полей — как будто кто-то рассекал по ним на «Харлей Дэвидсоне». До меня не сразу дошло, что это бензопила.

Лу попросил нас выйти из шавасаны для медитации, которую вела Индра. Мы восстали из мертвых и начали медитировать, но я не могла удержаться и оглянулась — было интересно, откуда же берется этот звук.

— Закрой глаза, дитя мое, — проворковала Индра и подмигнула мне.

Я тут же захлопнула глаза и напустила на себя медитативный вид. Медитация началась с обычного сосредоточения на дыхании, потом несколько минут мы слушали сердце и прочее, как всегда, но потом Индра сказала одну вещь, которая, кажется, предназначалась конкретно для меня:

— Иногда во время медитации легко отвлечься на посторонние звуки и происходящее вокруг.

Я чуть не рассмеялась, потому что в тот самый момент бензопила взревела, а потом еще раз, на более высокой ноте, как будто издевалась над нами. Ну, в самом деле, разве может настоящего йога отвлечь такая мелочь?

И тут Индра попросила нас представить, что звук пилы раздается не в павильоне, а глубоко внутри нас.

К тому моменту визг раздавался уже у самого входа в вантилан. Мне невольно вспомнился фильм «Техасская резня бензопилой», и тут уж я никак не могла убедить себя, что этот звук исходит изнутри. Нет, такие звуки издают только маньяки с пилой. Я вполуха слушала Индру, которая вещала о нашей неспособности контролировать окружающую обстановку:

— Мы можем арендовать этот вантилан, но не в силах контролировать местных жителей, которые должны строить новые бунгало. Мы не в силах контролировать растущую экономику этой страны. Однако свои реакции нам под силу обуздать, если мы научимся дисциплинировать ум.

— Итак, всего на мгновение сейчас представьте, что эта пила не в руках рабочего, который орудует над стволом дерева.

Представьте, что это вы распиливаете на куски свои навязчивые мысли… свои сожаления… свои страхи. Этот невероятно надоедливый звук — на самом деле ваш внутренний строитель, который сейчас придает форму вашей энергии, срубает лишние ветки привязанности, которыми заросли ваши чакры. Эти ветки загораживают свет и душат вашу способность к пониманию.

Правда? Увы, я никак не могла соотнести ее слова со своими мыслями. У меня возникла такая картина: маньяк с пилой из фильма корчится на полу в клетке, которая, видимо, представляла мое сознание (и была почему-то похожа на камеру в русской тюрьме), и пилит ту меня, которая боится будущего и стыдится прошлого. Моего полного страхов двойника.

— Итак, ваши чакры сейчас, одна за другой, освобождаются от одеревенения привязанности. Вы лишаетесь опутывающих вас ветвей нерешительности и неверного восприятия, вы ощущаете легкость…

Маньяк принялся отпиливать моему двойнику руки и ноги.

— Вы становитесь счастливее и веселее…

Руки и ноги моего двойника отвалились. Кровь хлестала фонтаном и была похожа на морс.

— Вы приближаетесь к единению с безраздельной жизненной сущностью, с вечным началом…

Вдруг в камеру вошел еще один мой двойник. У этого, куда более бесстрашного и сердитого на вид, был в руках автомат Калашникова: мой крутой двойник. Он нацелил автомат на маньяка. Тот огрызнулся своим уродливым ртом, с которого капала слюна, и бросился на двойника с бензопилой.

«Хочешь получить пулю, урод? — процедил мой второй двойник, ткнув в маньяка автоматом. — Хочешь узнать вкус свинца?» И только маньяк ринулся на него, подняв пилу, как мой двойник выпустил в него автоматную очередь! Маньяк, как в замедленной съемке, повалился назад, когда пули прошили его насквозь, задергался, сложился пополам и упал на пол. Там он еще пару раз дернулся и затих. Пила по-прежнему визжала, отдаваясь эхом от цементных стен унылой камеры, точно оплакивала кончину своего обладателя.

Тут я вовремя вспомнила про чакры и представила, как мой второй двойник подбирает все еще работающую пилу и принимается отсекать те самые ветки и прочий мусор, засоряющий мои чакры. Я знала, что чакры — это энергетические центры, но забыла, сколько их и где они находятся в теле, поэтому представила, как мой двойник при помощи бензопилы расчищает от листьев такие разноцветные лампочки. Их было примерно шесть — восемь.

Потом я перевела взгляд на своего первого двойника. Он был еще жив. И хотя чисто технически тот первый двойник был для меня обузой, я все же представила, как крутая девица с бензопилой подбирает его руки и ноги и присобачивает обратно к телу каким-то хитрым паяльником, который висел у нее на поясе. А потом, подмигнув несчастному первому двойнику и шлепнув его по заднице, отправляет на все четыре стороны.

— Теперь сделайте глубокий вдох, — проговорила Индра. — Задержите дыхание. Выдох. Отлично. А теперь задышите так, будто родились заново.

3 марта

Итак, мы уже выяснили, что в позе трупа мне нет равных. А вот что у меня из ряда вон плохо получается, так это ходячая медитация.

К примеру, сегодня утром мы с Джессикой решили прогуляться по деревне гуськом. Она показывала мне, как медитирует и считает шаги, чтобы я могла сделать то же самое. Смысл медитации в том, чтобы передвигаться в пространстве, не отвлекаясь на раздражители и желания. Сконцетрировав взгляд на горизонте, проживать каждый шаг, присутствуя в нем. Делать шаг лишь для того, чтобы сделать шаг, не преследуя какой-либо цели.

По утрам белые туристы по всей деревне занимаются ходячей медитацией. Прямо «Рассвет йогических мертвецов». Только вот разница в том, что если бы мы были зомби, то рыскали бы в поисках человеческой плоти. Но поскольку мы не зомби, то рыщем в поисках… чего? Хм… наверное, мы просто стремимся медитировать во время ходьбы. Даже не знаю. Я в медитации новичок. И как я уже сказала, у меня пока не очень-то получается.

Во время первой прогулки по рисовым полям я было подумала: какие проблемы, это легко! Нужно просто сфокусировать взгляд прямо перед собой, и пусть океан зелени расплывается перед боковым зрением.

Но вскоре мы дошли до деревни, и мне стало непонятно, как тут вообще можно абстрагироваться. Был солнечный, ясный день. Воздух был напитан ароматом кремово-белых плюмерий, которые покачивались на нежном ветру и падали на тропинку перед нами, словно их рассыпали невидимые подружки невесты. Их сладкий аромат витал повсюду. Я тут же начала думать о том, как бы мне хотелось, чтобы моя квартира всегда так пахла. Интересно, есть ли ароматическое масло с запахом плюмерии? И где бы его купить, чтобы привезти в подарок всем подружкам?

Или мыло! Все обожают ароматическое мыло.

Джессика, которая шла в нескольких шагах передо мной, подняла и опустила плечи и глубоко вздохнула. Я снова сосредоточилась и вернулась к осознанной ходьбе. Моего сосредоточения хватило до тех пор, пока мы не прошли мимо жительниц деревни в желтых и белых саронгах с кружевным верхом, сквозь который просматривались нижние майки или бюстгальтеры. На талии они были перевязаны толстыми шелковыми поясами. Женщины несли на головах большие квадратные корзины с приношениями, сплетенные из пальмовых листьев и набитые доверху фруктами и цветами. До меня донесся запах жареной курицы, и я вдруг поняла, что больше всего на свете мне сейчас хочется курицу. О, курица! О, благословенное, вкусное мясо!

У подножия холма мы замедлили шаг и остановились у глубокого рва. Он был весь завален мусором, и кое-где мусор горел. Аромат цветов и курицы растворился в едком вонючем дыме от горящего мусора и гнилых листьев. Где-то рядом шумела река, но за помойкой ее не было видно. Тропинка дальше шла под горку, и по обе ее стороны имелись глубокие рытвины от мопедов, которые тысячу раз в день разворачиваются в грязи. Везде, куда ни посмотри, жизнь протекала иначе, чем дома. Невозможно было не испытать волнения от такого множества новых впечатлений. Я впитывала все вокруг, мне хотелось слиться со всем этим воедино и проживать каждую секунду, запомнить каждую мелочь. Блеск влажных банановых листьев, сладковатый запах преющих тропических джунглей, вонь от навоза, цветы на дороге, женщины, что проходили мимо и пахли жасмином, благовониями и содержимым своих корзин.

Да кто в своем уме захочет от всего этого абстрагироваться?!

Позднее

Я тут фантазировала, как мы с Джоной садимся на один из этих индонезийских мотороллеров, носимся по городу и устраиваем вечеринки для друзей в своем колониальном мини-особняке. Может, остаться тут и перетащить к себе Джону, а не переезжать в Нью-Йорк? Ведь в Нью-Йорке нет трех вещей:

1. цветущих плюмерий;

2. гамеланового оркестра по вечерам;

3. женщин, которые носят на головах курицу-гриль.

О, и жилье тут обходится в пять долларов в день. Не думаю, что мы когда-либо сумеем найти что-то аналогичное по цене в Нью-Йорке.

Я даже написала письмо Джоне, описав свои соображения, и он тут же ответил, посмеявшись надо мной, естественно. Но ведь отчасти я говорила серьезно. Однако Джона ответил, что мне нужно попридержать коней.

4 марта

Джала-нети — так называется искусство промывания носа. Чистота ноздрей в йогическом сообществе высоко ценится, поэтому сегодня утром я решила начать практиковать джала-нети. И если честно, едва выжила.

Джейсон и Лара — очень милые люди, они нам с Джессикой как старшие брат с сестрой. Они-то и предложили мне научиться этому. Усадили в своей ванной, где уже был приготовлен крошечный белый пластиковый чайничек с соленой водой. Они прошептали над ним смешную молитву («Да познает нос Сюзанн то, что уже познали наши носы, намасте»), а потом со спокойной торжественностью, как крестные отец и мать на крещении, принялись наблюдать за мной. Я взяла у Лары чайничек — он называется нети-пот — и притворилась, будто знаю, что делаю.

Но я такая клуша! Джейсон начал распевать мантру («Очистись, нос!»), а я не удержалась и засмеялась. К сожалению, это произошло после того, как я влила струю в одну ноздрю и склонила голову набок. Поскольку смеюсь я через нос, то мгновенно вдохнула все содержимое чайничка, как пылесос. Соленая вода ударила мне прямо в третий глаз, что сразу напомнило, как старший брательник в детстве окунул меня с головой в бассейн. Я начала отплевываться, хохотать и плакать одновременно. Лара зажала мне нос полотенцем.

— Дыши, — приказала она, тоже смеясь.

Джейсона же так скрутило от хохота, что ему пришлось даже присесть на край ванны.

— Та… ха-ха-ха! — Он сделал глубокий вдох и утер слезы, продолжая смеяться. — Та… так бывает со всеми в первый раз. — Он перевел дух и снова прыснул. — Но никогда не видел, чтобы столько воды вылилось!

Тут я решила, что мой нос мне нравится таким, как есть, и без всяких промываний. Вот сижу я здесь с противным ощущением, как будто мне ноздри губкой заткнули. Кажется, даже мозг наглотался воды. И понимаю: вот почему мы должны выйти за пределы физического тела. Потому что физическое тело всегда будет подставлять нас таким вот образом.

Позже

Лежу в кровати в перерыве между занятиями, обмазанная щипучим арниковым гелем и тигровым бальзамом. Все мои мышцы сегодня взбунтовались. Сажусь и кряхчу от боли, как дедушка. Жаль, что Джоны нет рядом — помассировал бы мне плечи. Хотя, что толку себя обманывать. Обманывать не в том смысле, что Джоны все равно рядом нет, а в том, что даже если бы он был сейчас здесь, то не стал бы делать мне массаж. Я все время липну к нему с нежностями, а он этого терпеть не может. Но что я могу сделать? Меня так воспитали. В нашей семье тебя не отпустят ни с одного праздника, пока ты, по крайней мере, три раза со всеми не обнимешься. Даже с людьми, которых все равно на следующий день увидишь.

Короче говоря, прошла всего неделя, а я уже страдаю от недостатка объятий больше, чем обычно.

Я делаю все, что в моих силах, чтобы быть хорошим йогом. Читаю священные книги. Точнее, одну книгу — «Автобиографию йога», потому что в ней много говорится об индийских святых, которые летают по воздуху и умеют дышать под землей. Мне бы хотелось научиться делать и первое, и второе. Мне очень нравится Йогананда — автор этой книги. Он смешной, пухленький и любит сладости. Вот бы его сейчас сюда, к нам. Наверняка он бы понял, почему у меня такие трудности с ходячей медитацией. А еще его так и хочется потискать.

Я по-прежнему практикую самтошу. Когда мне в голову приходит плохая мысль, тут же пытаюсь уравновесить ее хорошей. К примеру, сегодня мне захотелось расквасить Луизе нос кулаком. Но я тут же подумала: я люблю Луизу!

Ах, Луиза.

Тех из нас, кто останется на всю программу, всего шестеро. В этом месяце ученики приезжают на неделю, потом уезжают, потом приезжают новые. Как Луиза. Она регулярно участвует в фестивале «Горящий человек». Это было первое, что она нам сообщила, словно некий пароль для входа в систему. Ей сорок с чем-то, но по виду ясно, что она по-прежнему чувствует себя на двадцать. Волосы у нее выкрашены в ярко-красный, подстрижены коротко под мальчика, она носит много фиолетового и вся обвешана полудрагоценными камнями.

Луиза — йог первого класса, как я их называю, и, по-моему, слишком уж выпендривается по поводу своей непрерывной йогической практики. Она постоянно жалуется, сколько упорного труда ей приходится вкладывать в свои занятия. Вот, например, вчера. Мы обедали в «Каса Луна», и она всю дорогу не затыкалась. Сама Луиза из Америки, но живет в Австралии, а ее муж — англичанин. Поэтому у нее такой акцент, что, когда она говорит, вообще ничего не понятно.

Итак, я сказала, что меня очень расслабляет практика ходячей медитации, а она посмотрела на меня, вытаращив свои голубые глаза, и воскликнула со своим дурацким акцентом, как у Мадонны:

— Расслабляет? С ума сошла? — Потом откинулась на стуле, вытерла губы салфеткой и проговорила: — Давайте честно! Медитация требует очень упорного труда!

Далее последовал нескончаемый монолог по поводу того, как трудно концентрироваться в течение столь долгого времени: «Мне так тяжело, так тяжело!» Она целую вечность жаловалась, что ее мозг мешает достичь состояния безмятежности.

— А все потому, что в детстве я была чересчур любознательной. Очень хотелось всему научиться, и ум постоянно был перевозбужден. — Она улыбнулась с ложной скромностью и взглянула на Джессику, которая тоже улыбнулась в ответ, потому что от природы добра и отличается большим терпением. — В моей семье даже шутили, что у меня интеллектуальная гиперактивность.

Я засмеялась, как смеются люди, затянутые в смирительную рубашку. Когда она взглянула на меня, я сделала вид, что все, что она говорит, очень смешно.

— Но медитировать о-о-очень тяжело. Впервые в жизни у меня что-то так плохо получается, и меня это уже начинает бесить.

— Думаю, тебе надо просто расслабиться, — посоветовала я и передала ей тарелку с блюдом под названием «кангкунг» — тропические водоросли. — Вот, съешь еще зеленых листиков.

— Но знаете, что еще сложнее в медитации? — продолжала она, не обращая на это внимания. Женщина наклонилась вперед и заговорила полушепотом, точно собиралась признаться в чем-то, что раньше еще никому не рассказывала. Я даже заволновалась, надеясь, что она сейчас сбросит настоящую бомбу. Например, скажет, что ей приснилось, будто Лу ее отшлепал, или ей хочется тайком покурить за вантиланом между занятиями.

Но нет. Знаете, что сложнее медитации?

— Мантры.

Я люблю Луизу. Я люблю Луизу. Я люблю Луизу.

Позже

Еще в йоге есть такая проблема: все постоянно пукают. Я не брезглива. С седьмого класса меняла подгузники как маленьким, так и взрослым. Однако это не значит, что мне нравится тусоваться и пукать в компании людей, которых я совсем не знаю. Мое личное мнение — пукайте в свое удовольствие, но дома и в одиночестве. Особенно это касается тех, кто уже больше недели сидит на диете из зеленых овощей, риса и сои.

А проблема, собственно, в том, что, когда кто-то пукает, это всегда смешно, согласны? Поэтому я просто не могу удержаться, когда мои безмятежные товарищи по ритриту начинают трубить, как Ганеша — слоноголовый бог.

Джейсон у нас — единственный мужчина, и можно было бы подумать, что он — главный мастер пускать газы, но это не так. Он-то как раз пукает смешнее всех, словно маленькая принцесса, почти бесшумно и без запаха, а потом хихикает так, что смешит всех. Поэтому с Джейсоном и его пищеварительным трактом у нас проблем нет. Это девушки располагают настоящей артиллерией и неожиданно приводят ее в действие, причем сила ее такова, что способна при должном использовании стереть с лица земли целые деревни. И никто никогда не признается в содеянном. Такое впечатление, что они всю жизнь тужились, чтобы не пукнуть, все ждали, когда их коврик окажется рядом с моим, чтобы выпустить пар, копившийся десятилетиями. И Луизе в этом отношении нет равных.

Нет, правда, это просто невыносимо. Сегодня она сделала это беззвучно, что ужасно несправедливо, даже без предупреждения. И вдруг меня словно утопили в тухлых яйцах и жареных бананах. Меня окутали сладкие серные пары, словно ее тело годами мариновало пищу в желудке и наконец решило ее переварить.

От этой газовой атаки я даже на ногах не удержалась. Не поняла, что произошло, пока не оказалась на четвереньках. Автоматически перешла в позу ребенка, как будто устала и мне нужен отдых. Но на самом деле зажимала нос и дышала через рот.

Я пыталась воспринимать все это с точки зрения самтоши. Внушить себе, что люди, занимающиеся йогой, более свободны в этом отношении и воспринимают пуканье как практику освобождения от прошлого. Мол, мы все — одно целое, и когда один пукает, значит, все пукают, поэтому надо просто расслабиться и получать удовольствие, когда кто-то устраивает газовую атаку тебе в лицо.

И тут мне вдруг пришло в голову, что я пытаюсь анализировать Луизин пук. Пытаюсь обосновать пук! Именно в этот момент у меня задрожало в животе, и смех стал подниматься наружу, как пузырьки в стакане с газировкой. Это был нехороший смех, тот, что невозможно остановить. Тот, что всегда случается в самое неподходящее время. Я прыснула через нос. Но тут произошло ужасное — ведь мой нос был зажат пальцами, поэтому получился не смех, а самое настоящее пуканье. Я вдруг поняла, что громко пукаю и ужасно хрюкаю через нос и рот, и от этого стало только еще смешнее, потому что я поняла: хуже уже не будет. Ведь теперь другие ученики, погруженные в выполнение позы верблюда, думают, что это влажное хрюканье и есть источник того запаха, который произвела Луиза.

Когда я наконец отдышалась и поднялась из позы ребенка, то увидела, что Лу злобно зыркает на меня. После занятия он подошел ко мне и процедил:

— Сюзанн, ты — тот человек, которым являешься В ДАННЫЙ МОМЕНТ.

Ничего грустнее я в жизни не слышала.

Позже (почти перед рассветом)

Уже в третий раз мне снится один и тот же сон: я сижу в камере психушки, обитой белыми матрасами, на четвереньках, на мне белые кожаные гетры и больше ничего. Соски зажаты прищепками, и эти прищепки живые — они как младенцы, присосавшиеся к моей груди. Тут входит Лу, он даже выше, чем в жизни. Я замечаю, какой он мускулистый, а учитель говорит:

— Вот такие мышцы бывают от занятий йогой. Мышцы у йогов лучше, чем у других людей, потому что в них — сам БОГ.

Потом он подходит сзади, а я шлепаю себя по попе и говорю:

— Ну, давай же, Лу. Сделай это. Я была плохой девочкой. Очень, очень плохой девочкой.

Черт!

5 марта

Сегодня уехала Луиза, и все плакали. Я не плакала, но обняла ее крепко от всей души. И почему йога делает нас такими эмоциональными нюнями?

Вечером

Я сегодня малость приуныла. Утром на занятии Лу ударился в синкретизм. Он вообще-то по жизни за объединение всего: мол, Вселенная — это Бог, Бог — это Вселенная, мы все одно единое «я»… и бла-бла-бла. Но сегодня он заявил, что все религии — это йога. Мы пели мантры, и Лу вдруг переключился с санскритской мантры «ом намах шивайя» на «Kyrie Eleison, Christe Eleison, Kyrie Eleison». У меня рот так и остался открытым, но слова почему-то не лезли. Тяжело признаваться в этом, но, похоже, Луиза была права: мантры — это очень сложно.

Я воспитывалась в традициях христианской церкви, по собственной воле не стала проходить конфирмацию в христианской церкви и не хотела, чтобы мне напоминали о ней. М-да. Если я — тот человек, которым являюсь в данный момент, значит, в йоге мне не место.

Такое ощущение, что я здесь уже несколько месяцев. По-прежнему не понимаю до конца своих товарищей по семинару, хотя все они хорошие, безусловно, и мне так и не удалось пообщаться один на один с Индрой. Наверное, в этом все дело. На занятиях она — сама доброта и внимание, но когда я подхожу к ней после, в глазах у нее появляется такое отстраненное выражение, словно она хочет отгородиться от своих учеников. Во время занятий совершенно очевидно, что я у нее на особом счету. По крайней мере, мне хочется надеяться, что это так. Очень хочется быть ее любимицей. Это совсем не по-йоговски, но я хочу быть той ученицей, о которой Индра вспоминала бы со словами: вот ради таких, как она, и стоит быть преподавателем, Сюзанн оправдала все вложенные усилия. Индра помогает мне больше, чем другим. Не думаю, что это потому, что я самая неопытная. То есть надеюсь, что это не так. Если смысл моего пребывания в том, чтобы выслушивать порицания Лу, петь христианские молитвы и сносить разнообразные телесные проявления, которые мои товарищи делают достоянием общественности, я еще большая дура, чем многие считают.

Джона готовится к переезду из Сиэтла, встречается с нашими друзьями и моими братьями и сестрой за прощальными коктейлями и ужинами. Без меня. А я чувствую огромную пропасть между нами, и, когда вспоминаю о нем, на ум приходит только плохое. Я не думаю о том, какой он славный, как готовит для меня или приносит мне мармеладки, которым так радуюсь, что потом бегаю как заведенная. Нет, я думаю лишь о том, что мы слишком много тратим времени на телевизор, слишком мало путешествуем и я совсем не знаю, каково это будет — жить вместе.

Моя сестра сейчас наверняка дома одна. Что, если мы больше никогда не будем жить в одном городе? А ведь раньше мы виделись почти каждый вечер. Представить не могу, как буду жить без нее, а сама взяла и потратила последние два месяца перед отъездом в Нью-Йорк на общение с совершенно незнакомыми людьми.

Все время вспоминаю свой последний вечер в Сиэтле. Вот я еду по центру, и уличные фонари украшены пластиковыми американскими флагами. Только что была у деда, мы смотрели сериал по телевизору, а потом я спустилась вниз попрощаться с бабушкой.

Она легла в кровать уже в четыре дня. Я села на малиновое покрывало и сказала, что заглянула попрощаться. В тот момент вошла сиделка, что ухаживала за ней в те дни, когда я не могла, и бабушка проговорила:

— Мэри, это моя внучка Сюзи. Она живет в Нью-Йорке со своим другом Джоной.

— Нет, ба, я сейчас еду на Бали на пару месяцев. Мы еще не переехали.

Она улыбнулась Мэри, кокетливо склонив голову, и на ее щеках появились ямочки.

— Сюзи из самого Нью-Йорка приехала, чтобы меня навестить. — Она похлопала меня по руке.

Я улыбнулась Мэри — мы с ней уже раз пять встречались — и стала слушать, как бабушка рассказывает мне свой сон (она, правда, считала, что все это случилось на самом деле). При этом пыталась не думать о том, какой она станет через два месяца. Она почти каждую неделю менялась до неузнаваемости. Я начала ежиться, как на иголках, пытаясь спрятаться от чувства вины, которое грызло мне живот и горло. В ее комнате, как и всегда, сильно пахло пыльными розовыми сухоцветами и слабо — мочой, и хотя за годы я провела в этой комнате много часов и уже привыкла, мне вдруг очень захотелось убежать.

Я поцеловала ее на прощание и положила голову ей на грудь, а она все болтала о своем песике, таксе Блитцене, который только недавно забегал в комнату, и о том, как мой отец и его дружки напоили его немецким пивом вчера, и как его маленькие лапки подкашивались. Я отвечала «Ммм…», чтобы она знала, что я слушаю, но постепенно она стала затихать и погружаться в сон. Тогда я села и взглянула на нее. Она дремала, рот был слегка приоткрыт, видны маленькие желтоватые зубы. Я потерла ей между бровей большим пальцем, разглаживая хмурую складку, — так делал мой отец, когда бабушка расстраивалась, — а потом тихонько встала. Несколько минут я просто прибиралась в комнате — бросила ее ночнушку в корзину для белья, разгладила стопку тетрадей на прикроватном столе. Я старалась не думать о том, что, возможно, вижу ее в последний раз, что променяла время, которое могла бы провести с ней, на приключения в Индонезии. У самого выхода я услышала шорох простыней, а потом ее голос в пустой комнате — счастливый, как у маленькой девочки:

— Мне так повезло.

Эти воспоминания были как удар бейсбольной битой в живот. Им нельзя было противопоставить никакие позитивные мысли. Разве можно смотреть на умирающего человека и практиковать довольство? При условии, что вы не социопат, конечно.

Со дня своего приезда на Бали я ни разу не читала газет. Наверное, это необходимое условие для просветления, для жизни без страха: отгородиться от мира, людей и привязанностей.

Но я могу сейчас думать лишь об одном: если завтра наступит конец света, я не хотела бы быть здесь. И не хотела бы быть просветленной. Я хотела бы оказаться в Сиэтле со своими родными, друзьями и поднять тост за апокалипсис.

7 марта

Вот уж чего не ожидала, что на йога-семинаре затронут христианскую тему. Но последние три дня Лу заводит в вантилане католическую песнь моей юности, ту самую, которую мне каждое воскресенье приходилось слушать в течение восемнадцати лет.

Kyrie Eleison, Christe Eleison, Kyrie Eleison.

Что означает: «Господь, смилуйся над нами, Христос, смилуйся над нами, Господь, смилуйся над нами».

Я на семинар по изучению Библии, между прочим, не записывалась. Но все-таки попала.

Дело в том, что у меня всегда была проблема с религией моего детства: в католического Бога я не верю. Мне бы очень хотелось, но я не могу, даже если взываю к Нему, иногда молюсь Ему и упоминаю к месту и не к месту Его и Его приятелей — Иисуса и Марию, словно это какие-то знаменитости, с которыми мы когда-то пропустили по маленькой.

Я хожу в церковь на семейные мероприятия и всегда принимаю в них участие. Причащаюсь, проговариваю молитвы. Ритуалы-то мне до сих пор нравятся.

Поэтому собственная реакция на эту молитву меня удивила. Как только Лу произнес эти слова, мне тут же захотелось фыркнуть. Я даже почувствовала, как все лицо морщится, как в юности: как будто я снова сижу на церковной скамье в старших классах.

Тогда у меня было немало причин фыркать.

Во-первых, наш пастор был настоящим козлом. Каждую неделю он взирал на нас свысока со своей кафедры и внушал женщинам, что они нечисты и навлекли на человечество грехопадение. Я, благодаря этому пастору, узнала, что значит ощетиниться. «Когда слушаю его речи, аж щетина встает дыбом», — сказала как-то моя мама после мессы в воскресенье, когда мне было десять лет. В тот день пастор начал свою службу со слов «Во всех грехах виновны женщины».

Он же рассмеялся мне в лицо, когда в восемь лет я заявила, что хочу быть алтарным служкой. Просто расхохотался! Поэтому в ритуалах участвовали только мои братья. Они звонили в колокольчики, носили белые мантии и сидели на сцене — так я алтарь называла — во время мессы.

Kyrie Eleison. Смилуйся, Господь. Над женщинами смилуйся, ибо они — главные соблазнительницы. Слишком нечистые, чтобы прислуживать у алтаря, в непосредственной близости от Бога.

В детстве я была разочарована, узнав, что плохая, а потом потихоньку убедила себя в этом. Я ужасно боялась попасть в ад, это казалось неизбежным, если учесть, сколько нехороших мыслей кружилось у меня в голове. Но лет в двенадцать во мне постепенно начала закипать ярость. Почему на основе какого-то мифа меня, женщину двадцатого века, должны осуждать? Ева в сказке съедает яблоко, и вы хотите, чтобы я, девушка в джинсах и майке «Нирвана», чувствовала себя виноватой по этому поводу? Да шли бы вы туда, где солнце не светит, дорогой пастор.

Вот поэтому я и не стала католичкой.

Потом выяснилось, что наш пастор умудрился принять яблоко из рук не одной Евы, причем многие из них были замужем. А одна оказалась несовершеннолетней. Теперь наш пастор в церкви не служит. И слава богу.

Как бы то ни было, я просто не понимаю, как можно распевать христианские молитвы на занятиях йогой. Это что, очередное последствие 11 сентября? Прошло полгода после взрывов, и люди в моем непосредственном окружении как-то намного чаще стали говорить о Боге. И об отмщении.

Но насколько я понимаю, суть йоги в том, чтобы уйти от эго и понять, что все мы едины. Меня же воспитывали в уверенности, что Бог следит за каждым моим движением и замечает каждую мысль, желание и стремление согрешить, словно я для Него центр Вселенной. Разве такая позиция не усиливает эго, не отделяет тебя еще больше от остальных?

Я-то думала, что мы здесь занимаемся совсем другим, не рассматриваем себя отдельными существами, заслуживающими особого внимания со стороны шпионящего за нами круглосуточно Бога-надсмотрщика, а считаем себя частью одного энергетического целого, которое вовсе не судит нас и не заставляет бояться, что мы попадем в ад, если не будем каяться! Нет уж, спасибо. Я всю свою мерзкую жизнь только и делаю, что чувствую себя виноватой и пытаюсь расплатиться за грехи хоть отчасти, а ведь этого отдельного, христианского Бога, возможно, даже не существует! И я просто идиотка, слишком примитивная, чтобы понять это.

Меня и прежде нервировало присутствие Лу. Он как будто видит меня насквозь и понимает, что внутри я слаба. В точности так меня заставляли себя чувствовать священники из церкви в детстве. Как будто осуждать меня — их работа, и они должны говорить мне, плохая я или хорошая, чистая или нечистая. И вот теперь, когда он даже заговорил их устами, мне и вовсе захотелось сжечь его церковь дотла.

Позже

Джессика говорит, что я слишком много думаю. Вот что она сказала:

— Раскрой свое сердце и впусти Бога!

Забавно: мой двоюродный брат Гейб, когда стал священником, говорил то же самое на своей первой службе. Раскройте свое сердце и впустите Бога.

Джессика утверждает, что я слишком все анализирую, потому что мой знак зодиака — Скорпион. Услышав это, я раскололась надвое. Одна часть меня хотела сказать: что ж, может быть, Водолеи слишком мало все анализируют, потому что если бы они это делали, то поняли бы — вся эта астрология на самом деле промывание мозгов! Другая часть при этом хотела выпытать у нее все, что она знает про Скорпионов.

Вот видите? Я только что сама поставила себе диагноз: противоречивые эгоманиакальные стремления.

8 марта

После занятия Индра задержалась у моего коврика поговорить о «моем прогрессе», и мне это так голову вскружило — она же в первый раз за все время ко мне подошла, — что я тут же выпалила:

— А зачем вся эта католическая фигня?

Потом меня зарядило минут на двадцать, кажется. Мне, видимо, надо было только дать возможность вставить слово. Меня несло, как, бывало, в колледже после травы.

Индра сидела рядом на моем розовом коврике и слушала. Она медленно кивала, но не потому, что была согласна. Скорее она подбадривала меня, чтобы я продолжала говорить. Вот я и рассказала ей о том, что во всех грехах виновны женщины, но эта молитва не согласуется с йогической философией, а потом добавила, что нам всем вроде понятно, что Бога вообще нет.

— Нам?

— Ну да… нам…

— Кому нам? Образованным людям? Либералам?

— Ммм… нет. Современным людям. Наверное.

— Ты росла в семье католиков?

Я рассмеялась:

— Разве не видно?

— И я, — отвечала она, — и одно время тоже думала, что религия нужна для того, чтобы насаждать людям чувство вины, захватывать власть над ними и управлять.

— Так и есть, — проговорила я, — вы абсолютно правы.

— Но смысл пребывания на этой планете — любить Бога. И смысл йоги в том, чтобы научиться любить Бога. В каждом из нас живет Бог, и когда мы просим Его о милосердии, мы на самом деле просим себя быть милосердными. Ведь всем нам не мешало бы относиться друг к другу чуть милосерднее, как считаешь?

Что мне было на это ответить — нет, что ли?

В детстве мне казалось, что я чувствую, как Бог следит за мной, наблюдает, как я себя веду, и видит, что я таскаю сестру за волосы или заставляю Барби заниматься сексом с Кеном. И Скиппер. И маленьким пони. Теперь, когда я чувствую присутствие подобного наблюдателя — а это бывает гораздо чаще, чем мне хотелось бы, — то говорю себе, что это всего лишь моя озабоченность своей персоной. Я, как Нарцисс, раздвоилась, и мое отражение теперь живет отдельной жизнью.

Индра спросила, изучала ли я нияму. Яма и нияма — это что-то вроде йоговских десяти заповедей. Яма — это то, от чего нужно воздерживаться, например от секса, лжи и воровства. Нияма — то, что нужно соблюдать, например довольство и прочее.

Индра посоветовала мне сосредоточиться на трех ниямах.

— Можешь думать о них как о Троице, раз этот принцип тебе знаком. — Я застонала и перекрестилась, чем рассмешила Индру.

Итак, первой ниямой был тапас, что означает «жар» или «очищение». Именно этим мы занимаемся во время практики — разогреваем тело посредством асан, чтобы запустить процесс очищения. Смысл тапаса в том, чтобы научиться страдать правильно. Не противиться боли, чтобы в итоге выйти за ее пределы. Теоретически, идея неплохая. По крайней мере, звучит очень круто, и сразу вспоминается Сара Коннор, которая долго подтягивалась на турнике, чтобы потом надрать задницу Терминатору. Но на практике, когда подумаю о том, сколько усилий нужно будет приложить, сразу хочется лечь на пол и превратиться в фасолину.

Нияма номер два — свадхья, или самоизучение. Свадхью можно практиковать, читая священные книги, а также наблюдая за возникновением эмоций, вместо того чтобы отождествлять себя с ними. Еще нужно вести дневник. Индра приказала мне прочесть «Йога-сутры», Упанишады, Коран и… о да, Библию.

— Опять Христос.

— Именно. Христос был воплощением просветленного учителя. Он пришел на землю, чтобы учить нас любви к Богу и друг к другу.

— Возможно, но эту молитву написал не Он.

— Ммм… ладно, давай продолжим. Третья нияма, на которую я бы хотела обратить твое внимание, — ишварапранидхана.

Она взглянула на меня, в глазах ее было добро и радостное ожидание. Мне очень хотелось осчастливить ее своими знаниями перевода ниям, но в ответ я смогла пролепетать лишь:

— Ишвапра… дха… что?

— Любовь к Богу, — ответила она. — Безусловная вера в Бога.

Я кивнула: мол, ну да, Индра, будет сделано, вот прямо сейчас возьму и поверю.

Вдруг переменилась погода. По полу пронесся порыв влажного ветра. Индра собрала волосы в хвост.

— Ты боишься смерти, — проговорила она, — так ты сказала в первый день, когда мы сидели в кругу. Ты видишь смерть везде, куда ни посмотришь, вот и боишься действовать. Но если полюбить Бога и отдаться Его милости, то сможешь жить, пребывая в каждом мгновении, и беспокойство уйдет. А без Бога… будешь все время заглядывать вперед и видеть там лишь ловушки и падения. А оглядываясь назад, видеть потери и смерть…

По крыше вантилана застучал дождь. Индра припомнила историю о Лотовой жене:

— Все эту легенду знают — Господь уничтожил Содом и Гоморру и пощадил лишь Лота и его близких с условием, что те немедленно покинут город и не станут оглядываться. Другими словами, Господь попросил их поверить Ему. Пока не поверишь, всегда будешь оглядываться, как жена Лота, — оглядываться, потому что боишься смерти и перемен. А что с ней случилось, все знают, так?

— Соляной столп.

— Именно. Любовь к Богу позволяет просто двигаться по жизни вперед, не пытаясь заново пережить прошлое или угадать будущее. В твоем возрасте пора бы уже сдвинуться с мертвой точки, как считаешь?

— Да, — ответила я и отвернулась от Индры, чтобы немного растянуть ноги. — Но… ох! — Я покачала головой. Смогу ли я полюбить Бога? Бога! При этой мысли мне почудилось, что я даже слышу, как Ричард Докинз и все мои старые профессора из университета смеются надо мной, хотя от них меня отделяло много тысяч миль.

Индра приподнялась и села рядом со мной на корточки.

— Ответь мне на такой вопрос, — сказала она, — тебе нравятся мантры на санскрите?

— Да! Почему нельзя все время петь на санскрите?

— Но ты же понимаешь, что эти мантры значат одно и то же? Мы всегда поем об одном и том же — просим милости у Бога. Мне кажется, если ты можешь петь на санскрите, но не можешь по-гречески, проблема не в Боге. А в языке.

На этом все. Она встала и вышла из павильона, а я попыталась присоединиться к своим товарищам на разноцветных ковриках, которые медитировали в перерыве между классами. Индра спустилась по ступенькам и вышла под дождь, глядя прямо перед собой.

Подумать только, такие мудрые слова говорит женщина, пьющая мочу!

Позже

Когда мне было года четыре, мы с дедушкой пошли прогуляться в лес за домом. Дело было в пасхальное утро, и я нарядилась в свой балетный костюм — светло-голубое трико, пачку и колготки, розовые пуанты, а поверх всего — помидорнокрасную футболку. Судя по рассказам старших, я из этого костюма не вылезала, когда мне было четыре.

В руках у меня была пасхальная корзинка с конфетами и шоколадными яйцами, которые до сих пор люблю. Я, правда, не понимала, как это пасхальный кролик умудрился сходить в магазин и купить шоколадные яйца, а его никто не заметил. Возможно, это означало, что он украл их, чтобы его не видели, предположила я, а кража, как мне уже было известно по злосчастному инциденту с бумажной куколкой, это грех. Разумеется, подобные размышления не могли меня не удручать, а дедушка, должно быть, почувствовал, что со мной что-то не так. С интуицией у него всегда все было в порядке. Однако, когда он спросил меня, что случилось, я не смогла выразить столь сложную этическую дилемму словами и просто ответила, что сомневаюсь, что пасхальный кролик вообще существует.

— Да, — ответил дед, — его на самом деле нет. И зубной феи тоже.

Я кивнула.

— Но Санта-Клаус существует, — добавил он.

Я беспрекословно доверяла дедушкиным знаниям о Вселенной и потому продолжала верить в Санта-Клауса еще долго после того, как все нормальные дети обычно перестают. И вот сейчас, вспоминая тот случай, я поняла: как же здорово, что он оставил мне Санта-Клауса. Я была в том возрасте, когда старшие дети уже знали правду о наших детских богах — тех, что приносят подарки к праздникам, — и каким же облегчением было узнать, что некоторые боги действительно воображаемые, но вот этот — главный — настоящий. Дедушка дал мне право сомневаться, но вместе с тем показал, что я все еще могу верить.

Об этом я думала, сидя в вантилане после ухода Индры. Я вспомнила тот случай потому, что, как ни странно, после слов Индры тоже почувствовала облегчение. Не убежденность. А облегчение.

9 марта

Я люблю католическую церковь, я люблю католическую церковь, я люблю католическую церковь!

Я учусь любить католическую церковь. Самтоша рулит!

Знаете, мне сегодня пришло в голову, что, хотя я ненавидела нашего пастора и его рассуждения, в детстве мне все-таки не все было противно в католической церкви. Там тоже были элементы бхакти-йоги. Как у балинезийцев: приношения, благовония, ритуалы. Помню обряд посвящения Гейба. Он проходил его в соборе Святого Иакова в Сиэтле еще до ремонта, когда алтарь был в нефе, а не в центре, как сейчас. Когда я была маленькой, мы редко туда ходили, и каждый раз я представляла, будто за алтарем и дарохранительницей спрятаны тайные комнаты, а в них всякие секретные вещи — предметы и книги, а может, даже и люди, например члены «Опус Деи». Эти тайные комнаты, созданные моим воображением, были тем местом, где хранились священные тайны мира, и ангельское пение церковного хора было тем невидимым защитным полем, что отделяло меня от них.

Месса в честь посвящения была длинной и монотонной — колени сломаешь. Все священники из епархии архиепископа пришли, чтобы поприветствовать нового члена братства, и в течение службы они несколько раз все подряд — сотни, тысячи! — подходили к Гейбу и благословляли его. К концу службы Гейб лег лицом вниз перед алтарем, священники окружили его. Их было так много, что некоторым пришлось встать в проходах и на ступенях, ведущих к кафедре. Гейб распростер руки, как Супермен, летящий в небеса.

Пасторы собрались вокруг — все они были в белых мантиях и потому напоминали суровых и постаревших алтарных служек. Встав вокруг него кольцом, они вытянули одну руку, обратив ее ладонью к распростертому телу моего двоюродного брата, и принялись бормотать молитвы, которые нам в глубине церкви не были слышны. Зато мы слышали колокольчики и чувствовали запах благовоний, отчего меня охватило волнение… и зависть. Я подумала: что бы изменилось, если у алтаря с ними были женщины? Что, если бы я была там? Мне вдруг захотелось оказаться на месте своего двоюродного брата, у которого теперь будет доступ ко всем тайным комнатам и секретным книгам. Я мечтала получить доступ к тайне.

Католическая церковь основана на загадочном: тайна Святой Троицы, таинство непорочного зачатия. Чудеса сплошь и рядом. Мне всегда это нравилось. Если уж практиковать какую-то религию, то она не должна быть слишком практичной, а то еще станешь думать, что на самом деле понимаешь, о чем речь. Ведь признайтесь честно: никто не знает, что такое Бог и существует ли Он.

Гейб однажды процитировал строки святого Августина: «Si comprehendis, non est Deus». Если понимаешь Бога, это не Бог. В тот день я воображала себя на месте Гейба, воображала, что это меня, как рыцаря, принимают в орден, чтобы охранять тайны жизни, которые нельзя понять, а можно лишь выразить путем ритуалов и мистерий. Мне не хотелось брать на себя ни одну из обязанностей современных священников: раздавать еду бездомным, реставрировать церкви или вещать, будто тебе известно о том, есть ли жизнь после смерти и какой Бог на самом деле. Нет. Мне хотелось просто быть рыцарем.

Но разумеется, нельзя было ожидать, что церковь согласится с моим пониманием ритуалов. И даже если согласилась бы, я им была не нужна. Хранить тайны и быть почитаемым — удел мужчин. А срезать волосы и стать монахиней — совсем не сексуально.

10 марта

Сегодня утром Индра и Лу сообщили, что отменяют дневной класс из-за домашних проблем. Оказывается, вчера ночью они толком не спали, потому что, как только начали засыпать, из кухни раздалось какое-то потустороннее жужжание. Они встали посмотреть, что это, и обнаружили, что их блендер без всякой человеческой помощи включился в розетку и начал взбивать.

С какой стати блендеру включаться и жужжать посреди ночи?

Ответ прост: в него вселились призраки.

У Индры и Лу завелся полтергейст!

Оказалось, на Бали это — обычное дело. Если верить Индре и Лу, каждую ночь по острову шныряют просто целые армии призраков, которые только и ждут удобного случая вломиться в чей-нибудь дом, вселиться в бытовую технику и напугать людей до смерти.

Индра сказала, что попыталась уговорить духа покинуть блендер, но не вышло. Она пожала плечами и грустно улыбнулась Лу:

— Этот дух оказался довольно противным, но мы должны помнить о доброте и о том, что призрак вселяется в блендер лишь тогда, когда хочет привлечь к себе немного внимания.

Лу, как обычно, растирал свои мышцы.

— Люди, послушайте меня, — проговорил он, замолк и резко вдохнул через нос, собираясь с мыслями. — Иногда стоит уделить призраку должное внимание, и он сам уйдет и оставит вас в покое.

Индра толкнула его плечом.

— Мы просто уже привыкли, — добавила она. — Духи нас везде преследуют.

Джейсон взглянул на нее широко раскрытыми, доверчивыми, как у ребенка, глазами:

— А что нужно сказать блендеру, чтобы дух понял, что вы уделили ему должное внимание?

Индра рассмеялась, посмотрела на свои ноги и по-другому переложила их в позе лотоса:

— Это может показаться нелепым, но я сказала вот что: «Дух, я вижу тебя, можешь оставить блендер в покое. Отпусти блендер, призрак, мы признаем твое присутствие». Что-то вроде того.

Рядом со мной на пятках сидела Барбель. Барбель была бабулькой из Берлина шестидесяти пяти лет и единственной (кроме меня) во всем вантилане, кому казалось, что йога — это очень смешно. Поэтому она засмеялась. И сказала:

— Если веришь в призраки, значит, увидишь их. Если нет — то и не увидишь!

Примерно так я думаю о Боге.

Дальше Индра и Лу пригласили кое-кого из нас к себе домой на ритуал изгнания духов из блендера. Я бы очень долго валялась от смеха, не в силах разогнуться, случись это при других обстоятельствах, но тогда мне очень хотелось посмотреть, где живет Индра. Я так обрадовалась, оказавшись одной из избранных четырех гостей, что мне даже стало немного стыдно. Джона меня сейчас не узнал бы. Я все время улыбалась как шальная. Может, я тоже надоедливый дух, которому нужно подыскать себе что-нибудь из бытовой техники, чтобы обратить на себя внимание? Знаете, что я скажу этому блендеру, когда его увижу? «Я тебя понимаю».

На закате

Через пару минут за нами должен заехать Маде и отвезти к Индре и Лу. Мы с Джессикой, Ларой и Джейсоном уже четыре часа готовимся к этому визиту. Джессика зажгла не меньше дюжины ароматических свечек, которые привезла из своей массажной студии. С заходом солнца мы выключили лампы, остались лишь пламя свечей и пляшущие тени на блестящем плиточном полу веранды. Индра и Лу велели нам надеть саронги. Су принесла нам несколько, чтобы мы могли выбрать. Мы не удержались и сначала принялись наряжать Джейсона. Теперь он расхаживает по дому в своем золотом одеянии, такой шикарный, и посматривает на нас с хитрецой. Еще на нем золотой пояс, белая блузка и толстая золотая повязка на голове. В лунном свете он исполняет танцевальные движения тай-чи, а его огромная тень колышется на стене, как в кукольном театре, где вместо куклы — человек.

Пока Джессика с Ларой были в ванной, я взглянула на себя в зеркало. За спиной у меня стояла свеча, и мои каштановые волосы, распушившиеся, как облако, казались почти такими же красными, как саронг кирпичного цвета. Я словно была охвачена пламенем. В свете свечей глаза были глубокими, круглыми и темными, а тени от ресниц падали на верхние веки и лоб. Я и вправду была похожа на женщину, направляющуюся на сеанс экзорцизма.

Ух! Мой первый экзорцизм. До сих пор все складывается именно так, как я мечтала.

Весь дом пропах сандалом, амброй и лавандой. Лара присоединилась к Джейсону, и они вместе стали выделывать свое тай-чи, а потом что-то вроде кунг-фу. Джессика истерически смеялась и закатывала глаза, как танцовщицы сатсанга, которых мы видели тут вечером. Женский оркестр заиграл на гамеланах, и мы торжественно прошагали через тени к двери.

Увидимся по ту сторону.

Позже

Если бы мне в десять лет позволили создать домик на дереве по собственному дизайну, мне все равно не хватило бы воображения придумать все то, что я увидела дома у Индры и Лу. Они живут в уединенной части деревни, в доме, построенном там, где заканчивается длинная дорога и у самого края леса стоит несколько бунгало. Выйдя из машины, мы по-прежнему слышали звуки гамелана, но теперь к нему прибавился визг обезьян, живущих за домом.

Дом Индры и Лу совсем не похож на наш. У нас мини-особняк, а у них — нечто среднее между роскошным сералем и домиком на дереве. Потолок есть только на кухне и в спальне. Стволы высоких деревьев вздымаются ввысь прямо посреди дома, а их глянцевые желто-зеленые листья обеспечивают естественную тень. В просветах между ветвями видны кусочки темнеющего неба.

В дверях по обе стороны главного коридора висят пурпурные и темно-красные марлевые занавески. Свечи в подсвечниках из рисовой бумаги освещали нам путь по этой главной «улице», которая также находилась под открытым небом. Маде проводил нас в гостиную, которая больше была похожа на большую террасу, выходящую в лес, словно палуба — в темнозеленое открытое море.

Ритуал очищения блендера проводил Ноадхи — маленький семидесятилетний дедушка, которого Лу называл «бальяном». Бальяны — это хилеры и знатоки ритуалов в рамках балинезийской ветви индуизма. Они — самые важные люди на острове, и именно к ним все обращаются, когда речь идет о расшалившихся духах. Короче говоря, Ноадхи был чем-то средним между священником и службой избавления от вредителей.

Когда мы вошли, он сооружал самодельный алтарь посреди балкона, раскладывая на нем фрукты, цветы, сигареты и пирожные — все необходимое для выманивания привидения из блендера. На краю алтаря стояли четыре незажженные красные свечи, а рядом с блендером — продолговатая стеклянная бутыль, наполненная какой-то маслянистой оранжевой жидкостью. У меня во рту пересохло, когда я подумала, что в этой бутылке и для чего предназначается ее содержимое. Я очень надеялась, что это такая оранжевая святая вода — надо просто добавить льда, взбить, и ваш блендер освободится от всех злых духов. Главное, чтобы меня никто не заставил это пить.

Лу прохлаждался у алтаря, весь одетый в белое. Даже его голова была обернута белым кусочком ткани. Джейсон, Лара и Джессика подошли к нему, а я осталась стоять в тени, пока из темного угла балкона меня не подозвала Индра.

И вот мы с ней сели в домике на дереве посреди бесконечной зеленой тьмы и стали пить имбирный чай из нефритового чайного сервиза на темно-синих и алых подушках. И я подумала: именно за этим я сюда и приехала.

За пределами вантилана Индра ведет себя совсем иначе. Она более расслабленная. И более шикарная. Напоминает мне актрису, принимающую гостей у себя дома. Ее волосы цвета темного золота были распущены и струились по плечам водопадом. На ней был серебристо-фиолетовый саронг, а за ухом — белый цветок. Когда Лара с Джессикой рассмеялись над какой-то шуткой Джейсона, Индра выпрямилась и картинным шепотом проговорила:

— Йоги, тише! Мы тут говорим мягкими голосами, как в спа.

Меня немного смутили ее слова, но мои товарищи тут же притихли и заняли свои места у алтаря. Индра снова повернулась ко мне и спросила, как мои дела.

Не знаю, как ей это удается, но в этом ее главная сила. Ей достаточно лишь задать мне самый простой вопрос — и моя голова словно раскалывается надвое, а содержимое мозга выливается ей на колени. Вот и сейчас она просто спросила: «Ну, Сюзанн, как твои дела?», а я тут же выболтала ей все про Джону и наши планы переехать в Нью-Йорк, про бабушку, деда, сестру и про то, как мне грустно уезжать далеко от них и как я чувствую себя виноватой из-за этого. Я сказала, что хочу измениться, но боюсь перемен. Рассказала обо всем, что сделала, и обо всем, где потерпела неудачу.

А потом у меня вдруг вырвалось такое, чего я сама не ожидала. Даже не подозревала, что у меня были такие мысли.

— Я даже не знаю, хочу ли на самом деле жить с Джоной в Нью-Йорке.

На балконе было очень тихо. Я покосилась в сторону алтаря, чтобы удостовериться, что нас никто не подслушивает. К счастью, остальные йоги медитировали вместе с Лу.

Спустя минуту Индра проговорила:

— У нас с тобой много общего, Сюзанн.

— Правда?

Она кивнула и замолчала. Лу с остальными запели мантру. Я чувствовала себя персонажем из «Махабхараты», пришедшим за советом к просветленному мудрецу. Или к Богу, который некогда тоже был смертным.

Индра прихлебывала чай, обхватив чашку двумя руками.

— Когда делаешь что-то долго, такая проблема возникает. Например, долго живешь дома. Чем дольше это продолжается, тем крепче твое сознание привязывается к людям и вещам вокруг. Ты попадаешь в ловушку. Тебе кажется, что ты боишься перемен, потому что не можешь расстаться с иллюзией, с представлением о себе как… как о ком? Хорошей внучке? Подруге, которая не может выбрать между парнем и семьей? Твоя боязнь перемен — это на самом деле тот же страх смерти, о котором ты говорила на первом занятии.

— И как с ним справиться? Как бросить своих родных? Если я их люблю.

— Попробуй умереть.

Я рассмеялась, но Индра говорила серьезно. Она велела мне принимать каждое изменение, как маленькую смерть. Каждый раз нырять с головой, и пусть мир вокруг рассыпается, а потом сам выстраивается заново. Если я смогу не противиться изменениям, то смогу не противиться и смерти — а именно в этом и состоит секрет освобождения.

— Но Индра, — возразила я, — это же очень трудно.

