Дхарма в аду

Моул Флит

Общественный активист, борец за права заключённых и учитель медитации Флит Моул рассказывает историю своей трансформации и служения в условиях вражды, ненависти и отчаяния, царящих в федеральной тюрьме строгого режима. Это собрание статей, часть из которых уже публиковалась ранее, рассказывает о 14 годах пребывания в заключении. История Флита дышит добротой, надеждой и триумфом человеческого духа. Эта книга – истинное свидетельство того, что природой всех людей является их внутренняя основополагающая добродетель.

 

Dharma in Hell

The Prison Writings of Fleet Maull

by Fleet Maull

Forward by Bo Lozoff

Kate Crisp, Editor

Prison Dharma Network, Boulder 2005

© Prison Dharma Network, 2005

© Перевод на русский язык. А. Мускин, 2015

© Оформление электронной версии. Ipraktik, 2016

 

Посвящение

Эта книга посвящается моему коренному учителю Чогьяму Трунгпе Ринпоче, а также всем заключённым и работникам пенитенциарной системы, которые ежедневно борются за выживание в кругах ада тюрем и исправительных учреждений, где их дух – не говоря уж об уме и теле – страдает от непрекращающихся жестокости и попыток обесчеловечивания.

В особенности она посвящается тем из заключённых и работников тюрем, кто перед лицом этого неистового натиска на духовное начало человека мужественно практикует доброту и сострадание.

 

Благодарности

Эта книга никогда не увидела бы свет без неустанных усилий и неослабевающей моральной поддержки моего редактора – Кейт Крисп. Именно она задумала этот проект и умело его реализовала от начала и до конца, прекрасно понимая, что является наиболее важным и актуальным для духовных поисков заключённых. В этом ей помогла острая восприимчивость, отточенная годами работы на посту директора организации «Дхарма в заключении». Выход этой книги стал возможен благодаря доброте редакторов и издателей, которые предоставили мне возможность публиковаться, пока я отбывал заключение – Мелвин МакЛеод и Молли Дешонг из «Shambala Sun» («Солнце Шамбалы»), Сьюзан Мун из «Turning Wheel» («Вращающееся колесо»), рабби Мишель Лернер из журнала «Tikkun». Мою работу вдохновлял мой друг и наставник Бо Лозофф, который написал также вступительное слово к этой книге и чья собственная книга «Все мы в тюрьме» служила мне надёжным соратником и источником вдохновения во время заключения. Я хочу выразить глубокую признательность двум своим близким друзьям – Карен Лавин и Дэну Баррету – за всю ту доброту и за поддержку, которую они оказывали мне, пока я отбывал наказание, поощряя и вдохновляя моё писательство и работу над проектами. Особенно хочу отметить Дэна Баррета, который был добровольным координатором проекта «Дхарма в заключении» с 1991 по 1999 годы.

Мои статьи о тюрьме были вдохновлены духовной практикой, служением и суровыми реалиями в духе «нашла коса на камень», с которыми сталкиваешься в длительном заключении. Я глубоко признателен своим духовным учителям и друзьям, которые поддерживали меня на пути. Ваджрачарья Осэл Тензин посетил меня в 1987 году, даровал мне необходимые посвящения для того, чтобы я мог закончить нёндро – подготовительные практики ваджраяны в тибетском буддизме. Движимый опустошением и сильным желанием, которые были вызваны уходом из жизни моего гуру, Чогьяма Трунгпы Ринпоче, я выполнял эти практики так, как будто спасался от пожара, и закончил их к 1988 году. Всё, чего мне удалось добиться за время заключения и после освобождения, это лишь ограниченное и несовершенное следствие глубоких учений, личного примера и благословения моего учителя. Позже, в 1989 году достопочтенный Трангу Ринпоче любезно согласился нанести визит и даровать мне посвящение Ваджрайогини для того, чтобы я смог начать практику садханы – следующий этап пути ваджраяны. Эта практика как никакая другая поспособствовала превращению моего опыта заключения в глубокий путь трансформации. Невозможно выразить, насколько я благодарен Трангу Ринпоче за его бесконечную доброту ко мне.

Вдохновлённый опытом совмещения духовности и социального служения Роси Берни Глассмана, который вместе со своей женой Роси Сандрой Джишу учредили «Орден миротворцев дзен», я попросил его позволить мне присоединиться к ордену. Делая это, я не искал другого духовного пути, потому что без всякого сомнения у меня не было нужды в новых практиках или новом источнике вдохновения, я был вполне удовлетворён глубиной и богатством тибетской буддийской традиции, с которой мне посчастливилось встретиться. Меня привлекла возможность заниматься служением на улицах, будучи полноправным членом этой организации. В 1994 году с разрешения своих буддийских учителей я начал заниматься с Роси Глассманом и сенсеем Холмс. Пока я отбывал наказание, они несколько раз в год посещали меня лично, а в остальное время были со мной на связи, наставляя меня в практике и изучении дзен, вдохновляя посвящать себя служению другим и миротворческой деятельности. В 1995 году я принял мирские обеты Джукай, а в 1997 году был посвящён в сан священника-миротворца дзен. Церемония посвящения прошла под руководством Роси Глассмана и сенсея Джишу в тюремной часовне. Я очень благодарен Джишу за всю её доброту ко мне, и я всё так же продолжаю учиться у Роси Глассамана или Берни – как он предпочитает, чтобы его называли.

Я хочу выразить признательность всем моим духовным друзьям, которые навещали меня в тюрьме, и тем, с кем я поддерживал связь дистанционно, за всю их помощь, поддержку и дружбу. Среди них:

Пема Чодрон, Стивен и Ондреа Левин, Элизабет Кублер-Росс, Билл Ботвелл, Пурна Стейнз, Питер Вольц, Сестра Дипа, Джеймс и Кэролин Глиман, Митчел Леви, Лиз Крейг, Нэнси Крейг, Памела Крэсней, Джон и Лиза Бэйлесс, Майкл О’и, Дэйв Ром, Джудит Симмер-Браун и Марианна Каплан.

И в завершении мне хотелось бы поблагодарить свою семью, которая прошла через всё это вместе со мной, особенно моего сына Роберта Моула, который, несмотря на доставшееся ему суровое испытание – расти, пока его отец находится за решёткой, – вырос удивительным молодым человеком, хорошим сыном и источником вдохновения для своего благодарного отца.

Флит Моул

Боулдер, Колрадо

Август 2005

 

Вступительное слово

Я часто вспоминаю греческую легенду о Сизифе. В силу различных причин боги приговорили Сизифа на вечные времена катить голыми руками огромный камень на вершину горы, и, докатив, смотреть, как тот катится обратно вниз. Затем Сизиф был обречён покорно брести обратно к подножию горы, и всё повторялось снова и снова…

Те из нас, кто отбывает свой срок или работает в тюрьме, а также те, кто помогает заключённым, зачастую ощущают себя такими вот Сизифами. Несмотря на всё наше устремление, на все наши усилия изменить исправительную систему и сделать её более гуманной, она не то чтобы не становится лучше, а напротив – катится вниз: становится всё хуже и хуже. И когда вам кажется, что система просто уже не может быть хуже, то откуда ни возьмись появляется какой-нибудь шериф Джо Арпайо, унижающий заключённых, заставляя их носить розовое нижние бельё, или какие-нибудь магнаты, вынашивающие варварскую идею организации частных тюремных корпораций. Такое впечатление, что уровень дна постоянно опускается всё ниже и ниже, а вершина всё отдаляется и в какой-то момент вообще теряется из виду. Но даже несмотря на это, мы всё равно продолжаем свой сизифов труд.