Она улыбнулась и взглянула на алтарь, где мои друзья и Лу распевали хором. Женщина долго молчала, и я уже подумала, что она больше ничего не скажет, но тут Индра заговорила очень тихо и мягко, как будто у слов были острые края и ей надо было слегка закруглить их, чтобы никто не порезался.

Она рассказала, что однажды была замужем.

— Это было очень давно. Я любила моего мужа. Но меня постоянно преследовало чувство, что нужно от него уйти. Когда я думала о будущем, о нашем совместном будущем, то чувствовала только ужас. Я знала, что если останусь, то мне не хватит смелости измениться. Ты наверняка знаешь, что всегда есть люди — близкие люди, — которые просто терпеть не могут, когда ты меняешься?

Я кивнула.

— И вот однажды — это произошло после моего первого занятия по медитации — я сделала это. Ушла от него. Села в машину и уехала в другой конец страны. Я бросила свой дом. Бросила мужа. Собаку. И только тогда смогла вырасти. Только тогда нашла Бога. До встречи с Лу я жила, как монах. Была только я — и йога.

Я даже не знала, что сказать. Ну, если быть до конца честной, ее слова меня вдохновили, но одновременно конечно же захотелось ее осудить. Вдохновили потому, что в глубине души мне тоже хотелось бы сбросить всю свою жизнь с высокого утеса и посмотреть, как она разобьется на маленькие кусочки. А осудить захотелось потому, что я знала, что сказали бы про нее мои родные. Бабушка бы сказала: семейная жизнь — не ложе из роз, счастье нужно заслужить. Мама бы назвала Индру эгоисткой, нарушившей священный обет. Да и сама Индра только что призналась в том же. Что ее личные потребности были для нее важнее, чем брак. Ее желание найти себя — важнее, чем данные обещания. Однако не успела я найти слов, чтобы выразить все это, как Индра встала. Я взглянула на алтарь и увидела, что Ноадхи зажигает первую свечу. Церемония началась.

Близилось полнолуние, и алтарь был хорошо освещен, а белые одежды Ноадхи сияли. Он попросил нас встать у алтаря полукругом, после чего обошел всех с чашкой святой воды в одной руке и цветком лотоса — в другой. Цветок он держал обращенным к ладони, зажав бутон между средним и указательным пальцами. Окуная его в святую воду, он побрызгал каждого по очереди, в точности как священники на мессе. Затем налил нам в ладони воды и велел выпить. Мы выпили, прихлебывая, как воду из родника в походе. Я сделала глоток и только потом в ужасе подумала: черт, а что, если это вода из-под крана?

Очень, очень надеюсь, что Ноадхи очищает свою воду фильтром, а не одними молитвами. Правда, после шестого глотка я расслабилась и стала внушать себе, что эта вода не просто чистая, но и обладает особыми очищающими свойствами и позволит мне избавиться от токсинов, так что я стану как новенькая.

Потом Ноадхи приложил к нашим лбам и вискам зернышки белого риса, повернулся к алтарю, поднял руки над головой и закрыл глаза. Так он стоял очень долго. Я хотела было уже толкнуть Джейсона и спросить, что мы должны делать, но тут увидела, что все вокруг, кажется, истово молятся за здравие блендера. Естественно, у меня возник вопрос: что за молитву надо использовать для изгнания духов из бытовой техники?

Я тоже подняла руки и закрыла глаза, поморгав, чтобы смахнуть рисовые зернышки. «Уходи, дух!» — скомандовала я про себя. И чуть не рассмеялась, разумеется. Пришлось глубоко подышать, чтобы прогнать смешинку.

Тогда я решила использовать для молитвы названия ароматических свечек Джессики: Чистота, Покой, Безмятежность, Блаженство и Тибетское оздоровление. Да очистится, успокоится и оздоровится по-тибетски этот несчастный блендер, который так дорог моим преподавателям йоги.

Я открыла глаза. Остальные двенадцать рук по-прежнему были подняты в воздух. Святая Дева Мария, взмолилась я, почини блендер. Пусть он взбивает лишь то, что просят, никакой самодеятельности.

Но очень скоро мысли отвлеклись от блендера и вернулись к нашему с Индрой разговору. Я представила ее моложе, чем сейчас, рассекающей на джипе по всей стране. Вот она запрыгивает в машину. Длинные волосы развеваются по ветру. Она сдается на милость судьбы, открывается тому, что принесет ей жизнь. Ее сердце распахнуто настежь, и Бог сам находит ее.

Святая Дева Мария, благослови этот блендер. Да возвысится он среди остальных кухонных приборов и да благословится тот фрукт, что измельчается в нем.

О, черт! У меня руки уже отваливаются. А под веки закатились рисовые зернышки и щекочут глаза. Я начала паниковать. Давай, блендер, излечивайся скорей! Иди к свету!

Я открыла глаза и решила, что не люблю ритуалы, после которых отсыхают руки. Да бросьте вы, ребята, хотелось сказать мне, мы же молимся за блендер!

И тут до меня донесся восхитительный запах. Такой знакомый и успокаивающий. Это был Ноадхи, который сел на корточки перед алтарем и закурил сигарету. Он улыбнулся мне.

— Все, конец, — сказал он.

Тогда мы тоже сели, а Ноадхи принялся разносить освященные фрукты и цветы, зажав сигарету губами. Он сказал, что есть приношения с алтаря — очень хорошо и это приносит счастье. Мы сели в небольшой круг, Индра и Лу при этом выглядели совершенно нормально и расслабленно, как будто мы были всего лишь группой друзей, собравшихся на вечеринку. Мы тихо разговаривали, ели яблоки и рис, а потом Лу прокашлялся. Сначала он предложил Джейсону выпить из бутылки с оранжевой жидкостью, которая стояла на алтаре рядом с блендером. Оказалось, это была какая-то балинезийская микстура, убивающая паразитов. Эта новость так обрадовала меня, что я даже обняла Джейсона одной рукой.

— Скорее выпей, — подбодрила его я.

Тот ответил с усиленным британским акцентом, как лондонский пьянчужка:

— Сейчас мигом опрокину эту крошку. — Затем взял бутылку, открутил крышку и сделал вид, что лихо выпивает все одним глотком.

Лу рассмеялся, и меня просто потрясло, что он, оказывается, умеет это делать.

— С пивом на вкус не сравнится, — сказал он, — зато тебе станет лучше. — Он помассировал свои колени. — Еще мы хотели сделать маленькое объявление. — Он посмотрел каждому из нас в лицо, а затем перевел взгляд на Индру. — Мы с Индрой решили пожениться. И в конце ритрита будем праздновать свадьбу по балинезийскому обычаю. — Он продолжил массировать уже шею, и на мгновение его черты осветила чудесная скромная улыбка. — Церемонию проведет Ноадхи.

Мы гаобща захлопали в ладоши, а Ноадхи, глядя на нас, рассмеялся и покачал головой. Мы хлопали и свистели, Ноадхи смеялся, а Индра опустила голову Лу на плечо. Она коснулась бедром его ноги, и ткань ее саронга расстелилась у него на коленях. Лу взглянул на нее, и в его глазах я вдруг увидела тепло и доброту, на которые, думала, они были не способны. Это был совсем не тот Лу, которого я боялась на занятиях. В моих глазах вдруг появились слезы, и я не знала отчего. Что-то пронзило меня насквозь в самом центре груди.

Я всю ночь думала об этом — и теперь поняла, что это было. Лу и Индра преобразились благодаря своей любви. По отдельности они были всего лишь двумя учителями. Но дома, делясь с нами планами на будущее, они стали другими. Они были целым, отдельным миром. Я раньше ничего подобного не испытывала. Но очень этого хочу. Может, у нас с Джоной тоже будет такая взаимосвязь, когда мы начнем жить вместе. Но что, если ничего не выйдет? Стоит только представить, через что пришлось пройти Индре, чтобы достичь всего, что она сейчас имеет: годы одиночества, расставание с человеком, которого она любила… Все ради того, чтобы встать на путь, который вовсе не обязательно привел бы ее к мудрости и новой, более крепкой любви. Мне стало очень страшно, когда я подумала об этом. Но одновременно я испытала вдохновение.

Перед уходом я пошла в туалет и прошла на цыпочках мимо спальни и кухни. Мне очень хотелось заглянуть туда, но я побоялась, что они заметят мое отсутствие. Ванная оказалась такой же любопытной, как и остальной дом. Пол был выложен россыпью обкатанной речной гальки. Над унитазом потолка не было, и, сидя на нем, я любовалась звездами. Потом, помыв руки, не удержалась и решила осмотреться получше. Заглянула в косметичку Индры, не касаясь ничего руками, и увидела, что в ней лежат тушь, подводка для глаз, блеск для губ и помады. У нее столько же органической и «стопроцентно натуральной» косметики, как и у Джессики. А в самом углу, у раковины, между мешочком из оливково-зеленого джута и овальным зеркалом стояла маленькая желтая свеча. Я взяла ее и понюхала. Свеча пахла Индрой. Аромат был чистым, как лимон, и теплым, с примесью гвоздики. Я перевернула свечу и прочла надпись на этикетке. «Женщина эпохи Возрождения», — было написано там.

 

3

О теле электрическом я пою

Вы когда-нибудь стояли в кругу людей, бьющих в шаманские бубны, и втайне мечтали стать одним из них? Отбросить благовоспитанность, сарказм и просто оторваться, вспотеть, как дикарь?

М-да. Я тоже не мечтала. Бить в бубен — это так напряженно. Но танец с бубном — это, пожалуй, единственный ритуал, в котором я не мечтала принять участие. Люблю ритуалы, даже если речь идет об обычном свадебном тосте. Мне нравится в ритуалах то, что они отмеряют время, позволяют нам вслух признаться, что именно этот момент имеет значение. И мы должны запомнить его. Слова, заученные жесты выдергивают нас из монотонного забытья и напоминают, что жизнь имеет значение — каждая ее секунда.

Я, кажется, всю свою жизнь провела в поисках идеального ритуала. В детстве мне нравились сложные ритуалы, которые мы с лучшей подругой из начальной школы придумали для почитания Марии, королевы-девственницы и повелительницы всех кукол. В средней школе, заподозрив, что одновременно быть католичкой и феминисткой не получится, я вступила в пресвитерианский хор, надеясь, что, может быть, у протестантов — протестанты это по отцовской линии — найдется что-нибудь для меня. Однако этот период недолго продлился, потому что интересных ритуалов у них было мало. Все в этой церкви было слишком практичным, приземленным, как будто даже сам Иисус был просто обычным чуваком, а не Богом, умевшим ходить по воде. Единственным ритуалом в этой церкви были беседы с прикольным мальчиком, лидером христианской молодежи, о том, какой Иисус прикольный. В результате этих бесед у меня мозги размягчились так, что даже мама не сдержалась, воскликнув: «Ради всего святого, Сюзи, хватит, как мартышка, повторять: „Иисус такой прикольный!“ Ты похожа на чирлидершу из Калифорнии». Когда девочкам из пресвитерианской церкви достались лучшие роли в рождественском представлении, я решила, что эксперимент с протестантизмом пора заканчивать.

Поскольку в нашем районе было много евреев, в седьмом классе я увлеклась темой иудаизма и проводила в синагоге больше времени, чем во всех церквах за все предыдущие годы. Иногда, запершись в маминой ванной, я читала наизусть отрывки из Торы и представляла, что выступаю на своей батми-цве. Мне казалось, что быть еврейкой — здорово. У моих подруг-евреек было все: красивые ритуалы на непонятном языке, древняя история, родственники в Нью-Йорке, а некоторые, из реформистской синагоги, могли даже рассчитывать на добрачный секс, не опасаясь попасть в ад.

А вот в старших классах я с благоговением заглядывалась на потиры и кинжалы, которые мои подруги-викканки хранили на самодельных алтарях. Я даже ходила на парад в честь солнцестояния во Фремоне, надеясь, что там произойдет нечто волшебное, но увидела лишь голых людей на велосипедах. Конечно, для девчонки из пригорода это было очень вдохновляюще, однако, что в этом духовного, я так и не поняла.

Но, несмотря ни на что, каждый раз, когда кто-то заговаривал о Боге или поднимал вопрос существования Бога, я лишь качала головой. Для меня это был единственный верный ответ. Однако это не значило, что нельзя поиграть в религию. У меня есть друг, называющий себя еврейским буддистом (сокращенно «е-бу»): он ходит в синагогу, где они медитируют и поют «шаломммммммм». Когда я спросила, как он примирил для себя идею Бога из Ветхого Завета с отсутствием Бога в буддизме, он ответил:

— А может, я вообще в Бога не верю. Мне просто антураж нравится.

В этом что-то есть.

После того вечера, когда мы проводили обряд экзорцизма над блендером, мне захотелось, чтобы вся моя жизнь стала одним сплошным ритуалом. Я вдруг ощутила себя послушницей, а настоятельница — Индра — отдавала мне приказы: быть храброй, сильной, читать священные книги и практиковать «маленькую смерть». Именно этим я и собиралась заняться. Засела за священные тексты. Между занятиями медитировала, прочитывала одну сутру и посвящала весь день ее изучению, так же как в католицизме мы размышляли над таинствами, перебирая четки. Иногда я медитировала на образы Индры и Лу. На магнетическую связь между ними, идеальный баланс истины и любви, который я в них видела. Однажды, к своему удивлению, я обнаружила такие строки в «Йога-сутрах» в переводе Свами Сатчитананды: «Весь мир — не более чем ваша проекция. Ваши ценности могут меняться каждую долю секунды. Возможно, сегодня вы даже не захотите видеть того, кто вчера казался самым близким человеком».

Прочитав эти слова, я сразу же пожалела, что не могу их тут же забыть. Они повлияли на меня, как заклинание, вызвав к жизни демонов, которых я уже многие месяцы пыталась не замечать.

Джона любил гадать на картах Таро. Мне это очень нравилось. Когда я впервые обнаружила его интерес к картам, мне это показалось очень привлекательным, и я тут же представила, как мы воспитываем детей и по воскресеньям, вместо того чтобы идти в церковь, делаем расклады и, может, иногда ездим на неоязыческие фестивали. Еще мне сразу захотелось повесить на себя лунный камень и посмотреть какой-нибудь рыцарский турнир.

Узнав, что Таро его интересует не столько с точки зрения магии, сколько с точки зрения юнгианской психологии, я, конечно, расстроилась, но только чуть-чуть. Дело в том, что Джона любил архетипы. Он выбирал несколько карт, раскладывал их перед собой на полу и несколько часов сидел, сочиняя сказку, растолковывая архетипы и тем самым проливая свет на темные уголки своего подсознания.

Как-то вечером мы сидели у него, пили красное вино, и тут я решила, что время пришло. Мы встречались уже два года, и вот наконец я попросила Джону погадать на картах мне.

Мы устроились на полу и приглушили свет. Я поставила саундтрек из «Последнего искушения Христа», мрачный и торжественный, как раз для такого случая. Но Джона попросил меня выключить его, сказав, что это слишком банально. Тогда я предложила Dead Can Dance, «Энигму» или что-нибудь с песнопениями и заунывными завываниями.

— Давай не будем позориться, — сказал он. — Мы же не на фестивале с конными турнирами.

— Точно, — ответила я. — Турниры… — Я закатила глаза. — Отстой.

Но по правде, я была разочарована. Уж если заниматься ритуалами, так почему не пуститься во все тяжкие? Та же ролевая игра. Однако боязнь показаться отстойной пересилила мою тягу к священнодействиям.

Итак, я приготовилась к гаданию, порадовавшись, что Джона хотя бы разрешил мне зажечь свечи. Их пламя плясало на блестящей поверхности карт, когда он переворачивал их одну за другой.

Смерть. Волшебник. Башня. Любовники. Минуту я смотрела на них, может, дольше. А потом почувствовала себя так странно: мне одновременно стало жарко и холодно. Я не хотела знать, что говорят мне карты.

Джона, должно быть, заметил мое замешательство, потому что спросил:

— Видишь что-нибудь? Видишь связь?

— Нет, нет, — отмахнулась я. — Просто задумалась.

Но я лгала. Не могла же я признаться ему, что на самом деле увидела, если мне было трудно признаться в этом даже самой себе. Потому что увидела я вот что: Ты Уйдешь От Этого Парня.

Но я люблю его. Он мой лучший друг.

Однако карты уже выпали.

Я не ушла от него. Но уехала на Бали.

В тот вечер, когда Индра объясняла мне, почему ушла от мужа, я прекрасно понимала, что она имеет в виду. Мне не хотелось признаваться себе в этом, потому что я думала, что мое желание уйти от Джоны основано на чистом эгоизме. Ну, разве можно отказываться от совершенно нормальных отношений лишь потому, что хочется найти себя? Разве можно жертвовать Джоной в угоду какому-то слабенькому внутреннему голосу, который велит мне измениться, но не может при этом толком сказать, как, зачем, а главное, кем я в результате стану. Если нам с Джоной так плохо удается решать проблемы, так это просто потому, что нам вместе слишком весело. Ведь обсуждать совместное будущее не так прикольно, как смотреть ужастики или ставить рекорды по поеданию максимального количества тортов в неделю. Никто из нас не хотел портить веселье другому. И вот в результате сначала мне кажется, что лучше остаться с Джоной и сосредоточиться на положительных моментах наших отношений, задушив надоедливый внутренний голос, который талдычит, что надо меняться. Но уже через минуту я стою на мосте Аврора, том самом, где у нас в Сиэтле принято кончать с собой, и наша с Джоной совместная жизнь лежит у меня в руках, как сверток, который я в любой момент готова бросить вниз, в холодную, темную воду.

Иногда, правда, мне кажется, что, возможно, достаточно просто сменить обстановку. Что, если все, что мне нужно, — переезд в Нью-Йорк, новая жизнь с Джоной? Может, я смогу доказать, что карты были неправы. Нет, серьезно, когда подсознание выскакивает на поверхность со всякими неприятными сюрпризами, не лучше ли его игнорировать, а то потом наделаешь таких дел, что самой страшно станет… Нажму-ка я на него, как на кнопку будильника, и пусть замолкнет на время, а потом, глядишь, само куда-нибудь денется.

12 марта

Под каждым баньяном в деревне так много подношений, что все остальные деревья небось мучаются от зависти. Папайям вот, к примеру, ничего не достается, а ведь я их на завтрак каждый день ем. И мужественным высоченным кокосам, усыпанным плодами, тоже. Ну, может, одна-две корзинки раз в несколько дней, но с баньяном не сравнить. Под баньяны ставят столько корзин с подношениями, как будто каждое дерево — это храм.

Сегодня мы с Джессикой целый час просидели внутри огромного баньяна по пути домой из вантилана. Мы говорили о любви. Мы с ней вообще постоянно говорим о любви. Внутри баньяна прохладная тень. Я говорю «внутри баньяна», потому что сесть под баньян — это все равно что войти в комнату. Это дерево просто огромно. Если бы фикус откусил кусочек того пирожного из «Алисы в стране чудес», которое превращало людей в великанов, получился бы баньян.

Но самое удивительное в баньяне — его ствол. Он состоит из сотни корней, выходящих на поверхность земли и устремляющихся ввысь, как многочисленные тонкие отростки — целый лес саженцев, сгрудившихся вместе, потому что им так уютно. Эти ветки-стволы тянутся к небу, беспорядочно сплетаясь, и на самом верху взрываются фейерверком листвы и маленьких ростков.

Если б у деревьев, как у людей, были личные качества, то раскидистый баньян стал бы лучшим другом Джессики. Когда мы сидели под тенью его ветвей, Джессика заплакала. Она всегда плачет, это у нее один из способов переработки эмоций, но на этот раз ее охватила настоящая эйфория — никогда не видела, чтобы люди рыдали так радостно, задрав голову к небу и обливаясь слезами из сияющих восторгом глаз. Спустя некоторое время она покачала головой и прощебетала:

— Ох, Сюзанн! Это так прекрасно!

Су рассказала, что баньян считается священным, потому что каждый ствол живет по отдельности и одновременно является частью целого дерева. Каждый ствол — сам баньян и его дополнение. Именно поэтому ему достаются все корзины с приношениями — ведь баньян символизирует саму природу существования.

Лу по-прежнему поет католические мантры, и я теперь пою их вместе со всеми, губами проговариваю: «Kyrie Eleison», а в уме повторяю: «Баньян Элейсон». Смилуйся над нами, баньян. Короче, превращаюсь в язычницу. Это Индра велела мне так думать о Боге. Сама она называет Его «великим цукини». Я ей на это ответила, что одно плохо: ее Бог-кабачок — фаллический символ.

13 марта

Сегодня снова застала Джессику за любимым занятием (рыданиями), только на этот раз она сидела на веранде в свободных хлопковых штанах и белой майке и слушала свой желтенький плеер. Я только что встала с кровати, где отдыхала после плотного обеда из зеленых водорослей и ферментированных соевых бобов, и, выйдя на солнце, прищурилась и не сразу привыкла к яркому свету. Потом села на корточки и положила руку Джессике на плечо. Я знаю, что она так «перерабатывает эмоции», но все равно боюсь, когда вижу, что она плачет, — вдруг это что-то серьезное?

А ведь забавно на самом деле: эмоции — это всегда что-то серьезное. Джессика «перерабатывает» свое детство и отношения с родителями. Обнаружив что-то особенно бередящее душу, она кричит от радости, как будто только что наткнулась на уродливое, но бесценное доисторическое ископаемое. Она мне призналась, что ей снится сон, в котором она занимается сексом с собственной матерью при помощи пениса, взятого у сестры (она называет его «лингам»), и заявила, что этот сон — «напоминание о подавлении моих собственных чувств, подавлении, через которое все мы должны пройти, если хотим жить в обществе. Но как далеко уводит нас это вынужденное подавление от нашей первобытной сущности! От нашей животной сущности!»

— Все это вовсе не значит, что я хочу заняться сексом с матерью с помощью лингама моей сестры, — добавила она. — Я хочу любить свою мать и свою сестру! — восклицала она, словно декламируя заученное стихотворение. — Хочу, чтобы мы все любили друг друга.

— Я тебя понимаю, — ответила я.

Однако в тот день на веранде я занервничала, увидев ее слезы, поэтому и коснулась ее плеча. Она открыла глаза.

— Ой, это ты, — сказала она слишком громко, потому что была в наушниках. — Слушаю лекцию своего учителя о лингаме и йони и вспоминаю Индру и Лу. — Она вздохнула. — Какая замечательная лекция!

— О чем она?

— О четком распределении ролей между полами. — Джессика утерла подбородок, смахнув несколько повисших на нем слез, и принялась разглядывать свою ладонь, как будто слезы были чаинками. Потом заговорила, по-прежнему изучая руку: — Видела вчера Индру и Лу на рисовых полях?

Я ответила «нет», и она сняла наушники.

— О, — завыла она, — они такие прекрасные!

— Да, это я в курсе, — сказала я. — Но чем они там занимались?

Джессика ответила, что вчера во время ходячей медитации отвлеклась, заметив примерно в трех метрах от себя Индру и Лу, гулявших гуськом по рисовым полям. Они не разговаривали, просто шли с идеально прямыми спинами и безмятежными лицами.

Я уже видела, как они так ходят. Джессика недаром восхищалась — это действительно потрясающее зрелище. Они движутся, как танцоры.

— Они не разговаривали… ничего, но потом… — Она рассмеялась, подняв лицо к солнцу, и затрясла головой так, что ее коралловые сережки запрыгали.

— Что потом случилось, Джесс?

Она вытерла глаза, по-прежнему смеясь.

— О боже, — выдохнула она. — Там впереди была небольшая канава, где кончалась одна тропинка и начиналась другая, и Лу повернулся к Индре и, по-прежнему не говоря ни слова, взял ее за руку и помог перебраться на ту сторону!

Тут она улыбнулась, рассмеялась и заплакала одновременно.

Мне не надо было объяснять, почему это происшествие так ее тронуло. Я и сама до сих пор вспоминаю, как Индра и Лу смотрели друг на друга в тот вечер, когда мы изгоняли духов из блендера.

Джессика откинула прядь с лица.

— Это было так прекрасно, — проговорила она. — Они действительно любят друг друга. Как мужчина и женщина. — Вздохнув, она обратила взгляд на зеленые поля. — Как лингам и йони, — тихо добавила она, — в их чистом проявлении.

Знаете, что самое безумное во всем этом? Она говорит серьезно. То есть все эти лингамы и йони — это искренне, от чистого сердца. Других от ее слов покоробило бы. Но еще безумнее то, что если перевести их в обычные, не коробящие ухо слова, то я с ней полностью согласна.

Позже

Джессика записывает свои мысли в тетрадь на пружинах, вся обложка которой оклеена вырезанными цветочками, лианами и санскритскими буквами. Безликие мужские и женские фигуры танцуют на ее полях, как маленькие бумажные куколки. А в самом центре этого духовного великолепия цветут главные слова:

Любящая доброта

Осознанность

Безмятежность

Блаженство

Изобилие

Под этим списком Джессика прикрепила маленькую этикетку от чайного пакетика с надписью: «Беспокоясь о будущем, вы молитесь о том, что вам в действительности не нужно».

Вечер

Я делала прогиб в открытой части вантилана — и, глядя в небо сквозь ветви деревьев, вдруг поняла, что именно здесь хочу находиться сейчас, и ни в каком другом месте. Дул легкий ветерок, к жаре я уже привыкла. Мне перестало все время казаться, что я в сауне. Я нашла место, куда положить коврик, чтобы гекконьи лепешки не падали на меня. Короче говоря, все вдруг стало не так уж плохо.

Мы с Джессикой сидим на веранде и пишем в свои дневники. Солнце заходит, и я слышу, как женщины в вантилане раскладывают инструменты. Вот они начали играть. Ох, если бы такие симфонии играли для всех людей на закате. И как это я еще совсем недавно могла чувствовать себя здесь плохо? Тут все идеально. Особенно хорошо это место подходит для мечтаний, чем я и занимаюсь в последнее время. Я решила, что нам с Джоной необходимо полностью пересмотреть нашу жизнь. Если мы будем жить вместе, пусть это будет новое начало. Представляю нашу квартиру в Нью-Йорке — она будет как домик Индры и Лу, только в городском варианте. Повсюду цветы и только натуральные волокна — ветки вербы, камушки с речного дна. Сидеть будем на полу. Ни одного стула в этой квартире не будет! Организую общество борьбы со стульями. Сидение на стуле закрепощает таз. Нет, у нас будет много подушек для медитации и раскрытый таз.

Конечно, вряд ли мы зайдем так далеко, что станем называть наши интимные места лингамом и йони, но я должна убедить Джону заняться йогой. Хочу, чтобы он начал медитировать. Уверена, если мы оба будем больше медитировать, наша совместная жизнь станет лучше. Мы перестанем ненавидеть друг друга за кое-какие недостатки. Я его — за излишнее стремление к независимости, а он меня — за то, что я не могу сказать «нет» своей большой семье и тем требованиям, которые они нам предъявляют. Даже за три тысячи миль нам не удастся избавиться от этих требований, я в этом уверена. Но мы будем с улыбкой встречать все удары, практиковать глубокое дыхание и носить свободные удобные одежды. А также заниматься сексом при свечах, а после секса заворачиваться в саронги из натурального шелка. (ЗАМЕТКА: купить саронги.)

14 марта

Итак, сегодня я написала Джоне длинное письмо о том, что хочу, чтобы мы стали лучше и вместе развивались. Мол, если мы собираемся вместе жить, то должны быть равны и мне нужно научиться ставить его интересы выше интересов моей семьи.

Сложнее всего признать, что у меня есть тенденция вести себя так, будто своих родных я люблю больше, чем Джону.

В прошлом году, например, Джона уехал на Рождество и вернулся домой в Новый год. Мы не виделись две недели. В утро приезда он позвонил мне, в его голосе было столько радости, он ждал встречи со мной, чтобы мы весь день могли провести вместе, поговорить, что-нибудь приготовить.

Мне тоже очень хотелось увидеться с ним, но…

Мы с сестрой уже взяли напрокат четыре фильма и накупили мармеладных мишек. Вот я и сказала Джоне, что увидимся завтра. Он так разозлился, что повесил трубку. Только подумаю об этом — плакать хочется: ну как я могла быть такой бездушной?

Иногда мне кажется, что я люблю Джону, как любит ребенок. Принимаю его любовь как должное и не задумываюсь о том, чтобы что-то там давать взамен. Уверена, ему больше подошла бы заботливая подруга, одна из тех, кто клеит самодельные открытки на дни рождения или печет кексы после тяжелого рабочего дня. Из муки. То есть по-настоящему печет.

У меня на прикроватном столике стоит наша фотография. Я сижу у Джоны на коленях и целую его в щеку, а он смотрит в камеру. Глядя на этот снимок, так и чувствую его гладко выбритую щеку. И очень по нему скучаю. Каждый вечер перед сном смотрю на эту фотографию и надеюсь, что мне приснится Джона.

15 марта

Любовь. Мы с Джессикой на ней зациклились. Влюбились в любовь. Вчера вечером мы до поздней ночи обсуждали наши любовные дела. Точнее, мои любовные дела и желание Джессики, чтобы у нее такие дела появились. Она, прежде всего, стремится к духовной связи с другим человеческим существом и, кажется, думает, что если влюбится, то это приведет ее к полному духовному счастью.

Я не уверена на этот счет. Но теперь вот думаю, что сказала так, потому что боюсь, что у нас с Джоной нет духовного контакта. Да, нам вместе весело, мы питаем друг к другу глубокие чувства, Джона милый и для меня как родной. Но духовная связь? Хм… Даже не знаю. А нужна ли вообще эта духовная связь для нормальных отношений? Что-то я сомневаюсь. Как пели «Битлз», «все, что вам нужно, — это любовь».

Однако наш разговор начался после того, как я съездила в Убуд проверить почту. Джона мне ответил, но не сказал ни слова по поводу моего памфлета о том, что нам необходимо развиваться. О том, как это нужно мне. Он вообще никак на это не отреагировал. Только обычное «люблю, скучаю, готовлюсь к переезду в Нью-Йорк, много дел».

Пытаюсь проявить понимание. Может, ему сейчас некогда говорить о таких глубоких вещах, ведь он готовится к переезду. Но в том-то все и дело: нам вечно некогда говорить о глубоких вещах.

Вот я и рассказала Джессике о Джоне, а потом — наверное, потому, что Джессика совсем из другого мира и хочется ей все рассказывать, — поведала кое о чем, в чем никогда не признавалась, даже в этом дневнике, потому что это… слишком. Слишком смело, слишком будоражит чувства. Кажется, я даже побаиваюсь этой своей фантазии. Сама не знаю. Это касается Моряка, той книги, которую он мне подарил и которую я все открываю, открываю, но никак не могу заставить себя прочесть. Но видимо, разговор с Джессикой придал мне храбрости, потому что впервые за три года мне захотелось наконец об этом написать.

Моряк староват для меня, но мне нравится сама идея, что между нами что-то могло возникнуть. Я не один час убила на воспоминания о наших немногочисленных встречах. Он старше меня на восемнадцать лет, и когда мы встречаемся, то говорим о книгах. Вот, собственно, и все. В компании он обычно молчит, если только не возникает интересная тема в разговоре. Но от него можно услышать вещи, которые никто никогда не скажет. Глаза у него синие-синие, а ум, кажется, безграничен.

Мы бы с ним, возможно, никогда и не познакомились, если бы я не устроилась на работу в офис. И вот, примерно за месяц до того, как мы с Джоной стали встречаться, я оказалась на дне рождения у Моряка, брата одного из наших сотрудников. Ему исполнялось сорок. Это было три года назад, как раз после моего двадцать второго дня рождения.

Я уже много лет слышала о Моряке от разных людей. Когда звонков на рабочем месте было мало, начальство разрешало мне читать. Иногда заходила сестра Моряка и, заметив, что я читаю, смеялась: «Вы с моим братом опять читаете одну и ту же книгу. Вот бы вас вместе свести».

В первый год учебы в колледже его сестра отдала мне старый журнал, и там, на наклейке с адресом, было его имя. Помню, я очень долго рассматривала ту наклейку. Возможно, мне показался крайне романтичным тот факт, что где-то есть человек, который читает те же книги, что и я, размышляет о тех же героях и идеях — короче, к тому времени, как я увидела его собственной персоной, мое воображение было уже взбудоражено до предела. Живьем он оказался гораздо выше, чем я представляла, и у него было больше седых волос. Он был похож на человека, который ходил по морям. С бородой и широкой грудью. Я никогда не целовалась с бородатыми мужчинами.

Но быстро это исправила после одного бокала виски и одного разговора о русской поэзии. На следующий день он ушел в плавание, я вернулась в колледж, а когда он приплыл, была уже влюблена в чудесного и веселого парня своего возраста. В Джону.

Я рассказала об этом Джессике потому, что иногда мне просто необходимо с кем-нибудь поговорить о Моряке. Возможно, Джессика и ее романтическая натура вдохновили меня на размышления об эмоциях, которые я предпочитала не трогать с тех пор, как познакомилась с Джоной. Например, о страсти. Моряк так переполнен ею, что я почти боюсь. Наши отношения с Джоной такие замечательные, спокойные и повседневные. Но между нами больше нет иллюзий, а ведь именно в иллюзиях и тайнах заключается вся романтика.

Не удержавшись, я показала Джессике книгу, которую подарил мне Моряк, и его открытку с пожеланием счастливого пути. Совершенно невинные слова, но они были полны скрытой силы, как талисман.

А эта книга меня и притягивает, и отталкивает. Картинка на обложке похожа на балинезийскую ночь: загадочные зеленые и темно-синие джунгли. Кажется, я знаю, что хотел мне сказать Моряк этой книгой. Это не просто книга.

Когда Моряк тогда вернулся, он позвонил мне и хотел пригласить на свидание, но я отказалась. Я уже была без ума от Джоны, и мне хотелось быть с ним рядом каждую минуту. А когда нам все-таки приходилось расставаться, слушала кассету, которую он для меня записал, снова и снова перематывая на начало и проигрывая в уме момент нашей первой встречи, первый поцелуй, первую ночь вместе — и так непрерывно, по кругу.

Я, в общем-то, так и объяснила Моряку свой отказ. Тогда он спросил, можно ли хотя бы пообедать со мной и вручить мне подарок на Рождество. Мол, ему не дают покоя мои зеленые глаза, и при взгляде на них ему почему-то подумалось, что мне нравится испанская литература.

Я по-прежнему ответила «нет», хотя комплимент мне понравился. И весь остаток дня ломала голову, какую же книгу он мне приготовил. Какого-нибудь испанского писателя или просто испаноязычного? Современную? Что-то из классики? «Дон Кихота»?

Так и не спросила его об этом.

В следующий раз мы встретились через год, на вечеринке. Он опоздал, и мы вышли на улицу, чтобы я могла покурить. Мы опять проговорили несколько часов о книгах, но при этом нам было так хорошо вместе, что я этот разговор воспринимаю как измену. Тогда мы оба читали Анну Ахматову, и оба признались, что пустили слезу над стихотворением «Лотова жена», особенно над строчкой, которая все лезет мне в голову после нашей беседы с Индрой: «Лишь сердце мое никогда не забудет/Отдавшую жизнь за единственный взгляд».

Наконец я сказала Моряку, что мне пора идти. И когда мы прощались, он притянул меня к себе и признался, что ждал меня. Его синие глаза были полны глубоких чувств и печали. Но что странно, мне захотелось ответить ему то же самое — что я ждала его. Я, наверное, с ума сошла, да?

Разумеется, я промолчала. Рассмеялась, напомнила, что у меня есть парень, и выскользнула из его объятий. В общем, поступила очень благовоспитанно. С тех пор он вел себя исключительно по-дружески, а я никогда больше не заговаривала о книгах, которые читаю, при наших встречах.

Но порой, по дороге куда-нибудь или проснувшись поздно ночью, я ловила себя на том, что повторяю про себя как мантру: как бы мне хотелось сейчас прочесть что-нибудь из испанской литературы. Как бы хотелось!

Незадолго до отъезда на Бали я увидела его снова — с сестрой и друзьями он пришел в бар, где я работаю. Рассказал, что есть книга об Индонезии В. С. Найпола, которая ему очень понравилась, и я ответила, что хотела бы ее прочесть. Он пообещал передать через сестру.

На следующий день, войдя в офис, я сразу увидела, что на моем столе не одна, а две книги. И сразу поняла, что вторая — та, трехлетней давности, которую он хотел мне подарить, а я отказалась. Ее автор — колумбиец Альваро Мутис. И называется она «Приключения Макролла». Она и сейчас лежит у меня в чемодане в шкафу. Я чувствую, как она там дышит.

Позже

Только что приснился сон, что я в каком-то музее или оружейной палате — короче, величественном и старинном здании. Моряк тоже был там. Он подхватил меня на руки и зашагал к огромной мраморной лестнице. Я была счастлива. Но, взглянув через плечо, увидела, что Джона плачет. Это-то и было страшнее всего: Джона рыдал, а мне было все равно.

Я уютно устроилась в объятиях Моряка, точь-в-точь как Индра на коленях Лу, и позволила ему унести себя прочь.

16 марта

Разговоры о Моряке заставляют меня думать о Моряке, в результате чего он мне снится и хочется еще больше разговаривать о Моряке. Но надо помнить об одном: это всего лишь фантазия. Я даже его толком не знаю. Мне просто по душе идея романтической любви.

Но вот этот сон, где Джона плачет, пока Моряк меня уносит… Он вовсе не романтичный. Он разбивает мне сердце. Не хочу думать о том, что у нас с Моряком действительно могло бы что-то получиться. Нельзя доверять романтическим фантазиям. Есть реальность: я и Джона. Наше общее будущее, общее окружение — родные, друзья. Наши планы.

Можете представить, что люди скажут, если я сообщу, что решила бросить Джону — милого, доброго, подходящего мне по возрасту Джону — ради какого-то бородатого молчаливого Моряка, который на восемнадцать лет старше. Да они меня в психушку запрут. Это абсурд. Это просто невозможно. И знаете что? Это совершенно типично для меня. Я вечно в сомнениях и, если начистоту, немного побаиваюсь. Ведь всего через несколько месяцев мы с Джоной переедем в Нью-Йорк, будем жить вместе, и мне придется забыть о других вариантах — других, нереализованных возможностях. Вскоре мы поженимся — это всего лишь вопрос времени, — так что это мои последние месяцы на свободе. Уж лучше сейчас раз и навсегда избавиться от этих мечтаний и фантазий. Бали — идеально подходящее для этого место, ведь тут я не могу претворить их в реальность или заморочить сама себе голову, вообразив, что это нечто большее, чем просто мечты и фантазии. Иллюзии.

Интересно, как бы Индра отреагировала, если бы я рассказала ей о Моряке? Мне кажется, она хочет, чтобы я ушла от Джоны и побыла некоторое время в одиночестве. Даже сегодня на занятии она говорила о том, что нельзя полностью посвятить себя другому человеку, пока до конца не узнаешь себя.

А я как раз узнаю себя. Я делаю все, что велела мне Индра: соблюдаю тапас, свадхью, даже ишварапранидхану. Выражаясь словами Люсинды Уильямс, я хочу наладить отношения с Богом. Пусть даже Бог — энергия, присутствующая в каждом из нас.

Я примеряю Бога на себя.

И Бог, если Ты здесь, сделай, пожалуйста, так, чтобы мне снился только Джона.

Позже

Просматривая свой дневник, заметила, что некоторые мои выражения прямо указывают на то, что я возвожу Индру на слишком высокий пьедестал. Мол, она — как богиня, которая некогда была смертной и все такое. Вот прочла сейчас эти строки, и стало не по себе. Даже немного жутко — я же как льстивая юная помощница из фильма «Все о Еве». Да, я восхищаюсь Индрой. Мне приятно, когда она называет меня своей любимицей. Я хочу у нее учиться. Но вот Джессика — та буквально боготворит ее. Они с Ларой и Джейсоном часами могут обсуждать, что Индра, наверное, просветленная, да и Лу тоже. Я при этом как-то странно себя чувствую. У нас как будто фан-клуб Индры. И я неосознанно отыскиваю в ней что-то, что бы меня раздражало, лишь чтобы доказать себе: я по-прежнему объективна.

Вот, к примеру: в тот вечер, когда мы изгоняли духов из блендера, Индра обняла нас на прощание и при этом сказала: «Спокойной ночи, сестра Сюзанн. Спокойной ночи, сестра Джессика». Я тоже ее обняла и, не зная, что делать, пробормотала: «Спокойной ночи, сестриндра».

Я никогда не была фанаткой какой-нибудь группы, не терпела наставников и вообще всегда отвергала авторитеты. Поэтому не собираюсь боготворить Индру. Мне просто хочется проводить с ней больше времени.

Сегодня мы с Джессикой задержались после класса — Джессике нужно было посоветоваться с Индрой. Дело в том, что… короче, у Джесс нарушился кислотно-щелочной баланс кое-где, и она хотела спросить, не знает ли Индра каких-нибудь домашних целебных средств. Сама она сформулировала это так:

— У меня нарушился баланс йони.

Поверьте, я это не придумываю, а просто цитирую.

Джессика спросила, можно ли поговорить с Индрой наедине, — и хотите знать правду? Кажется, Индра была немного недовольна этим. Может, она как раз в это время хотела пойти и спокойно поужинать? Когда Индра ведет себя так, немножко отстраненно, сразу вспоминаю свое детство, когда мама не обращала на меня внимания. Я так нервничала и расстраивалась из-за этого, мне казалось, что она никогда на меня больше не посмотрит, никогда не будет меня больше любить. Меня как будто выставили на холод одну, без свитера.

Индра согласилась проводить нас до дома и надела свои модные красные кроссовки с открытой пяткой — они были больше похожи на тапочки. Пока мы шли, Джессика рассказывала ей про свою разбалансированную йони, а Индра смотрела прямо перед собой. Когда Джессика закончила описывать симптомы, Индра ответила, что для начала нужно взять в привычку ходить в туалет по-маленькому прямо после секса.

Джессика вся стала пунцовой.

— О нет, нет, нееееееет, я не занимаюсь сексом! — выпалила она. — Я вообще… практически девственница.

Когда она это выговорила, у меня закружилась голова. Джессика — девственница? Я невольно засомневалась — не врет ли она? То есть нам тут положено соблюдать воздержание, так, может, она хочет, чтобы Индра думала, будто она и до приезда сюда была целомудренной? Такая идеальная йогиня, целомудренная и постоянно пьет мочу. Синдром отличницы, решила я. Мне вдруг захотелось, чтобы и у меня были какие-нибудь проблемы с йони, которые можно обсудить с Индрой.

Минуточку. Нет. Не могу поверить, что я это только что написала. Блин, какой отстой!

Короче, Индра велела Джессике промывать йони соком лайма с водой. После того как она проводила нас до дома, мы нарезали несколько лаймов и выдавили их сок в пластиковую бутылочку с водой. Джессика добавила пару капель масла чайного дерева, легла на спину в ванне, задрав ноги на стену, и — вперед!

Этот случай настолько типичен для нашей йоговской тусовки, что я просто должна о нем написать. Не знаю, захочется ли мне потом перечитывать, как Джессика спринцевалась, но тем не менее так мы тут и живем. Телесные проявления считаются совершенно нормальной темой для разговора за обедом, как с мужчинами, так и с женщинами, а также с людьми в интернет-кафе, которых видишь впервые. Вот, к примеру, только вчера у нас с Джейсоном состоялся разгоряченный спор о кишечной флоре с йогом, сидящим за соседним компьютером. На занятиях мы делаем парные практики, в ходе которых покрываемся не только собственным потом, но и чужим. Обычно мы становимся в пару с Джессикой, поэтому она ни капли не стесняется промывать свою йони в моем присутствии. Ведь наши тела сделаны из того же неподатливого материала, что и наши умы, и мы здесь, чтобы дисциплинировать как первое, так и второе.

Справедливости ради замечу, что мои мучения в ванной оказались недолгими. После первого же спринцевания все тело Джесс скорчилось от боли, и я тоже сочувственно поморщилась. Представляю, как у нее там все щипало. Вскоре она решила преодолеть щипание при помощи пранаямы и начала дышать, как роженица, после чего я оставила ее в покое наедине с вдохами, выдохами и йони.

Стоя за дверью ванной, я слышала, как хрустит ее пластиковая бутылка, когда она на нее нажимает, а потом у нее из горла вдруг вырвался ужасный звук. Он был как непроизвольный вой умирающего животного, как сирена противовоздушной обороны: «Муууууууууааааа»! На ее йони совершалась настоящая атака.

Она вышла из ванной с притихшим видом, как будто действительно только что вернулась с поле боя и теперь ей нужно поспать… ну, недели три. Ее щеки были красными-красными, а глаза остекленели. Она практически рухнула на футон, а я поднялась в спальню, чтобы увековечить на бумаге этот эпизод нашего нескончаемого сериала «Моя подруга и ее йони».

Позже

Я просто не могла не расспросить Джессику, что она имела в виду, назвав себя «практически девственницей». У меня совершенно не получается помалкивать, но, кажется, Джессику это не раздражает. Она самый открытый и искренний человек из всех, кого я знаю.

Итак, я подняла этот вопрос за ужином в «Каса Луна». Зеленые водоросли, тофу. С тоской наблюдала за официантом, который нес какому-то счастливчику за соседним столиком свиную отбивную. Джессика оправилась от травматического опыта с лаймовым соком и с безмятежным видом прихлебывала мятный чай, отрезая себе кусочек тофу с лемонграссом.

— Так ты что, правда девственница? — выпалила я.

Она улыбнулась, подцепив вилкой кусочек тофу.

— Ну, у меня не было секса пять лет, — ответила она. — А потом я восстановила свою девственность, решив, что не займусь больше сексом, пока не найду мужчину, в котором мужское начало станет идеальным отражением моего женского.

— А… — проговорила я, — понятно. Теперь ясно.

Джессика сказала, что большинство девушек в наше время расстаются с девственностью неправильно. Мол, в древние времена девственности лишались в руках другой женщины.

— Поэтому опыт не был таким травматичным, — добавила она.

— Ну, прямо как в «Красном шатре», — воскликнула я.

Эту книжку я помнила и потому прекрасно знала об обычаях ритуальной дефлорации в эпоху Ветхого Завета. Ее проводили такой ритуальной дефлорационной спецпалкой. Ритуальным дилдо. По-моему, куда травматичнее, чем моя собственная дефлорация, но кто я такая, чтобы судить?

Но что там Джессика такое говорила про «восстановление» девственности?

— Восстановила — это как? Операцию сделала? — Представив, как ей там что-то зашивали, я подавилась зелеными водорослями.

В «Каса Луна» работает целая толпа официантов, они все прекрасны и одеты в темно-синие и розовые саронги из батика, белые рубашки, а за ухом у них цветочки. Так вот, они ошивались рядом, поэтому я наклонилась, чтобы Джессика могла поделиться со мной интимными деталями. Но та продолжала вещать во весь голос и рассказывать про целительницу из Болдера, которая помогла ей восстановить девственность.

— Это просто потрясающая женщина. Она работает с энергией, дыханием и делает массаж, а когда восстанавливает духовную… хм…

— Девственность?

— Ну да, духовную девственность, то забирает эту новую девственность так, как и следовало сделать в первый раз.

Я слегка оторопела:

— То есть она…

— Джессика расхохоталась:

— Да!

— Этим… ритуальным… приспособлением?

— Ну да!

— Ух, — только и смогла ответить я. — Джесс, да ты настоящая оторва.

Джессика посетила около миллиона семинаров, призванных помочь ей найти любовь. После ужина, на закате, мы прогулялись по городу, и Джессика рассказала мне о своих любимых занятиях и учителях. Сначала было трудно ее слушать, и не потому, что кое-что из того, чему она научилась (например, «женское начало сгибается под силой мужского»), заставляло меня щетиниться от возмущения. Нет, просто потому, что тут, на Бали, очень красиво. Иногда эта красота меня до такой степени пронизывает, что больно физически. Глаза болят оттого, что я пытаюсь разглядеть все и сразу.

Мы подошли к деревне Кампухан, а небо тем временем потемнело и засияло фиолетовыми, черными и золотыми полосами. Тут Джессика рассказала мне об одном упражнении, с помощью которого учишься быть женственной, «зеркаля» твой идеал (обычно это ведущая семинара). Мы шли по тропинке, усыпанной липкими кроваво-красными фруктами, упавшими с низких веток соседних деревьев, и Джессика научила меня покачивать головой, подобно древней богине. Так мы и шли, покачивая головами, пока на небо не высыпали звезды, а потом, постепенно смолкнув, зашагали домой.

Худшая часть пути из города и в город — лестница из Кампухана в Пененастан. В общей сложности в ней девяносто шесть ступенек. Мы с Джейсоном их на той неделе посчитали. А до этого поспорили. И я проиграла, потому что думала, что их как минимум двести. Подниматься по этой лестнице — сущее мучение, но зато вокруг такие живописные места! По обе стороны наше восхождение обрамляет густая зелень, и из нее периодически выглядывает разная живность — рептилии, кошки, а иногда и куры. Над головами — полог из деревьев, лианы, как кнуты, безвольно свисают с веток. А сами ступени сделаны из неровных камней и наверняка уложены древними людьми.

Пройдя примерно четверть пути, мы уже устали, и Джессика начала вздыхать. Обычно это значит, что она хочет поговорить. Мы остановились и сели на темной лестнице. Камень подо мной был жестким, бугристым от мха и бог знает чего еще, а единственный источник света находился в миллионе миль, точнее, на середине лестницы, где стоял доисторический фонарь, засиженный жуками и гекконами. Издалека доносился расстроенный хор гамеланов.

— Я знаю, что должна быть терпеливой, — проговорила она, усевшись на ступеньку с идеально прямой спиной, — но это так тяжело. Хочу поскорее найти мужчину, который умеет говорить «да». — Ее ожерелье с лунным камнем заиграло на свету и на мгновение вспыхнуло голубым сиянием, затем снова потускнело.

— Мужчину, который умеет говорить «да»? — спросила я.

— Это с одного семинара. Самовыражение полов, — пояснила она.

— Ясно, — ответила я, сделала глубокий вдох и выдохнула. — И это не то же самое, что «распределение гендерных ролей»?

Она горячо покачала головой.

— Это просто потрясающий семинар! На нем мы учились выражать свою сексуальность и женскую или мужскую энергию перед самим собой и противоположным полом. Мы делали такое упражнение. Надо встать лицом к лицу. — Она встала и притянула меня за руки так, что мы оказались лицом к лицу, а между нами повисли зеленые лианы. — Меня тогда поставили с парнем, который мне очень нравился. О, Сюзанн, ты не представляешь! Он был такой большой, такой высокий! — Она опустила руки мне на плечи.

Я рассмеялась:

— Продолжай.

— Так вот, я должна была говорить ему «да», вложив в это слово всю свою женскую сексуальную энергию и направив ее на него, понимаешь?

— Да, — сексуальным голосом ответила я и взяла Джессику за руки. — Ну что, почувствовала? Это я только что сказала тебе «да», вложив всю свою женскую энергию. Что-нибудь уловила?

— Я серьезно, Сюзанн. Это же все реально!

— Извини. — Я снова выпрямилась и виновато положила руки ей на плечи. — Извини, говори дальше.

— Так вот, я говорила «да», а он, в зависимости от того, почувствовал он мою женскую энергию или нет, должен был сказать «да» или «нет». Потом настала его очередь, он посмотрел мне в глаза и сказал «да» — и представь, у него был голос, как у девочки, никогда ничего подобного не слышала! Я вообще от него такого не ожидала, ведь это был такой здоровенный африканец, очень, очень мужественный — на вид! И вот я ответила «нет», а он снова сказал «да» своим тоненьким девчачьим голоском. Это было невероятно. Так что я все повторяла и повторяла «нет», а потом… — Она сделала резкий вдох, положив руку на сердце. — А потом…

— Что потом, Джесс?

— Потом он сказал… — она понизила голос, так что тот стал низким и горловым и у нее появился двойной подбородок, — ДАААА! — Тут она захлопала в ладоши, зажмурилась и запрыгала. — Вот теперь у него был мужской голос.

— Как и у тебя сейчас, — сказала я и снова принялась подниматься по лестнице, обняв Джессику одной рукой.

Мы медленно шли, преодолевая каждую ступень за три-четыре шага, пока не добрались до самого верха.

Тут наступила наша любимая часть прогулки. Сверху были видны рисовые поля и зеленая деревня. Из зелени выглядывали маленькие и большие бунгало, подсвеченные изнутри, как фонарики. Лес окружал деревню со всех сторон, но почти не загораживал небо. На нем было много звезд. Мне кажется, я никогда не видела столько звезд. Или не присматривалась. Может, благодаря погружению внутрь себя начинаешь видеть мир по-настоящему?

Мы остановились, не договариваясь, и лицо Джессики озарилось восторгом. Она выглядела так, как я себя чувствовала. Над деревней плыли звуки гамеланов, усиливая ощущение, будто мы поднялись в другое измерение. Я взглянула на свою новую подругу и поняла, что она прекрасна. Мы взялись за руки и пошли дальше, задрав головы, опустив плечи и устремив глаза к небесам.

17 марта

Когда мы были дома у Индры и Лу, целитель Ноадхи сказал, чтобы я осторожно гуляла одна по ночам. Я удивленно взглянула на него. Что же, по острову разгуливают насильники? Грабители? Оказалось, нет. Лейаки. Злые колдуны. Точнее, он, конечно, не называл их злыми колдунами, это мне нравится их так называть. Ноадхи же заявил, что лейаки — это мужчины и женщины, практикующие черную магию. Иногда они появляются в обличье чудовищ или огромных птиц. Если увидишь лейака, через неделю умрешь, и никто никогда не поймет, отчего это произошло. Лейак убивает духовными, не физическими средствами.

Но интереснее всего то, что, по словам Ноадхи, лейаки на самом деле не злые. У них просто особый дар к темным искусствам, поэтому они и должны их практиковать. Это их дхарма, то есть долг. Когда лейак поблизости, в глазах темнеет и начинаешь чувствовать вокруг сладковатый землистый запах. Я хотела было сказать, что этот запах витает вокруг меня каждое утро во время практики йоги в вантилане, когда мои товарищи делают первые за день скручивания, но сдержалась.

Учусь быть серьезной.

18 марта

Сегодня Ноадхи пришел, чтобы передать Джейсону какое-то послание, и, пока ждал его, зашел к нам на веранду. Мы сели на лестнице и стали петь мантры. Я сразу заметила, что глаза у Ноадхи мутные и слегка налились кровью, и спросила, не устал ли он.

— Да, — ответил он, — очень устал. Я сегодня с утра на ногах.

Он сказал, что его отец очень болен и виною всему духи. Год назад он возил отца к океану, тем самым намереваясь излечить его и умилостивить злых духов, которым нравится быть рядом с морем, но сейчас эффект того лечения уже заканчивается. Я спросила, какими именно недомоганиями страдает его отец, и Ноадхи описал точные симптомы старческого маразма, или болезни Альцгеймера, насколько я понимаю. Отец впадает в безумие и видит то, чего нет. В одну минуту похож на себя, в другую ведет себя как ребенок. У моей бабушки то же самое. Она постоянно видит совершенно невероятные галлюцинации о том, что над ней проводят ритуалы очищения какие-то африканские жрицы или в комнату врываются сто полицейских после того, как она по ошибке набрала 911. Еще ей часто кажется, что с ней в комнате ее мать или бабушка — их давно нет на свете. Она рассказывает мне о прекрасных вечеринках, которые посещает вместе со своими умершими родственниками, а когда ей грустно — о том, как на этих вечеринках ее умершие родственники ее игнорируют.

Я сказала Ноадхи, что моя бабушка больна той же болезнью и в Штатах это называется «маразм». Он очень заинтересовался, и я рассказала ему и о болезни Альцгеймера. Ноадхи спросил, как мы лечим бабушку, и я ответила, что, по большей части, мы просто подыгрываем ей: пусть верит, что все, что ей привиделось, было на самом деле, если, конечно, галлюцинации ее не расстраивают. В таких случаях мы ее успокаиваем, говорим, что это сон. Но если вечеринка с мертвецами удалась, мы не портим ей праздник. Больше сделать ничего нельзя. Ноадхи кивнул. Он признался, что у его отца бывают приступы агрессии и единственное, что помогает, — поездки к морю для очищения. Почесав свою лысину, Ноадхи грустно улыбнулся мне. Он был так прекрасен и печален в тот момент.

— Жизнь, — сказал он.

19 марта

По утрам нас атакует хор петухов, собак, разных птиц — все начинают вопить одновременно. Прямо как игроки на нью-йоркской бирже.

Мы учимся различным техникам медитации и пранаямы, и главная среди них — бхастрика, или дыхание кузнечных мехов. Я стала настоящей фанаткой бхастрики. Делается она так: сидя в позе лотоса, надо положить одну руку на диафрагму. (Это нужно лишь на первых порах, пока не поймешь, как все работает.) Затем сделать глубокий полный вдох и выдохнуть весь воздух. Потом вдохнуть наполовину и начать мощные выдохи через нос. Примерно через минуту или две снова вдохнуть, сделать полный выдох и задержать дыхание, подняв диафрагму и сжав интимные мышцы так, как будто очень хочется в туалет, да нельзя. Это называется «задействовать бандхи».

Бандхи тут вообще главная тема. Мы вечно их задействуем. В частности, мулабандха — это сжатие мышц, расположенных между анусом и половыми органами. Когда я впервые услышала о ней, то сразу поняла, что имеется в виду такая перепоночка. Как говорят некоторые мои друзья, ни то, ни это. Ни сзади, ни спереди.

А знаете, как Лу называет мулабандху? «Анальный замок»!

Ха!

И знаете, что еще? Я вот прямо сейчас его делаю!

Позже

Лу говорит, что есть несколько ступеней, предшествующих медитации. Для начала нужно вовлечь чувства внутрь, закрыв глаза. Затем сконцентрироваться на мантре или каком-нибудь объекте. Когда удастся сконцентрироваться, начинаешь медитировать.

Но у медитации тоже есть уровни. Сразу впасть в глубокую медитацию не получится. Медитирующий постепенно погружается все глубже и глубже.

Ты как будто проваливаешься вниз. Стоит сосредоточиться — и словно летишь в кроличью нору. Обычно я почти сразу возвращаюсь, потому что это немного похоже на кислотный глюк.

А может, все дело в том, что я постоянно хожу голодная и нахожусь на грани обморока? Я съела столько овощей, что сама превращаюсь в овощ. В зеленую водоросль. Или папайю.

20 марта

Я все время смотрю на руки Марси. Она живет в Сан-Франциско и, наверное, ровесница моей мамы. Одна из тех, кто появился на свет в эпоху беби-бума в богатенькой семье, а потом стал хиппи. У нее на руках куча золотых браслетов и кольцо с огромным бриллиантом, а говорит она так, как люди, которым годами промывали мозг всякой эзотерикой. К примеру, на днях, проведя рукой по густым серебристым волосам, она заявила, что не хочет изображать из себя опытную, но, мол, я пойму, как важно задействовать мулабандху, когда у меня будут дети.

— Мое сексуальное благополучие зависит от внутреннего самоощущения, особенно в моем возрасте, когда легко поддаться паттернам страха по поводу старения и смерти. Практикуя мулабандху, уже не нужно каждый день делать упражнения Кегеля. Не хочу изображать из себя опытную, но девушкам твоего возраста не понять, как важно иметь тугое женское место.

И знаете, она права. Если честно, я вообще никогда не думаю о женском месте, если в этом нет суровой необходимости. И «женское место» — это еще хуже, чем йони.

Но, в принципе, Марси милая, хоть и немного бесит меня своими опытными советами. Однако, глядя на ее руки, я хочу плакать. Сегодня за обедом они притягивали меня как магнит. Марси разговаривала с Ларой и смеялась, но ее руки, сложенные одна поверх другой на белой скатерти, казались такими одинокими. Кожа пальцев высохла и покраснела, как будто она слишком часто моет руки, на тыльной стороне ладоней появились солнечные пятна, или, как их еще называют, старческие пятна, а кожа на костяшках, вокруг сухожилий и вен совсем запала.

Такие руки бывают у людей перед наступлением старости. Это предпоследняя ступень.

А ведь она — мамина ровесница.

Как подумаю о том, что моих родителей ждет старость, сразу хочется умереть первой, чтобы не видеть этого.

А как подумаю, что когда-нибудь мне будет столько же, сколько маме сейчас, тут же усталость накатывает.

Но что, если ничего не изменится? Что, если и в пятьдесят пять у меня будет такое чувство, что жизнь только начинается?

Я боюсь все потерять. Боюсь, что жизнь закончится прежде, чем я успею понять, что к чему. Боюсь умереть, так и не поняв, зачем я здесь, что все это значит. Умереть, не прожив хотя бы одного мгновения, ощущая себя частью этого мира — его уникальной частью.

21 марта

Практикую мантру, о которой рассказала мне Барбель. На днях мы сидели у нее на веранде — она живет у бассейна, ближе к дороге. Барбель каталась на огромном голубом шаре для фитбола, а ее столик прогибался под тяжестью книг. Она пересказывала мне содержание Упанишад и Бхагавад-Гиты, водрузив на нос очки для чтения. Ее короткие седые волосы были всклокочены, точно их кто-то взъерошил.

Барбель напоминает мне священника-иезуита в женском варианте: приветливая, образованная и со странным чувством юмора. Я тогда была немного расстроена разговором с Ноадхи и воспоминаниями о бабушке. А Барбель сказала, что буддисты со смирением относятся к умиранию всех и всего. Мол, смерть естественна и для тебя, и для всех твоих близких.

Ее слова напомнили мне совет Индры — практиковать умирание. Я повторила про себя: смерть — это естественно. Для меня, для моих родителей, сестры и братьев смерть — это естественно. Для Джоны тоже смерть — это естественно.

Хотите правду? Черт, наверное, придется все-таки сжечь этот дневник перед отъездом. Подумав о том, что для Джоны смерть естественна, я вроде как… испытала облегчение. И это так ужасно, что хочется удавиться. Я не желаю ему смерти, боже упаси. Но вопрос так и стоит: что бы я сделала, если бы меня с Джоной ничего не связывало?

Сначала мне в голову пришел такой ответ: прочла бы книгу Моряка. Но стоит развить эту мысль, и мне становится страшно. Я почему-то не доверяю себе, хоть и понимаю, как это глупо. Ведь это всего лишь книга!

Но нет, не бывает «всего лишь книг». Когда человек дарит книгу, значит, он хочет, чтобы вы заглянули ему в душу. А мне кажется, это не очень хорошая идея — заглядывать в душу Моряку глубже, чем я уже это сделала. Возможно, я боюсь, что реальность окажется хуже фантазии. Или наоборот — не хуже?

Я кое-что заметила, когда писала эти строки. Я ничего не чувствую. Как будто уже переболела этой историей. И она перестала быть новой. В последнее время я не так уж часто вспоминала Моряка, но сегодня мне немного скучно и тревожно, вот я и пытаюсь как будто подзарядиться от разряженной батарейки. Ведь гораздо веселее думать о романтике, чем о смерти. Поделилась с Джессикой этими мыслями, и та ответила:

— Бог свел тебя с Моряком, чтобы напомнить, что романтика может быть и в отношениях с Джоной. Ты должна понять, что любовь циклична. Вам с Джоной пора пройти период обновления!

Я сразу же приободрилась, пока снова не вспомнила мантру «смерть — это естественно». Естественно для Джоны. Если меня по-прежнему удерживают какие-то чувства к Моряку, то понятно, почему я испытываю облегчение. Но что, если мы поженимся и Джона умрет, когда мне будет лет сорок? Тогда я все еще успею изменить свою жизнь перед смертью… Я стану наконец свободной. Кошмар, как ужасно думать такое о любимом человеке! Прямо как первые кадры из фильма Хичкока.

Смерть — это естественно.

Жуть. С этим буддизмом недолго и в депрессию впасть.

22 марта

Барбель рассказала, что живет в Берлине, а ее муж — в деревне, в часе езды от Берлина. В будни она живет в городе одна, а на выходные едет к нему на поезде и становится женой на уик-энд. Меня так поразила эта семейная жизнь по расписанию, что я глубоко задумалась. Барбель, должно быть, заметила это и сказала:

— Ну и что? Я была женой с юных лет. А он был мужем с юных лет. Скучно быть тем, кем был всегда. Поэтому теперь на пять дней в неделю я становлюсь собой.

Позже

Если Джона согласится, я готова жить так же, как Барбель. Семейная жизнь по выходным! А остальные пять дней буду делать, что хочу!

Только вот интересно, правда ли Барбель делает все, что хочет?

23 марта

Уже больше часа ночи, и я только что вернулась из бара. Одежда пропахла сигаретами. Как странно, что это кажется странным!

Мы сегодня ходили в «Джаз-кафе» — популярный и дорогой джазовый клуб в злачном районе Убуда, где я прежде не бывала. Он находится далеко от туристических мест. На той улице почти нет заведений для туристов, никаких тебе таксистов и сувенирных магазинов. Меньше улыбок на лицах. Улица освещалась фонарями, которые издавали треск. Кое-где горели мусор и пальмовые ветки.

Прежде чем мы вошли, Джейсон остановился у небольшого алтаря в углу рядом с калиткой. На нем как будто лежало гнездо: в самом центре был ворох волокнистой соломы, а на каменном уступе — сложенные горкой приношения. В каменной стене был вырезан демон, показывавший нам язык. Завыла собака, потом другая, а затем восемь блохастых паршивых псов бросились на нас с противоположной стороны улицы, но, приблизившись, развернулись.

Когда мы вошли в клуб, я почувствовала сладкий землистый запах.

— Лейаки? — предположила я, глядя на Джейсона.

Тот испуганно понюхал воздух.

— Пиво, — ответил он.

В «Джаз-кафе», казалось, собрались все туристы моложе пятидесяти. Кафе было устроено по принципу большинства зданий на Бали: открытое, продуваемое сквозняками пространство, освещенное фонариками и свечами на стенах и столах. Джейсон забронировал нам отдельную кабинку — высокую платформу, отгороженную пологом, — и мы сели за низкие столы, заваленные пластиковыми бутылками с водой, свечами и каменными вазами с жасмином и плюмерией. Мы сидели на шелковых зелено-золотых подушках и пили безалкогольные коктейли из стаканов для мартини пастельных цветов. С нашего возвышения было видно весь клуб. Позади нас находился темный дворик, весь заросший растениями и уставленный маленькими фонариками из рисовой бумаги, вокруг которых расселись парочки. Горящие кончики их сигарет мерцали в темноте, как глаза диких зверей. Я посмотрела наверх, откинув голову, и увидела полную луну, освещавшую небо. Потом снова села прямо и стала наблюдать за происходящим возле барной стойки, бурной активностью на танцплощадке и джаз-бендом, который играл почти идеальные каверы Луи Армстронга и Фрэнка Синатры. Все было так странно — находиться вдали от вантилана и на территории, которая была мне хорошо знакома, в компании других участников семинара, я почему-то очень стеснялась. Но оказалось, не только я. В этом клубе мы были единственным островком трезвости в океане алкогольного угара. Мы молча прихлебывали наши фруктовые соки, молотили пальчиками по столу и оглядывали толпу, словно не зная, как вернуться в нормальное общество. Я всего месяц назад уехала из дома, а уже чувствую в себе необратимые изменения. Вот, к примеру, разучилась вести себя нормально в баре. Хочется смотреть прямо в глаза всем, кто проходит мимо. Может, во всем виновато глубокое дыхание или медитация, но я чувствую себя слишком открытой для этого места. В стенах вантилана это нормально и даже приятно, ведь ты ощущаешь себя защищенной, но в реальном мире такая открытость почти опасна — я словно слишком много вижу.

Вот все мы и применили свои фокусы. Джейсон спрятался за журналом — это была одна из тех газетенок для туристов «в поиске себя», где все, прежде чем дать интервью, долго молчат, а потом говорят что-нибудь очень мудрое. Он принес журнал с собой в полотняной сумке и теперь молча сидел, время от времени поднимая голову и глядя на джаз-бенд, а потом снова погружаясь в чтение. Джессика с Ларой сидели по другую сторону и тихо обсуждали разницу в трактовке «Йога-сутр» Сатчидананды и Десикачара. Я же нашла прибежище за объективом фотоаппарата. Мне нужен был фильтр для глаз, а смотреть на людей сквозь объектив было намного проще.

Наконец Джессика встала и потянула всех танцевать. Она обожает танцевать и участвует в «группе экстатических танцоров» под названием «Пять ритмов». Суть ее в том, что нужно танцевать в пяти разных ритмах, пока не достигнешь экстатического медитативного состояния. Но, выйдя на танцпол, она начала танцевать не как обкурившаяся хиппи (а мне казалось, что так и будет). Ее танец был больше похож на хип-хоп, чем на пляску участницы марихуанового фестиваля, движения быстрые и четкие и, в общем-то, довольно сексуальные. Вскоре все наши ребята пошли танцевать, но я осталась, сославшись на то, что кому-то надо сторожить вещи.

Мне очень понравилось сидеть одной. Здесь так редко выпадает возможность побыть в одиночестве — за исключением тех минут, когда мы медитируем. Но я заметила кое-что. Я научилась быть в одиночестве и когда мы с Джессикой идем из города и в город. Научилась отстраняться и в классе. На двадцатом круге сурья намаскар я обычно забываю, что вокруг люди. А с Джессикой соседствовать очень легко. Я могу делать что угодно — писать в дневнике, медитировать, делать асаны, думать, — будто я дома одна, и я даже не замечаю иногда, что Джессика всего в двух шагах. Я, конечно, еще не готова при ней спринцеваться — так далеко пока не зашла, — но в остальном чувствую себя гораздо комфортнее.

На самом деле компания йогов не слишком отличается от актерской труппы. В промежутках между репетициями актеры занимаются вещами, которые обычным людям могут показаться весьма странными. Мы дышим, как собачки, делаем всякие странные упражнения, твердим скороговорки. Ни один актер ничего плохого не подумает, увидев, что другой лежит на спине посреди комнаты и жужжит, как пчела. Так же себя ведут и йоги. Я начинаю думать, что не такие уж они и «другие».

Джессика позвала меня с танцпола, но я сделала вид, что не замечаю, подняла камеру и спряталась за ней. Сделала несколько снимков кружащихся и размахивающих руками йогов, точнее их расплывчатых фигур, если это вообще были они. А потом, поскольку эта мантра намертво засела у меня в голове, повторила про себя: «Смерть — это естественно для моих товарищей по йога-семинару. Смерть — это естественно для меня». И принялась смотреть на зал через объектив.

С тех пор как мы пришли, народу заметно прибавилось. Я оглядывала клуб через линзу фотокамеры. В кадр попадали то длинноволосые, модно одетые балинезийцы, то европейцы, ведущие под руку роскошных немолодых азиаток. На подушки прилег мужчина в мятых льняных брюках и рубашке. Он обгорел и вспотел, в руках у него была сигарета. Через объектив они все казались такими самодовольными, такими чужими здесь — и прохлаждались, как будто это место принадлежало им.

Я навела камеру на столики вокруг танцпола. Там трое самоуверенных белых мужчин с короткими стрижками флиртовали с индонезийками. Женщины средних лет с выбеленными волосами и пышными грудями сидели за столиками, заставленными коктейлями и пепельницами, с молоденькими смазливыми мальчиками-индонезийцами. За стойкой бара толпились красивые мужчины и женщины в блестящих рубашках и узких брюках, которые облизывали губы, глядя друг на друга, и хлопали крышечками мобильных телефонов. Их взгляды шныряли по комнате, следя за официантками, что пробирались в толпе пьяных танцующих, держа спину прямо и балансируя с подносами на голове, но на всякий случай придерживая их изящными пальцами. Я представила, как эти девушки возвращаются домой, в семейное жилище, а утром просыпаются и делают корзины с подношениями для храмов и прилежащей территории, как Су. Днем — ублажают духов острова, а ночью — разносят рюмки с крепким алкоголем и пачки сигарет европейцам, американцам и австралийцам. Что, по сути, одно и то же.

Народ расплясался, и стало все сложнее делать какие-либо осмысленные снимки, поэтому я просто стала смотреть, немного опустив камеру. Музыка играла громче, чем раньше. Я обвела всех взглядом.

И вдруг во мне что-то сдвинулось. Я своими глазами увидела всех этих людей не через фильтр. И поняла, что, даже если и здесь, кроме этих людей, ничего нет, мне все нравится. Нравятся плавные движения официанток, мужчины, бросающие взгляды на женщин, и женщины, смотрящие на мужчин. Танцующие фигуры на площадке.

Смерть — это естественно?

Нет! Жизнь — это естественно!

Я отклонилась назад и заглянула за трепещущий на ветру край полога в небо. Луна была идеально круглой и белой. Толпа отплясывала на танцполе, и я подумала было присоединиться к своим спутникам. Но вместо этого легла на подушки, глядя на луну, и решила, что мне хотелось бы растянуть луну, как дырку в темной ткани, надеть небо через голову и посмотреть, что там, по ту сторону небосвода.

24 марта

Не знаю даже, как описать случившееся сегодня. Мы с Джессикой сидим на веранде. Солнце заходит. Играет оркестр гамеланов. Пытаюсь записать сегодняшний день на этих страницах, хотя часть меня хочет просто отпустить все и побыть в настоящем, посмотреть закат, послушать гамеланы и поглазеть на Су, которая внизу, в храме, совершает вечернее приношение — раньше я ее там никогда не видела.

Но мне хочется, чтобы память об этом дне осталась.

Сегодня мы сделали несколько заходов дыхания бхастрика, когда Лу велел нам вдохнуть, а потом сделать полный выдох и задействовать мулабандху. Я так и сделала, и в тот самый момент вантилан, другие йоги и окружающие поля как будто растворились, и я оказалась в машине, которая ехала навстречу свету, белому, как луна. Правда, ехала я не столько к нему, сколько в нем. Машина была с откидным верхом, и я находилась как будто в цилиндре белого света, словно внутри белой молнии. На заднем сиденье у меня прохлаждались два каких-то бесполых существа с прическами «под горшок», в которых я, тем не менее, опознала своих родных. Они смеялись, их смех был серебристым и прозрачным и падал изо рта на пол капельками ртути.

Свет стал ярче, я почувствовала, а потом и услышала гул бормочущих голосов и решила, что заснула в шавасане и мне приснился чудесный сон — такой, что не хотелось даже просыпаться. Мне хотелось снова погрузиться в него, однако я знала, что спать нельзя, ведь я должна сидеть и медитировать.

Один из голосов закручивался вокруг меня спиралью, становился громче, потом тише, потом снова громче и громче. Все хорошо, повторял голос. Я тоже была там. Голос был такой громкий, что слова как будто хлестали меня по лицу. Наконец он обрел в моей голове форму, и я поняла, кому он принадлежит.

Это был голос Индры. Ее лицо было всего в паре сантиметров от моего лица. Я лежала у нее на коленях. Мою ладонь, прижатую к сердцу, она накрыла своей. Когда она говорила, мое лицо обдавал поток воздуха. Я оглянулась, не шевеля головой, и увидела, что мои товарищи по семинару сидят в парах и массируют друг другу стопы. Лара плакала. Джессика тоже. Я, должно быть, что-то сказала, потому что Индра велела мне молчать. И протянула голубой пластиковый стаканчик, приказав выпить из него.

Я подняла голову, чтобы сделать глоток, но это было очень трудно, потому что я все время улыбалась. Вы только посмотрите на них, думала я. Мои прекрасные друзья массируют друг другу стопы. Я взглянула на Лару, надеясь, что та меня поймет. Она лишь заплакала громче.

Я начала смеяться и в тот момент поняла, почему иногда смех сравнивают с журчанием ручья: мне хотелось выпить свой смех, таким чистым и прозрачным он был. Как все потрясающе, думала я! Какие мы все потрясающие и идеальные!

Вдруг передо мной возник Лу и коснулся моей ноги. У него был спокойный, но любопытный вид.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил он и улыбнулся.

«Я люблю тебя», — подумала я.

Тут его лицо осветилось и стало таким, каким я его еще никогда не видела. Как будто он действительно прочел мои мысли. Он положил руку поверх ладони Индры, которая по-прежнему накрывала мою, а другой рукой убрал волосы, которые лезли мне в глаза.

— Сюзанн, — проговорил он, — кажется, у тебя только что поднялась кундалини.

Индра напряглась:

— Пусть спокойно попьет, Лу.

— Как ты себя чувствуешь? — еще раз спросил он.

Я не находила слов, чтобы ответить ему.

— Хорошо, — сказала наконец я, все улыбаясь и улыбаясь. И как это я раньше никогда не замечала, как сияют его глаза? — Что значит «поднялась кундалини»?

— Сюзанн, — спросила Индра, — можешь вспомнить последнее, что ты делала?

Я задумалась, а потом пересказала ей свой сон.

— Нет, что ты помнишь до того, как отключилась, пока еще была в классе?

— Бхастрику.

— А помнишь конкретный момент — во время бхастрики?

— Лу велел нам сделать мулабандху, и я сделала.

Лу сложил руки в намасте и кивнул:

— Скорее всего, это поднятие кундалини, Сюзанн.

— Но что это? — спросила я.

Лу взял мои руки в свои и заговорил. Он стал объяснять, что в основании позвоночника спит энергия, которую можно пробудить посредством пранаям или медитаций, и тогда поток праны поднимается по каналу сушумна… Тут я отвлеклась, потому что стала думать, какое это красивое слово — сушумна. Лу добавил, что во время поднятия кундалини человек может спонтанно делать асаны, мудры и крийи.

— Со стороны это похоже на припадок, — заключил он, — но это не так. На самом деле это — духовный прорыв.

Мне казалось, что я плыву на руках у Индры, как будто все напряжение в моем теле разом рассеялось. Мне хотелось лежать так вечно. Но я так же ничего не понимала.

— А… что со мной было?

Индра мягко сжала мое плечо:

— Как ты и сказала, это произошло сразу после того, как Лу велел сделать мулабандху. Ты сидела прямо, а потом вдруг упала на правую сторону и начала проявлять признаки повышенной неврологической активности. Затряслись руки и ноги, закатились глаза. Ты здорово напугала своих товарищей.

— Ух ты! — выпалила я — и вдруг поняла, какое красивое это выражение — ух ты! Чувствуя себя счастливее всех на свете, я поудобнее устроилась у Индры на коленях. — Я люблю тебя, — проговорила я.

Индра немного напряглась, но потом снова сжала мое плечо. Лу захлопал в ладоши, как мальчишка, и рассмеялся. Кажется, я раньше никогда не слышала, как он смеется. Я ему улыбнулась, а он — мне. Мы были как два счастливых укурка.

Занятие закончилось раньше положенного времени. На пути домой вдоль берега реки мы с Джесс молчали, и когда сидели у бассейна с Джейсоном и Ларой — тоже молчали.

А теперь вот сидим и молчим на веранде — каждая пишет в своем дневнике, только я время от времени отрываюсь и смотрю, как Су раскладывает приношения в храме перед нашим домом.

Алтарь в храме похож на большой трон. Трон для Бога. Су взяла одну корзину из банановых листьев, наполненную рисом, фруктами и цветами, а остальные оставила на подносе на нижней ступени нашей веранды. Водрузив корзинку на алтарь, она зажгла благовония, потом, зажав цветок лотоса пальцами, окунула его в тарелку с водой и побрызгала на алтарь, грациозно встряхивая запястьем. Потом закрыла глаза, положила свободную руку на центр груди, как при молитве, и склонила голову. Простые и прекрасные движения, за которыми я наблюдала каждое утро с тех пор, как приехала сюда, однако сегодня они меня просто заворожили. Этот ритуал преобразил ее. Стеснительная, хихикающая девчушка на глазах стала старше. Взрослее. Одухотвореннее благодаря контакту с невидимым.

Есть что-то знакомое в этих движениях, которые Су совершает у алтаря каждый день. И глядя на нее, я испытываю знакомое и очень приятное томление.

Каково это — поверить в невидимое? Поверить в него всем сердцем?

Девочка поднимает руки. Потом соединяет ладони в молитве. Склоняет голову. Она выглядит странно, ее движения выглядят странно и вместе с тем так знакомо. Это уже не похоже на обязанность, как я поначалу думала. Это похоже на то, что когда-то хотелось делать и мне — до того, как узнала, что это можно только мальчикам.

Джессика сидит напротив под лампой, вокруг которой порхает полдюжины мотыльков. Она пишет в тетради на пружинах, периодически посматривая на меня рассеянным взглядом и улыбаясь, как мать улыбается ребенку, первый раз сходившему в детский сад. Су ушла, и небо потемнело. Нас окружает зеленый лес, внизу — мерцающая голубая вода бассейна. Утренние муравьи сменились вечерними мошками, а петухов на время подменяют трещотки гекконов.

Мир изменился до неузнаваемости. И я вместе с ним.

Я — уже не совсем я.

 

4

Пробуждение… и снова пробуждение

Если бы вы знали, как бы мне хотелось на этом и закончить свою историю! Встать в ряды освобожденных и обессмертить свой духовный путь в его высшей точке. Но это был бы вымысел. Увы, пробуждение кундалини не стало для меня концом духовного пути, хотя некоторое время так казалось. Нет, оно стало началом пути, которому со временем предстояло стать все тяжелее. Срывам на этом пути предстояло случаться все чаще, а завесе иллюзий — быть гуще и туманней самой непроглядной и унылой сиэтлской облачной завесы.

Я, в общем-то, именно этого всегда и искала в религии: экстаза. Всю жизнь я ждала, когда же меня охватит духовный экстаз, и вот это случилось, причем буквально. Но что вызвало этот экстаз? Само понятие кундалини подразумевает, что есть некий духовный порядок в нашем мире и телах, так? Значит, поверить в опыт поднятия кундалини — практически то же самое, что и поверить в того, кто установил этот порядок. Были ли произошедшие со мной изменения чисто физическими? Были ли это всего лишь я и мои эксперименты с телом и умом с целью расширить сознание? Или мне удалось все-таки приоткрыть завесу вечности? Я не знала этого тогда. И не знаю до сих пор.

Летом 2009 года я познакомилась с одной женщиной, назовем ее духовным терапевтом. Когда мы с ней впервые увиделись, то я этого не знала и думала, что она обычный доктор. Мы встретились за коктейлями после спектакля в Мемфисе, и вскоре разговор зашел о Бали, йоге, а когда всплыл мой опыт поднятия кундалини, я постаралась не заострять особо на этом внимание. Сказала, что не уверена, что это было на самом деле. Мне очень не хотелось, чтобы она подумала, будто у меня не все дома. Вот я и предположила, что тот опыт мог быть вызван гипервентиляцией легких — всего лишь неврологическая реакция на перенасыщение кислородом. Или, сказала я, улыбаясь, чтобы она поняла, что я шучу, это был припадок, вызванной опухолью мозга, которая с тех пор, то есть уже семь лет, не давала о себе знать. Я сама рассмеялась над своей шуткой, потом, правда, испугалась: а что, если это действительно опухоль мозга и я умираю?

Иногда меня очень смущает мое поднятие кундалини. Или пробуждение кундалини. Или пробуждение кундалини шакти. Сами посудите, может ли быть что-то более странное, чем слова: «У меня пробудилась кундалини шакти»? Любой нормальный человек испугается, что за этим последует предложение сделать клизму с соком пшеничных ростков.

Проблема в том, что, сколько бы я ни напрягала свой ум в поисках объяснения этого происшествия, мне так и не удалось убедить себя, что оно не было духовным прорывом. Ведь медитировать сразу стало легче, и некоторое время у меня действительно было такое ощущение, будто я встала на путь, ведущий к реальному духовному прогрессу.

— Знаете, в чем ваша проблема? — сказала мне тогда та женщина. — Вы боитесь, что вас обманут.

Ей не надо было объяснять мне, что имелось в виду, ведь она сразу попала в точку. Да, мне действительно постоянно видится подвох во всем. Не хочу, чтобы мне голову заморочили. Но порой возникает такая мысль: ну обманут меня — и что? Если я всю жизнь буду верить во что-то, допустим во всемогущего Бога и загробную жизнь, а потом умру и пойму, что нет ни рая, ни Бога, ни посмертного воссоединения с бабушками и дедушками, какая разница?

Никакой. Ведь я буду уже мертва. И мне будет все равно. Зато при жизни можно огрести все бонусы, прилагающиеся к вере, — спокойствие души, способность жить в настоящем и не бояться смерти. Система ценностей, благодаря которой я буду честной и дисциплинированной. Если с помощью плацебо вылечивают симптомы болезни, кому какое дело, что это всего лишь сахар?

Мне. В том-то и проблема.

Вот если б можно было бы объявить, что это мои родители виноваты в том, что я боюсь быть обманутой, как было бы здорово! Все всегда проще, когда валишь вину на родителей. Мама и папа воспитывались в разной вере. Меня растили католичкой, но отец принадлежит к епископальной церкви. Дело в том, что, когда папа просил маминой руки, она согласилась при одном условии — что дети будут воспитываться католиками. Отец согласился, но поставил свое условие: ходить они будут в обычную школу.

Таким образом, мои родители запустили семейный эксперимент, призванный воспитать верующих детей, обладающих, однако, широкими взглядами. Довольно опасный эксперимент, если учесть, насколько глубоко влияние на неокрепшие умы как католической церкви, так и обычной школы. В детстве мы были окружены людьми различных верований, но исправно посещали мессу по воскресеньям, возвращаясь в школу по понедельникам, в результате трое из четырех детей в нашей семье прошли католическую конфирмацию.

Отец хотел, чтобы мы научились думать самостоятельно. Когда я была маленькой, он каждый день, вернувшись с работы в юридической фирме, устраивал за обеденным столом дискуссионный клуб. Папа научил нас никогда и ничего не принимать на веру. Бездоказательные утверждения были главным противником за нашим круглым столом. Если мы не находили доказательств нашим словам, то проигрывали. Я слушала, как папа рассуждает, и мечтала стать таким, как он, — в первую очередь для того, чтобы напрочь разрушить его безупречную экономическую аргументацию своими жалостливыми доводами в защиту социальной политики. Однако мне не хотелось быть излишне эмоциональной или выдавать чужое мнение за свое. Я стремилась научиться самостоятельному мышлению.

Мама же была мечтательницей и куда больше интересовалась духовной жизнью. Она занималась музыкой и на протяжении всей моей юности прилагала усилия, чтобы быть хорошей матерью в духе католичества, то есть уберечь девственность своих дочерей, не уставая напоминать им, что аборты и разводы неприемлемы и так будет всегда. Однако теперь, когда дети выросли, она постепенно отпускает на волю свое истинное «я», проявляя себя неортодоксальной католичкой, следующей правилам, в которые верит, и отвергающей остальные. Она всегда очень старалась убедить нас, что католический Бог страшен, но даже в детстве я понимала, что ее вера — на самом деле вера художника. Она видит Бога в красоте, особенно природной. Каждое лето мы с семьей неделю жили в домике на побережье, принадлежавшем деду и бабушке, и на закате мама водила нас с сестрой и братьями на долгие прогулки по океанскому берегу. Мы собирали ракушки и камни и любовались набегающими волнами. И когда солнце опускалось над морем, она брала нас за руки, устремляла взгляд к волнам и небу и, затаив дыхание, говорила: «Вот вам доказательство, что Бог есть».

Теперь мы в шутку повторяем эту фразу, когда пьем пиво или смотрим особенно дурацкое кино, но она до сих пор одна из самых любимых. Вот вам доказательство, что Бог есть. Однако в детстве, глядя на фиолетово-красное небо и заходящее солнце, растекающееся по линии горизонта расплавленным золотом, я задавалась вопросом: а так ли это? Чувствую ли я присутствие Бога, глядя на закат? Кажется ли мне, что Он рядом?

Несколько лет назад я ходила к Амме, индийской гуру. Я немного о ней знала, за исключением того, что она специализируется на безусловной любви. И выражает это в объятиях. То есть обнимает всех, кто выстроился в очередь. Однако объятия Аммы отличаются от тех, которыми обмениваются все детишки в младших классах, своей духовностью. Ее объятия — простейшее выражение связи между телом и душой.

Амма была пухленькой и улыбчивой, напоминала мне Йога-нанду — милого гуру-медвежонка, обожающего сладости. Она принимала почитателей, сидя на троне в одном из павильонов выставочного центра в окружении своих чудаковатых последователей, большинство из которых были иностранцами с затуманившимся взором и щеголяли желтыми и белыми балахонами.

Я слышала о том, что иногда достаточно лишь обняться с Аммой, чтобы пробудилась душа. Ее объятия считались целительными. А еще говорили, что они способны изменить всю жизнь. Я была подходящим кандидатом по всем трем пунктам. Играла живая музыка, мантры, распеваемые последователями, витали над Аммой, как облако. Услышав мантры, я вспомнила наш вантилан на Бали, и безликий выставочный зал вдруг словно согрелся хором восхвалений на санскрите. Меня охватила надежда, что я смогу вновь испытать утерянное чувство.

На экране, над сценой, где Амма обнималась с людьми, крутили кино. Кино о том, как Амма обнимается с людьми. Она обнималась с жертвами землетрясения, жертвами цунами, детьми с волчьей пастью, а также с Биллом Клинтоном. В другом конце зала стояли столы и мешки с сувенирами, как на благотворительном базаре. Я пришла на встречу со старой подругой по имени Кейша, и, поджидая возможности влиться в очередь на благословение, мы разглядывали кофейные кружки, ручки, брелоки и магниты с лицом Аммы на них. Я купила магнитик за четыре доллара. Кейша зачарованно смотрела на стопки фотографий Аммы. Взяв одну, провела по ней пальцем.

— Не трогайте! — крикнула одна из последовательниц Аммы, не индианка, а старая хиппи с седыми длинными косами и затуманенным взглядом. — Сейчас заляпаете своими пальцами, и мы их потом продать не сможем.

Кейша вытаращилась на старуху хиппи как на ненормальную, а я занервничала. Когда Кейша злится, мне почему-то всегда кажется, что это я виновата. Кейша отвернулась от стола и в полный голос провозгласила:

— О Амма, спаси меня от своих последователей!

Вскоре после этого Кейша ушла, но сперва взглянула на Амму, потом на меня, и сказала:

— Знаешь, наверняка легко любить всех, когда к тебе относятся как к богине-матери. — Я рассмеялась, а Кейша пожала плечами: — Это не значит, что я завидую.

Мы попрощались, и я одна встала в очередь за объятиями. Я не расстроилась, что Кейша ушла — ведь я явилась сюда, чтобы выяснить, куплюсь ли я на это, смогу ли поверить той, кого все называют гуру. Мне хотелось проверить на себе Амму.

В этой очереди стояли люди, которые надеялись на чудо. Родители с детьми в инвалидных колясках. Женщины в платках после химиотерапии. Здесь были люди, нуждавшиеся в вере, как никто другой. Продвигаясь в очереди, я увидела, как Амма обнимает младенца с трубками в носу, и попыталась тут же забыть об этом: ну разве можно быть объективной, когда Амма обнимает больного ребенка? Она прижимала младенца к груди и баюкала его, как своего собственного. При взгляде на нее мне захотелось, чтобы она действительно обладала силой. И умела творить чудеса.

Совсем иную реакцию у меня вызывали на вид здоровые люди из очереди — такие же, как я. Счастливые, сияющие жители Сиэтла, которые вели себя так, будто их поразила молния, стоило лишь Амме обнять их. Они поднимались с улыбкой до ушей и слезами на глазах. Мне казалось, что вся эта блаженная показуха после объятий — это уж слишком. Но, должно быть, со мной что-то было совсем не так, раз мне хотелось отхлестать их по щекам, хотя они всего-то наслаждались безусловной йогической любовью.

Ряды ожидающих благословения начинались из глубины комнаты. Добравшись туда, надо было занять место и постепенно продвигаться к первому ряду. Очутившись во внутреннем кругу, где сидели около семидесяти последователей, медитируя на мягких подушках и сияя блаженными улыбочками, надо было предъявить билетик и отдать сумку и все остальное, что могло бы воспрепятствовать объятию. Подползая к Амме на коленях, я чувствовала себя идиоткой, собачкой, которая поднимает голову, смотрит на хозяина и говорит: «Да, хозяин?»

Она обняла меня и прижала к груди, при этом напевая мне в ухо что-то вроде «Буль-буль-буль-буль-буль». От нее чудесно пахло чистым бельем и сандалом, этот запах был со мной всю дорогу домой.

Кстати, в любом магазине здорового питания продаются духи Аммы. Называются «Роза Аммы».

Потом, шагая в час пик по Мерсер-стрит, я не ощущала особых изменений. Это было совсем не похоже на то, что случилось на Бали. Но, наверное, я сама была виновата. Я же так и не сумела отпустить себя и раствориться в объятиях Аммы. Была слишком занята размышлениями: правда ли это? Я что-нибудь чувствую? Доказывает ли существование Аммы, что Бог есть?

Я не смогла однозначно ответить «да» на этот вопрос. Амма была как океан, как закат, но я не чувствовала, что она замечает мое присутствие.

Я читала, что некоторые гуру, разглядев особый потенциал в одном ученике, могут помочь ему достичь просветления, лишь коснувшись пальцем. Именно этого я и ждала.

А еще надеялась увидеть вторую Индру.

То, что произошло со мной на Бали, было совсем из другой оперы. Мой опыт поднятия кундалини — он случился со мной. Мне было некогда сомневаться или искать доказательства — опыт сам стал доказательством, что в этой йоге что-то есть. Я раньше смеялась над идеей единства тела и души, над тем, что это на самом деле одно. Однако этот физико-психический опыт все расставил на свои места: нет никакой границы между телом и душой. И если ее нет, значит, нет и границ между мной и остальным миром.

Так значит ли это, что мой опыт поднятия кундалини является доказательством существования Бога?

Не совсем так. Но одно он точно доказывал — что йогическая философия в чем-то права. Мое сознание оказалось глубже, чем я предполагала. После пробуждения кундалини медитация стала напоминать ныряние в подводные ущелья сознания, и каждый день я обнаруживала новые лабиринты. Чем глубже я погружалась, тем яснее чувствовала присутствие чего-то, что можно охарактеризовать только одним словом — нечто Божественное. Это был не тот Бог, которого я знала в детстве, а другой — любящий и существующий за пределами привычного мира. Одним словом, не Бог, а нечто Божественное.

Лу велел обратить особое внимание на физические ощущения в тот день и, если заболит голова или мышцы, сказать ему, потому что тогда может оказаться, что мой припадок действительно имеет больше отношения к неврологии, чем к духовному пробуждению. Однако я чувствовала себя нормально. Мало того, мне казалось, будто я наконец поняла все, и истина, открывшаяся мне, была проста: все в этом мире нуждается в любви. Я была готова спасти мир своей любовью. Если бы я тогда знала про Амму, то предложила бы своим товарищам по семинару, а также всей соседней деревне выстроиться в очередь за объятиями.

Правда, Лу меня кое о чем предупредил. Он сказал, что я не должна привязываться к своему опыту. Что надо его отпустить. И если я попытаюсь его повторить, это будет шаг назад. Он сказал, что я должна каждый день начинать с нуля и медитировать так, будто у меня никогда не поднималась кундалини — как будто в первый раз. Я должна быть дисциплинированной и не позволять своему эго прикрываться личиной духовности.

Мне показалось, что я ничего глупее в жизни не слышала. Отпустить? То есть вернуться к жизни до того, как пережила эту встряску и стала свободной? С какой стати нужно расставаться с этой эйфорией, этим бесстрашием и вновь становиться той прежней собой, которую мне так не терпится поскорее оставить в прошлом? Мне пришло в голову, что, возможно, следует довериться своей интуиции, которая сообщала, что хватит с меня неопределенности, хватит страха. Теперь у меня есть ясность и сила, и я не собираюсь сдаваться без боя. К тому же все смотрят на меня как на настоящего мудреца, так с какой стати мне их разочаровывать?

26 марта

Когда умерла моя прабабушка Номма, мне было четыре или пять, и в моей жизни прежде никто не умирал. Мама сказала, что бабушка в раю, который я представляла красивой комнатой с высокими потолками и красными бархатными шторами на всех окнах, где кто угодно мог ответить на любой твой вопрос.

Жизнь, смерть — зачем нужна такая сложная и болезненная игра? Я знала, что жизнь — игра, потому что мне с детства внушали, что в конце будут победители и проигравшие. И я знала, что эта игра разбивает сердца, потому что видела, как бабушка плачет, и она призналась, что ее сердце разбито. Номма была ее мамой. Если бабушкина мама может умереть — да вообще, любая мама, — тогда в чем смысл? Я представила Номму в красивой комнате, где даются ответы на все вопросы, и представила, что, когда настанет мой черед, именно она встретит меня у входа, посадит на колени и станет гладить мои детские кудряшки, передавая мне все свои глубокие знания.

В детстве эта комната часто появлялась у меня перед глазами в снах и грезах. Помню, мне казалось, что оттуда я пришла и когда-нибудь туда вернусь.

Красные шторы? Высокие потолки? Может, я вспоминала себя в утробе?

То было место, полное безмятежности и покоя.

Примерно так я сейчас воспринимаю медитацию. Словно я очутилась в знакомом месте из снов, где я — лишь душа, ждущая воплощения.

27 марта

Индра и Лу замечательные, они поддерживают меня и любят. Сегодня Индра велела мне замедлить дыхание. По ее словам, в данный момент я прохожу глубокое эмоциональное и физическое очищение, но нельзя его форсировать — нужно просто сосредоточиться на дыхании. А я не хочу. Я тут отрываюсь по полной, в духовном смысле. У меня все получается вообще без усилий — от медитации до балансов на руках. При этом совсем не хочется банально наблюдать за дыханием. Ведь я готова дотянуться до небес и воспарить!

Позже

Мы с Лу связаны на духовном уровне, причем никто другой наверняка не поймет каким образом. Дело в том, что он читает мысли.

И я.

Сегодня на занятии я отправила ему мысленное сообщение. Мы медитировали, и я решила его проверить.

В последние недели Лу несколько раз делал мне замечание, что во время медитации я поворачиваю голову немного вправо. Когда я занималась игрой на пианино, было то же самое — кажется, я лучше слышу левым ухом. По крайней мере, такова моя теория.

Итак, мы медитировали, и я мысленно обратилась к Лу с вопросом: поворачиваю ли я сейчас голову? И клянусь, он ответил мне тут же: «Сюзанн, твоя голова стоит ровно. И сидишь ты хорошо».

О, я готова вечно этим заниматься! Никогда не вернусь домой.

28 марта

Со дня нашего приезда у меня постоянно возникают вопросы: что такое чатуранга дандасана? о чем на самом деле «Йога-сутры»? почему в позе лошади нужно дышать через йони?

Но теперь все иначе! Теперь каждый вечер мы собираемся вокруг стола на нашей веранде, когда последние лучи жидкого золота стекают на сверкающий плиточный пол, и уже мои бывшие наставники расспрашивают меня о поднятии кундалини.

А когда я отвечаю, склоняются ближе и слушают.

Я все время вспоминаю шестой класс школы. Вот на что это похоже — на сборище шестиклассниц. Только теперь я — первая девочка, у которой начались месячные, и все остальные хотят знать, как скоро их ждет то же самое.

Как же я люблю своих йоговских друзей. Мне кажется, теперь я их понимаю — искренне и глубоко.

29 марта

Сегодня я ощутила свое родство с деревьями. Медитировала на раскидистые деревья с большими зелеными листьями, тянущимися к небесам, и думала: о да, как же я вас понимаю.

Отстраненность и одновременно вовлеченность.

Лу объяснил, что есть разница между отстраненностью и равнодушием. Я не сразу поняла, что он имел в виду. Я всегда думала, что в йоге и восточной философии главное — непривязанность, то есть ты сидишь на горе и плевать хотел на всех и вся, потому что находишься в трансе. Лу же говорит, что это равнодушие, а не отстраненность, и цель йоги вовсе не в этом.

А в том, чтобы не привязываться к плодам наших трудов, то есть делать все ради самого действия. К примеру, сегодня я решила сделать стойку на голове, но, увы, не получилось войти в нее изящно. В другой раз я бы потратила кучу энергии, беспокоясь, что мои товарищи смотрят на меня, осуждают или чувствуют свое превосходство, потому что могут встать на голову, а я — нет. И в итоге сделала бы ее, силой закинув себя наверх, или вообще не стала бы делать и отдохнула в позе ребенка. Однако сегодня я поняла, что мне нужно отстраниться от результата, то есть самой стойки. И сосредоточиться на попытках изящно войти в позу, что я и сделала.

Вот почему йоги пытаются говорить только правду: потому что при помощи слов мы манипулируем людьми, чтобы получить определенный ответ. Поэтому, говоря лишь правду, мы не можем словами предвосхитить результат. Например, будет совсем не по-йоговски сказать официантке: «Да нет же, это не проблема. Вы могли бы, конечно, принести мне солонку для этого совсем несоленого блюда, но поистине, какая разница — я вовсе не стремлюсь, чтобы моя еда была вкусной».

Нет, настоящий йог сказал бы: «Тут не хватает соли». И это правда! Ух, да начни я практиковать такую йогу в Сиэтле, меня мигом линчуют за отсутствие хороших манер. Слава богу, что я в Нью-Йорк переезжаю.

Отстраненность — это когда мы осознаем, что наши эмоции не более чем облака, солнечные вспышки, погодные явления. Они проходят. Так что, вместо того чтобы чувствовать гнев или печаль и кататься в них, как свинья в грязи, я распознаю эмоции как приходящее и знаю, что рано или поздно от них ничего не останется.

Эта ясность пришла ко мне, потому что опыт, который я пережила, не имеет ничего общего с эмоциями. Поднятие кундалини — не погодное явление, оно как новое небо. Сегодня Джессика предположила, что, возможно, все дело в эмоциях: мол, все внимание, которым я теперь окружена со стороны учеников и других участников, просто ударило мне в голову, и я вообразила, что жизнь прекрасна. Я и сама бы так подумала, если бы не пришедшая с опытом ясность. Что доказывает: к эмоциям это не имеет отношения.

Вот бы Джессика опять на эту тему заговорила, тогда бы я ей все объяснила.

30 марта

В Убуд и окрестные деревни на сбор подросшего риса приехали работники с Явы. На них остроконечные соломенные шляпы, похожие на ракушки, которые мы в детстве собирали на море. Перед классом я сидела в вантилане и смотрела на эту необыкновенную красоту: сборщики риса сильными руками срезают сухие пожелтевшие стебли посреди лимонно-зеленых террас. Я сегодня поняла, глядя на них, что раньше, увидев этих мужчин и женщин за работой, испытала бы чувство вины: мол, сижу тут в павильоне для занятий йогой и делаю вид, будто их труд — что-то романтичное. Но теперь я просто могу наслаждаться зрелищем без всяких мыслей и смотрю на них, потому что это красиво.

Я принимаю мир таким, какой он есть.

За одним исключением.

Мне бы хотелось побольше общаться с Индрой. Я подумала, что, раз уж у меня случился этот прорыв, мы с ней теперь будем больше времени проводить вместе вне занятий. Например, я буду приходить к ней домой и сидеть на балконе пить чай, а еще мы будем заплетать друг другу косы. Или что-то подобное.

31 марта

Ребята обсуждают, как трудно медитировать. На этот раз меня эти жалобы не раздражают. Джейсон и Лара пришли к нам в гости и заявили, что медитация дается им нелегко и они хотели бы посоветоваться.

— Повезло тебе, — сказала Лара и взглянула на меня своими зелеными глазами, которые сегодня были какие-то особенно зеленые. От зависти, наверное. — Мы несколько тысяч баксов потратили, чтобы испытать то же, что ты, а у тебя раз! — и само получилось.

— Расскажи нам опять, что тебе привиделось, — попросил Джейсон, и я рассказала, но мне было их так жалко! Они словно зациклились и сами устраивают себе саботаж: говорят, что медитация — это тяжело, а потом анализируют почему. Но это же ни капли ни тяжело! Надо просто перестать стараться, это очень просто.

Но возможно, это мне так кажется, ведь у меня особый талант медитировать.

Позже

Сегодня занятие закончилось очень странно. Джейсон здорово умеет изображать Лу: садится в позу лотоса и начинает растирать себя, как массажист, наглотавшийся колес, потом призрачным голосом обращается к нам: «Люди» — и слегка косит глаза, словно мысленно переносится на другую планету. Мы заставили его показать этот номер Лу в конце занятия, а я встала рядом с Индрой и тоже стала смотреть. Все очень смеялись, особенно Лу — вот уж не думала, что он способен так развеселиться. Вообще трудно поверить, что раньше я боялась этого чудесного и доброго парня.

Но украдкой я поглядывала на Индру. Я чувствовала ее присутствие, и она вся сжалась от напряжения. На лице ее была улыбка, но неискренняя. Как будто ее заставили смотреть на что-то очень неприятное и неподобающее. Мне показалось, она не знала, куда себя деть. Никогда не видела ее такой. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке. Не думала, что ее можно задеть.

Может, ей наша пародия показалась неуважительной? Или же она хотела, чтобы мы такой же номер подготовили и для нее?

С другой стороны, после занятий она всегда становилась отстраненной. Может, просто проголодалась и хочет скорее пойти обедать? Барбель это тоже заметила.

— Кажется, Индре совсем наше представление не понравилось, — сказала она за ланчем из зеленых водорослей и риса.

1 апреля

Пасхальное воскресенье.

Лежу в кровати и пытаюсь смириться с тем, что да, мне немного больно, но это пройдет. Я отстраняюсь от боли и сосредоточена исключительно на записях в данном дневнике.

Ой, какой симпатичный геккончик бежит по подоконнику! Меньше моего мизинчика!

Так. Надо сосредоточиться. Пасха. Воскресение Христово. Вот только в церковь мы не ходили. Я даже не знаю, есть ли они на этом острове. В индуистские храмы тоже не ходили. С какой стати?

Зато мы пошли в спа. Под названием «Нирвана». Звучит очень возвышенно, да? (С этой модой на все духовное иногда до смешного дело доходит. Вот в восьмидесятые, к примеру, спа наверняка бы назвали просто: «Салон для тех, у кого денег до фига, в отличие от тех, кто не ходит в наш салон!» Но в наше время все, что стоит кучу денег, должно быть связано с «духовными поисками», иначе мы это не одобряем.)

Ну и что? В какой-то степени мой опыт посещения спа можно назвать духовным. Или я просто больше не провожу границ между телом и душой, поэтому мне нравится, когда меня массируют и нянчатся со мной? Я, как дитя малое, простираю к миру свои ручонки.

Джессика немного поплакала, когда нам делали педикюр. Женщина, которая ей занималась, срезала примерно двадцать слоев мертвой кожи и мозолей с ее пяток. Ей, наверное, теперь придется носить обувь на размер меньше. Готова поспорить, педикюрша таких пяток за весь день не видела.

— Эти мозоли у меня от хождения по земле, — объяснила Джесс, глядя, как у ее ног высится кучка обрезков, похожих на тертый пармезан. — В этих мозолях вся моя жизнь! — Она беспомощно взглянула на меня.

— Считай, что твои пятки переродились, — ответила я. — Пусть это будет жертва в честь Воскресения Христова. Начало нового цикла.

Услышав про циклы, она малость повеселела.

На самом деле, сеанс в спа «Нирвана» и вправду стал для меня своего рода духовным перерождением. Я прошла через огонь, чтобы достичь спасения. Преодолела вершины страха и мучений и стала ближе к Господу.