В 1973 году, когда я начал работать в тюрьмах, в США в исправительных учреждениях отбывали заключение около 185 000 взрослых граждан. В наши дни столько же людей сидят в тюрьмах одного только штата Калифорния. Почти столько же людей отбывают срок в тюрьмах Техаса. Всего же в США находятся за решёткой около двух миллионов человек. В колледже мои студенты часто спрашивают, как мы до этого докатились, и я обычно отвечаю, что «Этот от того, что мы глупы. Непроходимо глупы». Тюрьмы уродуют людей, а длительные сроки заключения делают их непригодными для нормальной жизни. Наверное, поэтому мы строим всё больше и больше тюрем и приговариваем правонарушителей ко всё более длительным срокам заключения. А потом мы освобождаем 90 % этих искалеченных людей, которые становятся непригодными к нормальной жизни, вручив им комплект одежды и выходное пособие в несколько долларов. Если это не глупость, то что тогда?

Но вернёмся к Сизифу. Ни меня, ни мою жену никто не заставлял иметь дело с подобной глупостью на протяжении 30 лет нашей жизни. Мы вполне могли попытаться что-то сделать, но через пять-десять лет разочароваться и направить свои усилия на другие, более позитивные задачи, выполняя которые смогли бы добиться реальных результатов – обучая людей грамоте, занимаясь профессиональной подготовкой, работая с детьми – да мало ли ещё что! Так почему же мы столько лет продолжаем закатывать булыжник на эту безнадёжную гору?

Ответ на этот вопрос прост: потому что в силу какой-то мистической особенности человеческой природы именно ужас гнетущей, доводящей до безумия исправительной системы служил катализатором и топливом для духовного роста такой силы, какой не встретишь в любой другой обстановке. Вступительное слово на моих семинарах, которые посетили тысячи заключённых, звучало примерно так: «Тут такое дело. Жизнь сложная штука, а вы всё это время никогда не воспринимали её всерьёз. Обсудим это?»

И мы обсуждали. Мы разговаривали как старые добрые друзья. Это были те особенные беседы, которые обычно случаются в разных уголках мира – в скрытых от глаз горных пещерах, в удалённых ашрамах, под тенью древнего дерева, которое растёт на вершине горы, или в маленьких, уединённых храмах. Но без всякого сомнения в моей жизни, самые удивительные, самые искренние, самые открытые беседы происходили в мрачных стенах тюрем, и разговаривал я с человеческими существами, которые никогда до этого не уделяли внимания разговорам о философских воззрениях или какой-либо духовности. Удивительно, но чем мрачнее была тюрьма, тем глубже были беседы. У людей, находящихся в аду, нет времени на любезности и на то, чтобы ходить вокруг да около. Они отчаянно хотят знать, существует ли какое-нибудь истинно позитивное, по-настоящему умиротворяющее средство. Они хотят поскорее сорвать всю обёрточную бумагу и проверить, есть ли в коробке подарок. К счастью, подарок существует и он находится там, где ему и положено быть, и это что-то куда более впечатляющее, чем они могли ожидать. Я получил отзывы – устно или в виде писем – от десятков тысяч заключённых, каждый из которых уверял, что впервые в жизни может сказать, что «я догадываюсь, что это звучит странно, но я никогда в жизни не чувствовал себя настолько счастливым и свободным, как сейчас, находясь здесь, за решёткой». Можете себе представить? Многие из этих людей в конце концов выйдут на свободу, а иные – никогда. Те, кто освобождается, чаще всего ищут работу в тех областях, где можно оказывать помощь – особенно это касается процесса реабилитации и воспитания трудных подростков. Те же, кто остаётся в тюрьме пожизненно, становятся уважаемыми людьми в коллективе заключённых, миротворцами и наставниками для множества запутавшихся, испуганных людей, которые их окружают.

Эта магия духовной работы в тюрьме, или «Дхарма в аду», как называет её Флит Моул, даёт нам, вставшим на стезю Сизифа, силы катить свои камни на вершину горы. Мы и наши друзья в тюрьме находим духовное вместе. Мы прикасаемся к священному. Мы делимся неиссякаемой благостью, видя которую, улыбается сам Иисус. Нас посещают прозрения, и мы достигаем таких уровней восприятия, что оттуда нам улыбается сам Будда.

То место, где люди получают подобные переживания, никак нельзя назвать адом, это скорее рай. В следующий миг оно снова может стать адом – ведь возможно оно с самого начала и было задумано как ад – но теперь мы умеем превращать его в рай в одно мгновение. И некоторые заключённые со стажем, которых мне выпала честь знать лично, примирившись со своей жизнью в заключении и приняв её как возможность заниматься служением другим, нашли в себе силы и ясность ума день за днём превращать это место в рай, в то, что в индуизме называется «Карма-бхуми» – «Предначертанное для исполнения деяний место».

Флит Моул увидел возможность превратить ад в рай, где смогли бы пребывать и он сам и многие умирающие заключённые, и он эту возможность использовал. И это привело к рождению движения добровольных помощников для людей, умирающих в тюремном хосписе. Один мой друг, которого Флит никогда не встречал лично и, возможно, даже никогда о нём не слышал, провёл в тюрьме штата Орегон около тридцати лет. Именно работа в хосписе привнесла в его жизнь в заключении достоинство и наполнила её смыслом. Без сомнения, эту возможность он получил благодаря деятельности Флита в хосписе федеральной исправительной системы. Точно так же я и сам постоянно встречаю людей и слышу рассказы о том, насколько глубокая трансформация произошла в их жизни благодаря проекту «Ашрам в тюрьме». И я никогда не узнал бы об этом, если бы случайно их не встретил. Так устроены небеса. Добрые дела всегда вращаются на пересекающихся орбитах, даже тогда, когда нам кажется, что мы в одиночку толкаем камень на вершину горы, откуда неблагодарная сила тяжести снова низвергнет его к подножию.

Бо Лозофф – директор проектов «Ашрам в тюрьмах» и «Фонд милосердия», автор книги «Все мы в тюрьме».

Более подробную информацию о его деятельности можно найти на сайте www.humankindness.org

 

Предисловие

В среде американских буддистов многие сокрушаются, когда речь идёт о том, сколько разнообразных практик необходимо выполнить, чтобы достичь обещанного плода. Пробуя интегрировать все эти практики и повседневную жизнь, такие люди приходят к нелепому предположению, что «вот если бы меня посадили в тюрьму, то у меня появился бы шанс. А если меня не посадят, ну что ж, я просто подожду – возможно, я достигну просветления в своей следующей жизни. А до тех пор, зачем о чём-то беспокоиться?»

Для Флита Моула эта идея стала реальностью. В 1985 году он получил 30 лет лишения свободы за контрабанду наркотиков. Его обвинили в организации преступного сообщества, связанного с распространением наркотических средств. Флит признал тот факт, что участвовал в контрабанде наркотиков, но категорически отрицал остальные обвинения, которые ему предъявляла жаждущая крови прокуратура округа, опирающаяся на новую политику администрации Рейгана «Скажи нет!» и потратившая около полумиллиона долларов, чтобы сфабриковать это дело. «Если не можешь сказать “нет”, то скажешь “до свидания”» – так, видимо, это надо было понимать. Флит признал, что продавал наркотики, но он оставался непреклонен, отрицая статус организовавшего преступную группу наркобарона. Он знал о приближающемся аресте и располагал временем и возможностями навсегда покинуть США и продолжать жизнь эмигранта, но он позволил себя арестовать, прошёл через суд и получил срок – но не как контрабандист, а как буддист, осознанно принявший кармические последствия своих действий.

В 1985 году, к моменту, когда Флит начал отбывать свой срок, он уже долгое время изучал буддизм под руководством Чогьяма Трунгпы Ринпоче и был практикующим буддистом с 1978 года. Может показаться нелепым, что практикующий буддист мог быть вовлечён в контрабанду кокаина, но прежде чем судить кого-то, нам необходимо изучить его жизненный путь.

Как и у многих из нас, живших в то время, идеалы Флита сформировались в бурные шестидесятые, когда контркультура казалась разочарованному молодому поколению способом найти себя. В то время США были страной, где развязать войну под сомнительным предлогом было в порядке вещей, где продолжали существовать процветающие веками нетерпимость и ненависть. Контркультура шестидесятых формировалась под лозунгом «Мы против!» всего этого, «Мы за» сострадание, права человека и равенство всех людей и национальностей.