Видите ли, сегодня мне впервые в жизни сделали эпиляцию зоны бикини.

И что самое невероятное, я, видимо, так много времени провела в медитации и за практикой йоги, что научилась расслабляться моментально. Поэтому, несмотря на то что каждый раз, когда Рени (косметолог) срывала с меня очередную полоску с волосами, я выла от боли, спустя буквально секунду я засыпала. Она тем временем намазывала горячим воском мою ногу и аккуратно прижимала к ней тряпочку. Стоило дернуть за нее — как я просыпалась с воплем и визжала, как будто с меня заживо сдирают кожу. Но потом снова засыпала, пока Рени не принималась за повторную обработку — и визг возобновлялся. Рени морщилась и кривила рот. Я видела по выражению ее лица, что она считает меня очень странной.

— Больно, больно! — предупреждала она и хихикала, закрывая рукой рот. Я открывала глаза и вопила, а она срывала очередную полоску. — Жжет, жжет!

Мне было почти невыносимо смотреть, как она морщится, чтобы удержаться от смеха, и я сама рассмеялась, а она, вслед за мной, тоже. Это случилось как раз в тот момент, когда женщина дернула за полоску. Рука у нее ослабла, и вместо того, чтобы дернуть, она просто натянула кожу. Я застонала, как умирающая кошка. А потом уснула.

Закончив свои пытки, Рени проводила меня в душ под локоть, как бабульку из дома престарелых. Рядом с душевой кабинкой стояла большая ванна на кованых ножках, дно которой было усыпано свежими цветами и пряностями. Рени запустила воду и намылила меня в душе. Вот теперь я действительно чувствовала себя ребенком! Она даже помыла мне между ног, отчего я, разумеется, снова начала хохотать. Я отвернулась в сторону, чтобы Рени не заметила, но та лишь вопросительно взглянула на меня и пожала плечами, словно спрашивая: что, не хочешь быть чистой?

Потом она проводила меня к ванне. Та наполнилась теплой водой так, что цветы теперь плавали на поверхности, и я залезла, раздвигая слой гардений и плюмерий. Рени вручила мне желтую керамическую кружку с горячей водой с добавлением меда и кусочками имбиря, а потом ушла. Я погрузилась в воду, коснувшись подбородком цветка гардении. На внутреннем небосводе появилось маленькое облачко — чувство вины, а может быть, страх, — появилось и проплыло мимо. Это были те самые вина и страх, которые я чувствовала всю свою жизнь, однако теперь я могла просто наблюдать за ними, признавать их присутствие — и отпускать.

Это самый потрясающий навык, которому я когда-либо научилась.

Я откинула голову и посмотрела в небо через окно без стекол на потолке. Раздвинув плавучую завесу из цветов, положила ногу на край ванны и погрузилась глубже в горячую воду, слегка посмеявшись над гинекологическим опытом в душе и поразившись новому необычному чувству — свободе от самой себя. Я глотнула чай и посмотрела на себя в ванне. Цветы были канареечно-желтого, лилового, розового и кремово-белого цвета и отбрасывали на животе расплывчатые тени — пятна и кляксы, как из теста Роршаха.

Чай был в меру острым, и я представила, как он оказывает очищающее воздействие на мой организм. Когда в кружке остались лишь кусочки имбиря и палочки корицы, я вытряхнула их в воду, наклонилась и поставила кружку на пол. При этом раздался чудесный звук: тихий звон керамики о каменную плитку.

«Спасибо за этот звук», — подумала я.

Я потянулась мокрой рукой, к которой прилипли маленькие цветочки и кусочки красно-желтых специй, и снова взяла чашку. Поднесла ее к носу, вдыхая слабый аромат имбиря. А затем снова опустила кружку на пол, чтобы услышать этот звук. Как каблучки по каменному полу.

Я еще несколько раз подняла и опустила кружку.

«Спасибо за этот звук», — снова подумала я, направляя свои мысли в окно. Потом, поплескав руками в воде с цветами, подумала: «Спасибо за эту ванну. Спасибо за эпиляцию и за сыпь, которая наверняка появится». Потом я вспомнила своих товарищей по йога-семинару, друзей из Сиэтла, сестру, братьев, родителей, бабушку и дедушку — всю свою семью. И за них сказала спасибо. Подумала об Индре и Лу, и о Джоне тоже, и, преисполненная благодарности, подняла руки над головой — цветы посыпались на меня сверху. Спасибо, спасибо, спасибо! Я опустилась в воду так, что над поверхностью остались только глаза. Я слышала в ушах биение своего сердца. Цветы на воде оказались на уровне взгляда. С такого ракурса они выглядели как яркие разноцветные джунгли. Я долго смотрела на них, пока не почувствовала первые укольчики в паху, которые вскоре превратились в пурпурную сыпь, из-за которой я даже сейчас проклинаю существование горячего воска.

Но достаточно вспомнить, что это всего лишь боль, и… Видите? Боли уже нет.

Хм… Ну, почти нет.

2 апреля

Сегодня на полотенце в ванной сидел паук размером с мою ладонь! В ту же секунду Джессика, чистившая зубы рядом, издала жуткий испуганный вопль, но я даже не вздрогнула. Просто отложила полотенце.

Насекомые меня теперь не беспокоят. Раньше беспокоили. Но теперь, разглядывая их укусы на руках и ногах, я только восхищаюсь, какие они разные. Некоторые здоровые, с четвертак, и розовые, как мои губы, а есть похожие на мелкую белесую сыпь. Укус на коленке напоминает Сатурн — маленький и кругленький, опоясанный красным кольцом. Какое интересное дело вы делаете, про себя говорю я насекомым. Я вот ем то, что растет на рисовых полях, а вы едите меня. Мы все — одно целое!

Джессика отказалась возвращаться в дом, пока я не выброшу паука в кусты под верандой. Бедняжка. Ей столько еще предстоит понять.

Позже

Что-то странное и новое случилось сегодня. Я стояла в позе воина и чувствовала себя настоящим воином, с сильным и открытым сердцем, когда тихонько пукнула. Совсем немножко. Можно сказать, пукнула таким легким, прозрачным сопрано.

И знаете, что я поняла? Пукать при людях — весело! Чувствуешь такую свободу! Это всего лишь продолжение моего естественного состояния, единства души и тела. Медитация вслух. Это все равно что петь мантры, только… попой.

Ооооо… ну ладно, допустим, я вру. Ни капли это было не весело. А ужасно. Мне хотелось умереть. До сих пор хочется. Но я работаю над собой. Пытаюсь отстраниться от своего пука. Пуки и эмоции — как облака. Они прилетают и улетают.

Но какой это все-таки позор.

Позже

Идет дождь.

Я сидела на кровати и медитировала, стараясь не думать о некоторых вещах. Не переживать заново те моменты, когда могла бы быть более сдержанной. Не хочется думать, что я себя подавляю.

Хотя нет, знаете: да ну это все к чертям. Я не себя подавляю, а свой пищеварительный тракт.

Хочется умереть. И смешно. Кажется, я сошла с ума.

Позже

По-моему, у меня истерика. Я смеюсь, плачу и прячусь под одеяло. Джессика поверить не может, что я так расстроилась из-за какого-то там пука. Она принесла мне имбирный чай на подносе и йогурт. Мол, йогурт полезен для пищеварительного тракта. А потом пукнула ртом, как маленькие дети делают. Села на кровать и пукнула еще раз. «Извините!» — воскликнула она и продолжила пукать, пока у нее тоже не началась истерика и она не облилась имбирным чаем.

Обожаю Джессику.

3 апреля

Я прочла все свои книжки! И «Бхагавад-Гиту», и «Упанишады», и «Йога-сутры». Я робот для чтения священных текстов!

И вот теперь схожу с ума, так хочется что-нибудь почитать. Барбель сжалилась над мной и одолжила кое-какие свои книжки. У нее есть «Упанишады» без сокращений, не то что мои презренные отредактированные. Еще она дала мне книги по древней аюрведе — это медицинская наука, напрямую связанная с йогой. И смотрите, что я нашла: рецепт для излечения от сумасшествия, одержимости демонами и эпилепсии:

«Коровью мочу проварите примерно с тремя килограммами гхи, добавьте 200 г асафетиды, черной соли и смесь черного перца, длинностручкового перца и сушеного имбиря».

Знаете, если бы мне пришлось выбирать, чью мочу пить — коровью или собственную, — мой выбор был бы очевиден. Абсолютно очевиден. Я бы убила себя.

Сон: Джона приезжает на Бали, и я его не сразу узнаю. Он, разумеется, обижается. Мы садимся на ступеньки веранды, с трех сторон открытых порывам ветра и пелене дождя, который бьет нас в лицо и треплет деревья. Я встаю на дворе под дождем, а Джона говорит: «Ты сейчас испачкаешься и не сможешь достигнуть просветления. Маленькие ножки застрянут в грязи, и с места не сдвинешься».

4 апреля

У Джессики случился прорыв с открытием таза — в позе лошади она поняла, что, когда дышишь через йони, нужно особенно сосредоточиться на выдохах. Чтобы отпраздновать сие достижение, она всех нас пригласила за покупками и теперь одевается на прогулку, заплетает свои золотистые волосы во французскую косичку и надевает сережки из розового кварца. Мне она велела надеть светло-розовое льняное платье. Что ж, велела — так велела. Как-никак, сегодня у нее праздник.

Правда, у меня возникли сомнения насчет того, можно ли нам вообще предаваться шопингу. Я медитирую примерно пять миллионов часов в день, а в оставшееся время изнуряю все мышцы своего тела в вантилане с одной лишь целью — чтобы можно было спокойно медитировать. Действительно ли я хочу приносить в жертву ясность сознания, наполняя сердце мирскими желаниями?

Но нет. Я не собираюсь отгораживаться от мира — я просто буду практиковать отстраненность. Вот Ганди не отгораживался от мира, и я тоже не буду.

Джессика совсем иначе воспринимает покупки. Сегодня утром она заявила, что мода — это золотые прожилки женственности в серой скальной породе мужественности. Ее гуру по распределению половых ролей говорила, что женственность проявляет себя в желании украшать. Я же ответила, что, по-моему, мода — это всего лишь очередная индустрия, нацеленная на получение наших денег. Да и не кажется ли ей чистым безумием то, сколько денег и усилий вкладывается в стремление угнаться за переменчивыми тенденциями?

— Но в этом вся суть! — воскликнула она. Она стояла передо мной в длинных черных льняных брюках и льняной рубашке с длинным рукавом, небрежно обернув вокруг шеи зеленый шарф из батика. Именно эфемерная природа моды, по словам Джессики, делает ее женской силой. — Женщины в этом мире — само воплощение переменчивости. Ничто так не меняет мир, как рождение новой жизни.

Меня поразил ее изящный вид: хрупкая талия, маленькая грудь, узкие плечики. В своем розовом платье я вдруг почувствовала себя какой-то сосиской — белой, жирной и крапчатой, как мюнхенская колбаска, — и сразу захотела пойти и купить что-нибудь, что обновит меня. Джессика, кажется, разделяла мои чувства — она воздела руки над головой, и тонкие рукава рубашки задрались, обнажив ее сморщенные локти.

— Сегодня нас ждет превращение!

Джессика говорит, что, совершая шопинг, мы поклоняемся Кали — богине разрушения и трансформации. Когда в твоей жизни случается большой прорыв, ты словно рождаешься заново, но, чтобы принять эту новую себя, нужно уничтожить себя старую — и все старые шмотки, которые носила.

Вечер

Какой день, какой день! Сидим в «Каса Луна», красивые и блаженные после долгих часов одухотворяющего шопинга.

Если бы я могла, то прожила бы этот день еще раз сто. Хочу сохранить его, завернуть в шелк и положить в симпатичную маленькую коробочку из сандала, чтобы доставать и любоваться, когда захочется.

Я сегодня влюбилась. Это проблема. Но все равно, как приятно! Я больше не отгораживаюсь от мира!

Но сохраняю отстраненность, разумеется.

Мы начали прогулку с Кампухана, где маленькие красные плоды во время утренней грозы попадали на землю и были раздавлены множеством ног. В результате подошвы наших шлепанец липли к дороге. Кампухан — ближайшая к Убуду деревня, тут полно сувенирных магазинов. Мы зашли в один и через пару минут вышли, купив бирюзово-пурпурные шарфы, выполненные в технике батик.

И знаете что? Я вдруг сразу вернулась в состояние полного блаженства. Как будто поднятие кундалини произошло сегодня утром. Я уже забыла, что почти такой же кайф можно испытать, просто отдав кому-то деньги в обмен на шмотки. Джессика абсолютно права насчет трансформирующей силы шопинга. В ювелирной лавке я стала представлять, как буду ходить в Нью-Йорке, вся обвешанная потрясающими серебряными украшениями, с китайскими палочками в волосах, и украшать свой городской экошатер масками Шивы и Шакти. Приходя ко мне в гости, люди будут говорить: «Она много путешествует по миру. Интересуется разными культурами. У нее исключительный вкус. Для нее каждый отпуск — духовное путешествие».

Я купила резную скульптуру мужчины с громадным торчащим пенисом, который сидел, согнувшись пополам и зажав глаза руками, точно хотел сказать: «Не могу поверить, что он такой большой». Спорим, ни один из гостей не удержится, чтобы не высказаться по этому поводу?

Когда мы подошли к Убуду, солнце уже светило в глаза, хотя по канавам бежали потоки дождевой воды. Мы проходили мимо павильонов, где мужчины в шортах и майках мастерили каких-то существ из проволоки и папье-маше для грядущего фестиваля.

Джессика тем временем восторгалась моим кольцом с лунным камнем, которое переливалось разными цветами, и ее голосок от восторга становился все выше и выше. Я, в свою очередь, похвалила ее серебряный браслет. Мы были лучшими подругами.

До тех пор, пока Джессика не увидела те туфли. Тут мне пришлось ненадолго удалиться. Видите ли, Джессика торгуется так: называет очень низкую цену и на большее не соглашается. Так что, когда она увидела туфли — сандалии с бусинками, белые, блестящие, которые она, по ее словам, хотела бы надеть на свою свадьбу, — она предложила цену в пять тысяч рупий, что примерно равно пяти долларам. Продавщица ответила «двадцать», потом сбросила до восемнадцати, потом до шестнадцати, но Джессика упорно твердила «пять». Я старалась не встревать между ними, притаившись за каруселью с шарфами, но потом поняла, что Джессика очень не скоро купит себе новые туфли. И вот, пока она неохотно соглашалась поднять ставку до шести тысяч рупий, я вышла на оживленную улицу и стала смотреть, куда бы пойти дальше.

Я прошла мимо тощего дядьки с голым торсом, сидевшего на корточках на углу и торговавшего шашлычками из курицы и говядины, которые пахли вкусно и запретно. Заглянула в пару магазинчиков и вдруг остановилась у стеклянной витрины, которая выглядела совсем не к месту в стране шалей из батика и сандаловых скульптур. Это был бутик «Прада».

Внутри было чисто и светло. С трех сторон возвышались черные полки, на которых лежали сумки, рюкзаки и кошельки, дожидаясь своих почитателей, как произведения искусства в музее. На полу стояли карусели с футболками из невесомой ткани. У входа была выставлена небольшая коллекция обуви: по одной паре на полке. В основном там были остроносые кожаные лодочки на трехдюймовой шпильке. Все очень хорошенькие, но я не фанатка туфель, поэтому быстро потеряла к ним интерес. На той же стене красовались несколько десятков кошельков, сумочек и смешных рюкзачков из черного нейлона, которые так часто попадаются на глаза в отдельных районах Сиэтла, где живут светловолосые загорелые женщины, а мужчины водят «ягуары». Я никогда не понимала, что особенного в этих сумках. Тем более что стоят они примерно как половина моей платы за квартиру.

Я уже было двинулась к двери, чтобы вызволить Джессику из обувного кризиса, но что-то меня остановило. Что-то не давало мне уйти.

У меня есть одна слабость. Точнее, слабостей у меня несколько или, по крайней мере, было несколько до того, как я приехала на Бали и начала просветляться и поднимать кундалини. Но есть одна, чисто женская слабость. Сумки. Я люблю сумки. И именно сила сумок, прана «Прады», если позволительно так сказать, заставила меня развернуться и войти обратно в магазин, где вариации на тему моей одержимости стояли в ряд, словно прекрасные певцы из греческого хора, и зазывали меня своим пением.

Один голос был громче остальных — низкий, с хрипотцой. У меня перехватило дыхание. Щеки запылали. И в сердце попала стрела Амура.

Фисташково-зеленая кожа. На ремешке — пряжка, как у пояса, которую можно регулировать. Я потянулась за этим прямоугольно-цилиндрическим чудом, потом убрала руку. Некоторое время мы флиртовали, но затем я не смогла удержаться. Я должна была обнять ее: моя идеальная сумочка, моя единственная настоящая любовь. Я гладила кожу, нюхала ее. Мне хотелось сделать себе духи с таким запахом. Я крутилась перед зеркалом, поворачиваясь под всеми возможными углами. Сбоку — сумочка чудесно смотрелась на фоне голой руки, ее поверхность ласкала кожу. Сзади — ее бок был круглым и идеальным.

Я положила ее на колено, расположив перпендикулярно своему бедру, и медленно расстегнула — о, какое наслаждение! — а затем сунула руку внутрь, как будто доставала пудреницу.

С улицы донеслись визг тормозов и крики. Я встряхнула головой, вздохнула и тут вспомнила, что нахожусь в бутике «Прада», где никогда раньше не была по одной простой причине: у меня нет денег.

Я вернула сумку на ее алтарь. Но сперва, просто чтобы успокоить себя, взглянула на ценник.

Сумка, которая могла бы подарить мне неведомое прежде ощущение внутренней завершенности, стоила сто пятьдесят тысяч долларов.

Я вздохнула с облегчением. Разумеется, мне это не по карману. Я отвернулась, мысленно прощаясь с сумкой…

Но минуточку! Сто пятьдесят тысяч долларов? Это же невозможно! Нет, цена была указана в рупиях. И в переводе на доллары равнялась ста пятидесяти.

Сто пятьдесят долларов у меня есть.

Но потом я почувствовала какой-то подвох, явный подвох. Я в бутике «Прада» на Бали. Но настоящая ли это «Прада»? Я знала, что поддельные сумки в основном делают в Азии — так, может, это поддельный бутик «Прада»? Я взглянула на продавщиц в шикарных черных костюмах. Представила, как они выходят из магазина через черный ход и оказываются в комнате без окон, уставленной длинными столами, за которыми крошечные, почти грудные дети ловкими пальчиками круглосуточно шьют сотни поддельных сумок в обмен на ложку детского питания и смену подгузника. Но сто пятьдесят долларов — не слишком ли круто для подделки?

И при этом слишком мало для настоящей сумки. Может, это коллекция прошлого сезона? Или специальная цена для Индонезии? Но что, если я куплю сумку «Прада» за сто пятьдесят долларов, а она окажется поддельной — кто я тогда?

Балбеска — вот кто.

И тут я поняла, что не готова слепо поверить в то, что сумка настоящая. Я так и стояла, вытянув руку с повисшей на ней сумкой, когда боковым зрением увидела Джессику. Я не знала, что ей сказать, особенно когда увидела, что у нее в руках нет пакета, следовательно, она все же решила расстаться с туфлями, которые стоили на доллар или два дороже, чем она была готова потратить.

Мы склонили головы, разглядывая сумочку, как картину.

— Красивая, да? — проговорила я.

Джессика вздохнула, а потом взглянула на меня, и этот взгляд сказал мне все, что я хотела знать: она тоже увидела, что мы с этой сумкой предназначены друг для друга. Что между нами существует взаимосвязь. Что я нашла свою вторую половину.

Мы медленно вышли на улицу. Я дважды оборачивалась, но все же сумела оставить свою кожаную любовь за дверьми бутика. Оказавшись на воздухе, под солнечными лучами, я вспомнила, кто я и кем я не являюсь, в чем нуждаюсь, а в чем нет, и поняла, что приняла правильное решение. Я приехала на Бали не за этим. Я на духовном пути, и этот путь не лежит через Милан.

Пока мы шли к ресторану, Джессика заметила:

— Знаешь, говорят, что женщины воспринимают сумки как символ матки.

— Неужели? — рассеянно ответила я.

И вот мы сидим в «Каса Луна», пьем чай и думаем, не заказать ли ужин. Должна признать, когда сильно хочешь чего-то, твой ум способен убедить тебя в чем угодно. Я тут думала о дхарме. В частности, о дхарме тех бедных товарищей, что шьют поддельные сумки. Если все мы должны принимать мир таким, какой он есть, может, это не так уж плохо — иметь сумку с таким вот грязным прошлым? Джессика говорит, что такие рассуждения могут далеко завести, но… Вместе с тем она согласилась, что это — правда и подпольные цеха по производству сумок «Прада» — часть жизни, а люди, которые там работают, отрабатывают свою карму и дхарму, как и все мы.

Другими словами, законы дхармы распространяется и на угнетенных работников цехов по производству поддельных товаров.

Как говорит Марси, все приходит в равновесие само собой. Она рассказывала, что в Индии люди поют и в трущобах. И в мире ровно столько счастья, сколько нужно, и ровно столько же несчастья.

Когда она говорила это, я взглянула на серьги с огромными бриллиантами в ее ушах и подумала: ага, и ровно столько же людей, которые вещают всякое дерьмо.

Хм… Черт! Не хочу быть, как Марси, поэтому лучше выкинуть эту сумку из головы. Нам действительно нужна еда, не сумки «Прада». Мне ничего не нужно, я ни в чем не нуждаюсь, я свободна от всех желаний.

Но я так хочу мою сумочку! Мою прелесть.

5 апреля

Уууу, у нас неприятности. Большие неприятности. Я даже не хотела писать об этом. Вчера, после нашего похода за покупками, мы сделали кое-что очень нехорошее!

Мы сидели в «Каса Луна» и пели друг другу песенки про наши сегодняшние покупки. Как обычно, вокруг было полно туристов, приехавших на Бали за «духовным опытом». Они сидели за столиками ресторана, который мы уже начали считать нашим. Курили, пили мартини и ели всевозможную еду, от которой мы давно отреклись. Например, бифштексы, забивающие холестерином артерии. Креветки в сладком-сладком соусе. Свинину, маринованную в местном рисовом вине. Мы к тому моменту уже налопались зеленых водорослей с рисом, и я сумела достаточно отстраниться от своего желания иметь сумку «Прада». Вскоре мне стало жалко этих бедных туристов — мне ли не знать обо всех испытаниях и несчастьях? Ведь я когда-то была одной из них. Каких-то четырнадцать дней назад меня тоже влекли земные удовольствия, которым они сейчас предавались, к примеру еда, у которой есть вкус. А также мартини и сигареты.

Но потом я обратила внимание на соседний столик. За ним сидели брюнетка и блондинка — совсем как мы с Джессикой, — только разодетые в шикарные дизайнерские отпускные наряды. Струящиеся шелковые саронги и топы на бретельках того же цвета, демонстрировавшие потрясающий загар без полосок. Они все сверкали ювелиркой: в носу бриллиантовые гвоздики, на пальцах правой руки — кольца с бриллиантами. Девушки выглядели так, будто каждое утро проводили в йога-студии, а каждый вечер — в спа. На их фоне наши покупки выглядели кустарной дешевкой. Я пожалела, что не купила сумку.

«Мне ничего не нужно, я свободна от желаний», — стала повторять я про себя и хотела было сказать то же самое Джессике, но та вдруг замерла и уставилась в меню.

— О нет! — ахнула она и подняла на меня безумные глаза. — Ох, Сюзанн!

— Что?

— О нет! Это будет плохо, очень, очень плохо!

— Что плохо?

Она понизила голос до заговорщического шепота:

— Если мы выпьем коктейль. Кокосовый. С ванилью. Молочный коктейль! — И захихикала, качая головой: — Но нет, нет, нет.

Я смотрела на нее, не улыбаясь и не хихикая.

— Давай выпьем, — сказала я.

— Нет! — воскликнула она. — Нельзя!

— Нельзя? — Мне вдруг захотелось этот молочный коктейль больше, чем чего-либо еще на свете, включая просветление.

Смех Джессики стал истерическим.

— Но Сюзанн, в нем же столько сахара! А сладкий вкус вызывает привязанность. Поэтому молочные коктейли вредны!

А вот мне казалось, что этот коктейль очень даже полезен. Ведь он наверняка сделан из свежей ванили, смешанной со свежим кокосом, небось с той самой пальмы, что растет у входа. У нас в Сиэтле, в вегетарианском баре, такие по двенадцать баксов за стакан. Я объяснила свои доводы Джессике, но та была настроена скептически.

— Брось, Джесс. Живешь только раз!

Тут Джессика взглянула так, будто меня только что из психушки выпустили. Я попыталась объяснить:

— Я имею в виду, до следующей реинкарнации.

Через десять минут коктейль принесли.

На самом деле это был не коктейль, что ясно следовало из окружавшего его нимба божественного света. Это была небесная амброзия. Молочный коктейль для богов. Держа в руках этот коктейль, я поверила в Бога — в любящего Бога, который хочет, чтобы мы все были счастливы. Я вспомнила свое детство, братьев и сестру и рассмеялась.

— Джесс, — проговорила я, — вот тебе доказательство, что Бог есть.

Она блаженно кивнула:

— Лучшего доказательства и не придумаешь.

Он был не слишком густым и не слишком жидким, с тонким кокосово-ванильным вкусом. Он был похож на мороженое в вафельном стаканчике — не в трубочке, а именно в стаканчике, — на то дешевое мороженое, что родители покупали нам в детстве, когда вафельный стаканчик был символом лета, выходных или любого дня, когда нас вдруг освобождали от диктаторского домашнего запрета на сладости. Я пила этот коктейль, и мне снова было пять лет.

Разве может что-то, что заставляет меня проникнуться вселенской любовью, быть плохим?

Оказалось, может.

Если вы забыли, то йогам запрещается делать некоторые вещи. Есть мясо, пить алкоголь и кофе, употреблять сахар, а также радоваться жизни.

Сегодня утром перед классом мы строили из себя хороших карма-йогов, сдвигая гамеланы в угол вантилана, и тут мы с Джессикой не удержались и рассказали нашим товарищам о нашем вчерашнем маленьком отступничестве. Мы действовали из лучших побуждений, клянусь. Не пытались совратить их, а, наоборот, наставляли на путь истинный.

Джессика как раз сравнивала молочный коктейль с кокосово-ванильным оргазмом, как появились Индра и Лу. Завидев их, другие йоги занервничали. Видимо, это передалось Джессике и вызвало у нее желание покаяться, потому что, как только мы расселись для приветствия, случилось ужасное.

Она во всем созналась.

Лу лишь на секунду поднял голову и снова принялся ковырять свои пятки. Но Индра приосанилась, склонила голову набок и устремила взгляд сначала на Джессику, потом на меня и снова на Джессику.

— Значит, кокосово-ванильный коктейль, — отчеканила она. В ее устах это прозвучало как «героиново-кокаиновый коктейль с кровью мертвой шлюхи».

Мы кивнули.

— Что ж, посмотрим. — Она подняла голову к потолку. — Из чего делают такой коктейль? Наверняка из кокоса. А также ванили. И сахара. — Она опустила взгляд, в котором было раздражение, но также и любопытство. — А ведь это так здорово — пить сладкие напитки, правда? И сразу хочется еще. Вот вам, например, не хочется сейчас еще по одному такому же коктейлю?

Мы снова закивали. А потом дело приняло совсем странный оборот.

— Видели крестьянина, который утром у вантилана потрошил курицу?

Меня немножко озадачил ее вопрос. Да, я заметила парня с дохлой курицей — он был без рубашки, стоял по колено в реке, которая бежит между лесом и рисовыми полями, и мыл курицу — как раз там, где мы каждый день проходим. Вся тропинка была в куриных кишках, и нам пришлось перепрыгивать через них. Джессика при этом повизгивала. Но я так и не уловила связи между молочным коктейлем и кучей цыплячьих внутренностей.

— Вам было противно смотреть на эти внутренности? — спросила Индра, хитро улыбаясь. — Что может быть противнее кровавых кишок от мертвой безголовой курицы?

Она, казалось, ждала ответа на свой вопрос, и ответ последовал вовремя. Он раздался из моего урчащего живота. М-м-м… жареная курица. С хрустящей золотистой корочкой, картофельным пюре и зеленой фасолью, политой растопленным чесночным маслом… Так что ответ был «да». Не так уж и противно.

— Так вот, — продолжала Индра, видимо не услышав возражений со стороны моего желудка, — если вы хотите предаваться мирским наслаждениям вроде молочных коктейлей, то должны спокойно относиться и к отвратительному, например к куриным кишкам.

Далее она по памяти процитировала Упанишады:

Словно две птицы на одном дереве, Близкие друзья, Эго и Я, Обитают внутри одного тела. Первый вкушает сладкие и горькие плоды с древа жизни, Второй же отстраненно наблюдает.

Индра объяснила, что эти две птицы — та, что сидит на нижней ветке, и другая, что на верхней, — символизируют в первом случае мир привязанностей и двойственности, а во втором — неразделимую душу. Птица на нижней ветке — это материальный мир и все, что есть в нем, плохое и хорошее. Она — Ганди, но она же — и Гитлер. Она — молочный коктейль и куриные кишки.

— Птица с нижней ветки, — проговорила Индра, печально качая головой, — хочет лишь отдаться иллюзиям этого мира, поэтому должна страдать, равно как и испытывать радость. — Она замолкла и задумалась. — Но птица на верхней ветке, — продолжала она, — не привязана к мирским иллюзиям и мирским желаниям, поэтому пребывает в вечном покое.

Джессика вздохнула и почтительно опустила голову. Я тоже опустила голову, уставившись на свои руки и пытаясь понять, что Индра имеет в виду.

Кажется, сейчас я начинаю понимать. У нас в иудейско-христианской религии на одном плече сидит ангел, а на другом — демон. В Упанишадах ангел и демон сидят на одном плече и оба пытаются привязать вас к этому миру и убедить, что есть граница между вами и остальным миром. На другом же плече сидит птица с верхней ветки, которую вообще не касается ни удовольствие, ни боль этого мира, она там, типа, просто прохлаждается. Смотрит на вещи в комплексе, как говорится. И сидит даже не на самом плече, а чуть повыше. Птица же с нижней ветки завязла в жизненных противоположностях, она чувствует себя потерянной и не понимает, в чем смысл.

— Прелесть в том, — проговорила Индра, улыбнувшись всем сидевшим в кругу, — что как только вы научитесь равнодушию к молочному коктейлю, то сможете переступить и через куриные потроха, не почувствовав ровным счетом ничего. Вы станете птицей на верхней ветке.

С этими словами Лу велел нам вернуться на коврики и начинать первый круг сурья намаскар. Я как раз вставала на свой, когда услышала улыбчивый голосок Индры:

— Сюзанн! Не забывай, одно-единственное пробуждение кундалини еще не значит, что ты выиграла гонку.

Позже

Джессика вне себя. Она вернулась домой и сделала пятьдесят отжиманий на веранде в наказание за коктейль. Но потом встала, подсела ко мне и выпалила:

— Сюзанн, я знаю, что нам нельзя хотеть коктейль, но с тех пор, как Индра рассказала эту историю про птиц на верхней и нижней ветке и велела нам практиковать непривязанность к коктейлям, я все время только о них и думаю. Не представляешь, как мне хочется еще один!

Кажется, Джесс только что удалось выразить в двух словах саму суть того, что значит расти католичкой.

Но тут я вспомнила кое-что: Индра — мой учитель, и она знает, что говорит. Одного поднятия кундалини недостаточно. Мне нужно еще одно. И единственный способ добиться этого — оставаться на пути.

Итак, я посмотрела Джессике в глаза и произнесла:

— Мы могли бы сделать, как большинство католиков: пойти и выпить из чувства противоречия десять молочных коктейлей. Или же размышлять так… — тут я почувствовала себя очень мудрой, как настоящий учитель йоги, — этого молочного коктейля, Джессика, не существует. Он не есть реальность, так зачем он нам? И что такое реальность? — Это был риторический вопрос. — Реальность — это неразделимая душа, и именно к ней мы стремимся. К единению с душой. К освобождению от желаний. Желание привязывает нас к жизни, а привязанность к жизни заставляет бояться смерти. Так что никаких больше коктейлей, Джесс. Пора вернуться на путь истинный.

Я опустила голову, сложила ладони в намасте и подняла их к губам.

— Вернуться на путь истинный, — повторила я для пущей убедительности. А потом пошла в дом, решив оставить ее в одиночестве обдумывать мои слова.

Хм… Мне очень хотелось записать все это, потому что, разговаривая с Джессикой, я чувствовала себя очень хорошо. Ведь я увидела истину и поделилась ей с подругой. Однако сейчас, перечитав свои слова, понимаю, что говорила не как великий мудрец, а как полная балбеска.

Мне, конечно, немного неловко, но ведь я действительно верю в то, что сказала Джессике. Надо вернуться на путь истинный и оставаться там. У нас осталось меньше месяца, а скоро ведь предстоит самим стать учителями йоги. Всего через несколько недель я буду сама учить целую группу! Вот сегодня и потренировалась на Джессике. Получилось немножко по-дурацки — но, между прочим, настоящие учителя йоги всегда немножко по-дурацки говорят.

Может, мой слух еще не адаптировался к этим йоговским штучкам? Уши забиты иронией и скептицизмом. И кто знает? Возможно, мне удалось достучаться до Джессики. Вот сейчас слышу, как она там опять отжимается: как раз то, что нужно, чтобы держать свои желания в узде.

Спущусь-ка я к бассейну. Утром перенервничала, вот и живот немного болит. А может… может, это сахар из вчерашнего коктейля так действует, ведь я уже целый месяц сладкого в рот не брала. И желудок взбунтовался. Так что пойду расслаблюсь перед вечерним классом. Ни к чему напрягаться. Помедитирую немножко у бассейна, и все пройдет.

6 апреля

Какого черта! Какого черта!

Я так расстроена. Индра — да как она могла! Не понимаю!

Я все позы для них делала! Все ради Индры и Лу. В приветствии солнцу я тянусь, достаю кончики пальцев ног руками, слежу за тем, где находится колено по отношению к голени. Концентрируюсь на дыхании. Жду, когда они похвалят меня, и делаю лучше. И что? Сегодня в пашчимоттанасане, что означает наклон вперед сидя, — видите? Я даже знаю название этой позы на долбаном санскрите! Итак, сегодня Индра повела себя так неожиданно и так жестоко, так нехарактерно, что я даже сейчас писать не могу от злости.

Итак, мы сидели в пашчимоттанасане. Будет позволено сказать, я делаю пашчимоттанасану довольно хорошо. Наклоняюсь так низко, что грудная клетка ложится на бедра, и складываюсь пополам, как лист бумаги. Пусть мне не хватает силы в верхней части тела, зато мышцы задней поверхности ног у меня гибкие, как резинки. И это не мое кичливое эго, а объективная истина! Я же готова первой признать, что отжимаюсь плохо. Когда я пытаюсь отжиматься, то становлюсь похожей на собачку со сломанными задними лапками, которая скулит и ждет укола, призванного избавить ее от всех страданий.

Но в пашчимоттанасане я складываюсь пополам, пытаюсь устроиться поудобнее и ищу саттву. А поскольку у меня уже был опыт пробуждения кундалини, я, черт возьми, прекрасно знаю, что такое саттва! Саттва — это равновесие.

Так вот. Я сидела в пашчимоттанасане. В своей безукоризненной пашчимоттанасане. Солнце грело спину, мышцы разогревались, и я чувствовала себя еще более гибкой.

Индра медленно обошла коврики, а затем произнесла самым своим нежным голосом, который всегда приберегает для восстанавливающих поз:

— Наклон вперед — очень важная поза. Это одна из тех поз, где внимание направлено глубоко внутрь. И я рада, что вы все это понимаете. Что, впрочем, не относится к тем, кто занимался в нашей студии в Сиэтле.

Разумеется, я тут же навострила уши, потому что из всех присутствующих была единственной, кто занимался в студии в Сиэтле. Я еще сильнее потянулась в пашчимоттанасане, вообразив, что Индра сейчас, должно быть, приведет меня в пример. Ведь раз она сказала, что ко мне все ее замечания не относятся, значит, мой наклон вперед куда круче, чем у остальных.

— Эта поза способствует внутреннему наблюдению, — продолжала Индра, — поэтому к ней следует относиться почтительно. Однако, к своему огорчению, я часто вижу, что пашчимоттанасана становится поводом посоревноваться, кто в классе гибче.

С этими словами Индра остановилась прямо передо мной и загородила мне солнце.

— Соревновательность, — произнесла она, — не имеет ничего общего с наблюдением за происходящим внутри. Поэтому еще раз благодарю тех, кто сумел преодолеть тягу к соперничеству.

Она положила ладони мне на поясницу, помогая еще глубже войти в наклон.

— И учитывая все вышесказанное, Сюзанн, последи, пожалуйста, за своей поясницей. Она у тебя круглая. Не спеши опуститься в глубокий наклон и помни: мы тут ни с кем не соревнуемся.

!!!

Что?!

Простите, конечно, но с кем мне тут соревноваться? Насколько я помню, это я достигла таких глубин медитации, что у меня аж припадок случился!

Через полчаса мне снова идти на занятия, но я бы с радостью их пропустила, осталась дома и помедитировала в одиночестве. Ни к чему мне эти волны отрицательной энергии, нарушающие всю практику! Какое унижение! После того как Индра сделала мне персональное замечание, я закрыла глаза и попыталась изобразить невозмутимость, но чувствовала, как кровь закипает под кожей щек и лба, словно кто-то пролил кислоту на лакмусовую бумагу. Мне показалось, что я слышу, как другие йоги усмехаются; наверняка они обмениваются насмешливыми взглядами. Уверена, они довольны. И им не терпится обсудить меня за обедом. Ведь, если подумать, все они просто ненавидят меня.

Индра продолжала шагать между рядами в своем красивом наряде, свободных зеленых брюках и такой же маечке на тонких бретельках, и я вдруг почувствовала себя просто отвратительно в своих застиранных черных штанах со слишком тугими резинками на щиколотках и талии и в пропотевшем насквозь черном топе с растянутым горлом. Я была ужасна.

Знаете, что мне только что пришло в голову? А что, если у Индры никогда не было опыта пробуждения кундалини? И это она испытывает чувство соперничества, потому что боится, что я стану более крутой йогиней, чем она! Может, она просто пытается меня приструнить!

О боже, нет! Какая бредовая мысль.

Так, я подышала немножко попеременно правой и левой ноздрей и сделала себе чаю. Йоги у бассейна постепенно расходятся, идут готовиться к вечернему классу. И знаете что? Я все поняла. Так и должно быть. Теперь мне все ясно.

Дело вот в чем: у меня был мощный духовный прорыв. Я как будто перешла на следующий курс. И сейчас, если можно привести такую аналогию, защищаю диссертацию по йоге. Так неудивительно, что все становится сложнее. Так и должно быть. И если Индра придирается ко мне чаще, чем раньше, это еще не значит, что она стерва лютая.

О нет!

Конечно же нет. Она просто пытается направить меня, чтобы я стала еще более крутой йогиней, пытается указать, что я должна растворить свое эго-шмего и практиковать непривязанность-шмепривязанность.

Бррр… Ну да ладно. Пойду-ка я посплю. И если кто-нибудь меня разбудит, пойду на занятие. А если не разбудит — плевать я хотела. Позвоню и скажу, что заболела, потому что живот ноет так, как будто у меня язва. Точнее, позвонила бы, если бы у нас были долбаные телефоны.

 

5

Пленница

Хотите поближе узнать свое эго? Вмажьте ему пару раз как следует. Оно сразу разбухнет и станет более заметным для пристального изучения.

Вскоре после своего тридцатого дня рождения мне пришлось на полгода забросить йогу: я переходила улицу, и какая-то тетка на джипе въехала мне в ногу, повредив коленную чашечку. Несколько месяцев я могла лишь тупо поднимать и опускать ногу — предписание безучастного физиотерапевта. Все мои мышцы атрофировались, а вслед за ними и дисциплина духа. Я бросила медитировать, петь мантры и читать сутры. А когда наконец осмелилась вернуться в йога-клуб, то обнаружила, что медитативный аспект асан — то есть внутреннее созерцание и концентрация на дыхании — стал недоступен мне, поскольку я едва могу согнуть ногу в колене, не трясясь при этом, как побитая собака.

Для ясности замечу, что даже после семинара на Бали, когда я была в лучшей форме, мне никогда не удавалось удержать вес тела на одной руке или сделать одну из тех крутых вариаций, как некоторые йоги. Однако у меня всегда хорошо получалось держать концентрацию. Но с одной больной ногой, увы, невозможно было приблизиться к тому моменту, когда движение переходит в медитацию.

Пока остальные блаженно тянулись в позе воина, я попыталась как-то модифицировать позу, но вскоре поняла, что стонать и трястись — слишком унизительно, особенно на глазах у гибких и прекрасных суперйогов. Это был слишком сильный удар по моему эго. Я перестала и села отдыхать в позу ребенка, но тут инструктор — белокожий мальчик с короткими дредами и затуманенным, как у укурка, взглядом — подплыл к моему коврику. Он положил руку на мою потную спину, и я подняла голову.

— Знаете что? — промурлыкал он, кивая и улыбаясь. — Не поверите, но это всего лишь боль.

— Э-э…

— Просто делайте и повторяйте про себя: «Это всего лишь боль!»

— Да, я знаю, — ответила я, — но у меня травма колена.

— О… — Кажется, он был разочарован, что ему не дали поделиться мудростью, почерпнутой из «Йога-сутр». — Тогда ладно. Вам нужно отдохнуть в позе ребенка.

Я еле сдержалась, чтобы не выпалить: «А знаете, вообще-то обычно я очень хорошо делаю эту асану! Нет, не просто хорошо — великолепно. И у меня даже был опыт пробуждения кундалини! Всего каких-то пять лет назад».

Ой-ой-ой. О, мое эго. Мое бедное, родное, заблудшее эго. Тогда, на Бали, Индра влепила ему знатную пощечину, но вот травма колена оказалась куда более тяжелым испытанием. Я даже решила снова начать курить. Я делаю это примерно раз в год, и мне показалось, что подходящее время пришло. Я купила пачку сигарет в кулинарии, улыбаясь кассирше, как будто та была моей сообщницей. Подумаешь, рак, храбрилась я на пути домой. Подумаешь, какие-то там канцерогены.

Очень скоро я заболела тяжелой формой бронхита и не могла больше ходить на работу, поэтому оставшиеся сигареты (их, правда, осталось немного) пришлось смыть в унитаз. Я начала проклинать все, от своего несчастного травмированного колена до перспектив стать счастливой в этой жизни. Ни сочинительство, ни книги, ни готовка, ни уборка — ничто не могло развеять мою тоску. Тогда я сдалась и легла в кровать. Захватив с собой три номера «Йога-джорнал». И вместо того, чтобы поспать, устроила себе добровольную пытку, листая журналы.

Что ж…

Пролистав всего лишь полжурнала, я вспомнила, что со мной не так: все. Если верить всему, что написано в «Йога-джорнал», складывается такая картина: начинает казаться, что все йоги в мире худые, купаются в деньгах и пьют антидепрессанты в нечеловеческих дозах. Как еще им удается в реальности выполнять все то, что они советуют читателям? Por ejemplo: вставать на рассвете.

Мне захотелось смеяться. Ну кто, скажите, кто это делает?

Но потом я вспомнила, что Индра и Лу вставали. Видимо, настоящие йоги все-таки встают на рассвете. Я тоже вставала когда-то, на Бали, когда была настоящим йогом.

Итак, пытаясь вытеснить из головы мысль о том, что я встаю в просто неприличное время дня, продолжила читать о том, как именно следует просыпаться на рассвете. Как известно, это время, когда воздух особенно плотно пропитан энергиями. Рассвет — время духовности, промежуточное состояние между ночью и днем. Эта мысль не раз приходила мне в голову, когда я ложилась на рассвете. Посмотрев в окно своей спальни, я часто думала: ого, рассвет — это прекрасно. Но сон еще прекрасней.

Итак, поднявшись на заре, советовал «Йога-джорнал», вы должны съесть какой-нибудь пищи, разжигающей агни, к примеру восхительной горячей овсянки с кокосовой мякотью, гхи и цветочной пыльцой. Агни — это пищеварительный огонь. Другими словами, метаболизм. Но агни звучит гораздо загадочнее, чем банальный «метаболизм», да?

Мне пришло в голову, что в йоге санскрит используется с теми же целями, что в католичестве латынь. Это не только лингва франка для мировой религии, но и способ придать налет мистики определенным концепциям, сделав их запретными для тех, кто не обладает достаточно сложным интеллектом для постижения их глубины.

Мне лично казалось, что мой метаболизм — не такая уж глубокая тайна, чтобы облекать ее в мистические санскритские наименования, но если тело и душа действительно едины, возможно, я ошибалась. Я перевернула страницу, решив, что до тех пор, пока йоги не начали именовать фекалии «дукра» или что-то в том роде, можно продолжать спокойно заниматься йогой. Хотя очень легко представить, как йоги в нашей студии направо и налево бросаются этим словом, как обезьянки своими какашками. «Я работаю над уплотнением своей дукры, моей дукре необходимо обрести твердость». «Я на минутку, пора встретиться с моей дукрой». «В моей дукре золотистые зерна кукурузы».

При мысли об этом мне захотелось смеяться, но вместе с тем я знала, что в компании йогов и сама наверняка стала бы называть дерьмо дукрой. Я вспомнила себя на Бали, когда мне было двадцать пять: в саронге и четках-мала на талии, я примеряла новый язык на себя, как немецкий или французский, — и мне вдруг стало так грустно, что даже слезы на глаза навернулись. Что в этом плохого, посудите сами? Что плохого, если бы я на Бали начала говорить «дукра»? Да ничего! Я же была окружена высокодуховной культурой!

Наша цель — чтобы все аспекты нашей жизни соединились с душой, вещество — с энергией, видимое — с невидимым. Если все на свете есть Бог — а мне очень хотелось в это верить, — то почему мой метаболизм должен быть исключением? Почему моя дукра должна быть исключением? Буду честна: мне очень хотелось иметь сбалансированный агни. Очень. Но аг-ни — это только начало. Мне хотелось иметь все.

Я хотела снова заниматься йогой, как раньше. Показать тому дредастому парню с остекленевшим взглядом, на что я на самом деле способна. «Я крутейшая йогиня!» — сказала я. Вслух. Обращаясь к кошке. Что смешно, конечно, ведь я никогда не была крутейшей йогиней. Зато помнила, каково это — чувствовать себя такой.

Когда занятия йогой становятся серьезной практикой, когда занимаешься каждый день и живешь йогой, то начинаешь чувствовать себя Богом. Ты как будто постоянно под кайфом. Тело начинает подчиняться воле, отчего ум просто балдеет. Ты начинаешь понимать, что можешь изменить себя полностью — от привычки перескакивать с одной негативной мысли на другую до реакции на слова матери, когда та указывает тебе, что делать. Вскоре уже кажется, что ты можешь приказать себе не потеть, к примеру, не ныть, а также претворить в жизнь рабочую модель коммунизма — на практике. Чувствуешь себя Богом. И мыслишь, как Бог. А люди смотрят на тебя, когда ты обворачиваешь голову ногами — не чтобы выпендриться, а так, для растяжки, — и говорят тебе, что ты Бог. И ты начинаешь верить, что, поскольку когда-то чувствовала себя потерянной, но потом обрела себя, твой пример может и других вдохновить на духовные поиски.

И вот в этот момент люди становятся абсолютно невыносимыми. Вспомнив сейчас занимающихся со мной в студии, я навскидку определила с пару десятков таких товарищей. Йоги-отличники, насобиравшие золотых звездочек. Они слишком пристально смотрят в глаза и прошли столько семинаров по раскрытию сердечного центра, что теперь открыты, как раковина с сырой устрицей. Но их эго — боже мой! Они все время принимают только правильные решения и просыпаются на рассвете, а потом пыжатся от собственной праведности. Как меня тошнит от всего этого! Добиваясь полного контроля над своим умом и желаниями, они самодовольно гладят себя по головке, это видно сразу. Они не могут не гладить! Я точно бы гладила.

О, черт, подумала я. А ведь я гладила. Я отложила журнал. Только теперь, в тридцать лет, я наконец поняла, что произошло пятью годами ранее, когда, пусть ненадолго, мой духовный прорыв на Бали превратил меня в то самое мерзкое существо — йога с раздутым эго.

После пробуждения кундалини мне было так хорошо, я ощущала такую целостность и единство со всем вокруг, что у меня неизбежно возникла иллюзия, будто уникальное знание о том, что такое йога, открылось только мне. Слабый ум легко превратил чувство удовлетворенности в убеждение, что я — более совершенное, более сознательное и просветленное существо в сравнении с окружающими. Невероятно: сложнее всего мне было поддерживать правильный йогический взгляд на вещи именно тогда, когда я думала, что обладаю правильным йогическим взглядом на вещи! Мне казалось, что я точно знаю, что делаю, что я все поняла. Что у меня особый дар к йогической практике.

Si comprehendis, non est Deus.

Если понимаешь Бога, это не Бог.

Сама я начала собирать звездочки с ранних лет. В детском саду — за чтение. В музыкальной школе — за хорошую память. Смысл золотой звездочки за отличие в том, что ей можно хвалиться перед всеми, особенно перед теми, у кого только серебряная. Так как же не стать полным отморозком, если ты достаточно дисциплирован и встаешь на рассвете, разжигаешь пищеварительный огонь, приветствуешь солнце, закручивая в узлы свое безукоризненное тело, и, достигнув просветления, берешься за обычные дела? Как не начать поздравлять себя за исключительные йогические достижения, особенно когда вокруг так много людей откровенно не дотягивают до твоей планки, только ноют о своих презренных желаниях и привязанностях, одной рукой сделав мудру, а другой — сжав сигарету?

Как не убеждать себя в том, что ты лучше остальных? Как превзойти стремление полировать свои золотые звездочки, пока сам процесс их полировки не станет медитацией? На следующий день я вернулась в класс, решив найти ответ на этот вопрос. Я позволила своему колену дрожать. Много отдыхала в позе ребенка. А когда чувствовала себя униженной из-за своей неспособности, то напоминала себе, что унижение — часть моей йогической практики. Нет, подождите. Не унижение — смирение. Смирение и есть моя практика. Вот что я себе внушала, и это помогло, поэтому я стала практиковать смирение дальше, и оно еще больше мне помогло. Вскоре я начала понимать, что травма колена, как ни парадоксально, привела к гораздо большему прорыву в моей практике, чем пробуждение кундалини. Возможно, я говорю банальности, но все эти разговоры про необходимость быть «здесь и сейчас»? Именно этому я и научилась благодаря травмированному колену. Моей новой мантрой стала фраза: «Где мое колено — там и я». Вместо того чтобы сравнивать себя с йогами на соседних ковриках, я повторяла эту мантру про себя и снова училась концентрации. А потом, когда мне стало казаться, что я постигла глубины мудрости, сменила мантру на «я жуткий тормоз».

Сейчас мне тридцать три года, и я иногда по-прежнему хожу в классы для начинающих. Я делаю это по двум причинам. Во-первых, я ленивая. Во-вторых, в начальных классах полно людей, которые никогда раньше не занимались йогой, людей с травмами и таких, как я, — тех, кому приходится на время покидать продвинутые классы, чтобы не воображать себя продвинутыми йогами.

Вскоре после моего опыта кундалини Индра и Лу начали учить нас, как быть преподавателями йоги. Мы все меньше времени уделяли медитации и все больше — педагогике. Вскоре мы приступили к занятиям анатомией, философией и начали учиться объяснять йоговские асаны при помощи тонких нюансов движений тела. Одним словом, к моему пробуждению кундалини добавилось еще ощущение собственной власти в качестве преподавателя йоги, и я оказалась буквально в паре минут от того, чтобы провозгласить себя гуру.

В самом начале преподавательского курса Индра и Лу провели с нами беседу, посвященную эго. С тех пор как меня ударили по колену, я часто ее вспоминаю. Лу сказал, что есть простой способ держать эго в узде — помнить о собственных учителях.

Одним словом, если ученик подходит к вам и благодарит за все, что вы для него сделали, нужно ответить: «Не благодарите меня, благодарите моего гуру».

Допустим, этот ученик всерьез решил отыскать все-таки виновника своего духовного прогресса и отправился на поиски вашего гуру. Так вот, когда он найдет его и начнет благодарить, гуру должен ответить: «Не мне спасибо говорите, а моему гуру».

Все гуру, которых удастся раскопать вашему ученику, должны говорить то же самое, если только ученик не изобретет машину времени и не отправится к самому первому йогу, погруженному в медитацию в заброшенной пещере где-нибудь в древнеиндийском захолустье. В йоге силой обладает сама практика, учение. А преподаватель — всего лишь проводник.

Итак, если бы все зависело от меня, я бы навечно осталась в счастливом неведении, полируя до блеска золотую звездочку, полученную за пробуждение кундалини, и извлекая ее на свет по особым случаям, чтобы показать гостям, явившимся ко мне за мудрым советом. И если эти гости начали бы благодарить меня за прояснение какой-нибудь йога-сутры или техники пранаямы, я бы с радостью приняла их благодарность и ответила бы: «Не благодарите меня. Хотя… если вам так хочется… Да ладно уж, благодарите. И еще раз, пожалуйста. Большое спасибо за благодарность». После этого я бы разослала письма по электронной почте всем своим знакомым, сообщив, как меня только что благодарили. Мол, если вам тоже захочется почувствовать себя благодарными мне, приходите скорее, а то желающих много и лишнего билетика может и не оказаться.