Одним из ритуалов, позволяющих стать адептом контркультуры, было употребление наркотиков. И хотя все мы прекрасно знали, как незаметно умеет подкрадываться зависимость и в какую трагедию она может превратиться, тем не менее, наркотическая эйфория являлась для нас связью с более глубоким пониманием собственной личности – связью, которая, как мы надеялись, поможет нам превратиться из обычных американских лицемеров в настоящих патриотов своей страны. Каким бы наивным это ни казалось сейчас, в то время эта идея просто витала в воздухе.

Глядя в прошлое, можно сказать, что многие из нас, кто проглядел эту ловушку, попали в перечень вымирающих видов. Расплата взималась членскими взносами, размер которых был просто непомерным. Для кого-то это было просто весёлое времяпрепровождение, но многие другие, используя наркотики, ставили на кон свой рассудок, а иногда и жизнь. Некоторые же умудрялись балансировать между безумием и выживанием. Флит был как раз таким балансирующим, но и для него последствия оказались достаточно серьёзными.

Отбывая свой тюремный срок, Флит встретился лицом к лицу со многими демонами, и не последними в этой череде из множества проблем, с которыми он справился, были его наркозависимость и алкоголизм, – из множества проблем, с которыми он справился. Одна из самых заметных перемен в жизни Флита Моула стала возможной благодаря его стремлению помогать другим заключённым, которые в этом нуждались. Он работал добровольным помощником в хосписе и основал «Национальную ассоциацию тюремных хосписов». Тюрьма – не самое подходящее место для смерти. У Флита была мечта создать спокойную, достойную атмосферу для умирающих заключённых, и он воплотил эту мечту в жизнь.

В 1987 году он также создал организацию «Дхарма в заключении», которая процветает и поныне. Среди духовных наставников, сотрудничающих с этой организацией, можно упомянуть: Роберта Эйткина Роси, Трангу Ринпоче, Роси Берни Глоссмана, Отца Томаса Китинга, Джона Кабата-Зинна, Рабби Дэвида Купера и Пему Чодрон. И это лишь некоторые из известных наставников Дхармы. Миссия этой организации заключается в том, чтобы оказывать поддержку тем заключённым, кто заинтересовался практикой медитации.

Флит вышел на свободу в 1999 году и сейчас является директором «Сообщества миротворцев штата Колорадо». Он преподаёт в университете Наропы и собирается защитить докторскую диссертацию по психологии. Он также много ездит по миру в качестве активиста по правам заключённых и лектора.

Из наполовину буддиста-наполовину контрабандиста и торговца наркотиками Флит превратился в буддийского учителя и лидера, чья деятельность направлена на то, чтобы приносить мир и свободу в места заключения.

Ученик однажды спросил мастера дзен: «Куда ты отправишься, когда умрёшь?» Мастер ответил: «Прямиком в ад». Студент был озадачен: «Но зачем?» Мастер ответил: «Там во мне будут нуждаться больше всего».

Флит Моул не умер в тюрьме, хотя и такое вполне могло произойти. Но он успел в полной мере прочувствовать, каким адом может быть тюрьма. Он попал в тюрьму, выжил там и рассказал нам свою историю. Он проведёт вас по всем кругам ада, где в нём нуждались больше всего. Прочтите эту книгу – и вы не пожалеете.

Майкл О’Кифи – актёр, кинорежиссёр и писатель, практик дзен с многолетним стажем.

Дополнительную информацию можно найти на его сайте www.michaelokeefe.com

 

Глава 1

Дхарма в аду

 

Практика в тюрьмах и гиблых местах

В определённом смысле тюрьму можно сравнить с монастырём или ашрамом – здесь созданы идеальные условия для практики медитации: простой уклад жизни, чётко расписанный режим и так далее. Но если уж проводить аналогии, то духовная практика в тюрьме больше напоминает традиционную практику в «гиблых местах».

В Индии и Тибете гиблыми местами называли кладбища для нищих, куда, согласно традиции, приходили поразмышлять о смерти и непостоянстве йогины. Сюда свозили трупы бродяг, и, оставленные гнить под открытым небом, они становились лакомством для хищников. Выражение «гиблое место» стало метафорой для обозначения сложных, «адских» условий для практики. Тюрьмы, исправительные лагеря, психушки, ночлежки, подворотни, спальные районы, неблагополучные семьи, зоны боевых действий, лагеря для беженцев и даже бремя тяжёлого заболевания – всё это вполне подходящие «гиблые места» для духовной практики.

Обычно для подобных кладбищ использовались территории в отдалении от городов и деревень. Те изгои, чья кончина считалась бесславной – преступники всех мастей, нарушители табу, самоубийцы, незамужние или бездетные женщины, прелюбодеи и другие деклассированные элементы – не удостаивались традиционной ритуальной кремации и находили последний приют в гиблых местах.

В индийском фольклоре говорится, что гиблые места привлекают шакалов и других диких тварей, алчущих мёртвой плоти, а также злых духов, бесов и вурдалаков. Злыми духами считаются: веталы (души мёртвых, которые могут вселяться в тела недавно умерших людей); ракшасы (демоны-кровопийцы, которые живут в гиблых землях и охотятся за младенцами и малыми детьми); пишачи (духи-кровопийцы низшего класса, подстерегающие своих жертв в гиблых местах и на пересечении дорог, напуская на них болезни); буты (злонамеренные духи, преследующие преступников, самоубийц или других отверженных, кому было отказано в традиционном ритуале погребения); чарнели (призраки женщин, которые умерли во время родов или нарушили религиозные предписания).

Йогины, которые стремились освободить себя – особенно от привязанности к материальной форме – на протяжение нескольких тысячелетий считали гиблые места лучшим местом для практики. Находясь среди гниющих трупов, они могли встретить лицом к лицу собственный страх смерти и неизвестности и избавиться, благодаря этому, от глубоко укоренившейся привязанности. Они сооружали свои нехитрые хижины прямо среди нагромождений человеческих останков, зачастую используя в качестве сидения для медитации груду костей. Таким образом гиблые земли стали местом для выполнения тантрических практик и ритуалов, которые ради духовного освобождения бросали вызов условностям и табу обычного мира. Йогины исполняли ритуальные мелодии, используя дудки и барабаны, сделанные из костей и черепов. Эти музыкальные инструменты символизировали избавление от привязанности к материальной форме и преодоление страха смерти.

В тибетской живописи тантрические божества, символизирующие чистые состояния ума, изображаются стоящими на трупах. Их головы венчают короны из черепов, а тела украшают ожерелья из костей. Эти атрибуты обозначают выход за пределы эго, или, другими словами, – избавление от цепляния за собственное «я». Подобные изображения нужны для того, чтобы продемонстрировать преображение обычных привязанностей и эмоций в их собственную чистую природу. Часто такие фигуры изображаются в центре мандалы (дворца или другого подобного помещения), по периметру которой расположены гиблые места. Они являются местом для практики и одновременно служат для защиты – отпугивают неподготовленных и малодушных.

 

Практика в гиблых местах

В сутрах – текстах, содержащих учения Будды – монахам предписывается размышлять об истинной природе физического тела.

В сутре «Девять ступеней медитации на кладбище» сказано:

«1. Сначала монах созерцает мёртвое тело один, два или три дня – он наблюдает, как оно синеет, гноится и раздувается. Затем ему следует поразмышлять о том, что то же самое случится и с его собственным телом: ”Воистину! Моё тело ничем не отличается от этого тела. С ним произойдёт абсолютно то же самое, и я ничего не могу с этим поделать!”»

И далее:

«2. Сначала монах наблюдает за мёртвым телом – он смотрит, как тело становится пищей для воронов, ястребов, стервятников, шакалов или червей. Затем ему следует поразмышлять о том, что то же самое случится и с его собственным телом: “Воистину! Моё тело ничем не отличается от этого тела. С ним случится то же самое. Мне не удастся этого избежать”».

Здесь Будда учит монахов размышлять о том, как их тела, брошенные в гиблом месте, будут разорваны и съедены дикими зверями. В целом Будда не поощрял аскетизм, но, тем не менее, он установил для своих последователей тринадцать особых видов аскезы. Выполнение этих аскетических практик дхутанга допускалось лишь в том случае, если они соответствовали способностям практикующего и не наносили вреда.

В восьмой главе «Бодхичарья-аватары», которая называется «Парамита медитации», говорится:

«30. Когда же пути меня приведут на кладбище, Где я сумею сравнить Своё тело, подверженное распаду, С прочими трупами? 31. Ибо тело моё будет так же Источать это зловоние. Из-за смрада даже шакалы Не посмеют подойти к нему близко. 32. Даже цельные кости, Рождённые вместе с плотью, Распадутся на части. Что ж говорить о друзьях и любимых? 70. Увидев тела на месте сожжения трупов, Ты чувствуешь отвращение, Но при этом находишь радость в селениях-кладбищах, Переполненных ходячими скелетами». [4]

Фраза «селения-кладбища, переполненные ходячими скелетами» вполне подходит для описания тюрем, исправительных лагерей и психушек. Кроме того, она напоминает мне то, как Гурджиев характеризовал неосознанное существование – он называл его полностью механическим по своей сути. Это то самое чувство, когда кажется, что в общественных местах тебя окружают ходячие мертвецы, похожие на роботов.

Живший в VIII веке в Индии великий тантрический йогин Падмасамбхава – буддийский мистик, которого считали святым – оказал наибольшее влияние на развитие буддизма в Тибете, где его почитают как Будду и называют Гуру Ринпоче. Ещё в юности Падмасамбхаву обвинили в смерти сына одного из царских министров, и он был изгнан в гиблые земли, где впоследствии жил и практиковал много лет. Он совершенствовал своё постижение, подчиняя явленных и скрытых демонов, обитающих в этих местах, а также избавляясь от демонов, обитающих в его собственном уме.

В Тибете кремации удостаиваются лишь ламы, буддийские учителя и другие выдающиеся члены общества. Для обычных людей предусмотрены так называемые «небесные похороны». Тело умершего доставляют в специальное место погребения, где его разделывают специальные служители, а затем скармливают мясо и кости стервятникам. Однажды побывав в таком гиблом месте, чтобы увидеть, где был похоронен член их семьи, местные жители никогда не возвращаются туда снова. Но йогины с давних времён используют подобные места для медитации и размышления о смерти и непостоянстве.

Элеонора Рош в своём эссе «Трансформация человека-волка» рассказывает историю жизни одного такого йогина:

«Шалипа относился к низкой касте – он был лесорубом. Он жил недалеко от кладбища Бигхапур. Это было гиблое место, и по ночам туда приходила целая стая волков, привлечённых мёртвыми телами. Волки на кладбище выли всю ночь, наполняя сердце Шалипы ужасом. Время шло, и Шалипа боялся всё больше и больше – он не мог ни есть днём, ни спать ночью. Однажды к его хижине пришёл странствующий йогин и попросил немного еды. Шалипа накормил и напоил йогина, который в знак благодарности рассказал ему о пользе страха перед сансарой – обусловленным существованием – и необходимости практики Дхармы. Шалипа был рад получить подобные наставления, но ответил йогину так: «Все боятся сансары, но у меня есть особая проблема. Ночью в это гиблое место приходят волки. Они воют так жутко, что страх не даёт мне ни есть днём, ни спать ночью, ни практиковать Дхарму. Будь добр, научи меня какому-нибудь заклинанию, которое остановило бы этот жуткий вой!». Йогин рассмеялся и ответил так: «Что толку тебе от еды, когда ты голоден, если не знаешь, что такое еда? Что толку тебе спать как убитому сном невежества, если ты не знаешь, что такое покой? Что толку прерывать вой волков заклинанием или силой, если ты не знаешь, что такое слух или иное другое чувство? Если ты последуешь моим наставлениям, я научу тебя как избавиться от всех страхов сразу». Шалипа стал учеником йогина, поднёс ему всё, что у него было, и попросил даровать учение. Даровав Шалипе посвящение, йогин велел ему переселиться на кладбище и неустанно медитировать там, воспринимая все звуки как вой волков. Шалипа последовал указаниям своего учителя и постепенно пришёл к пониманию природы всех звуков и реальности. Он медитировал девять лет, устранил все омрачения тела и ума, преодолел все страхи и достиг полной духовной реализации. Впоследствии он стал носить на плечах накидку из волчьей шкуры и стал известен как Шалипа – йогин-волк. Он передал своим ученикам множество практик, связанных с природой реальности и её проявлений. Он учил о единстве проявления, пустоты, мудрости и искусных методов. В конце жизни, будучи ещё в материальном теле, он ушёл в землю героев».

Жизненная ситуация Шалипы во многом схожа с жизненной ситуацией практически любого из моих товарищей-заключённых, с которыми меня свела судьба за четырнадцать лет жизни в гиблом месте, известном как «Американский медицинский центр для федеральных заключённых» и расположенном на территории штата Миссури, в городе Спрингфилд. Люди, проходившие там лечение, были бедны и необразованны. В силу своей бедности и расовой принадлежности они были вынуждены жить в условиях загрязнённой окружающей среды – вблизи свалок токсичных отходов, скоростных автострад, железных дорог, в туннелях метро. Им приходилось существовать в неблагополучных семьях, где царили хаос и насилие, вызванные употреблением алкоголя и наркотиков. Большинству из них были уготованы условия жизни нищих маргиналов – низшей касты нашего общества с его официально декларируемыми «равными правами для всех». Эти люди оказались за бортом, были обречены слышать волчий вой, и им были недоступны учения Дхармы. Они попадали в тюрьму в результате того, что после многих лет невежества, жадности и агрессии, обусловленных их жизненной ситуацией, боролись с ней единственным доступным им способом.

Тюрьма для меня была точно таким же гиблым местом, как и для других заключённых, и так же, как и они, я был вынужден встретиться со своими страхами лицом к лицу. Однако моя предыдущая жизнь не была такой мрачной, как у большинства из них – как и Шалипу, меня принял в ученики реализованный йогин, тибетский учитель Чогьям Трунгпа Ринпоче. И это была настоящая удача!

О начале моего заключения возвестил лязг замка закрывшейся за мной двери блока окружной тюрьмы. В этом блоке я буду ждать суда. Если моё преступление докажут, мне придётся провести в федеральной тюрьме много-много лет, возможно всю жизнь. Блок был рассчитан на десять человек и представлял собой помещение с бетонным полом, где всё остальное – потолок, стены, койки, туалет – напоминало сварную конструкцию из стали. Там не было ни одного окна, лишь прорезь в стальной двери, предназначенная для передачи еды. Вдоль стены располагались пять небольших камер, каждая из которых была рассчитана на двух заключённых. Оставшееся свободное место было занято длинным стальным столом, какие обычно используют для пикников. За этим столом мы ели и играли в карты. В дальнем углу находился довольно скверный душ. Между столом, душем и камерами для заключённых оставалось буквально три-четыре шага свободного пространства, не больше. В дневное время двери наших камер были открыты, но ровно в десять часов вечера нас закрывали в них на всю ночь.

Наш блок был всегда заполнен заключёнными до отказа. В основном сюда заносило нищих афроамериканцев из трущоб Сент-Луиса. Их обвиняли в торговле наркотиками, грабежах, угонах машин и убийствах. Один из них ждал суда по обвинению в убийстве патрульного полицейского и номинально являлся заключённым штата. Однако его не рискнули помещать в соответствующий блок, потому что другие заключённые – «славные ребята», которые были родом из южных окраин Миссури, где традиционно проживали белые – обычно избивали там до смерти любого, кто им почему-либо не нравился. Поэтому его привели в наш «федеральный» блок, где ему ничего не угрожало. Власти хотели, чтобы до суда (и, вероятно, до исполнения смертного приговора) с ним ничего не случилось.