А что вы хотели? В мире йоги тоже царит конкуренция, надо же заниматься саморекламой!

Индра, похоже, просекла мои стремления. Просекла, что мне хочется быть особенной. Хочется быть лучшей. Сейчас, по прошествии лет, я задумываюсь — не потому ли она меня раскусила, что сама когда-то была такой же? Хотя, может, наоборот, Индра не могла даже представить, как можно такой быть. Но после того случая в вантилане я поняла, что Индра хочет меня осадить. Сама я, разумеется, не видела, как раздулось мое эго. У меня не было обзора, как у птицы с верхней ветки. Нет, я сидела на нижней и взирала на свою гуру, а мой ум тем временем скрутило кренделем, как того продвинутого йога, и в животе перманентно поселился нервный мандраж.

Я нервничала, а живот все болел. Я лечилась мятным чаем, но беспокойство по-прежнему преследовало меня, преследовало до тошноты. Индра стала такой холодной, далекой и критичной. Но ей не надо было так утруждать себя, чтобы наказать мое бедное раздувшееся эго. Она могла бы просто расслабиться и разрешить Богу сделать это за нее.

7 апреля

До вчерашнего дня я ощущала себя каплей в океане осознанности. Клеткой в составе Великой Неделимой Души. Единение. Я наконец-то начала понимать. Единение реально.

Но сейчас я чувствую себя на грани срыва. Моей кундалини шакти срочно нужно в реанимацию, если я намерена и дальше пребывать в состоянии блаженства. Черт, вот прямо сейчас чувствую, как оно ускользает. Всего минуту назад я была каплей в океане осознанности, а сейчас эта капля раздулась и превратилась в пруд или даже маленькое озеро. Отдельное, огороженное и полное ощущения «я». Обособленное.

Смотрю, как Индра улыбается Джессике и хвалит Лару за ее замечательную пашчимоттанасану, и чувствую себя прыщом на заднице у Великой Неделимой Души. Мне хочется закричать: «Индра, я здесь! КАК ЖЕ Я?»

Вечер

Все хуже и хуже. Индра больше не хвалит меня за хорошее выполнение поз. Не подходит поболтать. Она объявила мне бойкот. Сегодня утром я нарочно замолчала, когда Лу запел «Смилуйся, Христос» — просто проверить, заметит ли она, подойдет ли, может, спросит, не всколыхнулось ли во мне опять неприятие католичества, не тревожит ли меня что. Но нет. Она вообще не отреагировала. Ей плевать на меня.

Вчера мы с Джессикой сидели на веранде, смотрели восход луны, и тут увидели Джейсона с Ларой, которые возвращались с ужина в состоянии полной эйфории и восторга. Мы позвали их на чай. Оказалось, они ужинали с Индрой и Лу. Пригласили только их.

— Это было потрясающе, — выпалила Лара, а я тем временем плеснула кипяток в чашку с ее имбирным чаем. — Нам повезло побыть с Индрой и Лу наедине.

— Без дураков, — процедила я.

Видимо, мой тон меня выдал, потому что Джейсон похлопал меня по спине и сказал:

— Индра с тобой сурова, Сюзанн, но я уверен, это потому, что она любит тебя.

Тут Джессика приосанилась и поставила чашку. Лицо ее горело возмущением.

— А мне кажется, Индра поступила несправедливо, — проговорила она. — По-моему, она переносит на тебя свои проекции.

Клянусь Богом, в тот момент я готова была ее расцеловать. И заодно спросить, не стукалась ли она недавно головой. Не думала когда-нибудь услышать, что Джессика плохо отзывается о наших учителях. О любых учителях, раз уж на то пошло.

Лара взглянула на меня, потом на Джесс:

— Не думаю. Ведь Индра сама не пытается ни с кем соревноваться. Она, конечно, держит дистанцию, как учитель, но соревноваться — нет. Хотя вчера она явно была не в настроении. Может, у нее просто…

Джейсон наклонился поближе:

— Критические дни? — Он поднял брови и мрачно закивал, а мы с Ларой поддались на провокацию и стукнули его с двух сторон.

— А что обо всем этом думает твой парень? — спросила вдруг Лара. — Ты ему вообще рассказывала о своем пробуждении кундалини?

Должна признаться: нет, не рассказывала.

— Я только сказала, что на занятии случилось нечто неожиданное и странное, но не знаю, как это ему объяснить.

Лара с Джейсоном переглянулись, отчего мне стало еще хуже. Ведь наверняка они сегодня с Индрой и Лу радовались, как здорово, когда у пары существует духовная связь, а я не могу даже поделиться с Джоной тем, что со мной происходит, потому что не уверена, поймет ли он. Но вслух я этого не сказала. Нет, я ответила:

— Ну, родителям я точно ничего говорить не буду, а то они заставят меня сделать сканирование мозга.

Перед уходом Джейсон сказал, чтобы я не волновалась.

— Ты любимица Индры. Наверняка у нее просто выдался плохой день, и надо было на ком-то выместить неважное настроение.

Не волноваться, да?

Еще прикажите солнцу, чтобы не всходило.

8 апреля

На улице такой сильный дождь, что я подумываю, не построить ли ковчег. Но взять с собой решила только Джессику, Джейсона, Лару и Барбель. Ну и, пожалуй, Лу. И Су с ее родными. Да, и цыплят.

9 апреля

Сегодня занималась ходячей медитацией в Кампухане — и вдруг увидела Лу, который стоял в павильоне близ главной улицы. Я медленно прошла мимо, сосредоточив взгляд на дришти. Дришти — это то же, что и точка концентрации взгляда. Но «дришти» звучит более йогически. Я продолжила концентрироваться на пятках, передней части стопы, пальцах ног. Лу тем временем стоял в павильоне и наблюдал за тем, как мужчина на верхней ступеньке лестницы приделывает громадную проволочную голову поверх громадного проволочного туловища. Су сказала, что фигуры, изготовлением которых все заняты, — это монстры-великаны, которых на Бали называют «уга-уга». В балинезийский Новый год, который будет через пару недель, их возят по улицам во время праздничного шествия.

У меня все было прекрасно, пока я вдруг не почувствовала, что у меня шея горит. Я обернулась и увидела, что Лу мне улыбается. На нем были желтый саронг и мятая льняная рубашка. Я улыбнулась в ответ и мысленно отправила ему сообщение. Привет, сказала я. Телепатически приветствую тебя. Я уверена, что он меня услышал, потому что в ответ закрыл и открыл глаза, словно кивая.

Тут у меня в животе что-то подпрыгнуло. В последнее время я опять нервничаю в присутствии Лу, не знаю почему. Мне-то казалось, это уже позади.

Позже

Знаете, чем меня больше всего расстраивает внезапная холодность Индры? Я из-за нее не могу сосредоточиться на медитации. Мне очень хочется доказать ей, что я хорошо медитирую, что я хорошая ученица и хорошая йогиня, лучше, чем она думает обо мне. Но чем больше я стараюсь показать, как здорово у меня выходит, тем хуже получается.

Очень боюсь, что пробуждение кундалини было всего лишь единократным кайфом и оно никогда не повторится.

Несколько недель стояла засуха, но в последние дни дождь льет, почти не прекращая. Каждый уголок на территории гостиницы от нашего дома до бассейна пропитался резким землистым запахом навоза. Он доносится со стороны дома семьи Су — там почти каждый день затопляет свинарник.

Я радуюсь дождям и молю Бога, чтобы они продолжались, потому что до тех пор, пока идет дождь, пахнет дождем. Ну, может, еще грязью. Дождь и грязь — это я могу вынести. Но как только выходит солнце и мир снова высыхает, покрывшись коркой, вонь от свиного помета, мусора и бензиновых испарений преследует нас всю дорогу до вантилана или поселка. Она окутывает нас, когда мы сидим на веранде. Это обонятельный кошмар. Пытаюсь абстрагироваться от него, как птица на верхней ветке.

А вантилан теперь стоит в центре навозных полей. Крестьяне с Явы закончили сбор риса, и пустые поля служат пристанищем для миллиона крошечных коричневых уток. Поля ощетинились сухими колосками и стали похожи на большую чесалку для спины. Но когда идет дождь, они заполняются водой, и уточки приходят в восторг; они крякают и плавают, рассекая по определенной траектории, как чайки в небе. Очень скоро в вантилане начинает пахнуть, как в утином туалете.

Ах, природа. У нас в Сиэтле такое разве увидишь? Там идет себе дождь и идет.

10 апреля

В последнее время Лу очень пристально следит за мной в классе. Иногда из-за этого я нервничаю до тошноты. Может, дело в том, что мне хочется произвести на него впечатление? А еще мне тут один сон начал сниться. Во сне я стою у своей кровати, а рядом Лу, загорелый, без рубашки. Он берет мое лицо в ладони, затем проводит пальцами по шее и срывает с меня майку вместе с лифчиком. Потом падает на колени, медленно стягивает с меня облегающие штанишки для йоги и срывает их тоже, как матадор, резко взмахивающий плащом. После этого он валит меня на кровать и говорит: «Я вижу себя… в тебе».

Позже

Индра вышла на тропу войны. Заявила, что я пытаюсь перещеголять других йогов и не концентрируюсь на внутренних ощущениях во всех позах. Не только в пашчиммотанасане, но и в «собаке мордой вниз», «собаке мордой вверх», «кошке-корове», позе «счастливого ребенка»… Нет, вы только ее послушайте — в позе «счастливого ребенка»! Кому в голову придет стараться перещеголять других в позе «счастливого ребенка»?

Да ну ее, эту Индру. Стараюсь не думать о ней, потому что очень живот болит, да и вообще я несчастна. Как будто и не было этого дурацкого пробуждения кундалини — не чувствую себя ни капельки просветленной. Никакого намека на то, чтобы выйти за пределы физического тела — напротив, я в своем физическом теле, как в ловушке. В желудке словно поселился соленый слизень. Скоро пойдем ужинать — надеюсь, хоть рис с зелеными водорослями пойдет мне на пользу.

Вечером

О черт! Кажется, слизняк, поселившийся в моем животе, двигает мебель. Я… я сейчас…

Позже

Похоже, я… черт!

Еще позже

Попытаюсь записать все как можно быстрее, пока опять… О черт, черт, черт! Скоро буду.

Полночь

Ммм… кажется, у меня проблема. Я только что проглотила четыреста килограммов листьев нима и таблетку активированного угля, что, надеюсь, подарит мне пару минут, чтобы написать эти строки.

О, как же мне плохо!

Мы с Джессикой и Ларой сегодня пошли ужинать в кафе «Балийский Будда», и примерно на полдороге я вдруг ощутила очень мощную и тревожную бучу в животе, как будто небольшое семейство слонов переживало там поднятие кундалини. Мы шли гуськом, пытаясь медитировать на ходу и не замечать таксистов, лавочников и парикмахеров, зазывающих нас плести косички. Впереди шла Джессика, затем Лара. Я замыкала цепочку, но не медитировала, а пела мантры. Дыши, повторяла я про себя, дыши! Смилуйся, Боже, смилуйся, Христос, смилуйся, баньян, смилуйся хоть кто-нибудь!

— Долго еще? — спросила я.

— Еще пару кварталов, — пропела она.

Я попыталась приосаниться, как Джессика, и так же плавно качать головой, как она, но шевеление в животе было невозможно игнорировать. По моей спине стекал пот — обычное дело на такой жаре, вот только этот пот был холодным. И тут я поняла, в чем дело. Внимание со стороны Лу и неодобрение Индры тут были ни при чем. Мое состояние вообще никак не было связано с йогой.

— Джессика, ну скоро?

— Да почти на следующей улице!

— Нет, — выпалила я и, сделав несколько быстрых шагов, нагнала ее. — Где твой «Балийский Будда»? Я побегу вперед, мы идем слишком медленно.

Я прекрасно знала, что со мной, и знала, что произойдет, если в течение минуты я не попаду в туалет.

Наконец мы пришли. Джессика показала пальцем на здание кафе. Я бросила ей сумку и побежала. Я была в таком взбудораженном состоянии, что даже не бежала, а скакала, как трехногая собака. Плохо дело. Ох, плохо дело!

— Туалет занят, — сказала женщина за стойкой в кафе. — Подождите минутку.

Я взглянула на нее, не сразу поняв, что она сказала.

— А мужской туалет у вас есть?

Мне казалось, что ей достаточно один раз посмотреть на меня и понять: если она не поможет, то ее ресторану грозит санитарная опасность.

— А это и есть мужской! — весело прощебетала она. — У нас общий туалет!

Я понимающе кивнула, опасаясь теперь даже говорить, ведь при говорении тоже задействуются мышцы живота. Я ходила туда-сюда по первому этажу ресторана, где находился продуктовый магазин для вегетарианцев-экспатов. Здесь Джессика покупала свои рисовые крекеры и тахинную пасту.

Как мило, подумала я, оглядывая коробки с органическими спагетти и рисовыми крекерами. Только не дыши. Не дыши и не думай. Рисовые крекеры — это здорово. Как здорово, что Джессика может даже на Бали купить свои любимые рисовые… ууу… крекеры.

Я сунула руки под резинку своих штанов для йоги, готовая снять их в любую минуту.

Итак, я вернулась. На чем я остановилась? Ах да. Наконец-то, благодарствую Иисусу и всем небесным святым, наконец-то дверь туалета открылась, и оттуда вышла красивая иностранка в струящемся оранжевом сари. Она нежно касалась нижней губы, вытирая из уголка слегка размазавшуюся помаду. Я направилась прямиком на нее и практически отпихнула ее в сторону, одновременно стягивая на ходу промокшие от пота штаны.

Видела бы меня мама. Ох!

Через двадцать минут я вышла из туалета бледная и дрожащая. Не спеша поднялась по ступенькам, ведущим в открытое кафе с видом на улицу. У меня было такое чувство, будто я превратилась в тень, в блеклое подобие себя самой. Внутри было пусто. Все цвета, звуки и запахи вокруг вдруг стали ярче: я видела Джессику и Лару, которые сидели на диванчиках и пили ласси с розовой водой, кофейный столик с недоеденными салатами и вазу с пышным букетом плюмерий. Все казалось слишком ярким и ненастоящим, как картины с психоделическими красными цветами и синими людьми на стенах кафе.

Я села напротив своих друзей в плетеное кресло с шелковой голубой подушкой.

— Что-то долго ты из туалета не выходила, — проговорила Лара и пристально посмотрела на меня.

— Загляделась на свое отражение в зеркале, — попыталась пошутить я.

Джессика не купилась.

— Неужели балинезийский желудочный паразит? — ахнула она.

— Угу, — ответила я, — угадала.

Джессика с Ларой тут же принялись охотиться за официантом, чтобы тот принес мне риса и воды, а я откинулась на спинку кресла и попыталась расслабиться. А потом, когда они вернулись, вдруг сказала очень глупую вещь, на мгновение забыв, где я нахожусь. Я сказала:

— Надо срочно раздобыть где-нибудь антибиотики.

Джессика ужаснулась:

— Антибиотики? Ты что! — Она поставила свой стакан с ласси и освободила место для моей еды. — Да ты представляешь, как действуют антибиотики на твой организм?

— Убивают все плохие микробы? — предположила я.

— Нет, разрушают его! Ни в коем случае нельзя принимать антибиотики! — Джессика в ужасе воззрилась на Лару, та пожала плечами и, грустно улыбнувшись, точно ей очень не хотелось быть человеком, сообщающим плохие новости, повторила: — Ни в коем случае нельзя принимать антибиотики.

Я тут же сообразила, к чему дело идет, и решила: раз эта тема все равно возникнет, лучше сразу убрать ее с дороги.

— Пить мочу я не собираюсь, — отрезала я.

Лара вопросительно взглянула на меня:

— Ты имеешь в виду практиковать амароли?

— Нет, пить мочу.

— Амароли по-индийски и значит «пить мочу», — объяснила она, глядя, как я пью воду маленькими глоточками. — И это гораздо более красивое выражение для такой полезной практики. — Она рассмеялась и откинулась на спинку диванчика. — Вот допьешь сейчас эту воду — и иди попробуй. Твой балинезийский паразит мигом сдохнет.

Я медленно поставила стакан на место.

— Нет, серьезно, — вмешалась Джессика, заставляя меня опять взять стакан, — ничего не бывает просто так. Может, Бог решил заразить тебя паразитом, чтобы у тебя появился повод практиковать уринотерапию!

Наконец-то она произнесла те слова, которые я боялась услышать с тех пор, как узнала правду о своих товарищах по семинару. Это было уже прямое принуждение к питью мочи.

— Джессика, — проговорила я. — Лара.

Те с выжиданием уставились на меня.

— Я не буду пить мочу никогда в жизни. Моча — это отходы, она наверняка токсична, но самое главное — это же МОЧА!

Лара толкнула Джессику локтем.

— Это стереотипы, которые тебе вдалбливали годами, — возразила она.

Джессика кивнула:

— Общество внушает нам, что моча — нечистый продукт, но это не так! Моча чистая! Чище, чем кровь!

— Но я не хочу пить кровь.

— Джейсон для всего использует мочу, — заметила Лара. — Промывает ей нос от аллергии, полощет горло, когда простудится. Даже в глаза закапывает, когда у него ячмень.

— И пьет каждое утро? Как Джесс? Не пропуская ни дня?

Она кивнула:

— И даже чаще, когда нужно избавиться от паразитов.

— А ты?

Лара замялась, открыв рот, точно собиралась что-то сказать, но засомневалась. Джессика прервала ее:

— Ты одного не понимаешь, Сюзанн: есть люди, которые вылечились от рака, от СПИДа! Благодаря одной только моче! Это лучшее лекарство, даже в Библии написано, что мы должны ее пить! «Пей воду из собственного колодца», — говорится в Библии! Это древнейшая мудрость!

— Ага, — отмахнулась я от Джессики и снова обратилась к Ларе: — Так ты пьешь или нет, Лара? Да или нет?

Лара испуганно покосилась на Джессику:

— Ну… я периодически применяю ее… локально.

Ага!

— Значит, не пьешь.

— Ну… нет. Но ты же наверняка слышала, что человеку, которого медуза укусила, рекомендуют пописать на ногу?

Кажется, что-то такое в детстве мне кто-то говорил.

— Ну да, но при чем тут это?

— Моча нейтрализует яд. Кислота в моче разъедает токсины, поэтому она так полезна.

Джессика с энтузиазмом закивала:

— Индра рассказывала, что буквально на днях помазала мочой сильный укус какой-то букашки, и он зажил!

— Охотно верю, — ответила я, — но Лара мне так и не ответила. Так все-таки ты пьешь мочу или нет?

Джессика снова встряла:

— Мочу даже в шампунь добавляют, Сюзанн. И в кремы.

— Лара?

Лара неловко поежилась:

— Ну… я делаю с ней компрессы, а когда вскакивает прыщик, смазываю его…

— Но?

Она вздохнула:

— Но к практике амароли, если честно, еще не готова.

Я внутренне торжествовала, насколько это было возможно в моем состоянии.

— И скажи, как же ты себя к ней приучаешь?

— Ну, каждое утро нюхаю мочу. Протираю ей губы.

Меня всю передернуло.

— Фу, гадость какая, — выпалила я.

— Курить сигареты гораздо противнее, — заверила Лара. — А ты, между прочим, до недавнего времени каждый день совала себе в рот этот источник грязи!

Бред какой! Я отмахнулась.

— Но ты ведь тоже думаешь, что амароли — это гадость, иначе пила бы мочу каждый день, как все, да?

У Лары покраснела шея.

— Я однажды пыталась глотнуть, но… меня чуть не стошнило. Теперь не могу даже думать о том, чтобы пить ее.

— Ух ты!

— Да. — Кажется, Лара почувствовала облегчение, что кому-то призналась. Она улыбнулась и взяла свой ласси. — Это было ужасно.

У меня заурчало в животе.

— Ничего хуже быть не может, — согласилась я.

Джессика теряла терпение.

— Эй, — одернула она нас, — вы отвлеклись от темы.

— Нет, — ответила я. — Джессика, мы как раз ту самую тему и обсуждаем.

— То есть, даже зная, что люди вылечились от рака, ты все равно не хочешь попробовать?

— В том-то и дело, Джесс. Если кто-то и впрямь вылечился от болезней, от которых весь мир ищет лекарство, почему никто об этом не знает? — Уж на этот-то аргумент она не найдет возражений!

Джессика откинулась на диванчике и взглянула на меня так, будто только сейчас поняла: я — самый тупой человек в мире. Никогда не видела раньше такого выражения на ее лице. Наверное, такие же лица были у больных малярией фанатиков-мисси-онеров, впервые увидевших дикарей в бассейне Амазонки.

— Сюзанн, — медленно проговорила она, как будто беседовала с умственно отсталой, — а ты подумай. Помнишь, что говорил Лу? Это же заговор фармацевтических компаний. Им невыгодно, чтобы все узнали о пользе амароли. Это же так очевидно, почему никто никогда об этом не слышал!

— И почему?

Она раздраженно встряхнула головой:

— Да потому, Сюзанн, что моча ничего не стоит. Она же бесплатная!

Мне очень не хочется признаваться в этом, однако этот довод показался мне убедительным. Обожаю теории заговора, особенно с участием американских корпораций. Джессика меня так заинтриговала, что я даже почти готова была попробовать…

Нет, погодите. Неправда. Все равно я не согласна пробовать мочу, никогда!

Мы пошли домой, и по дороге я всего один раз забежала в туалет в мини-отеле в Кампухане, хотя думала, придется делать это гораздо чаще. Но когда мы преодолели наконец все девяносто шесть ступеней лестницы, Джессика заставила меня пообещать, что я не стану пить антибиотики.

Думаете, я совсем ненормальная и дала ей такое обещание? Представьте, да. Я поклялась сначала попробовать народные средства — листья нима и экстракт грейпфрутовых косточек. Она говорит, что так лечение пойдет медленнее, но это все равно лучше, чем убить всех микробов в организме, плохих и хороших.

Стараюсь по-прежнему быть открытой всем проявлениям Вселенной, хоть в последнее время мне приходится нелегко и кажется, что одна таблетка антибиотика решит все мои проблемы. Нет уж, постараюсь избавиться от токсинов естественными методами. Постараюсь.

Но я поставила Джессике одно условие: как только токсины начнут выходить через язык, как только он станет серого оттенка, беру все свои обещания обратно. Мы скрепили договор рукопожатием.

Ну а теперь пора спать. Пусть хоть ум отдохнет, пока в желудке бушует буря. Мы все преодолеем!

Позже

Спать, значит? А вот и нет. Уже в пятый раз за ночь встаю. Кошмар. Убейте меня.

Помню, когда я делала эпиляцию — когда же это было, в пасхальное воскресенье, кажется, — Рени, косметолог, все повторяла, срывая с меня шкурку: «Больно, больно! Жжет, жжет!» И дула на больное место. Теперь вот у меня каждые пять минут жуткие спазмы, и я про себя повторяю: «Больно, больно! Жжет, жжет!» От этого смешно становится и живот еще больше болит.

4 утра

В такую рань только петухи и собаки не спят, как и я. Лежу на футоне на первом этаже, чтобы быть поближе к туалету. Потому что глупо бегать в туалет по лестнице аж со второго этажа, а потом обратно, если через пять минут опять придется спускаться.

Интересно, Индра и впрямь считает меня птичкой с нижней ветки? Небось думает, что я сижу себе на нижней ветке, пью молочные коктейли и выпендриваюсь, соревнуясь с остальными участниками семинара, кто лучше поваляется в позе счастливого ребенка пузом вверх. Да еще отказываюсь пить мочу.

И тут мне вдруг пришло в голову. Если птица на нижней ветке — это и Ганди, и Гитлер, так почему ей не быть одновременно и мочой, и антибиотиками? Если это все одна и та же птица, какая вообще разница? КАКАЯ ВООБЩЕ РАЗНИЦА?

12 апреля

За последние два дня я проглотила сорок капсул с листьями нима и выпила целое море экстракта грейпфрутовых косточек.

У меня во рту теперь все время горчит. То ли это грейпфрутовые косточки, то ли привкус реальности. Потому что мне начинает казаться, что никакое духовное развитие невозможно, пока ты находишься в клетке своего тела. Есть только слабая, капризная плоть и полная мучений жизнь.

Вчера Индра и Лу принесли мне тарелку жидкой рисовой каши с добавлением лаврового листа и какого-то загадочного укрепляющего средства и, прищурившись от яркого полуденного света, наблюдали за тем, как я ложка за ложкой глотаю кашу, потом бегу в туалет, потом снова возвращаюсь, чтобы повторить весь процесс, и так, пока весь рис не кончился.

Индра держалась приветливо. По крайней мере, мне так показалось. Хотя на самом деле у меня просто сил нет, чтобы пытаться произвести на нее впечатление. Кажется, птица с верхней ветки просто взяла и улетела. Дура эта птица.

Решила даже не выходить из туалета. Теперь я тут живу.

Позже

А тут, между прочим, ничего. Каменные полочки рядом с зеркалом заставлены пузырьками Джессики с ароматическими маслами, так что пахнет здесь, как в цветущем саду. Или дорогом бутике.

Или в тюремной камере с ароматом жасмина. Когда мы только приехали, Джессика повесила на стену у выключателя листочек с цитатой: «Будь терпелив, и ум твой успокоится, а результаты действий станут более совершенными». Странное изречение для туалета.

Зато под ним висит еще одно: не верь всему, что говорит тебе твой ум.

Я где-то прочла, что если не поклоняться Богу, то Ему обязательно найдется какая-то замена: деньги, власть, собственное отражение в зеркале. Что ж, кажется, я начинаю сходить с ума.

Расставила пузырьки Джессики на полке ровным рядочком и теперь вот откручиваю крышечки и нюхаю все масла по очереди. Индра велела не забывать молиться, пока я здесь, — и я не забываю. Только вот обращаюсь при этом к косметике Джессики. Снова идолопоклонство!

В детстве я путала слова «идолопоклонство» и «рукоприкладство». И в определенной степени они похожи. Я, можно сказать, ударяю Бога по самому больному месту своим поведением, поклоняясь стеклянным пузырькам с этикетками, сулящими расслабление и избавление от стрессов.

Эти молитвы прокручиваются у меня в голове, как короткометражки с яркими, насыщенными цветами. Изучаю этикетки масла арники, крема с календулой, бальзама для губ с шиповником — и словно переношусь в древние земли, где впервые начали применять эти средства. Мудрые женщины, которыми восхищается Джессика, пользовались этими средствами в своих красных шатрах, натирали друг друга эвкалиптовым и миндальным маслами. Эти пузырьки принадлежат миру, который гораздо лучше того, где живу я. Этот мир проще, добрее, там все работают честно и нет циничных людей.

Там люди обмениваются товарами, а не покупают их. Хочешь смягчающий крем для кутикул с лимонным маслом? Выменяй что-нибудь на него. Например, козу. Или амулет.

Я знаю, что этот мир существует лишь в моем воображении. Но как прекрасна эта фантазия! Представляю простых фермеров, в пурпурном закатном свете любующихся своим скромным урожаем, простирая к нему сильные руки, березовые рощицы, шепчущие на теплом ветру, лавандовые поля, переливающиеся лиловыми волнами на протяжении многих-многих миль. А вот маленький каменный дом, где на плите в чугунном котелке булькает щедро приправленное рагу. Отведав его, становишься целостным человеком. Женщина, стоящая у плиты, — нечто среднее между Индрой и Джессикой. Она дает мне травы и масла, которые нужно принимать глубокой ночью, чтобы обрести умиротворение, терпение и очиститься. Почему-то в моей фантазии у всех есть зубы, хотя в древние времена это вряд ли было так. И пожалуй, стоит вспомнить, что древние люди наверняка натирались ароматными маслами, чтобы скрыть тот факт, что они моются лишь тогда, когда уже покроются коркой.

Но к чему портить такую хорошую мечту?

Позже

Вот что я надумала: кремы из обычных магазинов, разрекламированные косметические средства — все они загрязнены. Они отвратительные. И нехорошие. Способствуют образованию раковых клеток и плохих мыслей. На этикетке у них написано: щедро нанесите. Они фактически приказывают вам как можно быстрее использовать весь пузырек, чтобы надо было бежать за следующим!

Но на этикетках косметики для хиппи, которая производится маленькими партиями, из запасов Джессики, написано, что нужно взять буквально чуть-чуть, с ноготок, щепоточку — умеренное количество продукта. Эта косметика не эксплуатирует нас, она нам помогает. Эти масла полностью соответствуют йогической традиции ухода за кожей. И ничего, что скраб Джессики стоит в четыре раза дороже моего. Мой наверняка сделан из ДДТ и костей редких вымирающих орланов.

Нет, серьезно. Разве можно экономить на уходе за собой?

Позже

Через маленькое окошко без стекол вижу, как на улице сгущаются сумерки.

И наступает темнота.

Приходила Индра. Принесла еще риса. Посмотрела, как я его ем, сидя на футоне напротив туалета. Погладила меня по головке, убрала волосы за уши. А когда я сказала, что больше не хочу, умоляла съесть еще кусочек, как мама. И я съела.

Как же я устала.

Еще апрель? Не знаю, какое сегодня число

О, лаванда, о, айва, о, календула! Как я рада вернуться к вам! Мне пришлось покинуть свою камеру на три часа — три ужасных часа! Индра и Лу сегодня прислали к нам Ноадхи, чтобы тот сделал мне лечебный массаж.

Перед его приходом я впервые за долгое время поднялась по лестнице. Индра и Лу предупредили, что Ноадхи будет делать массаж на кровати и одеваться необязательно.

— Все равно придется раздеваться, — сказала Индра.

Я слышала, как Ноадхи внизу разговаривает с Джессикой, и обернулась красным саронгом, а потом села на кровать и стала его ждать.

Он был одет с головы до ног в белое и обращался ко мне почему-то не так приветливо, как обычно. Ласково улыбнувшись мне, он приступил сразу к делу. Я бы с радостью прикрылась даже простынкой, чтобы сохранить хоть каплю приличия, но нет. Саронг пришлось снять. Ноадхи согрел ладони, потерев их друг о друга, и набросился на меня.

Через час я пропотела, как мышь, и готова была рыдать от боли. Я не так часто делаю массаж, но с самых первых минут поняла, что массаж Ноадхи не совсем обычный. Это было больше похоже на пытку.

Он начал со стоп и промял мне все пальцы, особенно терзая суставы, как будто хотел раздробить все хрящи. Я закусила губу, чтобы не стонать, а он двинулся выше и впился мне в голень, отыскивая самую чувствительную точку на лодыжке. Обнаружив ее, он нажал туда костлявым пальцем, словно хотел оторвать мясо от кости. От боли у меня помутился разум, в голове по кругу начали проигрывать какие-то сюрреалистические кадры: как чистят рыбу, отдирая мякоть от остова, или как мой дедушка срезает зерна с кукурузного початка разделочным ножом.

И это продолжалось несколько часов. Три, если быть точной. В течение трех часов Ноадхи ковырялся у меня в кишках и желудке через копчик и нижние ребра. Этот лечебный массаж — совершенно новое ощущение для меня. Когда боль растет и растет, не прекращаясь ни на минуту, без изменений, и так и не перерастает во что-то приятное или в расслабление — нет, только в новую боль.

Теперь смысл фразы «вечное проклятие» открылся мне по-новому.

Должно быть, я в какой-то момент застонала, потому что Ноадхи прошептал: «Дыши» — и сунул мне под нос смесь машинного масла и ментоловой мази. Нос защипало. Потом он, кажется, сунул мне под ногти бамбуковые щепки и прикрепил к соскам электроды.

Я давно уже так надолго не отлучалась из своей уютной камеры. На мне до сих пор ничего нет, кроме красного саронга — чуть не наступила на него, спускаясь по лестнице и оставляя за собой масляные следы. Никогда больше не выйду из туалета.

Какое-то число, может быть, еще апрель

У моих товарищей по йога-семинару сегодня выходной. Я пропустила уже много занятий. Такое впечатление, что несколько недель. Тело распухло и болит, а перспективы удручают. Мои мышцы чувствуют себя так, будто я никогда не занималась йогой. Джейсон, Лара и Джессика планируют съездить с Маде в обезьяний лес и поиграть с макаками. Я планирую остаться дома и ненавидеть их.

Интересно, вот если бы я сегодня умерла, как бы они отреагировали? Узнав, что я тут умирала, а они в это время развлекались с обезьянками. Неужели никому не пришло в голову остаться со мной на случай, если мне понадобится врач? Или я впаду в кому?

Йоги такие эгоисты. Христианство, иудаизм, ислам — вот настоящие религии, приверженцы которых варят тебе суп и баюкают, когда ты болеешь! А йога — эгоистичная псевдорелигия, и я ее ненавижу.

Очень хочется к обезьянкам. Как же это несправедливо! Я всю жизнь мечтала увидеть обезьян в дикой природе. Это была моя самая заветная мечта, самое сокровенное желание! Но кому до этого есть дело? Джессика и компания даже не пытались скрыть своей радости по этому поводу! Да они хоть раз в жизни подумали о других, о том, что можно было бы, например, не прыгать так от счастья, когда один из них сидит в долбаном туалете и практически умирает?

Нет. Не подумали.

Бога нет.

Скучаю по Джоне. Вот он принес бы мне суп… или еще чего-нибудь. Сказал бы что-нибудь смешное, чтобы сохранить мою волю к жизни. Развлек бы меня сплетнями и какими-нибудь историями, увидев, что у меня даже телевизора нет, да и друзей нет. И скука убивает меня быстрее, чем балинезийский паразит.

Чуть позже

Каждый день я понемногу умираю.

Позже

А что, если это не паразит? Что, если мы все ошиблись? У меня бок болит — что, если у меня рак аппендикса? И он уже перешел на желудок, внутренние органы и яичники. Если не умру, то точно стану бесплодной.

А мне всегда хотелось иметь детей. Но я стану бесплодной.

Если выживу, конечно.

Позже

Они собираются уходить. Слышу Лару и Джейсона — они стоят на веранде с Джессикой и болтают о том, как им будет весело с обезьянками и как хорошо, что они не заразились балинезийским паразитом. Ну, допустим, я это придумала, но наверняка они считают именно так. Всем нравится жить, когда другие умирают!

О, черт!

Только что посмотрела в зеркало впервые за уже не помню сколько дней. Кожа под глазами у меня стала серебристо-фиолетового цвета — как внутри устричной раковины. Этот оттенок постепенно сливается с общим серым фоном моего лица. Одно только это меня сильно удручило. Но потом я высунула язык и… О, боже. Нет, он был, конечно, не черный, но и не розовый. А серо-зеленый. Со мной что-то происходит. Кажется, я превращаюсь в другое существо, как в книжке Кафки про таракана или в фильме «Муха». Такие превращения ведь всегда начинаются с языка!

У меня проблема.

Они ушли где-то час назад. Перед уходом я показала Джессике свой язык. При этом немного паниковала. Только черного языка мне не хватало! Это будет уже слишком, ведь у меня уже рак аппендикса, перекинувшийся на яичники, и так далее.

Джессика подошла ближе, положила руки мне на плечи и заглянула в рот.

— Ох, Сюзанн, — вздохнула она, — придется тебе выпить мочи.

— Нет, — ужаснулась я. — Нет! Мы же договорились. Я найду способ раздобыть антибиотики.

С веранды раздавались голоса Джейсона и Лары. Я встала. Джейсон мне поможет, наверняка поможет. Я чувствовала себя, как Вайнона Райдер в «Дракуле» — покусанная и окровавленная, умоляла: не дайте мне умереть!

Джессика схватила меня за руку:

— Подожди. Ты сегодня уже не успеешь купить таблетки. Пока будешь ждать рецепта у врача, у тебя язык уже ВЕСЬ ПОЧЕРНЕЕТ!

— О, черт! — выдохнула я и вдруг замерла. Я поняла, что в том, что случилось, нет моей вины. Это Джессика виновата. И Лара. Я почувствовала такую тяжесть, как будто весила сто тонн, как кусок цемента. — И что мне теперь делать? — Это был не вопрос, а упрек.

Джессика помедлила с ответом, кусая губу.

— Знаешь, что тебе поможет? — вдруг сказала она. — Если ты будешь думать об уринотерапии как о ритуале.

Я уставилась на нее, не шевелясь. Она смотрела на меня добрыми глазами.

— Перед тем как сделать первый глоток с утра, я всегда произношу молитву.

Я отказывалась даже кивать. Мне хотелось, чтобы она страдала.

Джессика откашлялась и пропела тончайшим ангельским голоском:

— Благослови меня, о Золотистый Нектар, очищающий мое тело и возвышающий душу.

Я даже перестала на нее так злиться. Это все сон, подумала я. Еще чуть-чуть — и Джессика начнет жонглировать рыбами-меч, а я съем свой тапок. И тогда пойму, что на самом деле сплю. Я уставилась на свою соседку, повторяя про себя ее расчудесную молитву, но тут в дверь сунул голову Джейсон.

— Сюзанн! — сказал он. — Да выпей ты уже мочи и живи дальше. Ты можешь это сделать, детка!

Лара за дверью рассмеялась. Я повернулась к Джессике. У меня из горла вырвался едва слышный шепоток, как будто пушинка от одуванчика взлетела вверх:

— Но как?

И Джессика дала мне пару наводок. Во-первых, напомнила, что нужно собирать жидкость только из середины струи. Когда я спросила ее, она пожала плечами:

— Первая моча очищает йони. Середина струи — чистая. А то, что в конце… — она захихикала и рассеянно накрутила волосы на палец, — хрустит.

— Что? — не поняла я.

— Ну знаешь, — она взмахнула рукой, — там в конце… какой-то осадок. Ты же не хочешь, чтобы у тебя на зубах хрустело.

Мне было абсолютно нечего возразить на это, поэтому я попрощалась с Джессикой и велела ей передать привет обезьянкам.

Теперь вот сижу на футоне и размышляю. Поверить не могу — я действительно всерьез обдумываю, делать это или нет! Хватит ли мне сил? Способна ли я на такое?

Черт! Даже не знаю.

Последние полчаса посвятила изучению своего языка. Рассмотрела его со всяким светом, со всех возможных углов. Пыталась скрести по нему ребром вилки. Представляла, как он снова становится розовым. Даже повторяла про себя, как мантру: мне лучше, мне лучше… Но лучше не стало.

В самом деле, ну что со мной случится в худшем случае?

В худшем случае меня стошнит. Неприятно, конечно, но и не конец света. И не слишком отличается от того, чем я тут занималась в последние несколько дней.

Дома никто не узнает.

Я только что пописала в стакан.

Все оказалось гораздо труднее, чем выглядело на первый взгляд. Раньше мне приходилось проделывать эту процедуру только у врача, и там для этого нам выдавали такие маленькие пластиковые баночки. Но на этот раз я взяла высокий стакан с кухни, как и велела Индра.

Сказать, что вышло неаккуратно, было бы преуменьшением. Я все вокруг загадила. Пришлось вытереть туалетной бумагой сначала стакан с двух сторон, потом сиденье унитаза и собственные ноги. Теперь у меня есть примерно 100 мл мочи. Восемь унций, которые рекомендовали Индра и остальные, мне не нацедить. Придется довольствоваться тем, что есть.

Хм… Минуточку. Погодите. Когда это я успела сойти с ума?

Я не буду это пить! Нет, ни за что.

Ужас. Только что поднесла стакан к губам, чтобы сделать ЭТО, и нос овеяло теплым паром. Тут же поставила стакан на место: нет уж, ни за какие шиши не буду я пить теплую мочу!

Да, точно, я сбрендила. Говорю, что не буду пить теплую мочу, словно в холодном виде это приятный освежающий коктейль. Может, добавить лед и сделать дайкири?

Стою, прислонившись к дверному косяку и изучаю стакан на наличие хрустящего осадка. Ничего такого не вижу. Стакан стоит на крышке унитаза и ждет моих последующих действий.

Вот что я придумала. Выпью мочу залпом, как текилу. Раз-два, одним глотком — точно! Как двойную порцию текилы. Я уже приготовила большой чайник чая и поставила его на раковину. Это будет моя запивка. Опрокидывать рюмки у меня никогда особо не получалось, но я попытаюсь вспомнить все свои студенческие вечеринки, призвать на помощь весь свой опыт!

Ну… раз! Одним глотком, как двойную порцию текилы, — и запиваем имбирным чаем! Вперед, Сюзи, вперед!

Уууф.

Святая Дева Мария, Иисус и Иосиф! Господи Боженька! Оооооо..

На закате

Сижу на веранде. Нет, погодите…

Кто сидит на веранде?

Мочепийца сидит на веранде!

А если честно? Можно я буду честна с собой? Что ж, дорогое «Я», это было вкусно! Насыщенный, но освежающий вкус, с примесью орехов, сладковатый, слегка таниновый с небольшим намеком на игристость и долгим, мягким послевкусием. В следующий раз надо будет устроить дегустацию с французскими сырами и обязательно в туфлях на каблуках! Обставить все как праздник.

Ну ладно.

Допустим, я немножко приукрашиваю.

О, если бы моя сестрица сейчас была здесь! Да она бы сдохла. Вот он, тот момент, когда впору начинать насильно кормить меня бифштексами и заставлять курить бычки, чтобы ко мне вернулся разум. Но уже слишком поздно, дорогая сестра. Слишком поздно. Я приняла яд, как и остальные члены моей секты.

От спиртного я никогда не падала в обморок, а вот от мочи — чуть не грохнулась.

Сделала все в точности, как запланировала. Повторяя про себя как мантру: «Хватит быть жертвой заговора фармацевтических компаний, хватит быть жертвой заговора фармацевтических компаний», я взяла стакан и опрокинула его одним залпом. Одним глотком, как текилу. И тут перед глазами поплыли темные пятна, и меня слегка закачало. Для равновесия пришлось схватиться за раковину свободной рукой.

Когда перед глазами посветлело, я вдруг увидела свое отражение в зеркале и начала смеяться — до тошноты. Решила — ну уж нет, еще не хватало, чтобы меня сейчас стошнило. Схватила чашку с чаем и выпила ее как можно скорее, а потом сразу налила еще. Это было не так легко, потому что я продолжала ржать, расплескивала жидкость и одновременно разговаривала сама с собой. Ах ты грязная, отвратительная мочепийца! Теперь Джона никогда не захочет с тобой целоваться!

У мочи странный вкус. Маслянистый и металлический — будто набрала в рот масла, добавила горстку монеток и все прожевала. Вкус, как у зеленоватого налета на медяках.

Хотя кого я пытаюсь обмануть? У мочи вкус, как у мочи.

Прикончив весь чай в чайнике, переключилась на бананы. Проглотила целый банан — я столько за несколько дней не ела. Но от этого вкуса невозможно было избавиться. Как будто я зажала на языке медячок, смазанный маслом. Увы, я утратила невинность, и вряд ли существует какой-либо ритуал по ее возвращению.

Я свернулась калачиком на футоне, размышляя о том, что еще можно съесть, чтобы очистить рот от железистого привкуса. Странно, что мне не пришло в голову просто почистить зубы. Ведь это наверняка бы помогло. Видимо, балинезийский паразит проник мне в мозг. Так вот, я свернулась на футоне в самую полуденную жару и уснула, а когда проснулась, солнце уже садилось. Так долго я не спала уже несколько дней. И вот теперь сижу, слушаю гамелановый оркестр и, должна признать, чувствую себя намного лучше. Проснувшись, изучила свой язык в зеркале — тоже немного порозовел. Я-то боялась, что он будет черный, как копоть, как будто я наелась гуталина. Но нет. Он был, конечно, не как новенький, но, по крайней мере, уже не такой зеленый.

Мне правда лучше. Наверное, из-за того, что я поспала. Или… не знаю… потому что случилось чудо.

14 апреля

Похоже, правда случилось чудо. Балинезийского паразита как не бывало. То есть серьезно, без шуток, на сто процентов. Я вылечилась. Вот уже несколько часов не возвращалась в свою камеру. А может, и не вернусь никогда!

Мне трудно в это поверить. Вчера вечером казалось, что я просто немного отдохнула. Но потом я легла спать и проспала всю ночь, а наутро съела нормальный завтрак из бананов и риса, пошла на занятие — и со мной все в порядке! Я здорова!

Все думаю, какой урок следует из этого извлечь. Если бы я начала пить мочу каждый день, как мои друзья-йоги, на что стала бы похожа моя жизнь? Ну, кроме того, что я бы превратилась в изгоя? Простуды, боли в животе, мигрени — со всем этим можно было бы распрощаться навсегда. Никакого больше беспокойства, что я заболею раком, менингитом, остеопорозом и прочими болезнями, о которых постоянно тревожусь. Волосы на ногах будут расти медленнее и станут пушистее. Скулы подтянутся, и больше никогда — никогда! — не вскочит прыщ на подбородке, а ПМС забудется, как страшный сон.

Моя трусость осталась позади. Я сделала самое страшное, то, чего боялась больше всего с тех пор, как приехала сюда. Теперь я готова покорить самую крутую скалу. Переплыть море, кишащее акулами.

Только вот не уверена, что готова начать пить мочу каждое утро. Мне кажется, пока рано. Сегодня, например, я не пила, сегодня я просто наслаждаюсь вернувшимся ко мне хорошим самочувствием. Начну завтра.

Да, завтра. Завтра и начну!

15 апреля

Планирую написать письмо сестре и Джоне:

Вот что, мои друзья, я вам сказать хочу: Гуляю по полям я и пью свою мочу.

Интересно, что они ответят?

Правда, должна признаться, что сегодня утром напрочь забыла о своем новом ритуале и вспомнила о нем, лишь когда вышла на веранду и увидела Джессику с ее кружечкой из «Старбакса». Видимо, мне придется быть очень дисциплинированной, потому что уже сейчас чувствую, как решимость стать практикующим уринотерапевтом из меня уходит. В голову все время лезут мысли о том, что, может, достаточно одного раза. Может, мои внутренние органы уже покрылись защитным слоем мочи, который похож на пластиковую пленку или дополнительный слой лака? Вот было бы здорово.

Вернувшись вчера на занятия, испытала небольшой шок. Оказывается, я отсутствовала всего три дня. А мне показалось, сто лет! Но как выяснилось, трех дней было достаточно, чтобы установился новый мировой порядок.

Во-первых, приехали две новенькие, чтобы принять участие в последней ступени учительского курса. Одна из них будет учиться с нами, и ее зовут Марианн, а вторая, Сью-Дзен, — наш учитель анатомии.

Индра от них без ума. Они — ее бывшие ученицы, и она представила их как «мои милые, драгоценные подруги Марианн и Сью-Дзен». При этом голос у нее был счастливый. Марианн со мной примерно одного возраста и выглядит как модель с обложки «Йога-джорнал». Она худенькая, но сильная, у нее блестящие рыжие волосы и безупречная кожа. Всем видом она воплощает образ безмятежной йогини, а говорит так, будто когда-то давно сидела на кислоте и ее до сих пор периодически вштыривает. «Это так… о-о-о-о. О да. Так прекрасно… Понимаете, о чем я?» — было первое, что мы от нее услышали. Встряхнув густыми волосами, она оглядела нас и удивленно улыбнулась, словно только что поняла, где находится. «Так прекрасно… что я здесь… с вами».

А Сью-Дзен — одна из давних и лучших подруг Индры. Она похожа на девушек, с которыми я когда-то занималась африканскими танцами. Короткие, взъерошенные светлые волосы, татуировки с индейскими символами на копчике и лодыжках. Но те девушки носили на плечах домотканые сумки из Гватемалы и Непала, а у Сью-Дзен была специальная сумка для йоги за несколько сотен баксов — точно такая была у Кристи Терлингтон в журнале, который я видела у Лары. Из нее она достала подходящий по цвету коврик для йоги. Мы не сводили с нее глаз, когда она развернула свой дизайнерский коврик и начала прыскать его специальным антибактериальным спреем для ковриков с ароматерапией. Ароматы чайного дерева и эвкалипта разнеслись по вантилану, смешиваясь с запахом лаванды, которой была наполнена ее ароматизированная подушечка для шавасаны. У Сью-Дзен и Марианн были роскошные полотенца, пледы и еще куча всяких йоговских примочек, которыми они обложили свои коврики со всех сторон.

Мы с Джейсоном переглянулись. Я обратила внимание, что Лара тоже вскинула брови при виде всех этих йогических прибамбасов. Но только Барбель осмелилась высказаться вслух.

— Кажется, вы не поленились привезти с собой на Бали целый игрушечный магазин, — заметила она и улыбнулась, заиграв ямочками на щеках. — Вот уж не знала, что может быть столько прибамбасов для йоги!

В сравнении с Сью-Дзен и Марианн я и мои товарищи выглядели довольно потрепанно. Вот уже в течение нескольких недель мы эксплуатировали наши коврики по восемь часов в день, и теперь они изрядно засалились, покрывшись пятнами пота и грязи и царапинами. Мы стирали нашу одежду для йоги вручную, поэтому вид у нее был тот еще, да и, в любом случае, никто из нас не мог похвастаться йоговскими нарядами, как у Сью-Дзен и Марианн. Их одежда кричала об одном: «Мы в деньгах купаемся».

Я вспомнила о птицах с нижней и верхней ветки, о том, что Индра говорила по поводу потворства прихотям, приносящим удовольствие, вроде молочных коктейлей. Мол, за каждое удовольствие придется испытать столько же боли и отвращения. Я было всерьез задумалась, сколько боли готова испытать в обмен на брючки для йоги, как у Марианн. Но тут мы начали петь Ом.

Чуть позже

Ужинаем в «Каса Луна» с Джесс, Джейсоном и Ларой. Придумываем свои бренды йоги. Мы должны их как-то назвать — как угодно, можно даже придумать название, — а потом образно охарактеризовать и описать в нескольких словах.

Сью-Дзен сегодня заявила, что всем нам стоит подумать о том, чтобы создать собственное направление йоги. Например, по ее словам, сейчас очень популярен бренд, который называется дога, йога для дога (ну, то есть для собаки). Еще она утверждает, что со временем будет появляться все больше и больше брендов и в конце концов любой сможет найти вид йоги для себя, чем бы ему ни захотелось заняться. Поэтому, чем раньше мы отхватим себе какое-нибудь направление, тем лучше.

За ужином было много разговоров про эту догу. Лара пришла в ярость и, кажется, возненавидела Сью-Дзен за то, что та подняла эту тему.

— Знаете, это уж слишком, — фыркнула она. — Уверена, она — замечательный человек, но именно из-за таких, как Сью-Дзен, сама суть йоги извращается! Дога? Что за бред? Вот именно этим все в Лондоне и занимаются — водят своих породистых собачек в дорогущие дога-студии, как будто им нужна йога. Что дальше? Йога для попугайчиков? По-пога?

Джейсон уставился в тарелку, подбирая остатки риса кусочком хлеба.

— А мне кажется, нет ничего плохого в том, чтобы твоя собачка занималась йогой.

— Все зависит от того, что ты понимаешь под словом «плохо», — сказала я.

— Джейсон, люди делают это только для того, чтобы срубить бабла!

— Да, но что, если маленьким собачкам нравится заниматься йогой?

Лара покачала головой и достала блокнот.

Теперь мы сидим и пишем про наши занятия. Я решила назвать свой бренд «Йога для обретения целостности». Это йога, которая помогает обрести целостность. Ведь все мы ощущаем, что чего-то не хватает, потому что живем вдали от друзей и родных или просто давно утратили способность чувствовать, что тело и душа — это одно и то же. Вот в чем моя идея. Итак, йога для обретения целостности.

Как описать это направление? Это йога единства. Неразделимости. Завершенности.

А образ… Хм… Даже не знаю. Что-нибудь цельное.

Может, я сама буду символом своей йоги? Я в позе горы. Ведь это очень целостная поза. На мне длинные узкие черные брючки. Они очень стройнят. Красивые черные кожаные туфли с острыми носами. И черная рубашка с накрахмаленным воротником. А под мышкой, чтобы разбавить эту картину небольшим цветовым пятном, — фисташково-зеленая сумка «Прада», настоящая. Никаких поддельных сумок в моей йогической картине мира! Да, именно этого не хватало моему образу. Теперь он выглядит абсолютно целостным! Поняли? Вот она — йога для обретения целостности.

Только что поделилась со всеми своими мыслями, и ребята подтвердили — моя идея очень оригинальна. Но… может быть, не стоит рассказывать о ней завтра в классе?

— Хотя Сью-Дзен она, безусловно, понравится, — добавила Лара. — Если только она еще не запатентовала собственный бренд йоги — йога с сумкой «Прада». Нет, дога с сумкой «Прада».

А знаете, я, конечно, Ларе возражать не стала, но сама не вижу ничего плохого в том, чтобы собаки занимались йогой. Вот, к примеру, этим бешеным собакам с Бали точно не помешало бы немного йогического спокойствия. Но главное, что, согласно йоговским законам, мы должны заботиться о братьях наших меньших, ведь всех нас в следующей жизни ждет перерождение. Никто, конечно, точно не знает, ждет или не ждет, но допустим, это так. И о собаках нужно заботиться как следует, потому что в один прекрасный день… ну, понимаете… сами можем стать собаками.

Так что дога, в общем-то, довольно эгоистическое занятие. Эгоистическое занятие для стремящихся к просветлению.

16 апреля

Сегодня Индра пришла на занятие совершенно преобразившейся. Ее светлые волосы заплели во множество крошечных французских косичек, и на конце каждой — бусинка. Эти бусинки побрякивают каждый раз, когда она мотает головой. А между косами видна белая кожа.

Теперь, когда она приходит в вантилан, то сразу направляется к Марианн и Сью-Дзен, здоровается с ними, а потом они болтают. Остальные тем временем двигают инструменты и раскладывают коврики кружком для приветствия.