Возможно, для меня федеральный блок тоже был безопасней, но мои сокамерники сразу дали мне понять, что привилегии, которые давал мне цвет кожи, здесь не имеют силы. Это была их территория, и если я хочу продержаться, то самый лучший выход – держать рот на замке.

Главным испытанием в этой тюрьме для меня был шум. Шум внутри и шум снаружи. Шум без остановки двадцать четыре часа в сутки. Вопреки всем тюремным правилам, в нашей тюрьме заключённым разрешалось иметь в своих камерах портативные телевизоры и радиоприёмники, которые они могли получить посылкой от друзей, оставшихся на воле. В нашем блоке было три или четыре телевизора и столько же радиоприёмников, которые круглосуточно работали на полную громкость. Похоже, этим парням было чуждо всё, что связано с тишиной и покоем. Одна группа вскакивала ни свет ни заря, чтобы посмотреть мультики, другая весь день проводила за просмотром мыльных опер и телевикторин, а ночью те, кому не спалось, смотрели кинофильмы и ток-шоу, травя байки о суровой уличной жизни. Вдобавок всё это происходило на фоне споров и постоянной ругани, доносившихся из коридора, где находились соседние блоки.

Но какими бы громкими ни были все эти звуки, они представляли собой лишь фон внутреннего шума – лавины мыслей и страхов, которые изводили меня днём и ночью, особенно ночью, когда выключался свет и невозможно было ни читать, ни занять себя вообще хоть чем-нибудь – только лежать и думать. Моё внимание металось от внешнего хаоса к внутреннему, и я уже вполне мог представить, какой будет моя жизнь в заключении. Одним из пунктов обвинения, которое мне предъявляли, была организация преступной деятельности; другими словами, меня считали криминальным боссом. За это мне светило минимум десять лет тюрьмы без права на досрочное освобождение, а в худшем случае – пожизненное заключение. Власти дали понять моему адвокату, что намерены упечь меня за решётку как минимум на тридцать лет. Я перебирал в уме события, которые привели меня к аресту, судорожно пытаясь найти выход из сложившейся ситуации – что-то, что позволило бы избежать этой жуткой судьбы. Иногда мой ум переполняли фантазии о побеге, и я придумывал разные схемы, не исключая даже применения насилия. Хуже всего мне было, когда я думал о своём сыне и его матери – о том, как бесславно я оставляю их на произвол судьбы. Если меня клонило ко сну в подходящий для этого момент – короткий период вечерний тишины, когда ночная смена ещё не принялась обсуждать свои подвиги на воле, перекрикиваясь между камерами – я иногда умудрялся хоть немного отдохнуть, проспав до шести утра, когда включали свет. Но чаще всего мне не удавалось заснуть, и мой ум переполняли мысли. То есть вдобавок ко всему я ещё страдал и бессонницей. Несколько раз, отчаявшись заснуть, я набирался смелости и просил сделать звук телевизора потише. Первые пару раз подобные просьбы натолкнулись лишь на презрительные усмешки, на третий из этого вышла серьёзная ссора – ко мне подошли на разборки сразу несколько сокамерников.

«Мы в курсе кто ты и откуда. Говорят, там у себя ты был пупом земли и типа следил за делами. Но ты, видимо, не догоняешь, что всё это в прошлом. А сейчас ты на нашей территории, и единственное, за чем тебе надо научиться здесь следить, так это за своим базаром, иначе всё это для тебя херово кончится. Так что лучше завали своё долбанное хлебало!».

Это был не совсем тот ответ, на который я рассчитывал, но я понимал, что они абсолютно правы. С одной стороны, по моим ощущениям, я попросил так вежливо, как только мог, а их утверждение о том, что на воле я был каким-то крутым «решалой», казалось явным преувеличением, но чем больше я обдумывал ситуацию, тем яснее становилось, что они правы. И я сдался. Я редко тушевался, когда надо было действовать, но даже та часть меня, которая ни в какую не хотела принять их правоту, не была готова бросить вызов целой толпе заключённых.

К тому же меня, в то время мучили ночные кошмары. Из всех рассказов моих сокамерников, которые уже раньше отбывали срок, и всех фильмов про заключённых, что я видел сам, мой ум, казалось, впитал всё самое мрачное. Мне снились резня, изнасилования, бандитские разборки, стрельба и даже ситуации, когда ради выживания нужно было кого-нибудь убивать.

С этого момента – когда я выяснил, что моя воля ничто против реальности – и началось моё тюремное образование. Это были первые неуверенные шаги к тому, чтобы отказаться от идеи, что я знаю, как всё устроено. Мне было необходимо научиться жить в мире, где я лишён особого положения белого человека, принадлежащего к определённому классу общества, которое играет такое большое значение на воле. Без сомнения, моим наихудшим кошмаром была мысль о том, что я стану жертвой – подвергнусь насилию, в результате которого потеряю достоинство, а может быть и жизнь. В глубине души я знал, что определённым ситуациям я не позволю случиться ни за что на свете – схвачусь не на жизнь а на смерть – но я не был уверен, где именно провести черту, в какой именно момент становится некуда отступать. В то время я ещё не осознавал, что меня ждёт путь, на котором моё понимание будет углубляться постепенно – шаг за шагом, – и по которому мне придётся идти в течение всего срока заключения.

Я рассказал эту историю о столкновении с сокамерниками одному из своих учителей – Осэлу Тензину (ученику Чогьяма Трунгпы), когда он навещал меня в федеральной тюрьме несколькими годами позже. Я сказал, что в конце концов я уступил и в результате завёл друзей – мои сокамерники приняли меня как своего. Мой рассказ напомнил ему историю, случившуюся с легендарным тибетским йогином Миларепой. В пещеру, где он медитировал, ворвались демоны, и какие бы ухищрения он ни использовал, он никак не мог их оттуда выгнать. Он, конечно, не имел ввиду, что мои сокамерники были демонами, а я выполнял те же практики, что и Миларепа. Дело было в том, что непреодолимое упорство моих сокамерников не оставило мне возможности юлить и притворяться. Миларепа в какой-то момент прекратил сопротивление и подружился с демонами, начав относиться к ним как к гостям. Я тоже научился не сопротивляться – я наладил отношения с сокамерниками и примирился со своей ситуацией, хотя в моём случае, скорее, мне пришлось научиться вести себя как подобает благодарному гостю.

По прошествии семи месяцев в окружной тюрьме я получил тридцать лет без права условно-досрочного освобождения. Меня перевезли в федеральную тюремную больницу штата Миссури. После блока окружной тюрьмы, где жили десять человек, мне предстояло существовать в исправительном учреждении, в котором находились тысяча триста заключённых. Это было некоторое облегчение, но одновременно я чувствовал и страх оказаться в ситуации ещё большего хаоса. В этом учреждении, где проходили курс лечения тысяча пациентов (шестьсот из них страдали от обычных болезней, а четыреста от психических) насчитывалось (включая и меня самого) около трёхсот человек персонала – кухня, административный блок, жилищно-коммунальное хозяйство, техническое обслуживание.

По прошествии недели, когда я уже немного освоился на новом месте, я пришёл к выводу, что попал в мир, где царило просто невыносимое страдание. Я увидел людей, чьи тела разрушали СПИД и рак; частично и полностью парализованных инвалидов в креслах-каталках; слепых, пробирающихся по коридорам больницы на ощупь. Я увидел людей с серьёзными психическими отклонениями, которые вечно что-то бормотали себе под нос. Они отличались от других больных отсутствующим взглядом и шаркающей походкой – так на них действовали психотропные средства, «медикаментозная смирительная рубашка», которые позволяли держать их под контролем, но были почти бесполезны для лечения. Однако мне ещё только предстояло побывать в закрытых отделениях больницы, где содержались больные с психическими отклонениями – в печально известном десятиэтажном здании, о котором писал в своей книге «В пасти зверя» Джек Эббот.

Немало лет ушло у меня на то, чтобы привыкнуть к этому гиблому месту, где обитал целый пантеон злонамеренных духов, веталов, ракшасов и других подобных демонов, которые бы дали фору любым чудищам из индийского фольклора. И далеко не все они были заключёнными. Некоторые из самых пугающих обитателей этого гиблого места – как страдающие от неприятностей сами, так и чинящие их другим – носили форму надзирателей. Пока я преподавал в тюремной школе (это было моей ежедневной работой более тринадцати лет), я помогал ожесточённым и озлобленным людям (которые только сильнее злились от того, что их насильно заставляют учиться в школе) научиться читать и сдать тест на соответствие уровню программы средней школы или закончить курс заочного обучения для поступления в колледж. Среди моих «учеников» были члены городских банд – азиаты, афроамериканцы, латиноамериканцы и мексиканские фермеры, попавшиеся на сбыте наркотиков или нарушившие эмиграционное законодательство. Я учил даже пациентов с психическими расстройствами в те дни, когда они чувствовали себя получше, но позже какой-нибудь тюремный психиатр обязательно снова пичкал их лекарствами, и на этом весь процесс обучения заканчивался.

Находясь в этом аду непрекращающейся боли, ненависти, ожесточения, тоски и горя, я изо всех сил пытался держать своё сердце открытым. Я понимал, что в этом мне могут помочь только изучение Дхармы и духовная практика, и я с энтузиазмом принялся за работу.

В самом начале моего заключения я стал принимать участие в программе социального активиста Берни Глассмана, западного мастера дзен, прошедшего традиционное обучение. Он прилагал усилия для того, чтобы облегчить страдания самых бедных слоёв населения и бездомных. Он разработал новую стратегию решения казалось бы нерешаемых социальных проблем, которая заключалась в более целостном подходе к развитию общества. В 1994 году я начал своё обучение у Роси Глассмана или у Берни, как он предпочитает, чтобы его называли сейчас. В результате я получил посвящение в сан священника-миротворца дзен. Церемония проходила в тюремной часовне в присутствии самого Роси и его жены Сенсея Джишу.

Берни и Джишу основали «Орден миротворцев дзен» и «Общину миротворцев» – организации, которые использовали для обучения и практики метод погружения. Они организовывали ретриты прямо на улице. Также они устраивали ежегодный «Ретрит сочувственного понимания», который проходил в Аушвиц-Биркенау – крупнейшем нацистском концентрационном лагере. Подобные ретриты представляли собой путешествие в гиблые земли, где мгновенно исчезали все ориентиры, и участники погружались в глубины незнания. «Незнание» – это первый принцип, который общество миротворцев использует в своей работе – социально-ориентированной активности, основанной на духовности (два других принципа это «Сочувственное понимание» и «Любящее деяние»).

Отбыв свой срок в 1999, я понял, что меня неумолимо тянет самому попробовать этот метод погружения. Я принимал участие в ретритах Берни в Нью-Йорке и сам ежегодно проводил подобные ретриты в Денвере. Я побывал в лагере Аушвиц-Биркенау и провёл там некоторое время, сидя между двумя железнодорожными линиями в печально известном распределителе, куда нацисты свозили в вагонах для перевозки скота евреев, цыган и другие «нежелательные элементы». В этом месте их сортировали – отправляли налево или направо – в газовую печь или на принудительные работы в концентрационном лагере.

Берни Глассмана занесло в Аушвиц-Биркенау в начале 90-х, и он сразу почувствовал, что в этом месте витают души, взывающие о том, чтобы их боль услышали, вспомнили и излечили. Он дал себе клятву вернуться сюда и попробовать помочь этим заблудившимся потерянным существам. В 1996 году он действительно вернулся, и с ним приехали сто пятьдесят миротворцев, чьим единственным устремлением было желание освободить эти души, ради их семей, ради их культур, ради их национальностей и просто ради человечности.

Ноябрь в Польше был пронзительно холодным. Группа миротворцев из разных стран, в которую входили люди, принадлежащие к самым разным религиозным конфессиям, выполняла сидячую медитацию. Мы по очереди зачитывали имена погибших – тех немногих, чьи имена были известны – сочувствовали им и понимали, какой невыразимый ужас царил в этом месте, где миллионы мужчин, женщин и детей (большинство из которых были евреями) а вместе с ними польские католики, русские солдаты, цыгане, гомосексуалисты и другие «нежелательные элементы», подвергались систематическому уничтожению. Мёртвых сжигали в печах крематория и в полях поблизости этого лагеря смерти – гиблых местах, где позже было организовано кладбище, хранящее останки около двух миллионов человеческих существ.

Сейчас, почти через шестьдесят лет после освобождения лагеря советскими войсками в 1945 году, все останки уже истлели. Но их души застряли в агонии – не только в форме кошмарных изображений, сохранившихся в музеях – но и в историях, рассказанных теми, кто выжил, и их детьми, которые присоединяются к нам каждый раз, когда мы проводим там ретрит.

Что заставляет меня продолжать практику в гиблых местах даже после того как я освободился из заключения? Зачем миротворцы год за годом возвращаются в Аушвиц-Биркенау, чтобы всем вместе и каждому по отдельности прочувствовать и понять тот ужас, что царил в этом страшном месте, которое можно назвать монументом тёмной стороне человеческой сущности? На эти вопросы сложно ответить.

Одна из причин, по которой меня привлекает практика в гиблых местах, заключается в том, что её объектом является то, с чем мы сталкиваемся изо дня в день. Практикуя таким образом, я обретаю способность использовать внимательность и осознанность для восприятия страдания, пронизывающего повседневную жизнь, и относиться к нему с пониманием и сочувствием. В жизни каждого из нас присутствуют гиблые места. Особенно это касается того гиблого места, которое находится между нашими ушами, и где в бесконечном часе пик кружит поток концептуального мышления, тревожащих эмоций, кипящих страстей и ненависти. И именно в это гиблое место – в наш милый дом – в конечном итоге приводит нас наша практика.

 

Глава 2

Монашество в тюрьме

Сидящий на покрытом парчой кресле лама наклонился в мою сторону и спросил: «В письме ты упомянул, что хочешь принять обеты монаха-послушника?». Я кивнул головой и кратко объяснил мотивы своего решения. Казалось, Ринпоче был удовлетворён моими доводами. Он велел мне стать на одно колено перед буддийским алтарём, который специально был подготовлен для ритуала абхишеки (церемония тантрического посвящения), принять прибежище в Трёх драгоценностях – Будде, Дхарме и Сангхе – и сосредоточиться на принятии и сохранении монашеских обетов. Затем он щёлкнул пальцами и сказал: «Вот и всё, сейчас ты принял обязательство хранить обеты монаха-послушника». Это произошло в ноябре 1989 года в часовне федеральной тюрьмы, где с 1985 года я отбывал заключение по обвинению в контрабанде наркотиков.

Досточтимый Трангу Ринпоче – настоятель монастырей в Тибете, Сиккиме, Непале и канадской провинции Новая Шотландия – в то время путешествовал по миру, давая учения, и любезно согласился посетить Спрингфилд во время своей поездки по США, чтобы провести для меня церемонию абхишеки. С того самого дня и на протяжении последующих двух лет я путём проб и ошибок пытался прийти к пониманию того, как должен жить и практиковать в тюрьме тот, кто принял монашеские обеты. Несколько лет назад, во время выступления Билла Ботвелла – буддийского учителя из Лос-Анжелеса – один из заключённых спросил, не кажется ли ему, что те, кто отбывает наказание в тюрьме, могли бы рассматривать эту жизненную ситуацию как опыт монашества. Так многие думали, и сам я именно в таком свете представлял себе своё заключение. Поэтому я был весьма удивлён ответу Билла. Он сказал так: «Это забавная идея, которая действительно могла бы пойти на пользу. Однако она может привести к ещё более усложнённому концептуальному восприятию ситуации, которая нас самом деле именно такова, какова она есть». У Билла не было нужды романтизировать заключение, поэтому он мог взглянуть на всю ситуацию свежим глазом, и его ответ застал меня врасплох.