Мы, конечно, перемываем косточки Марианн и Сью-Дзен. Но по-йоговски. Потому что они сами виноваты: как сказала Марси, они — «расстроенная струна в нашем слаженном оркестре». А все дело в том, как они поют Ом.

Видите ли, наша группа нашла свое звучание Ом. Нет, серьезно: мы поем этот Ом, как хор мальчиков-зайчиков. Вот уже несколько недель каждое занятие начинается и заканчивается троекратным повторением Ом. За это время мы научились слушать друг друга и подстраиваться под общее пение так, что наша раскатистая и звучная мантра взлетает под потолок, словно голос самой Неразделимой Истины. Наш Ом так вибрирует, что способен произвести на свет новую вселенную. Это действительно звук, с которого все началось.

Причем никто ни о чем не договаривался — просто однажды у нас родился этот прекрасный звук. А потом явились Марианн со Сью-Дзен. Как верно заметила Марси сегодня за обедом, «кажется, они ничего не понимают. Не хочу строить из себя великого йога, ведь каждый поет Ом по-своему, но эти две, похоже, вообще не в теме корневых звуков».

Я сама не в теме корневых звуков, но Ом Сью-Дзен и Марианн звучит так, будто они пытаются петь и одновременно сморкаются. Этот очень резкий, гнусавый звук мы теперь слышим дважды в день, в начале и конце занятия. Марси утверждает, что они слишком утрированно произносят корневые звуки. Корневые звуки — это три звука в составе Ом. Если медленно проговорить «Ом», можно заметить, что мантра состоит из А, которое медленно переходит в У, а У постепенно переходит в М. Марси говорит, что именно поэтому некоторые пишут этот звук как АУМ.

Но смысл в том, что все эти звуки уже присутствуют в мантре и не надо пропевать их по отдельности, потому что они УЖЕ ТАМ. Однако Марианн и Сюзанн поют АААААА своими противными гнусавыми голосами, а потом переключаются на УУУУУУ, выпятив губки, как надувные куклы из секс-шопа. И заканчивают коротким и резким МММММУА! Сидеть рядом с ними в этот момент, одновременно пытаясь сохранить наш прекрасный, потерянный Ом, — это как плюхнуться на замечательную мягкую постель и тут же чуть не стать заикой оттого, что кто-то протрубил тебе на ухо в горн.

— Да, Ом у них неважный, — согласился Джейсон.

А знаете, что хуже всего? Кажется, этот Ом заразный. Потому что Индра начала петь так же.

Учительский курс начался. Во время вечерних классов мы теперь изучаем мышцы человеческого тела, а потом прощупываем друг друга, проверяя, есть ли у нас эти мышцы. Анатомию преподает Сью-Дзен, но, кажется, этот предмет ее совсем не интересует. Она с гораздо большей охотой вела бы семинары для бизнесменов о том, как организовать свой йоговский бренд.

Почти все занятие сегодня сочиняла письмо Джоне. Думаю, ему Сью-Дзен показалась бы настоящей воображалой.

Чуть позже

Пытаюсь медитировать, но у нас такое плотное расписание, что на это почти нет времени. Надеялась посидеть хоть пару минут на веранде, но тут ввалилась Джессика, вся раскрасневшаяся и расстроенная. Оказывается, у нее произошел конфликт с Индрой по поводу лекций Сью-Дзен по анатомии. Она не хочет на них ходить. Джессика — массажист, специалист по телесноориентированной терапии и уже тысячу курсов по анатомии посетила. Она сама могла бы читать нам эти лекции.

Дело в том, что за курс по анатомии мы платим Сью-Дзен отдельно. Так что можно сказать, что нам выставили счет, а Джессика платить не хочет. И сказала об этом Индре, но та настаивает, что занятия нужно посещать. Думаю, Индра с Лу пообещали Сью-Дзен, что та сумеет заработать на семинаре определенную сумму, и если Джессика откажется платить, у них возникнут проблемы делового характера.

Но вот что странно: Индра заявила, что у Джессики сильная привязанность к деньгам, и если она оплатит лекции по анатомии, то сможет избавиться от этой привязанности. Я никогда раньше не видела, чтобы Джессика злилась, но сейчас происходит именно это. Ее лицо стало пунцовым, когда она пересказывала мне слова Индры, и она ни разу не взглянула мне в глаза. Смотрела мимо, а голос был пустым и бесцветным.

Увидев Джессику такой, я сама пришла в ярость. Индра явно пытается ей манипулировать — как иначе это назвать? Я так ей и сказала, но тут Джессика принялась теребить пружинки на своем блокноте и засомневалась:

— Но что, если Индра права? К деньгам у меня и вправду сложное отношение. Мы жили бедно, и я не люблю бросаться деньгами направо и налево, даже с пользой для души!

Я не знала, что ответить. Мою душу слегка передернуло от ее слов. Когда от тебя требуют выложить кругленькую сумму, чтобы «облагородить душу», это звучит как-то скользко, вам не кажется?

Я не имею в виду этот семинар. Или занятия йогой. Это совсем другое. Преподавателям йоги тоже кушать надо.

Короче, ребята недовольны. Лара и Джейсон тоже считают, что Индра перешла черту и манипулирует Джессикой. Но может, все дело в том, что мы просто ненавидим наши ежедневные лекции по анатомии. Сью-Дзен очень скучно ведет занятия, оживляясь только тогда, когда речь заходит о брендировании или маркетинге. Что касается анатомии, лучше бы мне просто объяснили на пальцах, где колено соединяется с ногой, чем сидеть на этих кошмарных классах.

— Неужели Индра не понимает? — возмутилась Лара. — Недопустимо так откровенно манипулировать людьми — и ради чего? Чтобы Сью-Дзен заработала больше денег? Значит, вот в чем смысл этого семинара — для Индры?

18 апреля

Единственный луч света в скучнейших лекциях по анатомии — это когда Джессика поправляет Сью-Дзен. Например, сегодня Сью-Дзен заявила, что кости черепа не двигаются, и Джессика завелась!

— При всем уважении, — проговорила она, густо покраснев, — вы ошибаетесь!

— Что? — Сью-Дзен оторвалась от учебника, из которого зачитывала лекцию. Кажется, она очень удивилась, что кто-то осмелился ей возразить.

— Вы абсолютно неправы. Кости черепа подвижны. Если бы вы знали о технике краниосакральной терапии и испытали бы ее на себе, то никогда бы не стали учить такому! — Джессика обвела взглядом всех присутствующих. — Кости черепа подвижны, ребята, и если хотите сами в этом убедиться, я вам потом покажу.

Тут я вмешалась и рассказала всем, как Джессика делала мне массаж головы и действительно черепные кости двигались, а также и вся земля вокруг. Получи, Сью-Дзен!

Индра и Лу на занятиях часто называют нас по имени, велят поправить положение поясницы и так далее — и знаете, что я заметила? Каждый раз, когда они обращаются ко мне, Сью-Дзен тоже поправляет позу, как будто речь идет о ней. И наоборот. Забавно. Хотя нет.

Нет, погодите. Вообще-то, меня это бесит.

19 апреля

Передо мной лежит деревянная фигурка, завернутая в газету и перетянутая резинками. Она принадлежит Джейсону и Ларе, но они забыли ее у нас на столе после того, как зашли на чай.

Сегодня утром был обычный класс. Восемь миллионов сурья намаскар. Медитация. В общем, все как обычно. Но в конце Индра попросила нас сесть в круг и принесла большую голубую сумку, которая стояла в углу павильона. Она сказала, что у нее есть для нас кое-что. Залезла в сумку, бряцая своими бусинками, и достала оттуда деревянную скульптуру.

Это была фигурка на основании длиной сантиметров в тридцать и высотой тоже в тридцать сантиметров. Она изображала длинноволосую женщину в позе воина. Дерево было покрашено морилкой в темно-коричневый цвет, но те места, где поработали резцом, все равно было видно: фигурка была сделана в той же грубоватой технике, что и большинство балинезийских скульптур. Индра сказала, что попросила местного мастера, чтобы тот сделал для нее эти фигурки.

— Мне очень понравилось ему позировать, — проговорила она, держа скульптуру двумя руками, чтобы мы могли хорошенько ее разглядеть. — Я хотела, чтобы у вас осталось что-нибудь на память о нашем семинаре. Надеюсь, этот подарок будет вдохновлять вас всегда, куда бы ни завел ваш путь в дальнейшем!

Статуэтка Индры в качестве памятного подарка? У меня сразу возникла противоречивая реакция: я и обрадовалась, и почувствовала себя как-то странно. Да, фигурка действительно будет напоминать мне обо всем хорошем, чему меня научила Индра. Но потом я присмотрелась получше — и увидела, как Индра держит изваяние имени самой себя на свету, словно это было бесценное подношение богам, и мне стало не по себе. Захотелось отодвинуться от нее, как будто она была заразной. Слишком это было похоже на лицемерие. Индра не поленилась указать мне на все пагубные проявления моего эго, однако теперь поклонялась собственному истукану! И тут я поняла: что мне точно не нужно, так это иметь дома статуэтку Индры в пашчимоттанасане.

Тем временем Индра пустила статуэтку по кругу, чтобы все получше ее рассмотрели.

— В Штатах такие продаются по пятьдесят — шестьдесят долларов за штуку. Балинезийские мастера сейчас в цене! Но поскольку мы на Бали… — она взглянула на Лу и улыбнулась, а голос вдруг стал деловитым, как у Сью-Дзен, — я не стану называть цену. Поступим, как местные. Будем торговаться!

По кругу пронеслось несколько робких смешков. Джейсон потянулся и взял статуэтку у Индры, погладил дерево.

— Потрясающе, — проговорил он.

Индра подвинула сумку в центр круга:

— Здесь всем хватит, и хватит даже, чтобы купить парочку в подарок родным и друзьям. Как знать, может, это вдохновит их на занятия йогой!

Большинство ребят встали и отдали Индре по тридцать — сорок долларов за статуэтки. Но я даже не шевельнулась. Не знаю, заметила ли Индра, но я просто не смогла. У меня вдруг возникло впечатление, будто вантилан превратился в открытый рынок, и пусть даже в глубине души мне хотелось привезти статуэтку домой и поставить ее на полку — некий предмет в доказательство того, что я совершила «духовное» путешествие, — мне не нужен был трофей, полученный таким способом. Вот уж не думала, что преподаватель йоги когда-нибудь предложит мне торговаться с ней.

Только что спросила у Джессики — она слушала плеер на веранде, — купила ли она фигурку себе. Джессика ответила «нет».

— Но у меня же патологическая привязанность к деньгам, забыла?

Впервые я слышала, чтобы Джессика язвила.

И надо сказать, мне это понравилось.

Чуть позже

Совсем забыла написать о том, что мне вчера рассказала Джессика. Итак, в один из дней, когда я торчала в добровольном заключении в туалете и спала на футоне внизу, Джессика проснулась посреди ночи и увидела, что в открытом окне спальни левитирует швабра! Она повисела там немного, а потом начала ломиться в дом, ударяясь о стекло. Я предположила, что, возможно, это всего лишь такой сюрреалистический сон с сексуальным подтекстом, но Джессика поклялась богиней Сарасвати, что все произошло на самом деле. Что все это правда. У нас завелся свой призрак. Типа, дух вселился в швабру. Прости, дух, но мне как-то не очень страшно.

Джессика сообщила мне об этом только вчера вечером, потому что не хотела беспокоить меня, пока я болею. Мудрое решение. Обожаю байки про привидений, но только не тогда, когда сплю одна в туалете. Видимо, придется завтра пригласить Ноадхи для ритуального очищения виллы, а мы тем временем отправимся в город. Хороший повод пойти к обезьянкам!

20 апреля

Завтракаю фруктами перед занятием. Опять забыла принять мочу. Плохо! Ну, что уж теперь поделаешь. Может, завтра вдохновлюсь.

Ага. Может. А может, и нет.

Позже

Я устала, мышцы болят, мозг взрывается от латинских названий сухожилий, связок и идей по основанию собственного йоговского бренда, а при мысли, что сейчас опять идти на занятие и слушать, как там Индра с Марианн и Сью-Дзен хохочут, плохо становится.

Сегодняшняя дата — что-то с ней связано. Может, чей-то день рождения? Черт, не могу вспомнить, но такое чувство, что что-то сегодня я должна сделать.

Я так давно не проверяла почту — и все время думаю, что надо бы написать письмо тому-то и тому-то, но руки никак не доходят. Совершенно потеряла связь с внешним миром. Не могу представить, что когда-нибудь придется вернуться туда.

Чуть позже

Сегодня утром мы, как обычно, сидели в кругу. Индра взглянула на меня и вдруг улыбнулась. Мне сразу захотелось насторожиться, заподозрить что-то не то и сказать, как неприятно мне было вчера, когда она устроила торговлю статуэтками, но вместо этого я лишь улыбнулась, как дрессированная обезьянка. А потом Индра сказала:

— Сюзанн и Сью-Дзен, кажется, у нас возникла небольшая проблемка, потому что ваши имена похоже звучат. — Все рассмеялись. Потом Индра повернулась ко мне: — Сюзанн, ты не против, если мы будем звать тебя по-другому? Как насчет Сюзи?

Хм… Сюзи. Никогда бы не выбрала такое имя для своего духовного «Я». Вот Сюзанн — вполне подходит. Или знаете — Сюзананда! Но я прекрасно понимала, чего от меня ждут. Недаром пробыла здесь так долго. Они все ждали, что я отвечу: ну конечно, называйте меня Сюзи! В этом огромном океане существования не все ли равно, что мое имя укоротили на пару звуков?

По правде говоря, мне ничего не стоило так и ответить.

Родные и так обычно зовут меня Сюзи, и в школе до старших классов никто меня по-другому и не называл. Так почему бы и нет? И я ответила: да, конечно, никаких проблем.

Но оказалось, проблема есть, причем ого-го какая!

Занятие началось прекрасно. Первые несколько медленных кругов сурья намаскар — и дурное настроение, в котором я проснулась, начало рассеиваться. Растяжки и выпады пробудили тело. Я даже подумала, что наконец удастся очистить голову от надоедливого ворчания и вернуться в состояние перманентного кайфа, как после опыта кундалини.

Но потом кое-что произошло. В середине пятого круга Индра обратилась ко мне.

— Втяни копчик, Сюзи, — сказала она.

Это обращение сразу испортило весь мой медитативный настрой. Сюзи. Я попыталась сосредоточиться на дыхании, но вдруг, непонятно почему, почувствовала комок в горле.

Я сделала, что она сказала, втянула копчик, но одновременно почувствовала, как сердце сжимается в кулак, а глаза застилают горячие слезы негодования, возмущения несправедливостью. Я попыталась утихомирить эти эмоции: откуда страх? откуда гнев? и почему именно сейчас? Мне казалось, что я оставила позади страхи, которые привели меня сюда. И мой опыт пробуждения кундалини очистил меня и освободил. Но почему сейчас все вернулось? Я взглянула на Индру, на ее косички, — и вдруг ощутила ярость, ярость от внезапного понимания, ясного, как день: Индра мне больше ничего не сможет дать. Я чувствовала присутствие Сью-Дзен совсем рядом, чувствовала, как она довольна тем, что ей позволили сохранить свое имя, а также дружбу Индры и ее внимание. И вдруг возненавидела свое новое прозвище, которое словно намекало, что я — всего лишь младшенькая Сюзи, глупенькая малышка Сюзи-Шмузи.

— Отлично, Сюзи, так держать, — проговорила Индра.

Все сухожилия у меня на шее напряглись. Горло горело с каждым вдохом. Я воздела руки к потолку в следующей позе, затем сложилась пополам в наклоне вперед, чувствуя в горле невыносимую боль. Я сжала зубы, закусив щеки изнутри, стиснула челюсти и замерла.

Левая нога назад, затем правая — поза планки. Мы оставались в ней дольше, чем позволяют обычные человеческие возможности. И чем дольше стояли, тем горячее и жестче становилось мое горло. Мне казалось, что сердце сейчас вылетит через рот и взорвется, как огненная бомба, вантилан запылает и пламя поглотит всех нас.

В «собаке мордой вниз» у меня задрожали руки.

— Сильные руки, Сюзи!

Адреналин бежал по венам, как в детстве, когда мы играли в салочки и старший братец нагонял меня, выкрикивая: «Сюзи! Сюзи!» Я представила, как взрыв срывает крышу вантилана — искры во все стороны, черный дым. Мне захотелось взлететь на облаке черного дыма, схватить крышу, потом вернуться на землю и сломать ее об голову Сью-Дзен. А можно просто встать в стойку на руках и пройти по горящему деревянному полу, пробираясь между обуглившимися йогами, так и застывшими в позе собаки мордой вверх. Тогда я подошла бы к драгоценному дизайнерскому коврику Сью-Дзен и начала бы бить, бить, бить ее ногами, пока она не сжалась бы в клубок, а потом катать этот клубок по вантилану до тех пор, пока она не взмолится о пощаде.

«Сюзананда Элейсон, — закричит она, — Сюзанн, смилуйся!»

«Верни мне мое имя, — прорычу я, продолжая пинать ее ногами. — Верни мне мое имя, Сью-Дзен, мое настоящее имя, Сью-Хлопок-Одной-Рукой».

А потом Лу вдруг оговорился.

— Опусти копчик, Сюзанн, — сказал он. — Эээ… то есть Сюзи.

Мы подняли руки к потолку, откинув голову, и я вдруг почувствовала, как влага затекает в уши, струится по щекам и по шее. Мы опустили руки, как лебеди — крылья, и сделали наклон вперед. Слезы побежали вверх по лбу, словно кто-то провел по нему пальцами, защекотали голову. Я держалась за лодыжки, вытирая мокрые щеки о колени.

Правая нога назад — поза воина один, взгляд прямо перед собой. Я тонула в слезах, мне было плохо, грудная клетка поднималась и опускалась, как бурные океанские волны.

Я не понимала, что со мной происходит. Меня переполняли эмоции. Я ненавидела себя за то, что плачу, за то, что так глупо переживаю из-за какого-то имени, но все это лишь усугубляло рыдания.

Прошел час. Каждый раз, когда мне уже казалось, что самообладание вернулось ко мне и я могу снова дышать, Лу называл меня «Сюзи», и гнетущая боль возобновлялась. За этот час я прожила все двадцать пять лет, что носила это имя. Перед глазами проносились лица родителей, братьев, сестры, бабушки с дедушкой, прабабки и прадеда, друзей — и все называли меня Сюзи. Своей Сюзи. То место, где я была Сюзи, мне вскоре предстояло покинуть навсегда. Мой дом.

Я легла на коврик, чтобы отдохнуть, и перевела дыхание. Потом меня снова затрясло. И тут — Богом клянусь — я разделилась надвое.

Я поднялась к тростниковому потолку вантилана и зависла над балками вместе с гекконами. Посмотрела вниз и увидела себя. Брюнетка на розовом коврике. Она плакала. А потом я очутилась рядом с ней на деревянном полу. Обняла «ее» за талию, чувствуя ее прерывистое дыхание. Прижалась к ней, пока она не успокоилась, и услышала, как ее сердце бьется у меня в груди. А потом, не говоря ни слова, напомнила ей, что сегодня день, когда Джона переезжает в Нью-Йорк.

 

6

Ничье дитя

В двадцать восемь лет я подсела на чай, купленный в одной популярной йога-студии на Манхэттене. Все занятие я чихала, и после преподавательница — актриса необыкновенной красоты, с волосами цвета воронова крыла, — повела меня в бутик при студии и посоветовала купить свой любимый нети-пот, эвкалиптовые соли для ванны и чай, один аромат которого вызывал ассоциации с «детьми цветов». Уж не знаю, помог ли чай укрепить иммунитет, но мне нравилось его пить, потому что на каждом пакетике было напечатано какое-нибудь мудрое высказывание. Например, мое любимое.

Что такое йога? Йога — это когда ты открываешься и впускаешь в себя всю Вселенную.

Простите мою испорченность, но вам не кажется, что это немного смахивает на «всем понемножку даю»?

Именно так я себя и чувствовала в тот день, когда Джона переехал в Нью-Йорк, а у меня в вантилане случилась истерика. Высокодуховной шлюхой. Я потратила несколько недель на то, чтобы превратиться в одного из этих слезливых, сверхэмоциональных духовных искателей, которые вечно катаются вверх-вниз на американских горках экспериментов с сознанием. А ведь если взглянуть под другим углом, все это очень смахивает на эмоциональную мастурбацию. Я огляделась на предыдущие недели — и с трудом поверила тому, что увидела: куда подевался мой скептицизм? критический ум? Неужели я стану одной из тех скиталиц, что странствуют от йога-семинара к ашраму, от ашрама к индейской паровой бане в вечных поисках очередной дозы духовности, очередного пробуждения кундалини, очередного очищения? Если бы я ощущала необходимость постоянно находиться в состоянии духовного прозрения, откуда бы у меня взялись силы жить за пределами ритрита? Жизнь после ритрита. Я ведь уже несколько недель не задумывалась о своей настоящей жизни, о тех вполне реальных изменениях, что меня ждут. Поэтому меня так и потрясло, когда я услышала свое «домашнее» имя: меня словно вытолкнули из уютного гнездышка в реальный мир. Точнее, в иллюзорный мир птички с нижней ветки, где жили, дышали и чего-то от меня ждали мои привязанности, эго и желания. Как ведро ледяной воды на голову, на меня обрушилось понимание, что, невзирая на эти несколько недель, я смотрела вперед и по-прежнему видела все то же самое: утраты и смерть.

Все то, что заставило меня отдалиться от мира и уехать на семинар.

Индра посчитала, что истерика пошла мне на пользу. После занятия она села рядом, обняла меня и погладила, а я поплакала еще немного. Она была очень добра ко мне. В глазах читалась искренняя тревога. Когда я успокоилась, она предложила продолжить эту своеобразную терапию — называть меня Сюзи, чтобы помочь преодолеть страх по поводу переезда из родного города.

Я знала, что стоит мне согласиться, и в оставшиеся недели нас ждет много разговоров один на один. Индра будет чаще подходить ко мне, чтобы проверить, как у меня дела, удалось ли мне сбросить влияние «домашнего» имени благодаря его частому повторению. У меня появится шанс заполучить Индру в свое безраздельное пользование, завоевать ее внимание, одобрение и любовь. Право потребовать, чтобы мы больше времени проводили наедине, обсуждая наши жизни, наш путь и принципы. И как знать? Возможно, все это привело бы меня к Богу, который, я чувствовала, уже где-то рядом, и мне удалось бы преодолеть тягу своего ума к критике всех и вся. Индра могла бы помочь мне подготовиться к нашему совместному с Джоной будущему.

Я быстро обдумала эти перспективы, а Индра тем временем дружелюбно и с надеждой взирала на меня своими добрыми карими глазами — совсем как в первый раз, когда я пришла к ней за советом. А потом как можно более спокойным голосом ответила:

— Ну уж нет.

Индра была разочарована. Я по лицу видела.

Разочарована и удивлена. Она кивнула, проговорив:

— Это твое решение, разумеется, но…

Самое забавное, что мне было плевать на ее реакцию. Напротив, я была почти рада, что она так расстроилась.

Видите ли, это было неизбежно. Этот ритрит длился уже несколько недель. Но когда занимаешься йогой по восемь часов в день, дни кажутся неделями, а недели — месяцами. По ощущениям этот семинар длился для меня уже лет пятнадцать. Я была тинейджером в стране йога-семинаров. И подростковый бунт не замедлил себя ждать. В какой-то момент на извилистом пути от одной недели к следующей Индра и Лу перестали быть кумирами и превратились в суррогатных родителей, настаивающих, чтобы я во всем с ними соглашалась. Ела только то, что едят они, пила только те жидкости тела, что пьют они, и ходила в церковь, то есть в вантилан, строго по расписанию.

Матери всегда достается больше отца от внезапно повзрослевшей дочери. Мне не в чем было упрекнуть Лу, но, глядя на Индру, я видела женщину, которая хочет, чтобы я выросла и стала такой, как она. И впервые за многие месяцы мне захотелось снова быть собой. Мне до смерти захотелось выпить крепкого кофе, увидеть серое небо над Сиэтлом. Надеть свитер и оказаться среди людей, которые чертыхаются по поводу и без.

Все подростки задумываются о том, воспитывали ли их правильно, могли ли их родители что-то сделать иначе. В случае с Индрой у меня возникли сомнения в ее искренности, и я стала подкапываться, искать подвохи. Торг за статуэтки в вантилане и конфликт с Джессикой по поводу оплаты лекций заставили меня задуматься, что, возможно, она воспринимает нас как клиентов, а не как учеников. Я не понимала, как на йога-семинаре вообще можно поднимать вопрос денег. Может, она манипулирует нами, чтобы выудить больше наличных? Как истолковать случай с Джессикой — пытается ли она контролировать ее или просто защищает интересы Сью-Дзен? Или и то, и другое? Я вспомнила собственные финансовые грехи — как пыталась надуть Лу и его студию, потому что мне хотелось заниматься йогой, а это стоило больше, чем я могла себе позволить. Я понимала, что поступаю неправильно, но что, если Карли была права и деньги действительно извращают суть духовной практики? Может, йога-студии должны быть как церкви, где все жертвуют, кто сколько сможет, и тем самым обеспечивают существование этого заведения, но не более того? Или же как фитнес-клубы — там не нужно исповедовать веру в Бога или философию, чтобы хорошо пропотеть на эллиптическом тренажере, а тренерам нет дела до вашего эго.

Через пару месяцев после возвращения с Бали сестра прилетела ко мне в Нью-Йорк, чтобы помочь с переездом. Ко дню ее отъезда я уже нашла работу, йога-студию неподалеку и футон, достаточно большой, чтобы мы с Джоной могли на нем разместиться.

У нас с Джоной вскоре появились друзья, ставшие нашей «городской семьей». Со временем эти ребята перезнакомились со всеми моими братьями и сестрами, родными и двоюродными, тетушками и дядюшками, которые приезжали навещать нас в Нью-Йорке. И многие обратили внимание, что в семье меня никто не называет Сюзанн. Сюзи меня звали только те друзья, которых я знала с начальной школы, поэтому услышать, что эти новые друзья зовут меня, как самые близкие, было странно, но и удивительно. На Бали я боялась этого. В Нью-Йорке же это напоминало мне о том, что меня любят.

Никогда я так не скучала по дому, как в тот, первый год, проведенный в Нью-Йорке. Я тосковала по родным так, как тосковала бы по ногам, если бы лишилась их. Мне не хватало зеленых и серых красок Сиэтла, озер и гор. Помню один из дней в августе. Я шла на Пенсильванский вокзал встречать подругу, и на мгновение перед глазами мелькнул кусочек реки Гудзон. Увидев серебристую поверхность воды, я почувствовала, как мои легкие наполняются воздухом, словно я не дышала уже несколько месяцев.

Я ходила во все йога-клубы в городе. Мне отчаянно были нужны эти девяносто минут, чтобы дышать, но я слишком часто отвлекалась на блестящие безделушки в магазинчиках при студии, которые специально расположены так, что пройти мимо совершенно невозможно. Мне хотелось дышать, но в классах было народу, как на платформе в метро в час пик. В метро я быстро привыкла к тому, что приходится дышать воздухом, который выдохнул твой сосед, но на занятиях йогой от нехватки кислорода сердце начинало биться чаще, а грудь словно сжимало обручем. Прямо противоположный эффект тому, которого я пыталась достигнуть. И что хуже всего, когда другие ученики жаловались на это вслух — я-то не жаловалась, я же из Сиэтла, — сразу становилось ясно, что больше всего владельцев студии заботят деньги.

Что, в определенной степени, имело смысл. Преподавателям йоги тоже нужно платить за аренду. Может быть, даже хорошо, что столько людей желали втиснуться в переполненный зал, рассчитанный на гораздо меньшее число посетителей. Может, владельцы студий всего лишь стремились к тому, чтобы у всех была возможность заниматься йогой? И все же я начала понимать ранних протестантов, осуждавших Ватикан за излишества. У всех студий, куда бы я ни приходила, были коммерческие обязательства, партнеры и планы по расширению. Однажды, выходя из огромной студии на Юнион-Сквер, размерами не уступающей сетевому фитнес-клубу, после того, как ее владелица пригласила меня на презентацию ее новой серии карточек с описаниями йоговских поз, мне вдруг подумалось, что семинар на Бали был, видимо, последней возможностью заняться той йогой, которую я знала и любила. Духовная практика, которая, собственно, и привлекла меня с самого начала, переживала такую глубокую трансформацию, о которой я для себя и не мечтала. Йога превращалась в индустрию экономики.

На второй год в Нью-Йорке я оставила попытки найти приличную студию и попыталась заниматься дома. По вечерам Джона редко бывал дома, и я могла спокойно медитировать, хоть места для полноценной практики асан не хватало. В те же дни, когда Джона был дома, он запирался в спальне, чтобы я могла помедитировать. Отделенная от Джоны фанерной перегородкой, я пела тихо, зная, что мы бы оба рассмеялись, услышав мои протяжные «лам-вам-рам-ям-хам-ам-Ом».

Так продолжалось некоторое время, но однажды в середине ноября подруга отвела меня в студию в центре города, где мне действительно понравилось. Да, там тоже был бутик у самого входа, где продавалось все: от магнитиков с йогическими афоризмами до футболок с надписью: «Я такая стройная, потому что занимаюсь йогой». Но студия все равно приглянулась. Мне нужна была своя студия.

Мы с Джоной поспорили из-за Рождества. Я хотела поехать домой, а он — остаться и справить классическое нью-йоркское Рождество, чтобы не было никого, кроме нас двоих. Никто не хотел уступать, я осмелела и забронировала себе билет до Сиэтла, сказав Джоне, что в Нью-Йорке Рождество праздновать не буду.

И в тот же вечер, в тот самый момент, когда мы начали пранаяму на занятиях, я поняла, что мы с Джоной переживем этот кризис. Может быть, к следующему Рождеству я буду готова остаться в Нью-Йорке или он согласится поехать со мной домой. Я не думала о майках за восемьдесят долларов в йога-бутике или о том, что инструктор отточила свой учительский голосок до такой степени медоточивости, что тот напоминал воздушные поцелуи. Я даже решила, что клаустрофобия в переполненном классе научит меня расслабляться в напряженной обстановке. Вышла из класса свободной и полной сил, чувствуя себя как дома в моем «приемном» городе.

Я с рвением возобновила свою практику. Какое же это было облегчение — снова дышать, снова тянуться, снова получить возможность прочистить голову! Хотелось сохранить это ощущение навсегда. Я готова была поселиться в своей йога-студии. Вскоре даже бутик с йоговскими товарами стал частью моей практики. Каждый раз, когда я шла на занятия, дорогие маечки подмигивали мне. Меня свистом зазывали уютные свитера, в которые так приятно завернуться после йоги. Книги, диски и DVD манили меня. Я слышала сладкозвучное пение ароматных масел, свечек и нети-потов, которые, подобно сиренам, заманивали меня на острые камни — хотя нет, в данном случае это были гладкие речные камушки по шестнадцать долларов штука из арсенала фэн-шуй, которые следовало разложить по дому, чтобы улучшить поток ци.

Я мечтала улучшить свой поток ци.

Блудная дочь, вернувшаяся к практике, — ну как я могла не поддаться навязчивому голосу своей внутренней высокодуховной шлюхи? Ей хотелось быть любимой, а чего только не обещали ей эти йоговские игрушки! Чего только не сулили!

«Йога-джорнал» стал для меня библией и потребительским гидом в одном лице. Статьи из этого журнала заставляли меня задуматься о том, как я могла бы применить йогические принципы в повседневной жизни и в отношениях с Джоной, а раздел «покупки» разжигал во мне страсть. Я страстно желала иметь все эти вещи — все эти дорогие примочки из натурального волокна с добавлением ароматических масел, ведь мне сулили (и я верила), что они помогут ощутить в себе частичку Божественного, священного, духовного. В отсутствие какого-либо конкретного Бога именно они призваны были удовлетворить мою тягу к ритуальным действам и достижению покоя.

И знаете что? Все это действительно было так. Иногда эти свечки, фигурки Ганеши, речные камушки, штаны «афгани» и их бесконечные вариации — иногда они действительно вызывали у меня то состояние, к которому мне хотелось вернуться, так же, как распятия в комнате моей тети напоминали ей о том, что следует делать, как поступил бы Иисус. Я сидела в нашей квартире и считала дни до следующей поездки домой — а эти вещи помогали мне, напоминали, как дышать. Но однажды вечером, в компании наших замечательных друзей, я открыла последний номер «Йога-джорнал» и увидела рекламу кредитки под названием «Виза для просветленных». Лицом рекламы была одна из самых известных преподавательниц йоги в стране, заснятая в прекрасной позе на фоне серебристых берез. Я недавно приобрела одну из ее DVD-программ и в связи с этим даже задумалась ненадолго, насколько выгодной была бы для меня такая карточка.

С каждой покупки по ней начислялись бы баллы в размере двадцати процентов от потраченной суммы, которые в дальнейшем можно было бы использовать для оплаты путешествий в «места силы», а также скидок на массажи, одежду для йоги, органическую косметику и декоративные фигурки Будды. Идея была в том, что данная карточка «Виза» помогла бы мне потреблять осознанно. И чем осознаннее, тем больше баллов для более осознанного потребления.

Боже мой, подумала я. Какая же я идиотка.

В другом номере «Йога-джорнал» я обнаружила длинную статью в оправдание индустрии йоги. В ней говорилось, что не следует жаловаться на то, что йога в Штатах так явно нацелена на зарабатывание денег. Подумаешь, писал автор статьи, что известные преподаватели йоги практикуют аскетизм и вместе с тем ездят на дорогих машинах и имеют загородные виллы! А также собственных агентов и пиарщиков. И задумываются о маркетинге и брендинге не меньше, чем о ПУТИ.

Суть в том, рассуждал автор, что, если бы те же самые учителя йоги жили в Индии, они были бы садху, странствующими монахами, и свою мудрость и йогические знания предлагали бы в обмен на чашку риса с ягодками. Носили бы лохмотья и радовались, потому что главное — йогическая мудрость. В Америке такое не пройдет. Посмотрим правде в лицо — нельзя быть более просветленным, чем та экономика, в рамках которой мы существуем!

Йогиня с рекламы карточки «Виза» была одной из самых уважаемых преподавательниц йоги в стране. И то, как скривились мои губы, когда я увидела ее в медитативной позе, напомнило мне «ежегодный призыв» моей церкви. В детстве я ненавидела, когда презираемый мною пастор приказывал всем присутствующим на службе достать чековые книжки. Но что, если вместо напоминания о пожертвованиях церковной школе и на благотворительность он бы предложил нам открыть карточку «Виза-Католициза»? Как отреагировали бы члены моего прихода? Представьте: вот служители обходят ряды на мессе, ты предъявляешь свою «Визу-Католицизу» и получаешь баллы, которые впоследствии можно использовать для покупки декоративных распятий и дизайнерских четок, а также путешествий в Лурд с проживанием в пятизвездочном отеле.

Если бы я купилась на «Визу для просветленных», то была бы самой большой дурой, когда-либо попавшейся в ловушку шарлатанов. «Виза для просветленных» стала щелчком, пробудившим меня от йогического гипноза. Я мигом излечилась от мании покупать йогические товары и поняла, что данный бренд йоги — йога по-американски — всего лишь бизнес, и не более того. Причем бизнес гениальный.

Посудите сами. Йога — это сочетание физических упражнений и практической философии, призванных укрепить здоровье, сделать нас счастливее, гармоничнее и прекраснее. Йогой можно заниматься, исповедуя или не исповедуя при этом какую-либо веру. Абонементы в йога-клубы стоят баснословных денег, поэтому естественный отбор указывает на совершенно определенного рода клиенток. Женщины, принадлежащие к этому классу — имеется в виду средний и чуть выше среднего, — любят ходить за покупками. Шопинг дает им своего рода духовную поддержку. А в сочетании с йогой они получают ДВЕ духовные практики ПО ЦЕНЕ ОДНОЙ! Непревзойденный сценарий коммерческого успеха! Как создать спрос? Да не нужно вообще его создавать. Предметом спроса в данном случае выступает вечный вопрос. Бесчисленные религии уже пытались удовлетворить этот спрос, нередко требуя деньги в обмен на обретение гармонии. Но йога их переплюнула и даже не пытается это скрыть. Первое, на что натыкаешься при входе в каждый йога-клуб, — бутик с йогическими товарами.

Я вспомнила Лару с Бали, вспомнила, как она жаловалась, что в ее лондонской студии одни претенциозные йогини в дизайнерских йога-шмотках, — и в груди защемило. Я скучала по своим друзьям с семинара. Скучала по простоте наших занятий, по их честности. Мне чуть не поплохело от этой мысли, но да, представьте себе — мне не хватало занятий йогой в компании людей, которые пьют мочу.

Мне хотелось, чтобы моя практика имела смысл и представляла собой нечто большее, чем просто коммерческий обмен или программа по самосовершенствованию для привилегированного меньшинства. И я решила не заниматься йогой, если только занятия не бесплатны или не с добровольной оплатой. Решила не покупать йогические игрушки, которые мне на самом деле не нужны. И впервые оказалась на перепутье между цинизмом и ортодоксальностью: чем больше йога-студии подтверждали прожженную циничность своей коммерческой духовной практики для благополучных яппи, тем сильнее я убеждала себя в том, что лишь пуристы «понимают, как надо». Ни один из известных преподавателей йоги не понимает, что такое йога на самом деле, думала я. Мало того, мне начало казаться, что только я одна понимаю истинный смысл йоги. И вот я решила взойти на гору в одиночку, стать последним выжившим йогом на земле. Однако не могла при этом сесть, медитировать и не думать о том, сколько денег сэкономлю, если не буду ходить в йога-студию, или не поздравлять себя с тем, что я куда более просветленная, чем вся индустрия йоги. И вскоре мне пришло в голову, что, наверное, я тоже ничего не понимаю. И видимо, проблема в том, что данная духовная практика слишком открыта для различных интерпретаций и потому поддается любому разлагающему влиянию. Это практика для людей вроде меня, которые иногда верят в Бога, а иногда нет, и не могут отличить духовное озарение от кайфа, вызванного продолжительным шопингом. Да кому к черту нужна такая духовность?

Я перестала заниматься йогой. И хотя думала об этом постоянно, мечтала об этом, писала об этом, жаловалась на это, я, тем не менее, не намеревалась возобновлять практику. Ведь зачем, скажите, практиковать религию, которая с такой легкостью принимает тебя в свои ряды?

21 апреля

Рассвело. Петухи и собаки пытаются переорать фейерверки, грохочущие, как пушечные выстрелы. Словно японцы вернулись, чтобы снова оккупировать остров.

Только вспомню вчерашний класс, и хочется рыдать. Но нельзя — иначе не смогу записать, что еще вчера случилось. А день был поистине эпохальным. За этот день я прожила тысячи жизней и все еще не сплю, так что могу прожить еще одну.

После занятия мне очень хотелось пойти домой и лечь спать. Проспать весь день и забыть о том, что случилось. Но я забыла, что у нас дома был Ноадхи, который вырезал из имбиря амулетики и развешивал их по всем дверным и оконным проемам, чтобы защититься от одержимой призраками швабры. Ноадхи запретил нам возвращаться до темноты.

Сказать, что я была недовольна этим, когда Джессика мне напомнила, — значит не сказать ничего. Я пришла в ярость. И готова была уже заявить, что все эти одержимые блендеры и швабры — чушь собачья. Было очень весело размышлять о духах, когда они не причиняли тебе неудобств, но теперь, когда я все слезы выплакала во время занятия и еще потом с Индрой, как прикажете целый день развлекаться в городе из-за какой-то одержимой швабры? Глаза у меня распухли и покраснели, голова раскалывалась. Я чувствовала себя униженной и была страшно зла. Ненавижу реветь на людях. Ненавижу!

Джессика взглянула на меня и отвела в сторонку. Мы зашагали прочь, и она быстро заговорила, точно пытаясь обогнать наше плохое настроение.

— Сюзанн, — сказала она, утягивая меня за руку, — я знаю, что ты сейчас совсем не в духе, но домой нам нельзя, зато мы можем пойти и выпить по кокосово-ванильному коктейлю.

Она вела меня по тропинке через лес к лестнице с четырьмя тысячами ступенек в Кампухан.

— Сосредоточься на пути, — проговорила она, проталкиваясь мимо таксистов и лавочников на главной улице, ведущей в Убуд, прокладывая себе дорогу плечом, как защитник на футбольном поле. — Сосредоточься на награде, которая тебя ждет.

Мы миновали барную стойку в «Каса Луна» и вошли в ресторан. Сели за столик и, когда подошла официантка, хором, без запинки, продиктовали наш заказ.

Коктейль был таким же вкусным, каким мы его помнили.

Но возникла одна проблема. В одну секунду мы наслаждались коктейлями, счастливые, как школьницы, а в следующую перед нами оказались два пустых стакана.

Проблема.

Не волнуйтесь! Мы очень быстро ее решили.

Мы уже собрались заказать себе еще по коктейлю, как вдруг заметили кое-что в меню. Не помню, кто первый. Хотя… наверное, я. Ладно, это была я. Я обнаружила в меню шоколадное пирожное. Под словом «обнаружила» я имею в виду, что я смотрела на это пирожное каждый раз, когда мы ели в «Каса Луна», а еще периодически оно приходило мне во сне — я натиралась им с головы до ног.

Но это было не простое пирожное. Ни одно пирожное не способно вот так приходить ко мне во сне. Нет, это было пирожное размером с кирпич, и когда вы протыкали его вилкой, из самого центра вытекал расплавленный шоколад. Чтобы не было слишком уж шоколадно, повара предлагали употребить этот шедевр с тремя шариками ванильного мороженого. А потом — ну просто потому, что можно, — еще полить его сверху горячей карамелью. Это греховное сооружение называлось «Шоколадная смерть» и, согласно надписи в меню, было «ЛУЧШИМ ДЕСЕРТОМ В УБУДЕ!!!!!!!».

— Мы хотим вот это, — сказала я официантке.

Та кивнула и принялась записывать в своем блокнотике.

— Подожди! — воскликнула Джессика. Она, кажется, заволновалась. — Тебе не кажется, что это слишком? По-моему, не стоит… Не стоит, да? А как же Путь? Как же птица с верхней ветки?

Я заглянула в ее голубые глаза и улыбнулась:

— Знаешь что, моя дорогая? К чертям эту птицу.

Джессика была поражена. Потом начала хихикать.

— Ах ты, непослушная девчонка, — выговорила она восторженным шепотом. — К чертям птицу!

Я снова повернулась к официантке — было неудобно ее задерживать.

— Одну «Шоколадную смерть», — сказала я. — Две ложки.

Джессика не унималась.

— К чертям эту птицу! — закатилась она, подняв пустой стакан из-под коктейля. Она напоминала мне ребенка, только что научившегося ругаться матом.

— К чертям! — воскликнула я и чокнулась с ней пустым стаканом.

— Неси рогатку, — выпалила она.

— Джесс, — призналась я, — ты прелесть.

Можете представить, что бывает, когда получаешь такую дозу сахара в один прием, особенно после того, как почти два месяца не ел сладкое? Я вам скажу. Крышу сносит напрочь. Вскоре нас так вштырило, будто все наши нервные окончания переживали одновременное пробуждение кундалини. Я призналась Джессике, что она самая лучшая. А она — мне.

— Нет, это ты лучше всех.

— Нет, ты!

— Нет, ты.

— Ты супер!

— А ты супер-пупер!

Хммм… Мы-то ржали так, как будто ничего смешнее в мире не было, но вот на бумаге это выглядит как-то не очень смешно. Короче, нам надо было чем-то перебить этот сахарный удар, иначе мы бы пошли на улицу и начали задирать футболки. Джессика предложила заказать кофе. По такому крооооошечному капучино, чтобы вернуться с небес на землю.

Другими словами, мы еще раз надругались над птицей с верхней ветки.

После капучино дело дошло и до бутылочки красненького, и до пары стаканчиков портвейна, после чего мы уже признавались друг другу в крепкой любви и клялись в вечной дружбе, а потом заказали еще одну бутылку вина, чтобы отпраздновать нашу вечную дружбу. Нельзя же пить за вечную дружбу из пустых стаканов?

— Знаешь что, — сказала Джессика, оглядывая останки шоколадно-алкогольного пиршества на столе, — кажется, я нашла секрет, как жить «здесь и сейчас». Вино!

— Мы очень пьяные.

— Да! И поэтому кажется, что существует только этот момент и ничего больше.

— Только настоящее.

— Мы здесь и сейчас.

— Точно. Я вот реально здесь. Сейчас.

Ресторан закрывался. Мы в последний раз подняли бокалы. Когда мы чокались, в груди и горле появилось знакомое ощущение — мне было неохота уходить отсюда почти до слез. Это было настойчивое желание растянуть вечер еще на чуть-чуть, чтобы эта выпивка и разговоры никогда не заканчивались, солнце никогда не садилось, а ресторан не закрывался. Обязательно ли сейчас возвращаться домой?

— К чертям птицу, — повторила Джессика, как клятву.

— Аминь, сестренка, — ответила я.

Мы расплатились по счету и вышли в ночь. Поворот налево — и мы бы быстро добрались до дома. Но мы свернули направо, на дорогу, ведущую к обезьяньему лесу. И вскоре очутились у витрины бутика «Прада», прижавшись к стеклу носами.

— Вот она, — прошептала я. — Еще никто не купил. Ждет меня.

— Красавица, — призналась Джессика.

— Правда, кажется, что ей одиноко?

— Ну, может быть. Немножко.

— Не скучай, — пропели мы через стекло.

— Я скоро приду за тобой, моя малышка, — пробормотала я. — Если ты действительно та, за кого себя выдаешь.

Джессика захихикала, прикрыв глаза, и попыталась ухватить мою руку, но промахнулась. Потом снова попробовала, сжимая и разжимая пальцы, словно хотела поймать листок бумаги, унесенный ветром. Наконец ей улыбнулась удача, она погладила мою ладонь, и мы пошли дальше.

Мы договорились, что завтра с новым рвением посвятим себя изучению ремесла преподавателей йоги, но сегодня птица с верхней ветки должна получить взбучку от птицы с нижней. И ей все равно, решили мы, ведь это верхняя птица, понимаете? Она же наверху. В ветвях.

Дорога домой нас слегка протрезвила, мы долго сидели на веранде и выпили много воды. Когда же наконец пошли спать, то долго лежали на боку в темноте, и только ноги плавали в лужице лунного света. Мы болтали, и тут я вдруг поняла, что меня переполняет редкое чувство: счастье. Разговаривая с подругой после безумного вечера с вином и шоколадными пирожными, я — пусть всего на несколько минут — почувствовала себя счастливой. И поняла, что жить можно.

— Вот поедешь ты в Нью-Йорк, — проговорила Джессика, — а я приеду к тебе в гости. Будем ходить во всякие модные йога-студии, покупать красивую одежду и пить вино!

— Может быть, — ответила я. — И может, мы с Джоной будем счастливы вместе. Совместная жизнь сделает нас сильнее. Как считаешь?

— Как знать, может, так и будет. Ты просто попробуй. Ты же не знаешь, как это будет. Что подсказывает интуиция?

— Что я люблю Джону. И не могу представить себе жизнь без него. Если бы мы поженились, многие бы обрадовались. Он уже как член нашей семьи. — Я взглянула на Джессику в темноте и поняла, что могу стать похожей на нее, надо только себе позволить. У Джессики открытое сердце, и она ничего не боится. Ей не кажется, что она тут попусту теряет время или потихоньку отдаляется от любимых людей. Я спросила ее, тревожится ли она когда-нибудь о будущем.

— Постоянно, — ответила она. — Но я не думаю, что Бог привел меня на эту землю лишь для того, чтобы я умерла. Я здесь, чтобы найти себя и найти любовь. — Она перевернулась на спину и вздохнула. — Как же мне хочется полюбить, — проговорила подруга. — Тебе очень повезло, что ты нашла своего возлюбленного.

Джессика уснула уже несколько часов назад, и мне бы тоже спать, но я все проигрываю в голове последние двадцать четыре часа от начала до конца, вспоминаю последние несколько недель, лет… Джессика права. Мне очень повезло.

Джона подружился с моими братьями и сестрой. Он обожает моих бабушку с дедом. Дед каждый день спрашивает, когда мы с Джоной поженимся. Скоро я перееду в Нью-Йорк, и Джона станет моей семьей. Мне надо прекращать тревожиться, а главное, прекращать спрашивать совета у женщины, которая никогда не видела меня за пределами йога-студии. Она даже никогда не видела меня в джинсах — как может давать советы? Я должна стать как Джессика и полностью, чистосердечно открыться всему, что готовит мне будущее.

А еще я должна пойти спать. Сейчас же.

21 апреля

Ух ты!

У нас выходной! Слава богу. Мы обе проспали, а когда встали, Джессика не взяла с собой в туалет кружку из «Старбакса» и не пошла на веранду, прихлебывая из нее, как обычно. Мы уже целый час сидим за столом, читаем и пишем в дневниках и почти ни словом не обмолвились. Немножко неловко. Джессика сама не своя, и я тоже. Кажется, я знаю, в чем дело. Мы согрешили — и теперь не знаем, что с этим делать.

К чертям эту птицу.

За один вечер, одной лишь фразой мы осквернили святое. Мы — как те люди, которые отпускали шуточки по поводу теракта 11 сентября. Это неправильно.

Джессика хочет пойти в город и заняться ходячей медитацией. Мне, наверное, тоже стоит. Такое чувство, что мы вляпались. Как будто ее мама сейчас позвонит моей маме или что-то вроде того. Нам надо отработать свои грехи.

Вечером

Я тут кое о чем подумала. Точнее, кое о ком. О Моряке. Я пила пиво и коктейль с зонтиками. Все это навело меня на мысли, как мне иногда хочется прямо-таки наброситься на Моряка, но я себя сдерживаю. Потому что у меня есть парень. Измена — ЭТО НЕХОРОШО.

Нехорошо, как ни посмотри. Я не должна быть распутной Иезабель! Точнее, Иезавиль. Иеза… неважно.

Но если все в мире иллюзия, какая разница? И как насчет, пардон, непривязанности?

В общем, у меня была целая теория, но я устала. Джона — моя любовь.

Пора спать.

22 апреля

Вот черт!

Что-то не то с моим йога-ритритом. От аскетичной искательницы истины и мудрости скатиться до бухла и распутства всего за пару дней. С духовной точки зрения это явно не шаг вперед.

Вчера я сначала подумала, что мы с Джессикой идем в город на ходячую медитацию. В наказание за то, что послали ко всем чертям чертову птицу с верхней ветки еще позавчера. Что ж. Я ошиблась. И пожалуй, надо было быть готовой к этому, учитывая, что все это время мы пытались усвоить, что наше восприятие мира и других людей неправильное. Мол, иногда нам кажется, что люди думают так-то и чувствуют то-то, хотя на самом деле это наши собственные мысли и чувства. Итак, Джессика вовсе не собиралась наказывать себя. Она собиралась купить туфли.

Оказывается, тропинка для ходячей медитации была самым коротким путем к той лавке, где продавались белые туфли с бусинками, которые Джессика мечтала надеть на свою свадьбу. Я шла за ней и увидела, как она входит в лавку, не обращая внимания на продавщицу, которая сразу начала махать на нее руками. Джессика предложила ей подобающую сумму и вышла, держа в руках свое будущее. Она поклялась, что наденет туфли лишь однажды и будет хранить их до замужества.

Покончив с этим, мы прошлись по рынку, где наткнулись на Марианн. Ее рыжие волосы были перевязаны розовым шарфом. Она ходила за покупками. Мы постояли на улице, поболтали, и Марианн заявила, что они с Индрой поговорили и выяснили, что пришли в йогу одинаковым путем, потому что «эти позы… знаете… это было… ну… как возвращение домой». Она минутку тормозила, кивая, карие глаза подернулись и уставились в пространство. Потом она улыбнулась и добавила:

— Ах!

Судя по ее словам, у них с Индрой духовное родство. Мне сразу захотелось блевать, когда я это услышала, ну ладно. Как только мы показали Марианн бутик «Прада», ее плавающий в пространстве взгляд сразу куда-то подевался. Она вдруг стала очень сосредоточенной и сумочка за сумочкой прошерстила весь магазин, после чего решительно и недвусмысленно заявила, что сумки классные. И она, конечно, не уверена, но слыхала о таких бутиках, где продаются настоящие сумки по особым, международным ценам. Куда только подевался мечтательный и слегка заторможенный вид? Она вдруг стала деловой и мигом вытащила кредитку, расплачиваясь за большую сумку и три разных кошелька. Я чуть не поддалась искушению купить свою сумку, но в последний момент так и не решилась.

Не хочу быть дурочкой. Пусть даже моя сумочка манит меня с полки, чтобы я забрала ее домой.

В «Каса Луна» мы повстречали Джейсона с Ларой, и все впятером пошли в салон рефлексотерапии, о котором рассказывала Марианн. Там-то меня и начали обуревать распутные мысли. Мой рефлексотерапевт оказался мужчиной, очень симпатичным, с растрепанной шевелюрой и прекрасными высокими скулами. Я не снимала одежду для массажа, но из «одежды» на мне были лишь коротенький саронг и майка на бретельках. Так что, можно сказать, одета я была только наполовину. Он начал со стопы, потом поднялся выше, к щиколотке, хватая ногу двумя руками, точно хотел ее удушить, и так продвигаясь до самого бедра. Там он продолжил делать круговые движения руками, хотя к тому времени стало ясно — по крайней мере, мне, — что он уже не просто массирует мне ногу. Мне было очень неловко. Но я ни в коем случае не хотела, чтобы он останавливался.