Иногда сравнение тюрьмы с монастырём может действительно пойти кому-то на пользу – мы можем воспринимать место заключения как наиболее подходящее для практики и получения надлежащего духовного опыта. В тюрьмах, так же, как и монастырях, человек находится в сообществе, которое изолировано от остального мира. Жизнь там максимально упрощена – не нужно оплачивать счета, а все обязанности сводятся к тому, чтобы выполнять свою исправительную работу и исполнять приказы надзирателей. Нет необходимости лично заниматься проблемами семьи, хотя некоторые заключённые всё равно поддерживают отношения со своими близкими, обмениваясь письмами или разговаривая по телефону.

В большинстве тюрем, как и в большинстве монастырей, сообщество состоит из людей одного пола. Однако в качестве обслуживающего персонала могут работать как мужчины, так и женщины (в некоторых мужских тюрьмах численность персонала достигает шестисот человек, и половина из них могут быть женщины).

Но на этом сходство заканчивается. Тюрьма совершенно не похожа на монастырь или любое другое место, предназначенное для практики Дхармы, и воспринимать её в таком качестве – это просто фантазия. Шум и хаос – вот основные отличительные черты тюрьмы. За ними следуют ненависть и враждебность, а завершает список скука, верными спутниками которой выступают отчаянный поиск развлечений и стремление хоть как-то убить время. Можно отметить ещё чувство безысходности, которое овладевает заключёнными, особенно в зимние месяца, когда прогулочный двор закрывают довольно рано.

Как-то раз я попытался объяснить, на что похожа жизнь в тюрьме навестившей меня подруге, которая проживала в трёхкомнатной квартире. Я сказал ей: «Представь, что твою гостиную и обе спальни забили под завязку двухъярусными койками, а потом поселил туда пять – шесть десятков самых шумных, самых невыносимых людей, каких только смогли найти, и тебе теперь надо жить с ними вместе».

Шум и отсутствие личного пространства – в тюрьме это самые большие препятствия для формальной практики медитации. С 7 утра до 11 вечера в переполненных камерах слышен непрекращающийся гул. А в те моменты, когда наступает относительная тишина, из громкоговорителей системы оповещения становится слышна тихая мелодичная музыка. По вечерам же камеры становятся похожи на помещения ночного клуба – карты, домино и бесконечные разговоры.

Холлы и коридоры тюрьмы напоминают оживлённые улицы субботним вечером – люди шатаются туда и обратно, без конца кричат и суетятся. Очень не просто найти в этом хаосе место для формальной медитации. Ночью или рано утром, когда выключен свет, вы можете устроиться на койке в своей камере. Но если вы сядете медитировать днём или ранним вечером, вам придётся терпеть шум и косые взгляды других заключённых.

Для дневной медиации мне пришлось расчистить одну из подсобок, где хранились щётки, швабры и бачки для мусора. Я выставлял всё это наружу, чтобы меня не беспокоили, подготавливал сидение, и так практиковал часок-другой. От шума дверь в подсобку, конечно, не спасала, но это было, по крайней мере, отдельное помещение. В двери было небольшое окошко, и люди то и дело в него заглядывали. Некоторые, не заметив, что я выставил всё содержимое чулана наружу, неожиданно вламывались внутрь и замирали от удивления, увидев меня в позе медитации. В летние месяцы моя «мусорная кабинка» для медитации была похожа на сауну. Пот заливал мне лицо, попадал в глаза – я был абсолютно взмокший. Сейчас, оглядываясь назад, я удивляюсь, что у меня хватило на всё это упорства.

Я практиковал в этом чулане несколько лет – до тех пор, пока меня не перевели в одиночную палату. Иногда, в выходные дни, я умудрялся проводить в своём чулане сессии медитации длительностью четыре-пять часов. Ирония была в том, что эта практика «уединения» в чулане на самом деле выставляла меня на всеобщее обозрение. Большинство заключённых считали меня «немного того», но постепенно все привыкли к моим уединениям в чулане. Я предлагал и другим воспользоваться открытой мной возможностью, но, насколько я помню, моему примеру последовал лишь один человек. Большинство людей обычно стесняются практиковать у всех на глазах. Позднее, когда я уже жил в одиночке, уходя на работу, я предлагал её для практики любому заключённому из нашего блока, кто в этом нуждался.

Тюремная часовня могла бы быть отличным местом для медитации, но она была расписана буквально по минутам, ведь в тюрьме было много верующих – христиане, мусульмане, иудеи, американские индейцы и последователи многих других конфессий. Персонал тюрьмы был в основном ориентирован на фундаментальные христианские ценности, и это, конечно же, отражалось на работе часовни. Довольно часто из разговора с тюремным капелланом можно было выяснить, что он считает буддизм чужеродным и опасным культом.

К счастью, не все доходили до такой крайности в своих суждениях. Я проявил вежливую настойчивость, и, заручившись поддержкой двух других буддистов – молодого непальца и инженера из Тайваня, – сумел организовать в часовне группу буддийской медитации. Несколько лет мы собирались каждую субботу около четырёх. Мы расставляли стулья по кругу и рассаживались. Со временем мы довели продолжительность наших сессий до двух часов, сконструировали переносной алтарь и даже раздобыли несколько подушек для медитации.

В какой-то момент в график работы часовни добавили ещё один день, и мы умудрились выкроить себе дополнительный час для медитации в среду вечером. Теперь по субботам мы занимались теорией – смотрели тематические фильмы и обсуждали их, или просто беседовали о Дхарме, – а в среду вечером проводили сессию сидячей медитации. Первую субботу каждого месяца мы посвящали трёх-четырёх часовой сессии сидячей или ходячей медитации.

Тюрьма, где я отбывал наказание, была по сути медицинским учреждением, и люди, как правило, надолго там не задерживались. Поэтому наша группа всё время оставалась довольно малочисленной, и состав её с годами менялся незначительно. Нам оказывал поддержку буддийский центр в Канзас-Сити. Члены этого центра вынуждены были прилагать массу усилий, чтобы поддерживать его работу в условиях стресса, вызванного городской жизнью, работой и семейными обстоятельствами. Вдобавок к этому, от города до нашей тюрьмы было добрых пять часов езды. Но, несмотря на всё это, они иногда находили время для того, чтобы навестить нас.

Формальную практику выполнять в тюрьме крайне сложно, но в то же самое время местные условия являются идеальными для тренировки внимательности. Тюремная жизнь отличается интенсивностью, от которой просто некуда деться, поэтому, если у вас есть хоть какой-то опыт осознанности, то он обернётся непрерывным наблюдением за состоянием собственного ума. И вовсе не монастырь, а именно гиблые места (см. Главу 1), которые упоминаются в буддизме индийской и тибетской традиций, можно использовать в качестве аналогии, когда мы говорим об условиях для практики в местах заключения.

Шли века, и «гиблые места» стали расхожей метафорой крайне сложной ситуации, полной препятствий для практики. Считается, что потенциал того, кто в состоянии практиковать в таких сложных обстоятельствах, стремительно возрастает. Я испытываю большое уважение ко всем заключённым, кто пытается практиковать Дхарму. Учитывая весь тот скептицизм, а порой и подозрительность, которые вызывает буддизм в стенах американских тюрем, нам здорово повезло, что у нас вообще есть возможность его там практиковать. В некоторых странах Азии, например, нашим братьям и сёстрам по Дхарме вообще запрещена формальная практика. Нарушение этого запрета может повлечь за собой пытки и даже смерть. Отвага этих людей, которые не прекращают скрытую практику и хранят свои обеты даже в таких экстремальных условиях, служит для меня вдохновением – ведь я нахожусь в куда более благоприятной обстановке.