Он остановился, конечно, не дав мне повода почувствовать себя действительно неловко. Марианн извинилась и сказала, что ей пора готовиться к завтрашним занятиям. Или, как она выразилась, «принять свою дозу блаженства». Остальные же вернулись в «Каса Луна» и сели ужинать, а я не удержалась и объявила, что только что получила самый эротичный массаж в своей жизни. У меня кружилась голова, и я чувствовала себя немного извращенкой, рассказывая об этом своим целомудренным товарищам по йога-семинару. Но оказалось, не я одна была такая — Джейсон тут же нарассказывал кучу историй о своих путешествиях по Юго-Восточной Азии, в особенности об одном массаже в Таиланде с неожиданно счастливым концом.

— Я не знал, что делать, — смущенно проговорил он. — Она просто вцепилась в меня, я не успел отказаться. А когда начала, остановиться было уже невозможно.

— Вы только послушайте его, девушки, — вмешалась Лара. — Зато теперь, Джейсон, когда массажистка спрашивает, нужен ли тебе «особый» массаж, ты в курсе, что она имеет в виду!

Подошли Барбель и Марси и тоже присоединились к нашему разговору. Марси призналась, что они с мужем занимаются тантрическим сексом. Мы с Джессикой и Ларой завороженно слушали ее рассказы о семинарах, которые они каждый год посещают. Там их учат, как замедлять наступление мужского оргазма и увеличивать число женских. Про рис с зелеными водорослями все и думать забыли.

— Боже, — воскликнула вдруг Лара, — а как думаете, Индра и Лу занимаются тантрическим сексом? Ну, как Стинг с Труди Стайлер?

Марси направила вилку на Барбель.

— Вот Барбель наверняка знает, — сказала она. Та начала отнекиваться, но Марси ее прервала: — Да ладно. Ты так давно знаешь Лу.

Барбель хихикнула:

— Да, но такие вопросы мы не обсуждаем. — Она попыталась сделать соблазнительное лицо, что вышло у нее очень невинно и по-дурацки: полуприкрытые глаза, выпяченные губки. — «Лу, скажи, практикуете ли вы тантру?» Вот вы всех своих друзей об этом спрашиваете? К тому же, — добавила она, наполнив стакан водой и сделав глоток, — я не слишком хорошо знакома с Индрой. Первую жену Лу я знала гораздо лучше.

— Его первую жену?  — вытаращилась Джессика.

— Ну да, — ответила Барбель. — Хороший преподаватель, кстати. Очень умная. Я занималась с ними здесь, в этом же вантилане. А потом однажды Индра приехала к ним на семинар. И вот Лу разводится с женой и проводит следующий семинар уже с Индрой.

Не знаю, что случилось потом, но все пошли вразнос. Вообще, нам часто приходилось слышать истории о том, как преподаватели йоги и гуру занимались сексом со своими учениками, и, видимо, ребята посчитали, что история Барбель как раз из той оперы. Марси словно завелась: она раньше ходила к одному преподавателю из Калифорнии, «прославившемуся» тем, что спал с ученицами, и поклялась больше никогда не заниматься у такого гуру.

— Но что, если Индра околдовала его, заставила бросить жену? — предположила она. — Это, конечно, сексизм, но она же красивая и обаятельная. Что, если Лу просто не смог ей противостоять?

Безумие, конечно, но мы все согласились, что Индра виновата в данной ситуации. Мы злились на Индру за то, что она пыталась внушить Джессике, будто у той болезненная привязанность к деньгам, но это была совсем другая история. Внезапно Индра, женщина, которую всего шесть недель назад мы считали без пяти минут просветленной гуру, превратилась всего лишь в любовницу Лу, в очередную Иезавель, разрушительницу семейных уз.

И тут Барбель произнесла волшебные слова, мигом превратившие наше сборище йогов в компанию йогов-еретиков.

— А знаете, что бы мне хотелось попробовать? — сказала она. — Тот кокосово-ванильный коктейль, про который вы, девчонки, рассказывали.

За столом наступила тишина. А потом разверзся ад. Всем молочные коктейли! И давай сплетничать про нашу преподавательницу йоги после дозы запретного сахара! Заговор! Бунт!

Мы с Джессикой отделились от компании, выпив свои коктейли, и нашли тихий маленький бар, где можно было бы поговорить. И пивка. Нам надо было обсудить все наедине. Не знаю почему, но у нас с Джессикой какое-то особо трепетное отношение к Индре и Лу. Как будто их любовные дела принадлежат и нам тоже, и, услышав, как другие йоги говорят об Индре как о соблазнительнице, мы испытали беспокойство. Ведь эти разговоры противоречили легенде, сплетенной нами вокруг наших учителей, мифу, вдохновлявшему нас и вселявшему надежду, что и в нашей жизни такая любовь возможна.

Это мы и обсудили за кружечкой пива, а потом, ближе к вечеру, за коктейлями с зонтиками. К тому времени мы решили, что все это не имеет значения, потому что в жизни важно только одно — маленький гномик, который живет на дне бокала с мартини и велит нам заказать еще мартини. Когда гномик говорит, его надо слушаться.

Сегодня я размышляю о том, что история Лу, возможно, была аналогична семейным проблемам Индры. Может, он чувствовал, что рядом с бывшей женой не может быть собой, не может расти в том направлении, в котором нужно. Все это он обрел, лишь когда встретил Индру. Что, если Индре нужны были годы одиночества, чтобы найти себя, те, что она провела одна в промежутке между первым браком и знакомством с Лу, а Лу, чтобы найти себя, нужна была Индра?

А может, они и впрямь парочка эгоистов, бросающих свои семьи. Не знаю.

Чувствую, занятие сегодня будет отстойное.

24 апреля

Мы с Джессикой вчера еще долго сидели на веранде и обсуждали Индру с Лу. А потом из-за дома вдруг вышел мужчина в дорогом деловом костюме. Он постоял немного у храма, взглянул на бассейн, послонялся по территории, и тут мы с Джессикой спросили, что ему надо. Оказалось, это дядя Су приехал на остров из Джакарты. Он — владелец этого места.

Дядя был толстоват и порядком пропотел в своем темном костюме. Прямоугольные стекла очков были заляпаны.

— А вы, значит, йогой занимаетесь? — улыбаясь, спросил он, поставив одну ногу на нашу ступеньку и сунув руку в карман. У него был австралийский акцент. — Американцы любят йогу.

Джессика кивнула, а я ответила:

— Ну да. Иногда.

Джессика нахмурилась:

— Сюзанн! Прекрати. Помни, ты на Пути!

— Кажется, я сижу на чьем-то пути, — ответила я и взглянула на дядюшку Су. — Мне нужен отдых. Слишком много йоги.

Он рассмеялся:

— Вот и мне захотелось отдохнуть от Бали и всех этих магических штучек. И я переехал в Джакарту. — Он показал на голубой коврик Джессики, расстеленный на веранде. — То, что вы делаете, хотя бы полезно для фигуры, хорошие упражнения. Вы молодцы. Но мы на Бали… наша йога — только колокольчики, ароматные палочки и приношения духам. Мы, как дети, играем в игру, которой не существует. Хотя с точки зрения экономики полезно — ведь пока туристы любят балийцев за их обряды, нам будет что кушать! Но кое-кому это уже изрядно поднадоело.

Джессика покосилась на меня так, будто это я виновата в том, что дядюшка завел этот разговор. Но мне хотелось узнать, что же он имеет в виду. Ведь мне нравились колокольчики и ароматные палочки. И ощущение игры. Я могла бы хоть весь день играть в колокольчики, лишь бы никто не говорил со мной о Боге — или о деньгах. Эти две темы мне уже надоели. Я попросила его разъяснить, и дядюшка Су начал распространяться по поводу циклов человеческого развития. Услышав слово «циклы», Джессика тут же приободрилась, но, кажется, услышала совсем не то, что хотела.

Дядюшка Су сказал, что людские желания подчиняются определенному циклу. Он нарисовал в воздухе часы и показал пальцем на самый верх, туда, где должна была быть цифра двенадцать.

— Начало цивилизации, — проговорил он, медленно переводя палец на один час, два и так далее. — По мере продвижения накапливаются блага. Люди борются за обладание вещами, властью, деньгами и землей. Ваши страны все это уже проходили. — Он дошел до цифры шесть. — Сейчас вы здесь. И вам хочется двигаться прочь от материального мира. — Он двинулся дальше — снова к двенадцати часам. — У вас уже есть все, чего только можно желать, — есть, потому вы отнимали это у нас в течение многих сотен лет. Но счастья это вам не принесло!.. — Он показал на один час: — А вот где мы сейчас. Мы хотим иметь то, что уже есть у вас, но у нас все еще есть одна вещь, к которой вы все так стремитесь.

— И что же это? — спросила я.

— Бог, — ответил он. — Мы все еще верим в Него, но предпочли бы иметь ваши большие машины и дома, а также женщин, которые сами зарабатывают кучу денег, пока я могу сидеть дома! — Он расхохотался.

Джесс закатила глаза.

— Я пошла наверх, — буркнула она.

— Не хочешь послушать про циклы?

Джессика фыркнула. Вскоре после этого ушел и дядюшка Су — отправился шнырять вокруг дома Марси и Барбель.

Значит, Бог. Иногда мне кажется, что, может, Он и существует, время от времени настраивается на наш канал, чтобы посмотреть, чем мы тут занимаемся, а еще посмеяться, какую новую одежку мы для Него придумали. Балахон или терновый венец, ермолку, кудряшки, сари и облегающие штанишки для йоги. Мы представляем Его в мужском или женском обличье или в виде бесполой фабрики по производству реинкарнаций, в виде матушки-Земли или Деда Мороза. Наверняка все это заставляет Его кататься по полу там, наверху. Мы — всего лишь идолопоклонники, молящиеся плодам собственного воображения, которые на самом деле совсем на Него не похожи.

Может, Он сидит сейчас в каком-нибудь параллельном измерении и думает: «Черт, а ведь Я даже не создавал этот мир! Готовил себе спокойно ужин и забыл выключить газ, а тут — бац! Большой взрыв. И пошло-поехало, пара часов — и глядишь, уже динозаврики забегали…»

25 апреля

Индра сегодня была ко мне особенно внимательна, все занятие подходила и называла Сюзанн М., а не Сюзи. Но потом Лу попросил меня показать позу колеса перед всем классом, чтобы на моем примере объяснить, как учить прогибам. Я показала, а Сью-Дзен заметила, что у меня позвоночник как будто резиновый. Это было приятно слышать, между прочим. Но Индра тут же вмешалась и заявила, что, хотя я довольно гибкая, бывает и лучше. То есть гибкость у меня совершенно обычная, ничего сверхъестественного.

Это, конечно, так, но блин! Не удивилась бы, если бы после этого она добавила: «А еще у Сюзанн толстая попа и безобразные волосы».

Ненавижу ее сегодня.

Потом она сама показала нам позу колеса, и конечно же колесо у нее обалденное. Индре никому ничего не надо доказывать. И так ясно, что она круче нас всех. Так зачем же она так часто мне об этом напоминает?

Каждый раз, когда Лу поправляет меня в позе, я думаю о том, что когда-то Индра, как и я, приехала на такой же семинар, и на ее месте была жена Лу. Поправлял ли он Индру на глазах у своей жены или знал, что его намерения не йогичны, и потому не трогал ее? Интересно, снился ли Лу Индре по ночам и вырастал ли у него иногда в этих снах большой хобот, как у Ганеши — слоноголового бога (и пробирался ли иногда этот хобот под ее саронг)? Для галочки, мне ничего такого не снилось. То есть… пока не снилось, но, если учесть мою склонность к грязным фантазиям, это лишь вопрос времени.

Очень трудно сосредоточиться на пробном занятии, которое мне предстоит провести, когда каждые пять минут взрываются фейерверки.

На следующей неделе — Ниепи, балийский Новый год, и фейерверки — часть подготовки к нему. Кажется, они должны отпугивать злых духов или что-то вроде того.

На нашу одержимую швабру, кажется, уже подействовало. Хоть какая-то польза.

Балийский календарь жутко запутанный, но, по словам Джессики, Новый год наступает примерно каждые девять-десять месяцев. Короче говоря, год на Бали равен периоду человеческой беременности. Джессика не могла не прокомментировать эту информацию восторженным монологом вагины. О мудрость древней Йони!

Поселок и город кишат чудовищами в разной степени законченности. Это уга-уги. Мне так нравится это слово, что я повторяю его постоянно. Уга-уги. Некоторые из них — настоящие великаны, футов в пятнадцать вышиной. Их поддерживают бамбуковые леса, и мастера забираются по ним наверх, чтобы достроить головы из проволоки или налепить на лицо огромные куски папье-маше.

Уга-уги такие страшные, чтобы отпугивать злых духов, осаждающих остров. Эти великаны — главная достопримечательность Нового года. Раньше их проносили по городу, а потом сжигали на кладбище. Теперь, по словам Лу, проносят по городу, а потом продают немецким туристам.

26 апреля

На лекциях по анатомии мы ведем себя отвратительно. Сью-Дзен утратила над нами всякий контроль. Мы передаем записки и говорим, перебивая друг друга. Смеемся и щекочемся, когда положено ощупывать илиопсоас или мышцы-сгибатели.

Короче, если бы мы были детьми и ехали в машине, наша мама давно бы закричала на нас за такое поведение: «Ну все, сами виноваты! Дома будете наказаны!»

Сегодня в классе Джессика засадила мне ногой по башке, когда я помогала ей войти в стойку на руках. Обе плакали. А все Индра виновата.

Меня теперь раздражает все, что она делает. То есть я, конечно, люблю ее, наверное, но мне надоело, что она вечно указывает мне. И зовет меня «сестра Сюзанн». Надоело хвататься за ее юбку. Пора перерубить пуповину, в самом деле.

Позднее

Самокопание — это так скучно.

Я ужасно скучная.

Мой пупок — скучный.

Сегодня мне пришло в голову: а что, если вся эта йога — всего лишь ритуалистический нарциссизм, загримированный под систему этических принципов, науку о самопознании и пути к Богу?

И еще: не захочет ли Джессика на ночь глядя прогуляться в поисках какого-нибудь десерта?

Захотела!

Вот теперь мне совсем не скучно.

27 апреля

Только что здорово поржали с Барбель над ее полной версией Упанишад.

Звучит, а?

Короче, Барбель показала Индре отрывок из Упанишад, в котором, по сути, описывается, как охмурить женщину. Там написано примерно вот что.

Шаг первый. Скажите женщине, что хотите лечь с ней в постель. Если она ответит «да», ложитесь! Если «нет» — перейдите ко второму шагу.

Шаг второй. Принесите женщине подарки. Если она наконец ответит «да», марш в постель! Если «нет» — пора перейти к третьему шагу.

Шаг третий. Возьмите большую палку. Побейте женщину палкой, пока та не скажет «да», и марш в постель!

Ах, религия. Может ли быть что прекраснее?

Барбель сказала, что Индра не захотела даже обсуждать этот отрывок. Она очень смутилась и, кажется, не желала признавать, что с Упанишадами может быть что-то не то.

Очень мило. Сразу вспоминается жена Лота — до того, как она превратилась в соляной столп. Лот предложил своих дочерей на растерзание похотливым содомлянам, и после, когда то, что от жены осталось, уже смешалось с песками, дочери Лота опоили его и занялись с ним сексом. Как верно подметила Барбель, хорошо, что в наших священных книгах есть такие вот моменты — они не дают нам забыть о том, что эти книги были все-таки написаны людьми. Людьми с грязными фантазиями и сомнительными моральными принципами.

Вечером

Мы с Барбель пошли ужинать, и она заставила меня проглотить рис с зелеными водорослями, прежде чем перейти к десерту. Я оправдывалась, что наверстываю упущенное. Барбель заявила, что я практикую джала-йогу, т. е. йогу еды.

Я ответила, что джала-йога — очень романтичное название и я не прочь поделиться с ней «Шоколадной смертью». Барбель рассыпалась в благодарностях, и мы заказали вторую ложку.

29 апреля

Ниепи — балийский Новый год.

Сегодня закончим пораньше и пойдем готовиться к празднику. Завтра — выходной. Завтра у всего острова выходной, потому что после Нового года Бали замирает, затихает и превращается в город-призрак. Нельзя громко разговаривать, пользоваться электричеством и весь день надо сидеть дома. Если включишь свет или выйдешь из дома — штраф.

План такой. Сегодняшняя процессия распугает злых духов. Уга-уги на Бали — что-то вроде оружия массового поражения в вечной борьбе с духами. Они прогонят всех духов с острова, от мелких надоедливых, вроде призраков из блендера и швабры, до жестоких злобных демонов, из-за которых мы сходим с ума, а наши родные болеют, — духов, которые являются источником насилия, волнений и душевных травм.

Уга-уги должны обладать ужасной наружностью и сильно шуметь, чтобы нагнать на духов страху. В полночь свет во всех домах нужно выключить и следующие двадцать четыре часа сидеть тихо, чтобы духи подумали, что на острове никого нет. А если никого нет, какой смысл вселяться в никому не нужные блендеры и швабры? Вот духи и не вернутся, пока не поймут, что их одурачили.

Классно. Обмануть обманщика!

После полуночи

Перевариваю то, что случилось вечером, — в прямом и переносном смысле. Процессия уга-уги не была похожа на наши парады, где люди выстраиваются по обе стороны улицы и их сдерживают всякие перегородки и полицейские на лошадях. В своем американском воображении я представляла чудовищ на платформах и, может быть, маленькую мисс Убуд в короне в виде золотистой корзинки с курицей и фруктами, машущую нам ручкой. Но такой стерильный и безопасный парад — это не по-балийски. Когда луна взошла на небосклоне, центр Убуда выглядел так, будто кто-то сбросил на него двенадцатитонный мешок с крысами. Грязные переулки кишели людьми. Люди были повсюду, точно хотели не пропустить процессию вперед, они сидели на уступах и заборах — тысячи жителей Бали и туристов, которые без ума от жителей Бали.

Мы с Джессикой продирались через толпу и наконец нашли относительно пустое место посреди улицы. Вскоре в тускло освещенном полумраке в конце улицы нам удалось различить первых музыкантов с гамеланами.

Каждое чудовище сопровождал личный оркестр. Все музыканты были мужского пола, в одинаковых оранжевых, красных или голубых рубашках, похожих на футбольную форму, как будто потом они собирались отложить свои гамеланы и погонять мячик. От звуков, которые они издавали, можно было оглохнуть. Это была совсем не та потусторонняя возвышенная музыка, что доносилась из нашего вантилана по вечерам. Нет, то были звуки битвы, звон оружия и натачиваемых мечей. Я с удивлением заметила, что от этих звуков во мне нарастает тревога. Я занервничала, захотелось бежать прочь. Но когда на горизонте возникли первые уга-уги, я расслабилась. Чудовища были славные. Сначала шли маленькие — их несли на бамбуковых паланкинах мальчишки в голубых футболках и черных повязках на лбу. Самые страшные из этих монстров напоминали детские поделки из папье-маше, раскрашенные в изумрудный цвет и с нарисованной черной чешуей. Они были похожи на дракончиков из мультика, не считая помидорно-красной крови, стекающей по шее.

Мы повернулись, провожая взглядами процессию детей, и вдруг за нашими спинами грохнули фейерверки, привлекая внимание. С детьми было покончено. Настал черед взрослых.

В конце улицы появилось чудовище, словно вызванное к жизни грохотом впереди идущего оркестра. Это была громадина высотой не меньше пятнадцати футов с телом пса и лицом Рангды — существа с огненным языком и черными волосами из соломы. Его передние ноги двигались, точно он хотел порезать толпу своими острыми, как бритва, когтями. Челюсти смыкались и размыкались, и каждый раз при этом взрывались хлопушки. Чудище восседало на гигантской бамбуковой решетке, поддерживаемой не меньше чем десятком человек в оранжевых майках, — многоногий трон для уга-уги. Благодаря им чудовище танцевало, набрасывалось на собравшихся, нагибалось и кланялось, копируя движения своих создателей.

Вскоре процессия стала интерактивной. Чудовища и люди, которые тащили бамбуковые решетки, двигались так быстро, увлекая толпу за собой, что приближались быстрее, чем мы успели понять — надо спасаться. Они дрожали, внезапно накреняясь, затем останавливались, тряслись и резко дергались вперед. До сих пор не знаю, что бы произошло, если бы мы вовремя не ушли с пути. Угроза стать задавленными была так реальна, что мы побежали.

Когда первый испуг прошел, я перевела дыхание и взглянула на Джессику.

— Какой там парад в День благодарения, — выпалила я. — Это как парад в День благодарения, если бы все наглотались кислоты!

Последний монстр навис над нами, отбрасывая тень аж с середины улицы. Это была женская фигура выше одноэтажного дома на самой большой решетке из всех, и несла ее целая куча людей. Баба, раскрашенная в красный, плыла сквозь толпу, ее стройные ноги стояли врастопырку в позе лошади, груди торчали прямо вперед меж распростертых рук, а кроваво-красные соски выпирали, как пули. Волосы были сделаны из оранжевой соломы и красных веревок и метались вокруг лица, когда она нагибалась, поворачивалась и тряслась, неминуемо приближаясь к нам, словно тряпичная кукла-вампир. Ее черные когти были сложены в свирепые кровавые мудры. Уж эта-то точно могла отпугнуть самых злобных духов.

Мы не могли оторваться от этой бабищи на решетке, которая ныряла вниз, летела вперед и накренялась, грозя растоптать любого, кто не убрался с ее пути. Ее длинные волосы — на самом деле это были красные веревки в узлах, похожие на колючую проволоку, — подметали улицу, словно она хотела отхлестать собравшихся по лицам. Внизу потные насквозь помощники прикрикивали на толпу. Баба встряхивала волосами и улыбалась сквозь клыки. Оркестр играл, а благодаря своим помощникам она танцевала.

За секунду до того, как бабища нависла над нами, я успела подумать о том, что ждет меня дома. Я заметила, что мир как будто отдалился от меня, а теперь снова наступает, в точности как духи снова наползают на остров, поняв, что их обманули.

И ничего, в сущности, не изменилось. Но потом волосы чудо-бабы хлестнули нас по щекам, и времени думать больше не было. Мы побежали, сперва смеясь, но потом, когда оглянулись и увидели, что она преследует нас по пятам, бросились наутек как можно быстрее.

Мы бежали до тех пор, пока не потеряли процессию из виду, и лишь тогда перестали бояться. Только у ресторана «Балийский Будда» мы замедлили бег и переглянулись, рассмеявшись в смущении. Как дети, увлекшиеся страшной игрой, мы забыли, что все это происходит не на самом деле.

Очутившись напротив «Балийского Будды», мы с Джесс решили отпраздновать балийский Новый год по-своему — за вином с пирожными. Но стоило нам войти, как мы увидели Джейсона и Лару на балконе. Те что-то нам кричали, но при этом так смеялись, что не могли ни одного слова до конца договорить.

Когда мы поднялись наверх, Джейсон обнял нас.

— Ну и видок у вас — как будто за вами настоящие чудища гонятся, не куклы! — воскликнул он. — Дурочки!

Мы с Джессикой были слишком заняты оправданиями и не сразу заметили, что Джейсон ведет нас к столику, заваленному тарелками из-под десертов и конфетными обертками и заставленному рюмками. Кроме того, там были пустые банки пива и пустые, а также частично полные бутылки вина. За столом сидели все наши товарищи по семинару: Барбель угощала Марси куском шоколадного торта, а та наливала себе бокал красного вина, Лара подзывала официанта, чтобы тот принес всем самбуки. Джейсон взял у официанта зажигалку и поджег самбуку. Придется моим друзьям много заниматься карма-йогой, чтобы компенсировать сегодняшний вечер.

Я вообще-то не очень люблю крепкий алкоголь, но сегодня пила сладкие ликеры со своими друзьями с таким упоением, будто пыталась осушить океан рюмками с наперсток. Мы пили за все, что только можно, но главным образом выпивка была нужна, чтобы подпитывать наши разговоры. К середине вечера мы начали обращаться друг к другу «брат Джейсон» и «сестра Джессика», и звучало это примерно так: «Брат Джейсон, не подожжешь ли мою самбуку?» Или: «Сестра Марси, изложи-ка нам свою теорию насчет того, что Индра слышит язык кристаллов и те говорят ей, будто она просветленная».

Джейсон пожаловался, что ему очень трудно сосредоточиться на лекциях по анатомии, когда Сью-Дзен использует Индру в качестве экспоната и велит той раздеться. Мы выпили самбуки, чтобы ему не было так больно, потом еще самбуки, посплетничав насчет того, как Индра пыталась заставить Джессику заплатить за лекции по анатомии, а потом еще, и пустились в разговор о том, что лекции Сью-Дзен просто ужасны. Потом кто-то заметил, что Индра всегда говорит, будто в позе голубя бедренные кости должны смотреть строго вперед, как фары, и ругает нас за то, что они не смотрят строго вперед, хотя у самой у нее они тоже не смотрят. Значит, она лицемерка, а это ужасно раздражает и бесит…

Короче, мы рассплетничались.

Зато потом сделали одно открытие. Лара принесла с собой статуэтку Индры и всем ее показала.

— Ничего не замечаете странного в этих статуэтках? — спросила она, порылась в полотняной сумке с изображением Ганеши и достала свою фигурку, по-прежнему завернутую в газету. Она протянула ее мне: — Не видишь ничего странного?

Я взглянула на фигурку, повертела ее в руках. Точная копия той, что Индра показывала нам в вантилане, — деревянная скульптура самой Индры с вытянутыми руками в позе воина.

— Да, фигурка совсем на нее не похожа, — ответила я.

Джейсон с Ларой прыснули со смеху.

— Получше присмотрись, дорогая, — проговорил Джейсон. — Повнимательнее.

Я провела рукой по грубо обработанному дереву. И тут заметила. Крошечные дырочки. Вся фигурка была испещрена крохотными отверстиями, словно кто-то просверлил их сверлом размером с булавочную головку с промежутком в дюйм.

— Ой, — выпалила я, — это же…

— Термиты! — воскликнул Джейсон. — Все фигурки, которые она нам продала, заражены термитами! Маленькую копию Индры жрут насекомые изнутри.

Барбель рассмеялась, ударив рукой об стол:

— К нашему приезду домой от вдохновляющих скульптур останутся лишь вдохновляющие кучки опилок.

— Термиты, подумать только, — проговорила Лара. — Неужели нельзя было проверить?

— Знаете, а я свою, пожалуй, оставлю, — сказала Барбель, откинулась на спинку кресла и сложила руки на животе. Она явно наслаждалась происходящим. — Меня в следующем месяце пригласили на свадьбу, а невесту я не перевариваю. Вот и будет ей подарок. Скажу, что эта фигурка будет прекрасно смотреться на крышке ее рояля! — Она окинула всех нас счастливым взглядом.

— Здорово, Барбель, — кивнула я. — Очень по-йоговски.

— Но что нам теперь делать? — тихо проговорила Джессика и растерянно взглянула на всех нас. — Я совсем не понимаю, что стряслось с Индрой. Я думала, она просветленная.

Мы замолчали. Я не знала, что ей ответить. Джейсон с Ларой переглянулись. Барбель пожала плечами. Марси начала было говорить что-то о том, что нельзя во всем винить Индру, ведь это Лу бросил свою жену, и валить все на «другую женщину» — сексизм чистой воды. Но к тому времени это было уже неважно. Ресторан закрывался, а нам нужно было попасть домой прежде, чем начнется «день тишины».

Мы опаздывали. На улицах уже не осталось ни людей, ни мотоциклов. Ветер трепал полоски разноцветной гофрированной бумаги, загоняя их в канавы и стоки по обе стороны улицы. Эти же полоски застряли в лианах, растущих на улицах Кампухана. Такое впечатление, что только что здесь закончилась безумная вечеринка, участники которой просто растворились после последнего танца. На улицах по-прежнему царила атмосфера праздника, но при этом стояла гробовая тишина. Мы уходили последними. А ведь это был даже не наш праздник.

Мы шли посреди улицы — небольшая процессия пьяных, несущих всякую ерунду будущих учителей йоги. Мы были отщепенцами, бредущими по улицам: взбудораженные самбукой, мы пели мантры, хотя язык заплетался, и перепрыгивали через бамбуковые шесты, оставшиеся от платформ, на которых восседали уга-уги. Джейсон заметил двенадцатифутовую полуразрушенную бамбуковую платформу в павильоне, перед самым поворотом к лестнице из девяноста шести ступеней. Он присвистнул:

— Монстры на свободе!

Сижу, слушаю фейерверки и лай собак и пытаюсь переварить все съеденное и выпитое. Чувствую себя отвратительно, будто только что съела целый магазин с вредной едой. Не могу не задаваться вопросом: что же произошло с моим йога-семинаром? Или это неизбежная, нормальная реакция отторжения на прошедшие семь недель пуританства?

Разговоры про духов напомнили тот вечер, когда мы изгоняли призрака из блендера. Все время вспоминаю Индру, как она тогда обнимала Лу. И историю, которую она поведала мне: о том, как ехала через всю страну, оставляя свою прошлую жизнь позади. Ведь я, в сущности, сделала то же самое. Но теперь моя жизнь снова мчится мне навстречу на всех парах. Семь дней осталось. Семь дней до отъезда.

Был ли вообще какой-то смысл в этом семинаре? Нет, безусловно, теперь у меня будет сертификат, и я смогу преподавать йогу, но, честно говоря, мне с самого начала было плевать на этот сертификат. Гораздо важнее понимать, что этот опыт действительно что-то значил, чем иметь листок бумажки, уверяющий меня в этом.

30 апреля

День тишины.

Приснилось, что одна моя знакомая хочет покончить с собой. Я выкрала пузырек с ядом, чтобы ничего у нее не вышло, но кто-то должен был умереть, поэтому взяла и выпила его сама. Без всяких мыслей — вот так взяла и опрокинула одним глотком. И тут вдруг — бац! — реинкарнировалась. Я была в другом доме, только пока не поняла еще, что у меня другое тело. Вскоре я выяснила, что Джона, моя сестра и остальные узнали о моей смерти. Сначала я запаниковала и думала даже послать Джоне письмо по электронной почте и сказать, что все у меня в порядке, но только вот пока до меня еще не доперло, кто я — призрак или новый человек. Короче, я пыталась звонить им, писать, а также пробиться к ним с помощью телепатии. И вот мне удалось телепатически связаться с сестрой, и та, конечно, обрадовалась, что я жива, но мне так и не удалось поговорить с Джоной, а так хотелось.

В этом сне я была жутко расстроена тем, что натворила. Своей ужасной ошибкой.

Тут я вдруг оказалась на лекции по литературе в колледже, а рядом сидела сестра Моряка. За дверью класса я увидела маму. Пошла за ней и очутилась в ванной нашего старого дома. Дома, где я выросла. Мама подрезала большой фикус. Я пыталась сказать ей, что я — это я, но она лишь плакала и повторяла, что, должно быть, сходит с ума. Потом я вспомнила, что совершила самоубийство. И следующий кадр: я вхожу в океан, держа в руках два целлофановых пакетика с ядом, выпиваю из каждого, а вокруг бушуют волны.

Самым важным в этом сне было найти моих любимых и объяснить им, что я поступила так вовсе не из-за них. Если бы они приняли меня в новом обличье, мы все смогли бы вернуться к нормальной жизни. Я сотни раз отрепетировала эту речь во сне, сообщая Джоне и своим родным, что все будет в точности, как раньше, не так уж я и изменилась, пусть даже выгляжу иначе. Я рассказала Джоне то, что могли знать только мы двое, чтобы он мне поверил. Я по-прежнему была его Сюзанн. И все это время меня преследовала одна мысль: боже, что я наделала?

Проснулась и посмотрела на себя голую в зеркале шкафа. Какая-то я другая. Похудела, и тело стало более рельефным, как будто меня вылепили заново. Если тело изменилось, то как же ум? Сердце? Стали ли они другими?

 

7

Моя любовь продолжает жить

Мне всегда хотелось пережить опыт вроде тех, что описаны в духовных мемуарах. Все духовные мемуары строятся по одной схеме: герой блуждает в потемках, а потом обретает себя. Неудачи приводят к поискам души, страданиям, новым неудачам, однако к концу истории всегда что-то происходит: озарение, катарсис, околосмертельный опыт, встреча с мудрым индейцем или бездомным. Детали неважны. Главное — что в конце пути из кокона всегда вылупляется бабочка, и я хотела именно этого. Просветлиться, как святой Августин в саду, пережить чудеса и превращения. Но у меня все сложилось иначе.

Я уезжала с Бали, совершенно четко осознавая, что я не бабочка. Я не чувствовала себя ни сильно изменившейся, ни просветленной. Нет, я ощущала усталость и разочарование. Однако теперь, восемь лет спустя, понимаю, что действительно изменилась тогда. Достаточно лишь признать, что изменения возможны, — и ты уже меняешься. Разумеется, я не превратилась сразу в бабочку, упорхнувшую домой, — была простой девчонкой, но тем не менее посадила семена, которым в свое время предстояло прорасти, хотела я этого или нет.

Я сразу же заметила, что мне теперь труднее глумиться над организованной религией со своими друзьями-атеистами. Стала спокойно воспринимать те свои качества, которых раньше стыдилась: к примеру, стремление верить в некоего Бога или нечто Божественное до самой смерти, а также желание присоединиться к какой-либо церкви. (Я пока этого не сделала, так что не волнуйтесь.) И чем больше я принимала эти простые и сомнительные истины, тем проще мне было выслушивать ложь от себя самой.

Я надеялась, что, съездив на Бали, вернусь просветленной и мне больше никогда не надо будет решать никакие проблемы. Но к концу семинара жизнь не стала проще, поэтому я сделала выбор, показавшийся мне самым правильным: не оглядываться, не смотреть по сторонам, просто идти вперед по Пути, который уже обозначен. Придерживаться плана. Я сказала себе, что перееду в Нью-Йорк и мы с Джоной полюбим друг друга по-новому, как взрослые люди, а не как детишки из колледжа, затеявшие игру во взрослых. Я не стану тосковать по своим родным, так как буду знать, что мы любим друг друга и будем видеться по праздникам. В общем, поступлю так, как должна.

Но где-то в глубине души или в глухих закоулках ума я посеяла те семена, которые потихоньку прорастали. И вскоре начала понимать, что весь мой план — это сладкая и грустная ложь, которой я сама себя потчевала по весьма уважительной причине: просто не знала, как осуществить то, о чем мечтает мое сердце.

Мое пребывание на Бали закончилось свадьбой, а это, как известно, считается хорошим знаком, символом оптимизма и веры, восстановления порядка. Что напоминает мне о Джессике.

Через семь лет после Бали, проделав путь в час длиной от Сиэтла к югу, я очутилась в прекрасном саду между пурпурным домом в американском мастеровом стиле и пристройкой, оборудованной для проведения массажных сеансов и занятий йогой. Это был сад Джессики, и приехала я на ее свадьбу. На ней были белые туфли, купленные на Бали: те самые сандалии с бусинками. Она надела их впервые.

Если бы вы увидели мужа Джессики, то всерьез задумались бы о том, чтобы принять участие в кое-каких шаманских ритуалах, которыми она его завлекла. Он прекрасно танцует, как и Джессика. Он высок, хорош собой, умен и… как бы это сказать? Он нормальный. Никаких йоговских закидонов. Он мне рассказывал, как впервые попытался принять антибиотики, уже будучи знакомым с Джессикой, и та заявила:

— Нельзя надеяться, что одна таблетка решит все твои проблемы!

На что он ответил:

— А две?

После церемонии я поймала его под огромным сиреневым кустом на заднем дворе.

— Это Джессика все организовала. Заметила? — спросил он.

Это была шутка, потому что церемония бракосочетания заключалась в групповой медитации в сопровождении тибетских поющих чаш, ритуальной гонг-медитации, в ходе которой в мужской и женский гонг били одновременно, что символизировало союз йони и лингама, в обращении к четырем временам года и их тотемным животным с приглашением их на церемонию, помазании перышком, которое макали в ароматный порошок под названием «любовь и благодарность», ритуальной благодарности камню, который помог Джессике привлечь любовь («и сработало же!»), и пылком монологе об экстатическом слиянии, растворении и перенаправлении волн любви в пространство.

Я рассмеялась и ответила, что да, почерк Джессики заметен. Счастливый муж пожал плечами и проговорил:

— Я и не на такое согласен, лишь бы жениться на ней.

Тогда мне эта фраза показалась слащавой, но разве не о таком мы все мечтаем? О человеке, который любит нас за наши странности. О возлюбленном, гуру или Боге, который смотрит на вас со всеми вашими чудачествами и противоречиями и видит не ущербную модель, а безупречную, уникальную душу, заслуживающую любви.

Лишь в двадцать восемь лет я наконец поняла. Начала ощущать внутри себя нечто настоящее и странное, что стремилось к признанию и любви. Частичку меня, которая хотела верить во что-нибудь, быть любимой без повода, просто потому, что я есть. Эта необходимость казалась мне слабостью. Дитя феминизма, я выросла с мыслью, что не должна нуждаться ни в чем, кроме собственных идеалов и амбиций. Что мне не нужна поддержка мужчины или гуру, и уж тем более Бога. Но почему тогда моя душа так отчаянно пыталась все это обрести? Я пыталась поделиться своими чувствами с Джоной, но мне помешала гордость. Ведь Джона считал меня сильной. Не могла же я его разочаровать. Вместо этого я летала домой при каждой возможности, чтобы побыть с родными: на долгие выходные, долгие каникулы. Но эти поездки все равно казались слишком короткими.

Пока я жила в Нью-Йорке, умерли и моя бабушка, и дед. О смерти бабушки я узнала вскоре после переезда и сразу же прилетела домой, сказав новому начальнику в крупной консалтинговой фирме, что им придется какое-то время обойтись без меня. Когда мне позвонили и сказали, что дед при смерти, я поступила так же. Мне могли пригрозить увольнением, но я не боялась. Я должна была попрощаться.

Мы с Гейбом приехали в один день — он отдыхал на озере Тахо и прилетел, чтобы исповедовать деда-протестанта, ставшего родным для моих двоюродных братьев-католиков. Мы все были там, заполонили приемную в больнице и доводили медсестер до белого каления, следя за тем, чтобы дедушка вовремя получал очередную дозу обезболивающего. Мы часами сидели рядом, пока его легкие медленно наполнялись жидкостью. Ухаживали за ним, шутили, а иногда — в промежутках между ночью и днем — молились.

Гейб приехал в больницу ближе к рассвету. Мы едва успели поздороваться, как он приступил к прощальному обряду. Мы с братьями и сестрой ждали его, а теперь взялись за руки у постели деда и начали молиться. Не знаю, чему или кому я молилась — своей голове, в которой стоял непрекращающийся звон? стуку в груди? Но я просила, чтобы дедушке не было больно. Я чувствовала, что его ждет вечный сон, что вскоре его уже не будет и мы никогда больше не увидимся. Но все же… все же… Я понимала, что могу и ошибаться.

Он умер, когда мы с сестрой пошли обедать. Мы бросились в больницу, и, когда прибежали, папа сказал, что у нас все еще есть шанс попрощаться, ведь после смерти все мы покидаем этот мир не сразу. Мы подошли к дедушкиной постели, а мои тетки тем временем расставляли вокруг него фотографии. Это были его портреты в разном возрасте: улыбающимся ребенком, новобрачным, отцом четверых детей. Был и снимок, сделанный в больнице за несколько дней до смерти бабушки: дед с заплаканными глазами держит на руках одного из своих правнуков. Тетки украшали его кадрами из его жизни, а мы с сестрой тем временем твердили, как нам будет его не хватать, как много он для нас значил. И тут я почувствовала, как в моей сжавшейся от печали груди что-то заработало: кто-то снова занялся невидимым садом моей души.

Вскоре после того, как я вернулась в Нью-Йорк после похорон деда, мы с Джоной поехали за город на свадьбу двух новых друзей, ставших нашей маленькой нью-йоркской семьей. Невеста попросила меня провести урок йоги утром перед свадьбой, и я согласилась, хотя мысль об этом приводила меня в ужас. До сего дня это единственный урок, который я вела, не считая пробного на Бали. Вообще говоря, я даже не являюсь сертифицированным преподавателем йоги. Во время учительского курса я три дня провалялась с отравлением, и для получения сертификата мне не хватило нескольких часов. А поняв, что я вовсе не хочу быть преподавателем, а хочу остаться учеником, решила не наверстывать упущенное. (Разумеется, если вы придете ко мне в гости и мы выпьем много вина, я, может, и проведу спонтанный урок йоги. Я даже придумала свое собственное направление. Алко-йога. Со своими пранаямами, которые заключаются в том, что я буду отнимать у вас курево. Никакие сертификаты не нужны.)

Итак, стоял прекрасный осенний день в пригороде Нью-Йорка. Все наши друзья из Сиэтла и Нью-Йорка были там. Многие из них недавно поженились и выглядели так, как я хотела бы себя чувствовать. Мы с Джоной не ссорились, потому что для этого виделись слишком редко. Нет, мы с ним просто не взаимодействовали. Двигались по разным траекториям. Я мрачно строила планы, как наладить и укрепить наши отношения и сделать нас счастливее, но сложно было что-то наладить, когда я постоянно летала домой, бросая Джону одного в Нью-Йорке. Планирование изменений теперь вызывало у меня лишь страшную усталость.

Я провела занятие в старой пристройке у реки. Моими учениками была половина гостей. Я явилась пораньше — растянуть мышцы и подумать, что я буду делать. Мое тело было жестким. Я не занималась йогой уже несколько месяцев — с тех пор, как решила, что вся эта йога — сплошное надувательство. Дать им, что ли, урок йога-аэробики, которой учат в Нью-Йорке? Или что-то более мягкое и глубокое, вроде класса Джессики на Бали? В результате я провела занятие в стиле Индры и Лу. Нервничала, конечно, но через несколько минут возникло такое впечатление, будто это они, а не я, ведут класс. И объясняя друзьям асаны, словно нашептанные голосом Индры, я вдруг вспомнила кое-что о йоге, что так легко забылось в мире звездных инструкторов и пустой болтовни о возвышенном. Йога питает меня настоящую. Меня уязвимую, меня истинную — то место внутри, которое действительно является мной. Душа ли это или нервная система — не знаю. Но я своими глазами видела, как люди на моем занятии подпитывались энергией своего истинного «Я». Чувствовала, как само пребывание в пространстве, где все погружены в ритуал, призванный возвысить сердца — наши грубые и тонкие сердца, — питает нас. И это слово — питает — не давало мне покоя той осенью, когда я готовилась причинить боль человеку, которого любила. Я больше не стыдилась слащавости этого слова, его банальности. Это было самое верное слово, и только оно имело значение. Оно оправдывало всю боль, ведь когда-нибудь боль должна была пройти, и тогда я смогла бы освободиться и зажить жизнью, которая питала бы мою душу.

Видите ли, мне надоело впустую тратить время.

2 мая

Сегодня идем к обезьянкам. Через два дня конец курса, возможно, другого шанса не представится.

Собиралась провести день с друзьями, но потом поняла, что должна побыть одна. Утром мы вместе позавтракали в «Каса Луна», и я в шутку предложила заказать «Шоколадную смерть». Ну ладно, не в шутку. Допустим, я серьезно задумывалась об этом. Но не заказала из-за того, что сказала Барбель. Я заявила, что пирожное нужно мне, потому что шоколад стал для меня заменителем секса. А она ответила:

— Нет, Сюзанн. Ты продолжаешь есть пирожные, потому что у тебя нет самодисциплины.

Все засмеялись, включая меня, но теперь вот не могу забыть ее слова. Как же мне стыдно. Я мечтала о трансформации, обманывала себя, что, мол, становлюсь новым человеком, более гибким и просветленным, а на самом деле не изменилась ни капельки. Сижу на скамейке у входа в обезьяний лес — и вот она я, такая же растрепа, как обычно, только руки немножко накачала да эго раздула. По пути из «Каса Луна» заметила, что Убуд уже не кажется полным экзотических личностей и странных звуков, как раньше. Это не убежище и не портал в другой мир, а просто место, где я сейчас. Я по-прежнему среди людей, по-прежнему хожу по улицам в том же теле. Все та же я, наблюдающая за собой.

Слышу крики обезьян.

Когда мне было семь лет, мы с папой состояли в клубе при Молодежной христианской ассоциации — «Индейские принцессы». Каждый месяц мы встречались с другими папами (их звали «следопыты») и дочками («принцессами») и надевали кожаные обручи, из которых торчали яркие перышки. Еще у нас были кожаные жилеты с бахромой, унизанной бусинками. Большие деревянные бусины выдавались в награду — каждая была знаком отличия за овладение каким-нибудь индейским ремеслом, например стрельбой из лука или копчением лососины. Будучи индейскими принцессами, мы учились быть как Покахонтас, которая умела рисовать всеми цветами ветра и не была неженкой, как девчонки из пригорода. У нас были крутые имена в честь разных природных явлений, которые звучали очень торжественно, как будто мы настоящие индейские принцессы. Я была Снежной Звездой. Мой папа — Громовой Жабой.

Вот было времечко! Тогда папа принадлежал одной лишь мне, я одевалась, как индейская принцесса, а раз в год мы ездили в лагерь, где учились грести на каноэ, искать ракушки в песке и делать прочие индейские штуки.

В одну из таких поездок я и потерялась. Мы были на острове Оркас всего в паре часов от Сиэтла, но мне было семь, и остров Оркас казался таким же далеким, как Бали. Папа остался в домике, а мы с другим проводником и «принцессами» пошли через лес к пляжу. Я, верно, отстала, чтобы поискать ракушки, потому что, когда огляделась, на пляже никого не было. Я потеряла свое племя. Как раз недавно дома у тети я посмотрела «Тарзана» и потому знала, что если потеряться в диком лесу — превратишься в обезьяну. Я села на камень и стала смотреть в море, потом на лесистые холмы над пляжем. Желтые шишки на соснах были как бананы. Мне предстояло или стать человеком-обезьяной, или утонуть, когда начнется прилив. Помню, я поглядела на волны и решила просто подождать, когда прилив придет за мной. Пыталась уснуть, подумав, что так умру быстрее. Потом стала кричать, надеясь, что кто-нибудь услышит и спасет меня. Но никто не услышал.

Что я помню особенно отчетливо, так это то, что, несмотря на все ежевечерние молитвы перед сном, четки и воскресные службы, которые я посещала с раннего детства, в тот момент мне почему-то не пришло в голову молиться. Вот мои товарищи по йога-семинару вечно твердят, что каждому человеку свойствен естественный позыв — медитировать, молиться Богу или высшей силе, и я, конечно, все понимаю — сама постоянно разговариваю с Богом про себя. Но почему-то в тот критический момент, будучи невинным ребенком, я не обратилась к Богу.

И что это значит?

Одному Богу известно. Ха!

Итак, я не стала молиться. Вместо этого слезла с камня и перевернула его. Крабики-отшельники тут же расползлись во все стороны, и большинство смылись быстрее, чем я успела их поймать, но одного все-таки ухватила. Зажав в ладонях его крошечное тельце с маленькими лапками в красно-коричневом панцире, нашла еще один камешек, отряхнула его от песка неловким движением занятых рук, села и стала глядеть на малюсенькие клешни, щиплющие меня за ладони. Меня это почему-то успокаивало. Да, я была маленькой, а океан передо мной — безбрежным и равнодушным. Я знала, что, возможно, больше и нет ничего. Может, уже тогда, в детстве, я узнала правду — что небеса пусты, а существование океана не доказывает ничего, кроме факта существования океана. Может, природа — это единственное, что у нас есть. Наверное, я уже тогда начала понимать, что религия для меня — всего лишь часть культуры, то, что делает мой народ, чтобы как-то облечь в слова тайну, связывающую нас, то, из-за чего мы все являемся свидетелями абсурдной случайности наших жизней. Может быть, я уже тогда понимала, что молитва — это всего лишь способ, взглянув друг на друга, сказать без слов: и ты тоже чувствуешь вот это, непонятное? ты тоже не знаешь, что там? и тебе любопытно?

Ну все, хватит. Хватит думать. Пойду пообщаюсь со своими далекими предками.

Позже

Обезьяны в лесу ручные, как домашние, куда приветливее собак, рыщущих по улицам Убуда. Конечно, они все равно шальные, но такие милые. Может, мне так кажется потому, что, глядя, как они мечутся туда-сюда — в одну секунду вычесывают друг друга, в другую вопят на своих товарищей, в третью сидят и тормозят, объевшись папайей, — я чувствую, что у нас много общего.

Сам лес удивительно красив. Каменная тропа, ведущая в его чащу, широка и окружена стеной до пояса, поросшей бархатистым зеленым мхом. Я долго сидела на этой стене, наблюдая за туристами, которые сюсюкали с мамами-обезьянками и их крошечными детенышами, похожими на кукол. Те сидели на корточках и ели бананы и папайи почти с изяществом, не разбрасывая кожуру, а аккуратно складывая ее рядом — точь-в-точь щеголи из пьесы Мольера, роняющие надушенный платочек на кушетку, зная, что услужливый камердинер скоро придет и подберет его. А камердинер у них и вправду был: невысокий человечек в желтом саронге и черной футболке, который и раздавал папайи из большой корзинки.

Чуть поодаль на земле сидели две молодые мамы-макаки. Расположившись лицом друг к другу и усадив на коленки своих малышей, они словно обсуждали трудности современного материнства и необходимость сочетать работу и дом. Я подошла к ним поближе и села на корточки совсем рядом, чтобы было лучше видно. Мамаши не обращали на меня внимания. Малыши таращились на меня, вцепившись в волосы на груди у мам. Какие же они были хорошенькие! Мне сразу захотелось завести ручную обезьянку. А еще стать как Джейн Гудалл, переехать в Африку навсегда и жить с шимпанзе. Заняться наукой. Бросить все эти йоговские штучки и сосредоточиться на реальных фактах!

И вот когда я подумала об этом, кто-то вдруг сел мне на плечо, и крошечные пальчики вцепились в мои волосы. Я повернула голову и увидела смешную мордочку детеныша макаки.

Он улыбался и тер мою руку банановой коркой. Тут же ко мне подошел высокий белый мужчина с бородой.

— Совсем не боится! — воскликнул он и засмеялся.

Обвешанные фотоаппаратами туристы тут же бросились, чтобы запечатлеть момент на свои цифровые камеры. Обезьянка довольно позировала. Я же старалась не двигаться, улыбаясь своему новому другу и представляя себя Джейн Гудалл, позирующей для обложки своей последней книги. Однако это по-прежнему была я, а не Джейн Гудалл, и всякие обезьяньи ареалы и повадки шимпанзе в данный момент интересовали меня меньше всего. Нет, гораздо больше меня беспокоило, как бы бесстрашный маленький детеныш не пописал мне на плечо или не заразил бы меня вшами. Мой новый друг взялся вычесывать мне волосы, точно уже успел передать мне своих паразитов. Его крошечные пальчики щекотали затылок. Я встала, по-прежнему улыбаясь в камеру, но тут малыш соскочил с моего плеча на уступ и с криками скрылся в лесу.

Я села на поросшую мхом стену, смахивая обслюнявленные кусочки банана с руки и плеча, и тут заметила, что парень с бородой по-прежнему стоит рядом и наблюдает за мной. Он был высоким, метр девяносто как минимум, худощавым и выглядел так, будто раньше он был нормального роста и комплекции, но потом его вытянули в длину. На нем была незаправленная белая рубашка с пятнами пота. Волосы и борода были короткими и чернильно-черными. А еще он был какой-то странный, как будто под кайфом.

— Можно с вами посидеть? — спросил он и улыбнулся. Мужчина говорил с австралийским акцентом.

Мне, если честно, хотелось побыть одной.

— Я просто смотрю на обезьян, — ответила я.

— Я вас не про обезьян спрашиваю, — сказал он. — А про то, можно ли посидеть с вами.

Я пожала плечами:

— Как хотите.

— Не нужно так меня упрашивать, — пошутил он, сел на стену рядышком и достал из нагрудного кармана пачку сигарет. Минуту или две мы сидели молча.

Он закурил, а я тем временем крепилась, как могла, чтобы не стрельнуть у него сигаретку. Жаль, что Барбель со мной не было, а то бы она увидела чудеса самодисциплины.

— Так что у вас за история? — наконец проронил он.

— Какая история?

— Обычный вопрос, который туристы задают друг другу. Что привело вас сюда, в Убуд? — Он окинул меня пристальным взглядом. Его серо-голубые глаза были слегка не в фокусе, но в них угадывалось любопытство.

Я рассказала, зачем приехала, и он соскочил на землю.

— Йога! — воскликнул он. — Я тоже занимаюсь йогой. — И уселся в позу лотоса прямо на каменной тропинке. Потом подмигнул, наклонился вперед, просунул руки между ног и приподнялся на руках. И все это с зажатой в зубах сигаретой. Улыбнувшись, он проговорил голосом Хамфри Богарта: — Этому я научился в Индии.

У меня язык отнялся. А еще стало обидно: ведь я до сих пор так не умела.

— А как вас занесло в Индию?

— Попал в тюрьму. На полтора года.

— Ой!

— И мой сокамерник учил меня йоге.

— А… — Я пообещала себе не углубляться с ним в лесную чащу.

— Но знаете, асаны — это же только начало. Медитация — вот чем надо заниматься. Асаны — самое простое. Но лишь медитируя, обретаешь настоящую свободу. И учишься видеть красоту жизни.

Какой-то загорелый бородатый алкаш вещает мне про красоту жизни. Я расхохоталась.

— Кажется, я вижу ее прямо сейчас, — ответила я, показывая на лес и на обезьян.

Он озадачился:

— А чему вас там учат, на вашем семинаре? Погодите-ка, я не представился. Карл.

— Сюзанн.

— Приятно познакомиться.

— Ну… — начала я. — Нас учат…

Я взглянула на Карла, потом посмотрела прямо перед собой. Мой мозг раскалывался. Я не могла придумать ничего в ответ. Мой мозг был уничтожен пранаямой и самбукой.

— Нас учат йоге и… всякому дерьму. Не знаю.

— Истинное «Я» можно обрести в медитации, — сказал Карл. — Только надо продолжать ей заниматься. Большинство думают, что медитация — автобус, который привезет их к месту назначения. Но это не так. — Он покачал головой, точно возражал сам себе. — Это борьба. Преодоление, которое происходит каждую минуту, но все равно это самое полезное занятие на свете.

В этот самый момент я решила, что уже выросла из тех лет, когда любой бродяга казался кладезем мудрости.

— Пойду-ка я прогуляюсь в лес, — сказала я. — Рада была пообщаться.

— Здорово, — как ни в чем не бывало, проговорил он, встал, и не успела я оглянуться, как мы уже вместе шли в лесную чащу.

Вот такая я. Держу данное себе слово.

— Только посмотрите на нас, — сказал Карл, подпрыгивая на тропинке. — Двое йогов шагают по тропе, только в кои-то веки это не тропа самопознания! — Он улыбнулся, закатил глаза, я не удержалась и прыснула со смеху.

— Не уверена, что я на тропе самопознания, — ответила я. — Кажется, я малость сбилась с пути.

— Ты просто не хочешь идти через преодоление, — проговорил он, и от одного только слова «преодоление» мне захотелось лечь прямо здесь в лесу и ничего не делать. Я глубоко вздохнула.

— Ладно, допустим, — ответила я, — но почему медитировать так трудно?

— Гора.

— Что?

— Рано или поздно ты увидишь гору, на которую предстоит взойти. Посмотришь вперед — и перед тобой высокая гора. А позади — безмятежность, которую ты уже успела ощутить во время медитации. Но ты понимаешь, что впереди лишь страдания. Понимаешь отчетливо. Так что ты выберешь?

— Выберу… — Я остановилась. — Черт, не знаю.

— Вот слушай, — сказал он. — Хочешь освободиться от страданий?

Я кивнула.

Карл весь затрясся и начал кричать, как священник на службе:

— Хочешь избавиться от боли?

Мой поддатый спутник вдруг словно очумел, воздел руки к небу и стал трясти ими, поднимая все выше и выше. Он был как атлант, пытающийся сбросить землю с плеч. Мужчина начал свою пьяную проповедь, пародируя южноамериканских баптистов.

— Хочешь ли ты освободиться от заблуждений? — спросил он. — От желаний, ненависти, зависти?

Я отошла чуть в сторонку и смотрела на него, слегка морщась, когда мимо проходили туристы и вздрагивали от воплей моего спутника.

— Хочешь ли ты освободиться от гнева? От отчаяния? От интриг и оскорблений, что мы обрушиваем друг на друга каждый день? От страха? — Его глаза были открыты, но не фокусировались.

Моргнув несколько раз, он опустил голову и взглянул на меня. Он ждал ответа. Я схватила его за руку и увела обратно на лесную тропку, подальше от людей.

— Нет, серьезно, — проговорил он. — Хочешь?

— Да, — ответила я.

Он захихикал и глянул через плечо на оставшихся позади зевак. Потом повернулся ко мне и улыбнулся.

— Я тоже, — сказал он.

Поистине, я привлекаю чокнутых, как громоотвод — молнию.

Мы бесцельно зашагали дальше. Карл достал из заднего кармана штанов флягу.

— А что ты такого сделал в Индии, что тебя в тюрягу засадили? — ляпнула я.

— Убил сутенера. Вообще-то, нескольких, но поймали-то меня только один раз.

Я вытаращилась на него:

— Серьезно, что ли?

— Ага. Эти ублюдки торговали детьми. Так что никаких угрызений совести, можешь быть спокойна.

Я кивнула:

— Ну, хорошо… наверное.

Не знаю, поверила я ему или нет. Но кое-что еще занимало меня больше, чем история Карла о мертвых сутенерах. Повернув голову вправо, я стала подозревать, что милая обезьянка, посидевшая у меня на плече, оставила после себя подарок.

— Эй, Карл, — прервала я его, — ты ничего не чувствуешь?

Он наклонился и понюхал мою шею:

— Ммм… Пахнет вкусно.

Я рассмеялась:

— Да нет. На плече.

Карл принюхался.

— О-о-о… — поморщился он. — Пахнет обезьяньей задницей.

— Фу! — отдернула голову. — Надо что-то делать!

Карл принялся изображать ученого. Обнюхал мое плечо еще пару раз, сморщил нос. Его усы зашевелились.

— Какой резкий вкус, — заметил он. — Ни с чем не спутаешь, а?

Я пыталась смеяться, но мне хотелось оторвать себе руку и поскорее выбросить ее в канаву. Никогда еще желание выйти за пределы физического тела не было столь сильным, как сейчас!

И тут Карл вдруг воскликнул:

— Смотри-ка! Смотри!

Я проследила за его рукой и увидела крупного самца макаки. Тот визжал и пытался оцарапать макаку поменьше — самку. Другая самка набросилась на него и прогнала ненадолго, но вскоре он снова набросился на двух самок, оскалившись и ссутулив спину, чтобы казаться больше.

— Что это он делает?

— Смотри, — прошептал Карл, — на ту, что слева.

В руках у самки был маленький пятнистый детеныш. Шерстка на его тщедушном тельце встала дыбом от страха. Он цеплялся за самку, выпуская коготки, но та лишь крепче прижимала его к груди. Пару раз детенышу удалось высвободиться из объятий макаки и взобраться ей на шею, но «мать» каждый раз терпеливо отдирала его, как кусок липучки, и снова принималась баюкать. Нападение самца, казалось, совсем не волновало ее, поскольку она, похоже, полностью доверяла дипломатическим способностям своей подруги. Та продолжала рявкать и огрызаться на него.

Карл в благоговении взирал на эту сцену.

— Обожаю животное царство, — выпалил он.

— Это ты сейчас так говоришь, — возразила я. — Подожди, пока обезьяна не обгадит тебе рубашку.

Мы вернулись к главному пункту наблюдения за обезьянами и там распрощались. Я уже отвернулась, когда Карл пожелал мне удачи на тропе самопознания. А потом достал фляжку, отсалютовал мне ей и сказал:

— Как видишь, мне это очень помогло.

На этом наше короткое знакомство закончилось. Карл двинулся к группе французских туристов, а я пошла в «Каса Луна», где провела двадцать минут, оттирая пятно на плече.

Позже

В юности я очень верила в Мудрость Пьяного Бродяги. Как и в архетип Мудрого Индейца, неизменно возникающего в историях о духовном пути белых людей, чтобы поделиться простой глубокой индейской истиной. Колледж избавил меня от иллюзий, или так мне казалось. Но может, и не избавил: вот, к примеру, короткое знакомство с Карлом, как ни странно, косвенно пролило свет на некоторые вещи.

Сильнейшие из нас — атеисты. А самые слабые — те, кто хотели бы верить, да не могут. Именно они больше всего подвержены отчаянию. Мы хотим верить, чувствуем, что есть что-то там, за пределами осязаемого, но никак не можем найти, ощутить, поверить по-настоящему. Называем себя агностиками, но сослужило ли это нам хоть какую-то пользу?

Умом я хочу быть атеисткой. Ограничиться лишь этой жизнью, этим миром и этим пластом существования. Миром, который имеет начало и конец, миром молочных коктейлей и обезьяньих задниц. Однако я не могу согласиться с тем фактом, что наука отрицает даже возможность существования Бога. Я не верю в это. По-моему, атеизм основан на вере не меньше, чем принятие Христа в качестве нашего Господа и Спасителя. Хотя мне хотелось бы просыпаться поутру и совершать поступки, зная, что жизнь всего одна и когда я умру, то умру навсегда.

Но нет, я принадлежу к лагерю фантазеров, мечтателей, тех, что вечно рассуждают, «как здорово было бы, если…». Мне хочется порядка и смысла. Я жажду обрести Бога. Наверное, поэтому я и здесь. Потому что слишком слаба, чтобы самой придумать этот смысл и просто жить.

Сердцем я хочу верить. Хочу просыпаться каждое утро и медитировать, молиться, ходить на службу в храм или мечеть. Пусть атеисты считают верующих слабаками, которым нужен костыль в виде религии, но знали бы вы, что я готова отдать за этот костыль! Жизнь тяжела, каждый день рискуешь подвернуть ногу или сломать что-нибудь. Хорошо, если под рукой есть костыль. На всякий случай.

Как бы мне хотелось найти гуру, который не разочаровал бы меня. Или идею Бога, которая выдержала бы критику. А ведь это почти то же самое. Индра, Бог, религия. У них у всех есть недостатки. Все рано или поздно разочаровывают, какими бы многообещающими ни казались вначале.

Боже, кого я обманываю? Это я, я — сплошное разочарование. Я не хочу преодолевать, как верно заметил Карл. Потому что я благополучная американка и по-прежнему веду себя как избалованная школьница. Ах, бедняжка, йога-семинар не оправдал ее ожиданий! Пожалейте ее!

Знаете что? К черту! К черту эту птицу с верхней ветки! Пойду и куплю себе сумку «Прада». Ведь потребление — моя настоящая религия. Разве после 11 сентября нам не велели молиться Богу и идти за покупками?

Может, вот так, маленькими шажками, я постепенно и научусь верить.

О, да. Моя драгоценная. Моя прелесть.

Один маленький шаг для моего сомневающегося «Я» — зато какой огромный прыжок для моего гардероба!

Пожалуй, следует думать об этом так: моя сумочка может быть или творением великого дизайнерского ума или порождением хаоса неизвестной конвейерной фабрики. Но если все в этом мире иллюзия, подделка или не подделка — какая разница? Это всего лишь сумка. Как я — всего лишь я. И если честно, сейчас мне вообще все равно, настоящая она или нет. Иди и действуй так, как говорит тебе твоя религия, Сюзи. Не сомневайся, просто уступи и сделай себе приятное. В этом весь смысл истинной веры, не так ли?

4 мая

Я сегодня такая счастливая. Проснулась рано и без похмелья, потому что мы с Джессикой вчера остались дома и пили просто воду и чай. Нет, конечно, мы еще съели каждая по два килограмма сладкого пудинга с диким рисом, но это все, что мы себе позволили. И даже не сплетничали. А по очереди давали друг другу уроки йоги, потому что сегодня нам предстоит попробовать себя в качестве преподавателей!

Я встала рано и целый час медитировала. Теперь я наконец поняла, что покупка сумки была лучшим способом обеспечить себе духовное благополучие, потому что теперь, когда она рядом, ничто уже не отвлекает меня от медитации. Меня совершенно не удивляет, что богачи вечно отправляются во всякие духовные поиски. Ведь их не снедает жажда иметь те или иные вещи — они у них уже есть! Пожалуй, дядюшка Су был прав.

После медитации почувствовала себя бодрой и готовой ко всему, что приберег для меня этот мир. На занятия мы шагали гуськом. По пути нам встретились три голых мужика, которые купались в реке. Они улыбнулись нам, а мы — им: «Привет», «селамат паги» — короче, пожелали дядькам и их причиндалам хорошего дня.

В конце своего занятия, к своему изумлению, поняла, что мне нравится преподавать йогу. Это было здорово! С учительского места все выглядит совсем иначе, чем когда практикуешь на коврике. Все так старались делать лучше, некоторым было явно тяжело. Я видела, как Марси оглядывается и сравнивает свой наклон с другими. Видела раздражение на лице Джессики в позе верблюда: та волновалась, что ее сердце недостаточно раскрыто, поэтому прогибы вызывают у нее кучу беспокойства. Шестеро моих «учеников» пришли на занятие с жесткими мышцами и сонными глазами, а когда вышли, их глаза сияли, тела стали гибче. Учить йоге — это было похоже на любовь. Странно.

Мне всегда казалось, что я ненавижу учить. Наверное, потому, что раньше я преподавала только детям. В последний раз я работала в начальной школе и, показывая одно из упражнений по актерскому мастерству, вывихнула ногу и выпалила при детях, которым было лет восемь — десять:

— Бл…!!!

М-да. С детьми у меня хуже получается.

Позже

Собрала вещи. Так странно: чемоданы полные, а шкаф пустой. Но мне так хочется домой! К стиральной машине, нормальной воде из-под крана, помадам и походам в кино с сестрой.

Пока собиралась, обнаружила книжку, которую подарил Моряк. Забавно: в последние несколько недель я о ней даже не вспоминала. И снился мне только Джона. Я так рада, что поеду домой, а потом полечу в Нью-Йорк! Моряк — всего лишь хороший друг. И это нормально, когда у тебя есть друзья, которые тебя немного привлекают. Так больше радуешься жизни. Особенно если внушить себе, что вы родственные души и оба находитесь в поисках какой-то там истины. Наверняка если бы мы узнали друг друга поближе, нас ждало бы разочарование. Пусть уж лучше мечты останутся мечтами.

Идем в «Джаз-кафе» на последнюю безумную вечеринку перед «выпускным» занятием. Господи, неужели все почти закончилось? Разве это не повод, чтобы немного оторваться?

5 Мая

Мы закончили учительский курс, а Индра и Лу поженились!

Кажется, я окосела. Подсчитаем-ка все, что было сегодня.

Одно последнее занятие, два последних молочных коктейля (не подряд, я все-таки пытаюсь себя контролировать), одна церемония вручения сертификатов, одна свадьба и один мощный облом, которого чудом удалось избежать.

Неприятности начались еще вчера вечером в «Джаз-кафе», когда я попыталась подружиться с Марианн и Сью-Дзен. Уж очень хотелось, чтобы к концу семинара все разошлись друзьями. К тому же они курили, а я, раз уж не могла наслаждаться куревом, решила хотя бы быть поближе к дымку. (Я, правда, чуть не упала, увидев двух йогинь с сигаретами в руках. Но меня эта картина порадовала.)

Так вот, певица в «Джаз-кафе» вчера голосила так, будто была реинкарнацией самой Эллы Фитцджеральд. Мы заговорили о джазовой музыке и наших любимых музыкантах, и я призналась, что мне очень нравится одна песенка Роджерса и Харта. Тут Сью-Дзен завелась и стала доставать меня, чтобы я спела эту песню перед всей публикой под аккомпанемент оркестра! Нет. Ни за что на свете. Но Сью-Дзен не отстала, пока я не пообещала исполнить песню по дороге домой.

Слова там такие:

Столько раз я замужем была, не помню, Но всем своим мужьям я изменяла И всех их в итоге бросала, Чтобы любовь моя не умирала!

Дальше героиня песни описывает, как убивала всех своих мужей, как только те ей надоедали. Прекрасная песня. А что еще было делать женщинам до прихода феминизма?

И вот по дороге домой я спела им эту песенку, и Сью-Дзен точно обезумела. Сказала, что ничего смешнее в жизни не слышала.

— Ты завтра ее спой на свадьбе Индры, — предложила она. — Она так смеяться будет!

— Даже не знаю, — засомневалась я. Какая-то не очень подходящая для свадьбы песня. Свадьба все-таки дело серьезное — не хотела бы я, чтобы мои учителя подумали, будто для меня это хохма.

Тут я предложила Сью-Дзен выучить эту песенку, чтобы та сама ее спела, раз ей кажется, что Индре она так понравится. Так было бы лучше — ведь Сью-Дзен была одной из самых старых подруг Индры, и ей грубоватая песенка сошла бы с рук.

— Нет, — настаивала она, — ты должна ее спеть, у тебя так хорошо получается! Индра будет в восторге.

Она твердила об этом всю дорогу домой, и, когда наконец пришло время прощаться, я пообещала, что подумаю.

— Значит, договорились, — сказала Сью-Дзен. — У тебя получится! — Она помахала мне на прощание. — Будет классно. Песенка идеально подходит!

Утром я рассказывала об этом Ларе, Джейсону и Джессике, и тут к нам заглянула Марианн. Она села за стол на веранде. Вид у нее был встревоженный.

— Не знаю, о чем там Сью-Дзен вчера думала, — сообщила она, — но надеюсь, ты не собираешься сегодня петь эту песню?

Я призналась, что у меня тоже есть сомнения на этот счет, и Марианн вздохнула с облегчением.

— Слава богу, — выпалила она. — А то это было бы очень не к месту, если учесть, сколько раз Индра была замужем.

Меня это немножко взбесило. Марианн, выступающая в роли защитницы Индры.

— Ну, второй брак — тут нечего стыдиться, — заметила я.

Марианн покачала головой.

— Если бы, — ответила она. — Это у нее шестой.

!

!

!

Значит, я собиралась спеть песенку о женщине, которая убила своих мужей одного за другим, чтобы снова выйти замуж, на свадьбе у собирательницы скальпов!

Сначала мы все просто обалдели.

— О… — только и смогла выговорить я. — О…

— Шесть раз была замужем? — выпалил Джейсон.

— Но… но… — Джессика переводила взгляд с меня на Марианн, с Марианн на меня и качала головой.

— Нам пора собираться, — вмешалась я. Надеюсь, было не слишком очевидно, что я пытаюсь выпроводить Марианн, но в ее присутствии мы не могли сказать всего, что думали.

Как только ее макушка скрылась у бассейна, нас прорвало.

Джейсон выглядел озадаченно.

— Сью-Дзен пыталась тебя подставить, — решил он. — Зачем иначе ей уговаривать тебя спеть эту песню?

Лара жутко разозлилась и заявила, что с самого начала не сомневалась, что Индра ни капельки не просветленная, а теперь, если задуматься, все признаки были налицо. Джейсон с Ларой стали сравнивать свои наблюдения, пытаясь вычислить, можно ли было догадаться, кто Индра на самом деле, основываясь на том, что она говорила за последние два месяца. Мы все согласились, что это новое открытие еще раз доказывает то, о чем мы давно подозревали, в большей или меньшей степени: Индра — не божество, не аватар и не пророк. Она ничем не лучше любого из нас, за исключением того, что у нее очень гибкий позвоночник.

— Но она заставила нас поверить, что она лучше, чем мы, — серьезно проговорила Лара, — что она более просветленная и дальше продвинулась на духовном пути. А когда пытаешься выставить себя лучше других, хотя на самом деле не просветленная и не продвинулась дальше, это значит… думаю, это значит, что она хуже, чем мы.

— Она мошенница, — согласилась я.

— Ложный пророк, — добавил Джейсон.

Возможно, мы были к ней несправедливы. Не знаю. Знаю лишь, что Джессика, услышав наши слова, вдруг расплакалась.

— Нет, ребята, — сказала она, шмыгнув носом, — вы ничего не понимаете. Индра совершенна, она такая, какая есть.

— Совершенна? — выпалила я. — Да ты издеваешься, что ли? — Я не желала ничего слышать. Я была очень зла. И по правде говоря, этот гнев был очень приятный. Праведный гнев оживлял каждую частичку моего существа, точно кровь по венам вдруг побежала вдвое быстрее. Как приятно было столкнуть Индру с ее пьедестала и забить ногами! Забить до смерти! А потом еще попрыгать на ее голове!

Нет, сами посудите. Эта «гуру» пыталась убедить меня в том, что я должна все изменить! Выкинуть свою жизнь в помойку и отправиться на поиски чего-то большего, чего-то, похожего на их отношения с Лу. Мол, если я отважусь рискнуть, как она когда-то, то узнаю наконец, что такое настоящая жизнь, которой она предположительно жила. Но сколько жизней надо выкинуть, чтобы приблизиться к этой настоящей жизни? Сколько таких, как Джона, оставить позади, прежде чем уехать в другой конец страны? Что больше всего бесит, так это то, что я даже не могу припомнить точно, что она тогда мне говорила. Солгала ли про первого мужа, представив все так, будто он был у нее единственным? Или я сама выбросила из повествования все, что она еще говорила, потому что именно та, первая история понравилась мне больше? У меня осталась лишь моя версия ее рассказа. Оригинальной версии нет.

Но пусть даже и так. Она всегда говорила о Лу таким тоном, будто он был единственным, но никак не шестым по счету. Боже, как я вообще умудрилась поверить этой женщине? Куда делся весь мой скептицизм? Я знаю, что для того, чтобы поверить, от скептицизма нужно отказаться, но ведь именно он защищал меня от шарлатанов, самозваных гуру, наводнивших нашу планету и заманивающих в свои сети старых и молодых, тех, кто сбился с пути и находится в поиске.

Может, это и есть последний урок Индры? Джессика говорит, что Индра совершенна такой, какая есть. Она все повторяет и повторяет эти слова, хотя мы с Ларой и Джейсоном ее не слушаем. Мол, Индра пришла в нашу жизнь, чтобы сыграть в ней особую роль. Ее миссия — лишить нас иллюзий, напомнить нам, что мы должны слушать только свое сердце и душу и идти по собственному Пути, ведь только он приведет нас к Богу и любви. Джессика утверждает, что Индра тоже идет по Пути, ее Путь непрост и мы должны быть ей благодарны.

— Благодарны? — взорвался Джейсон. — Что за бред, Джесс! Извини, конечно, но я на это не куплюсь.

— Вспомните молитву, которую мы произносим в конце класса, — проговорила Джессика. Ее глаза горели от сознания собственной правоты. — «Ом боло сад гуру махарадж джи ки». Мы склоняемся перед гуру, который есть наше сердце и душа. Вот в чем смысл, ребята. — Она взглянула на нас, отчаянно желая, чтобы мы ее поняли, чтобы согласились. — Вот в чем смысл всего, — повторила она сорвавшимся голосом.

Ну не знаю. Как-то все это слишком просто, по-детски просто. Я вернусь домой, ни капли не изменившись, и, может быть, это хорошо. Может, у меня всегда все было в порядке, за исключением желания изменить себя и найти какого-то другого Бога, кроме того, что внутри. Как знать? Может, лишь утратив иллюзии, мы обретаем себя.

6 мая

Все внизу, загружают вещи в машину Маде перед отъездом из Пененастана. Выезжаем через пару минут. Ну а я хочу сделать последнюю запись в дневнике.

Вчерашняя церемония проходила в вантилане, разумеется, и все были в саронгах и специальных праздничных поясах. Индра и Лу были прекрасны: оба в бело-золотых саронгах, Лу в белой рубашке, а Индра — в традиционной балинезийской кружевной маечке и блузке. Косички она расплела и распустила свои светлые волосы.

Ноадхи зажег свечи на алтаре, где высилась гора приношений. Потом, совсем как перед изгнанием духов из блендера, взял чашку с водой в одну руку и цветок лотоса — в другую и побрызгал нас по очереди. После чего приклеил рисовые зернышки к вискам, лбу и горлу. Я еле удержалась от смеха, когда Барбель повернулась ко мне, часто моргая — зернышки застряли у нее в ресницах.

По мне, так лучше бы женский оркестр играл на гамеланах, но на время церемонии их инструменты оккупировали мужчины из деревни. Вначале заиграла резковатая деревянная флейта, затем шесть молоточков взяли звучный, протяжный аккорд. По одному мы подходили к алтарю, где наши учителя вручали нам дипломы. Когда все снова сели, сжимая сертификаты в потных ладонях, Индра и Лу повернулись к алтарю и подозвали Барбель, Сью-Дзен и Джейсона. Те окружили их защитным полукругом, глядя, как Ноадхи опрыскивает их водой, прижимает ко лбу и горлу рисовые зерна и низким, приглушенным голосом шепчет молитву.

Индра и Лу выполняли все указания балийца, и я была поражена, с каким почтением они к нему относятся. Ноадхи почти на две головы ниже обоих моих учителей, но держится так, что кажется выше. И могущественнее. Он благословил их и связал им запястья белой ленточкой, вышитой золотом. Потом пропел мантру, и они повторили за ним. Они стояли, склонив головы и сложив ладони для молитвы, и были похожи на просителей.

Теперь, зная об Индре гораздо больше, чем хотелось бы, я решила, что буду воспринимать ее свадьбу сквозь призму ума, а не сердца. Однако красота ритуала пересилила все, что пытался сказать мне мой ум. Ум насмехался, говорил: ну что ж, может, в шестой раз повезет. Сокрушался, что я пала жертвой обмана со стороны ложного кумира. Но, увидев их вместе, связанными ленточкой, со склоненными головами, я не удержалась и заплакала. Мы все плакали. Плакали, словно прощались навсегда с учителями, которых любили и которые любили друг друга. Словно все это что-то, да значило.

Прощай, Бали. Я еду домой.

 

Эпилог

Шаманка

Лу как-то сказал, что травмы могут стать для человека главными в жизни учителями. Травма способна научить нас сочувствию к себе, своему уму и телу, а если уж вдоволь настрадаться, то и сочувствию к окружающим. Через восемь лет после отъезда с Бали я поняла, что он прав.

Недавно мы с друзьями сидели в баре, и разговор зашел о том, почему так больно рвать отношения с человеком, которого любишь, но не можешь больше быть с ним вместе. Это не те случаи, когда любовь умерла, или ее вообще не было с самого начала, или когда один партнер так обидел другого, что ни о каком будущем и речи быть не может. Нет, мы имели в виду самый грустный случай из всех — когда вы понимаете, что просто не подходите друг другу, как бы ни была сильна любовь.

Проблема в том, что, как только вы расстаетесь, все исчезает и остается лишь то первое мгновение, когда вы полюбили друг друга. Все стрессы, тревоги, давление — все это уходит. Вы мигом забываете о лицемерии вашего любимого, его неудачах, о том, что он никогда вас по-настоящему не понимал. Вы расстались — жаловаться больше не на что. Остаются лишь воспоминания о том первом, чистом чувстве к другому человеку, и это, решили мы, полный отстой. Отсюда и мучения. Когда остается лишь чистая любовь, потеря кажется гораздо серьезнее — ведь вы теряете не человека, из-за которого когда-то там чувствовали себя в ловушке, ощущали себя обманутой или униженной. Нет, вы теряете именно того, в кого были влюблены когда-то, того, кто снился вам во сне и кого вы больше всего мечтали увидеть, когда просыпались. Того, кто казался самым родным и мог заменить вам мир.

И вы пытаетесь понять, почему же все кончилось, но ничего не понимаете. На каждое мгновение, подводившее нас к неминуемому краху, находится другое, которое кричит, что мы были созданы друг для друга, для вечной любви, пока смерть не разлучит нас. Пытаться понять, как такая чистая и прекрасная любовь погрязла в пучине непонимания, бессмысленно. Это все равно что пытаться понять, в чем смысл Святой Троицы или почему люди покупают книжку «Тайна». Мне понадобилось много времени и несколько дневников страдальческой писанины, чтобы осознать: это бессмысленно — и начать жить дальше.

И знаете что самое смешное? Я не уверена, о ком сейчас пишу — о Джоне или об Индре.

Возможно, об обоих.

В Нью-Йорке я прожила недолго. Меньше трех лет. Этого хватило, чтобы поначалу наладить прекрасную жизнь с Джоной, а потом дать ей развалиться, когда я наконец призналась самой себе, что не хочу за него замуж, не хочу жить в Нью-Йорке, да и вообще, жить такой жизнью, которую сама для себя никогда бы не выбрала. Мы расстались друзьями, пожелав друг другу счастья. Это было мило и грустно.

Я вернулась в Сиэтл и некоторое время жила у тетки. Вскоре я обнаружила, что каждый день проходит по одной и той же схеме: я читала книжки о несчастливой любви («Анна Каренина», «Мадам Бовари», «Пробуждение» — все они предполагали, что, видимо, мне следует покончить с собой), а по вечерам сама наказывала себя за грехи. Все мои непрочитанные «Отче наш» и «Слава Отцу, Сыну и Святому Духу» изливались на бумагу. Я пыталась понять, что сделала не так и как снова вернуться к нормальной жизни. Я тысячи раз проигрывала в голове то утро, когда мы с Джоной попрощались, вспоминая, как мы говорили «до свидания» и «я люблю тебя», желали друг другу удачи. Тысячи раз я видела его, вспоминала, как странно сжались его плечи в тот день, когда он уходил.

Я называла себя эгоисткой за то, что думаю, будто счастье Джоны зависит от меня. Внушала себе, что все с ним будет в порядке, и со мной тоже, что мы оба заслуживаем отправиться на поиски своего счастья. Ведь именно это мы друг другу пообещали.

Но однажды вечером, сидя на террасе, я взглянула на чистые, свежие капли дождя и зеленые деревья родного города и, закурив, вспомнила, как на Бали мне хотелось сбросить свою жизнь с высокой скалы и посмотреть, как та разобьется на миллион мелких осколков. И вот сейчас я сделала это — и думаю: что за человек вообще мог пожелать себе такого? Неужели я действительно надеялась, что мне удастся уйти без потерь? Я вспомнила своих нью-йоркских друзей, ставших уже родными, подумала о том, как родителям, братьям, сестре теперь приходится ходить вокруг меня на цыпочках, чтобы не дай бог не упомянуть имя Джоны. Ох, сколько же во мне дерьма. Да я вся насквозь гнилая. Я курила, словно желая наказать себя за то, что дышу, пила кофе в количествах, способных вызвать бессонницу у быка, а потом не спала всю ночь, делая в дневнике такие записи:

Я ужасна.

Ужасна.

Я самый кошмарный и отстойный человек в мире.

Это наказание было не таким красивым, как сто «Аве Марий», но зато настоящим.

Закончив читать очередной роман, где порядок был наконец восстановлен после самоубийства главной героини, я поделилась с сестрой, и та сказала, что с нее довольно.

— Почитай что-нибудь другое, — выпалила она. — В наше время женщинам необязательно убивать себя из-за мужчин!

Тогда я вообще перестала читать, чтобы полностью сосредоточиться на самобичевании. Несколько недель я не брала в руки книгу и лишь накручивала и накручивала себя на ту же шпульку. Но потом, туманным серым днем, когда я любовалась горами с террасы тетиного дома, в голове у меня вдруг раздался юный голос из мемуаров святого Августина — голос, изменивший жизнь Августина, тот самый, что привел его к Христу. Возьми и прочитай ту книгу, сказал голос.

И я послушалась. Взяла книгу, которую подарил мне Моряк, и стала читать. Три года прошло с тех пор, как эта книга лежала на дне моего чемодана в шкафу на Бали. Она по-прежнему немного пахла нафталиновыми шариками. И вот, погруженная в депрессию, безработная, живущая в подвале у своей тетки, я стала читать эту книгу по чуть-чуть, принимая ее как лекарство. Или как весточки от мужчины, ко встрече с которым была почти готова.

Это был сборник новелл о приключениях некоего Макролла эль-Гавьеро по прозвищу «Держись». Первая история представляла собой его дневник неудачного путешествия вверх по реке в неизведанных джунглях Южной Америки. В самом начале путешествия, желая отвлечься от безумия, царящего на корабле, Макролл придумывает ряд заповедей. «Наследие иезуитской академии, заповеди еще никому не принесли пользы, и толку от них никакого, зато они обладают магическим действием на людей, и потому я всегда обращаюсь к ним, почувствовав, что почва уплывает из-под ног».

Мне это понравилось. Я стала читать дальше:

«Правда ли, что мы забываем обо всем, что случилось? Более вероятно, что отдельные эпизоды из прошлого прорастают, как семена, незаметно подталкивая нас к судьбе, от которой мы некогда по глупости отказались».

Я отложила книгу и прислушалась — в кои-то веки — к тому, что говорит мне сердце. И вот, через три года после того, как Моряк подарил мне «Макролла», я позвонила ему и сказала, что читаю книгу.

Вскоре все страницы моего дневника пестрели его именем — настоящем именем, а звали его Курт. Долгие годы это имя казалось слишком реальным и даже неприкосновенным, чтобы записывать его на бумаге. Я встретилась с ним, когда мое сердце еще не зажило, и вдруг выложила все — все без утайки — о своей неудачной любви, о том, как годами шифровала его имя в дневнике, и о том, как он снился мне на Бали.

Однажды мы заговорили о Боге. Мы сидели в спальне Курта, откуда не вылезали уже почти целую неделю, слушали Боба Дилана и ели сыр с крекерами в постели. Курт сказал, что он атеист.

— Всегда был им и всегда буду. Помню, уже лет в четырнадцать я знал, что Бога нет.

Я ответила, что мне хотелось бы иметь такую уверенность. Жить в этой жизни, не откладывая свое счастье до следующей.

— Курт, — сказала я, вдруг ощутив прилив вдохновения, — давай не будем стремиться за пределы понятного.

Он рассмеялся:

— А зачем нам туда стремиться?

— Нет, серьезно. Давай не будем пытаться понять то, что понять невозможно. Давай просто жить вместе в этой реальности. К черту все эти духовные искания, вопросы, стремление обрести Бога. Давай просто жить. Жить вместе. Читать книги. Может, если я прекращу поиски Бога, то смогу наконец начать жить.

Мы сидели напротив, касаясь друг друга коленями.

— Но есть проблема, — проговорил он. — Если ты перестанешь искать, то перестанешь быть собой. К тому же поиски чего-то настоящего — часть жизни, насколько я знаю.

— Так значит, ты атеист, но не считаешь странными или тупыми тех, кто хочет найти Бога или стремится заниматься какими-нибудь духовными практиками?

Курт рассмеялся:

— Странными — да. Тупыми — нет.

— А что, если у нас будут дети, а я вдруг испытаю озарение, как святой Августин, и решу, что обрела Христа? Захочешь ли ты, чтобы они выросли католиками? То есть я, конечно, уверена, что ничего такого не будет, но чисто гипотетически?

— Конечно, — ответил он. — Или мы можем сделать, как твои родители: растить детей без какой-либо религии, зато потом отправить их в католическую школу. И посмотреть, что будет.

— Классно, — ответила я. — Сбросить детишек на католическую церковь, чтобы сами разобрались, что к чему. — Я задумалась на минутку. — А вообще, я могла бы просто учить их йоге.

— Нет уж, спасибо, мне тут не нужен выводок мочепийцев! — отшутился Курт. — Мои дети пить мочу не будут.

— Твоя жена тоже, — возразила я, — одного раза мне вполне хватило. — Его глаза округлились, и я поняла, что только что ляпнула. — О, черт!

Его щеки вспыхнули, и он обнял меня. Я зажала его лицо в ладонях.

— Не думала, что такое вообще возможно, — проговорила я.

В тот вечер я вышла из его дома в каком-то странном состоянии. Я была уверена, что только что пожелала «спокойной ночи» человеку, с которым хотела бы всю жизнь прожить вместе, и все же невольно оглядывалась через плечо, чувствуя себя предательницей. Вернувшись домой, написала восторженный рассказ о сегодняшнем дне, за которым, однако, последовала привычная доза наказания.

Самобичевание продолжалось еще несколько месяцев. А время, не отданное упоительному самоуничижению на веранде моей тетки, я проводила с Куртом. Никогда в жизни я не была так счастлива. Иногда мне даже казалось, что это невозможно, что должен быть какой-то подвох. Так же нельзя, чтобы мужчина делал тебя счастливой, особенно если ты не заслужила счастья. Мне начало казаться, что это все не по-настоящему.

Чем счастливее я ощущала себя рядом с Куртом, тем меньше доверяла своему сердцу, тем хуже было наказание. Счастье? Да это же не для меня. Разве мне теперь до счастья? Нет, моя судьба отныне — власяницы и «меа кульпа».

Но в конце концов мое уныние уступило любопытству. Однажды, проснувшись в постели Курта и глядя на него, пока он еще спал, я вдруг ощутила крошечный проблеск надежды. Может, это и вправду происходит на самом деле? Что, если любовь, о которой все столько говорят, любовь, которую я, как мне казалось, видела между Индрой и Лу, любовь, к которой я стремилась всем сердцем, действительно возможна? Что, если она сейчас лежит рядом?

Иногда я задумываюсь: если такая любовь — та, что распахивает твое сердце, словно устричную раковину, — если эта любовь — всего лишь миф, что же тогда реальность?

Через несколько месяцев после начала нашего с Куртом романа меня по-прежнему периодически преследовали приступы угрызений совести, словно остаточные толчки после большого землетрясения. Тогда я решила, что смена обстановки пойдет мне на пользу. И вот через год после возвращения из Нью-Йорка мы с Куртом отправились в Южную Америку, смотреть руины инков и пить мальбек огромными бокалами.

По приезде в Лиму наша подруга Кэти рассказала нам о шаманке. Несколько раз в год Кэти и ее родные ездили к этой курандеро [43]Целитель, шаман ( исп .).
в Северный Перу на ритуал очищения. Курт потом вспоминал, что, только услышав слова «шаманка» и «ритуал», взглянул на меня и сразу понял: ему крышка. Я должна была увидеть этого целителя во что бы то ни стало. И вот, через шесть часов после возвращения из Мачу-Пикчу, с распухшими от резкого перепада высот головами, мы сели на самолет и полетели на север, в Чиклайо.

— Пора на встречу с колдуньей! — пропел Курт, когда на рассвете сработал будильник.

Весь день мы бродили по Чиклайо, а также отоваривались на рынке для колдунов, где один дядька пытался всучить мне высушенные головы и подлинные артефакты цивилизации моче. В полночь мы взяли такси и отправились в заброшенную часть города, где рыскали бездомные собаки, улицы были завалены мусором и горел единственный тускло-желтый фонарь, свет которого почти поглотила черная ночь.

Итак, мы приехали к Исабель, шаманке. В дверях нас встретила ее помощница Иоланда, и мы вручили ей конверт с деньгами, который она сложила пополам и сунула в карман, а затем проводила нас в дом. Внутри было почти так же пыльно, как на улице. С низких потолков свисала грязная паутина.

Муж и дети Исабель сидели у маленького старого телевизора. В доме пахло рыбой и жареным маслом.

Иоланда подвела нас к двери, ведущей в маленький дворик. Ночь была ясная, и мы инстинктивно обратили головы к небу, разглядывая созвездия. Вскоре нас рассадили — кого на корточки, кого в позу лотоса — вокруг небольшого алтаря, который Исабель называла «меса». Он был заставлен пузырьками со снадобьями и лосьонами, текстами молитв, камушками, палочками, фигурками, кусочками лент, а еще там было несколько распятий и серая пластиковая миска, наполненная какой-то зеленой жижей, похожей на желе. Но на самом деле это был сок галлюциногенного кактуса Сан-Педро.

Я не из тех, кто не прочь побаловаться наркотой, но в ту ночь пила сок кактуса с таким упоением, будто тот был способен вылечить меня от ужасной болезни. Это был не наркотик, а портал, будто сам святой Петр приглашал меня в рай с каждым глотком. Сегодня ночью мне предстояло войти в его ворота, а завтра проснуться в раю рядом с Богом, ангелами и мужчиной, которого люблю. Мы пили, а Исабель читала католическую молитву по-испански. Потом мы пили еще. Вкус у сока был слабый, горьковато-травянистый, как у стебля одуванчика.

Когда наркотик начал действовать, Исабель приказала нам встать. Каждому вручили гладкую деревянную палку и велели потереться ей. Мы терли лицо, руки, грудь, ноги, стопы. Изабель приказала тереть и стряхивать, как бы снимая налет и прогоняя злых духов, как пенку с кипящего молока. Этим мы занимались несколько часов. Оттирали себя палками, а Исабель с Иоландой читали молитвы и ходили вокруг, опрыскивая нас изо рта лосьоном, святой водой и самогоном. Это был такой мощный скраб для души, благодаря которому я избавлялась от чувства вины, сожалений и уныния, сбрасывая их, как старую кожу, чтобы родиться заново и начать новую жизнь с Куртом — счастливой, свободной, необремененной прошлым. Должно быть, кактус действительно подействовал, потому что мне казалось, что я вижу плохие воспоминания и неприятные чувства на коже. Они принимали вид злобных гномов, которых я должна была раздавить своей мощной волшебной шаманской палкой. Раздавленные, они падали мне под ноги. Куча из гномов росла, а я чувствовала необычайную легкость внутри.

Каждые пару минут Исабель с Иоландой водили вокруг меня металлическими и деревянными палками, а потом плевались. Я же чистила свою ауру, снимала старую кожу, избавлялась от прошлого, и чем легче мне становилось, тем отчетливее звучал голос внутри: получается! У меня получается! Я освободилась от Джоны, от Нью-Йорка, от разочаровавшихся во мне друзей и встревоженных родных. Простила себя, Джону и даже Бога, при этом не добавив, как обычно, слов: «Если Он вообще существует».

Я чувствовала, что Курт где-то рядом. Этот огромный, крепкий, бородатый моряк разрешил двум женщинам с молитвенниками в руках плевать на себя кактусовым соком. Он мог бы обозвать этот ритуал невозможным бредом, сказать, что никогда в жизни не стал бы принимать участие в чем-то подобном, но вместо этого пошел вместе со мной, потому что любит меня. Я видела, как он натирается палкой с таким же серьезным сосредоточением, что и я, — и мне хотелось сказать ему, что благодаря его присутствию здесь, сегодня, я поняла, что чувствуют верующие, поняла, почему вера для них становится домом родным и истиной, в которой нельзя сомневаться, и успокоением, доселе мне неизвестным. Я пока не обрела такую веру, но нашла любовь — тоже своего рода религия. Чувствуя присутствие Курта, я наконец позволила себе поддаться зову своего сердца и открыть свое сердце ему. Этот глупый, надоедливый, нелогичный орган привел меня туда, куда я никогда бы не попала, следуя голосу ума.

После церемонии мы пошли пить пиво. Такой свободы, такого единения с миром я не испытывала со времен своего пробуждения кундалини. Я все поворачивалась к Курту и повторяла: «Нет, милый, нам точно надо почаще баловаться наркотой».

Наутро я проснулась в своем обычном состоянии. Экстаз и чувство освобождения развеялись. От вчерашнего озарения остался лишь легкий отблеск, но по большей части это была всего лишь обычная я — немного уставшая, со слегка больной с похмелья головой, счастливая оттого, что рядом на подушке лежал любимый мужчина. И тут я вдруг вспомнила об Индре. Впервые за все это время я попыталась представить, на что похожа ее жизнь. Не мифическая идеальная жизнь, созданная мной в воображении, а настоящая. Помню, она как-то сказала: «Почему, по-твоему, у меня грудная клетка так хорошо раскрыта? Вот разобьется твое сердце столько раз, как у меня, и знаешь, сколько места сразу в груди освободится?» Тогда на Бали я рассмеялась, услышав эти слова, потому что это действительно казалось смешным, однако их истинный смысл дошел до меня только теперь. Тогда я еще не понимала, и неудивительно. Ведь мне было плевать на Индру. На Бали мне казалось, что все мои мысли об Индре, хотя на самом деле думала я только о себе. Сейчас же я представила, как она уходит от первого мужа и колесит через всю страну в поисках Бога и перемен, — и слезы навернулись на глаза. Теперь я все понимала. Индра тоже страдала.

Я подумала о том, сколько разочарований ей выпало, сколько раз ей приходилось начинать с начала, — и поразилась, как после всего у нее находились силы надеяться и верить. Это открытие вдруг впечатлило и вдохновило меня больше, чем все, чему Индра меня научила.

Вскоре после возвращения в Сиэтл я зашла в студию Индры и Лу один-единственный раз. Записалась на занятие, взяла с собой чековую книжку. Студия выглядела так же, как и много лет назад, — светлая, уютная, простая. Здесь по-прежнему не было никаких бутиков, хотя на подоконнике теперь стояли две статуэтки Индры.

Занятие вел Лу, но Индра тоже была там и ему помогала. С тех пор как я их в последний раз видела, прошло четыре года. Лу поздоровался со мной, но его взгляд был отстраненным, и у меня вдруг возникло ощущение, будто я его подвела, будто мое отсутствие его обидело. Но может, это я только себе напридумывала. Может, я всегда проецировала на него свои страхи. Индра сначала меня не заметила, и я даже засомневалась, узнает ли женщина, которой я так стремилась подражать, новую меня, ту, которой я стала. Но она увидела меня, когда мы делали наклон вперед. Подошла к моему коврику и наклонилась, заглянув мне в глаза. Ее волосы стали короче и темнее, но она была так же прекрасна.

— Привет, — сказала она. Ее глаза улыбались. Она узнала меня.

Я улыбнулась в ответ. Она выглядела моложе и счастливее, чем я ее помнила. В конце занятия она села за спиной Лу, и они склонились в намасте. А я сложила руки на груди, как и все в конце класса, и без всяких мыслей, от сердца, поклонилась своим учителям.

 

Благодарности

Прошло почти десять лет с тех пор, как я побывала на Бали, но эту книгу я задумала почти сразу же после возвращения домой. То есть теперь мне предстоит поблагодарить тех, кто помогал мне поддержкой, советом и помощью в течение десяти лет! Очень не хочется кого-то упустить из виду, но если вам кажется, что я вас забыла, напишите — и за мной мороженое.

Огромная благодарность Даниэль Светков, моему восхитительному агенту, которая верила в эту книгу, даже когда я не верила в нее сама. А также Элизабет Фишер, Монике Верме, Керри Спаркс и всем славным ребятам из «Левайн Гринберг» за годы энтузиазма и веру в меня.

Спасибо великолепной команде Three Rivers Press: Энни Шаньо, Кэтрин Поллок, Кэролайн Силл и Кэмпбеллу Уортону. Особая благодарность моему редактору Кристин Прайд, чья проницательность, интуиция и чувство юмора сопровождали работу над этой книгой, а также Хэлли Фалкет за то, что включилась в последний момент.

Спасибо моим замечательным родителям Фрэнку и Кэти Моррисон, которые поддерживали свою дочь, несмотря на то что та использовала в заголовке книги ругательные слова. Спасибо моим братьям и сестрам — Фрэнку и Джессике Моррисон, Дэвиду и Джилл Джексон, Джимми Моррисону и Элизабет Кеннеди. Сам факт вашего существования поистине доказывает наличие Бога в этом мире, причем Бога доброго.

У меня огромное количество родственников, настоящий клан. Увидев их всех, билетеры в моем театре не верят своим глазам: «Что, все тридцать хотят сидеть вместе?» Спасибо за то, что поддерживали меня с самого детства, мои любимые Андерсоны, Бассеты, Дрешеры, Гулаксики, Хинтоны, Айверсоны, Джексоны, Моррисоны, Маунтджои, Куордеры, Шустеры, Спилденнеры, Тартлы, Вуды и Загеры!

Тысяча благодарностей Марлис Гулаксик за редактуру, совет и кров, когда он был мне так нужен! И Вирджинии Шустер — спасибо, Джини, за то, что всегда поднимала планку! Когда я говорила «напишу рассказ», ты твердила — нет, книгу! Я говорила «напишу песенку», а ты отвечала — нет, давай сразу оперу! И это сработало.

Спасибо Кэтлин Джеффс, Лиззи Браун, Джейми и Лорне Браун. Театрам Off-Jackson, The Hugo House, 4Culture и Artist Trust.

Кристин Кимбалл, которая помогла мне обосноваться в Нью-Йорке.

Джею и Чери Кози, Дебби Бриндли, Киту и Тони Кейс, Лорел Андерсон и Кэлу Джексону. Спасибо, Ким Намба.

Спасибо тем, кто выслушивал и спасал меня все эти десять лет: Эрин Бриндли, Стейтус Кози, Пейс Эббесен, Джоби Эммонс, Кэти Хьюбер, Дэн Хамфрис, Джессика Джори, Кейша Найт, Уитни Лоулесс, Тиффани Паркс, Франческа Северини, Кэти Сьюэлл. Спасибо за разговоры, за кофе, мартини и сигареты. За то, что периодически ходили со мной на йогу.

Двойная благодарность Кейт Хесс и Энди Секунда за то, что дали верный совет в нужное время. Надеюсь когда-нибудь отплатить тем же.

Спасибо Джошу Бэрану за щедрость и мудрость.

И тебе, Джессика Райан, за молочные коктейли, а также Бобу Смиту и Кай Макгро: вы научили меня всему, за что я так люблю йогу.

Спасибо замечательному С. П. Мисковски за вдохновение, только благодаря которому я и продолжаю работать; Веронике Д’Орацио за то, что помогает держаться подальше от «Планеты Клэр»; и Кристал Гэндрад, писательнице и подруге, с которой я готова говорить хоть весь день. Спасибо Майку Дэйзи, который не раз укрывал меня в шторм, пускал в свой ковчег во время очередного потопа, — его мудрому, доброму сердцу я доверяю. И особенная благодарность Джин-Мишель Грегори, которая со мной на этом пути с самого возвращения с Бали, когда я впервые поделилась с ней идеей этой книги. Она прочла все черновики, работала над всеми моими спектаклями; ее пометки на каждой странице этой книги. Джин-Мишель, без тебя у меня ничего бы не получилось, правда.

И наконец, спасибо всем богам за то, что в моей жизни есть Курт Питер Андерсон. Каждый день он дарит мне мужество, веру и счастье, которое раньше казалось невозможным.

 

Об авторе

Сюзанн Моррисон — писательница и автор моноспектаклей. Выступает со спектаклями Yoga Bitch и Optimism в Нью-Йорке, Лондоне и по всему миру. Живет в Сиэтле с мужем и чудесным беспородным котом по имени Райли. Ее блог можно прочесть в книжной рубрике Huffington Post и на suzannemor-rison.blogspot.com. Там она рассказывает обо всем, что читает, пишет и репетирует.

© Suzanne Morrison, 2011

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2011

Ссылки

[1] Положение, поза тела. — Примеч. ред.

[2] Американский писатель, психолог, участник кампании по исследованиям психоделических препаратов. — Примеч. ред.

[3] Довольство существующим, тем, что есть. — Примеч. ред.

[4] Сборник из семи новелл колумбийского писателя Альваро Мутиса, которого Габриэль Гарсиа Маркес называл «величайшим писателем нашего времени».

[5] Вот идиотка. Наверняка, она американка (фр.).

[6] Традиционный индонезийский оркестр и вид инструментального музицирования. — Примеч. ред.

[7] Паста из кунжута, распространенная в ближневосточной кухне.

[8] Поведение и образ действий, при которых первым требованием является ненанесение вреда — ненасилие. — Примеч. ред.

[9] В йоге — регуляция дыхания; управление и правильный подход к процессам вдоха и выдоха . — Примеч. ред.

[10] В йоге — поза «мертвого тела». — Примеч. ред.

[11] Имеется в виду созвучие с названием пьесы Альфреда Жарри Ubu Roi («Юбю-король»), которая считается одним из первых предвестников театра абсурда и сюрреализма в драматургии.

[12] Мюзикл по мотивам «Оливера Твиста» Ч. Диккенса.

[13] Йога-фестиваль, во время которого сжигают гигантскую человеческую фигуру, что символизирует преходящесть всего в жизни.

[14] Английское слово, вошедшее в русский язык как международное обозначение времяпрепровождения, посвященного духовной практике. — Примеч. ред.

[15] Господи, помилуй (по-гречески).

[16] Ученый-эволюционист, популяризатор науки и теории Дарвина, убежденный атеист и скептик, автор книг «Эгоистичный ген» и «Бог как иллюзия».

[17] Католическая религиозная организация, члены которой принимают обет безбрачия и посвящают себя углублению понимания истин веры и распространению Евангелия.

[18] Ритуальные процедуры изгнания из человеческого тела посторонних антигуманных сущностей. — Примеч. ред.

[19] Целители, в основном на Филиппинах, обладающие, согласно местным преданиям, способностью проводить операции без использования хирургических инструментов. — Примеч. ред.

[20] Церемония по случаю достижения девочкой религиозной зрелости. — Примеч. ред.

[21] Неоязыческий культ.

[22] Устремленность, один из принципов ниямы. — Примеч. ред.

[23] Самонаблюдение, один из принципов ниямы. — Примеч. ред.

[24] Соединенность с Богом внутри себя (служение внутреннему божеству или соединенность со своим внутренним учителем). — Примеч. ред.

[25] Фильм 1950 года о звезде Бродвея (Бетт Дэвис), нанимающей юную ассистентку (Энн Бакстер), которая начинает строить против нее козни и в итоге разрушает ее карьеру и личные отношения.

[26] Книга Аниты Диамант о библейской героине Дине (дочери Иакова), повитухе и протофеминистке, и о роли женщин в Ветхом Завете.

[27] Группа йогических упражнений. — Примеч. ред.

[28] Динамическая последовательность поз в сочетании с дыханием или очистительная техника.

[29] Перевод Ю. М. Антоновского под редакцией К. А. Свасьяна.

[30] Топленое сливочное масло.

[31] Индийский философский или религиозный термин, который используется для обозначения морального долга, обязанностей человека или, в более общем значении, пути благочестия. — Примеч. ред.

[32] Например (исп.).

[33] Символическое, ритуальное расположение кистей рук, ритуальный язык жестов . — Примеч. ред.

[34] Поза лежа на спине с широко разведенными коленями, притянутыми к груди.

[35] Имеется в виду известный дзен-буддистский коан: «Как звучит хлопок одной рукой?»

[36] Одно из самых популярных в Европе мест христианского паломничества.

[37] Подвздошно-поясничная мышца. — Примеч. ред.

[38] Британский приматолог, крупнейший в мире специалист по шимпанзе. В течение 45 лет жила в Танзании, где изучала общественную и семейную жизнь обезьян.

[39] Книга Ронды Берн. — Примеч. ред.

[40] Роман американской писательницы Кейт Шопен (1850–1904) о женщине, оказавшейся зажатой в рамки налагаемых на нее общественных ограничений, всячески порицающих нарушение супружеской верности.

[41] Формула покаяния и исповеди в религиозном обряде католиков с XI века. — Примеч. ред.

[42] Аргентинское вино. — Примеч. ред.

[43] Целитель, шаман ( исп .).

[44] Древняя индейская цивилизация (100 лет до н. э. — 800 лет н. э.), прославившаяся своей кровожадностью и зловещими ритуалами.