Большинство заключённых живут в общих больничных палатах, и достаточно пары беспокойных соседей, чтобы жизнь всех остальных превратилась в ад. Обычно все попытки заключённых навести в комнатах собственные порядки сводятся на нет усилиями информаторов, которых в каждой тюрьме хоть пруд пруди. Вы либо ведёте себя подобающе, либо вступаете в конфликт и тогда приготовьтесь проводить большую часть своего времени в «дыре» (тюремный изолятор). Возможно, кому-то придёт в голову, что таким необычным путём можно устроить себе уединённый ретрит, но стоит помнить о том, что большинство камер в изоляторе двухместные.

В нашем больничном отделении, рассчитанном на шестьдесят пять человек, было всего лишь четыре одиночных комнаты. Мне посчастливилось занять одну из них. Несмотря на то, что отдельная комната лишь отчасти спасала меня от хаоса, творившегося снаружи, благодаря ей я смог закончить подготовительные практики нёндро тибетской буддийской традиции кагью и получить абхишеку – посвящение.

Распределение жилых помещений происходит в соответствии со стажем работы и способностью держаться подальше от неприятностей. Любая провинность – и вы теряете свою комнату, перемещаясь в самый конец списка. Бывает и такое, что вас безо всякого предупреждения переводят в другое исправительное учреждение, и вам приходится начинать свою тюремную «карьеру» заново, живя в переполненной общей камере. Подобное напоминание о непостоянстве усиливало моё устремление практиковать и вызывало недовольство собой, когда я пропускал практику.

Мне здорово повезло, что к моменту, когда я попал в тюрьму, я уже довольно серьёзно практиковал Дхарму. Впервые я попробовал медитировать ещё в 1974 году. Я принял обеты прибежища в тибетской буддийской традиции в 1978 году, а в 1979 году, в Университете Наропы, получил степень магистра буддийской и западной философии.

Здесь мне хотелось бы немного подробней рассказать о моей жизни до заключения. Я был практикующим буддистом и занимался контрабандой наркотиков. Та мятежность духа, которая была свойственна мне, юноше из бурных 1960-х, привела меня, как и многих других моих сверстников, к поискам некоего опыта истинных переживаний – чего-то, что выходило бы за рамки той искусственности, которой был пронизан обыденный мир.

Эти поиски привели меня в контркультуру, где было принято экспериментировать с наркотиками, а также к изучению восточных религий. Контркультура и наркотики были в этом списке на первом месте, и к тому моменту, когда я начал медитировать, я уже страдал алкоголизмом и наркотической зависимостью.

В конце концов я стал промышлять мелкой контрабандой наркотиков. Я был экспатриантом – жил в Южной Америке – и контрабанда давала мне средства к существованию. Этим промыслом я также рассчитывал скопить средства для возвращения в Соединённые Штаты. Я хотел наконец закончить школу и перевезти свою молодую беременную жену в место получше. К тому времени, когда я встретил своего учителя Чогьяма Трунгпу и принял прибежище, я уже не чувствовал такого социального отчуждения, какое было свойственно мне в молодости, и не интересовался политикой, однако я крепко подсел на алкоголь и наркотики.

Долгие годы я вёл двойную жизнь. В одной из них я был пламенным участником буддийского движения, которое поощряло развитие благоразумия во всех аспектах жизни. В другой я был контрабандистом и торчком. Те мои товарищи по буддийскому сообществу, которые знали о моей второй жизни, постоянно уговаривали меня завязать с ней. Избавиться от зависимости – это легче сказать, чем сделать – и к тому моменту, когда у меня это получилось, было уже поздно. Мне не удалось выйти из игры целым и невредимым.

В итоге это давнишнее увлечение привело меня в 1985 году на скамью подсудимых. Меня обвиняли сразу в нескольких преступлениях – контрабанда кокаина и организация преступной деятельности. Мои учителя и наставники из буддийского сообщества помогли мне решиться принять ответственность за свои прежние поступки и не бежать из страны даже в свете того, что обвинительный приговор и длительное заключение были практически неизбежны. И я ни разу не пожалел об этом своём решении. Я рад, что в конце концов у меня хватило благоразумия последовать их совету.

Я начал выполнять сессии медитации, когда ещё только ждал суда в двуместной камере переполненной окружной тюрьмы, которая была похожа на сущий ад. С тех пор я медитировал ежедневно. Когда в 1987 году я получил возможность жить в одноместной камере, у меня появилась возможность начать нёндро – практику, передачу на которую я получил ещё в 1981 году. В соответствие с традицией мне необходимо было выполнить по сто тысяч повторений каждой мантры и сто тысяч земных поклонов, или простираний. Я начинал практиковать в 3:30 утра, пока в отделении было ещё тихо.

В мою комнату можно было заглянуть через дверной проём или окно. Охранники, которые ежедневно, в пять часов утра, проверяли заключённых, заставали меня за простираниями. Я делал тысячу таких поклонов, и уже к середине сессии пот лил с меня ручьями, сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось, а тело вибрировало мелкой дрожью. Моё состояние выходило из под контроля. Я чувствовал себя беспомощным, и мне становилось страшно, а это совсем не то ощущение, к которому стремишься в тюрьме, – тут и так не особенно весело.

Для того чтобы закончить нёндро, мне понадобилось пятнадцать месяцев напряжённой работы, когда на сон у меня оставалось не больше четырёх часов в сутки. Всё это время я также держал пять обетов мирянина (не убивать, не воровать, не лгать, воздерживаться от неподобающего сексуального поведения, не использовать изменяющие сознание вещества). Прежде, до своего заключения, я соблюдал эти обеты лишь когда принимал участие в коротких общих ретритах, не обращая на них никакого внимания в своей повседневной жизни. В тюрьме же я сделал соблюдение обетов мирянина своей ежедневной практикой.

Впервые я стал пробовать соблюдать обеты мирянина ещё в 1985 году, когда меня перевели в федеральную тюрьму, но когда тремя годами позже я стал придерживаться этих правил на постоянной основе, то обнаружил, что это переводит на совершенно другой уровень мою практику внимательности. Наибольшим открытием для меня было обнаружить свою склонность к напыщенной, язвительной и абсолютно бесполезной болтовне.

Мой возросший интерес к монашеской жизни и повседневное соблюдение обетов натолкнули меня на идею принять монашество. По крайней мере, на то время, пока я отбываю наказание в тюрьме. Моя идея заключалась в том, чтобы установить традицию тюремного монашества, которая будет практичной и пойдёт на пользу потенциально заинтересованным в ней заключённым. Чтобы донести эту идею, я собирался либо написать книгу, либо организовать действующий «Орден монахов-арестантов».

Однако я прекрасно понимал, что прежде чем начинать реализовывать такую грандиозную идею, необходимо сначала самому «полностью окунуться в это дело с головой», как частенько говорил мой учитель Чогьям Трунгпа. Поэтому, когда Трангу Ринпоче согласился даровать мне обеты монаха-послушника на весь срок заключения, я был абсолютно счастлив. Мы договорились, что после освобождения я должен буду решить, оставаться ли мне монахом или же продолжать практиковать Дхарму в качестве мирянина.

Монах-послушник соблюдает обеты, которые касаются трёх аспектов поведения: воздерживается от действий, которые могут повредить другим; воздерживается от действий, которые могут повредить ему самому; и воздерживаться от действий, которые отвлекают его от практики внимательности.

Не отрицая важности первых двух аспектов, нужно всё же упомянуть, что вся монашеская жизнь сосредоточена в основном вокруг третьего. Этот третий аспект касается упрощения жизни монаха. Моя наставница в монашеской дисциплине Пема Чодрон – настоятельница монастыря Гампо, расположенного в канадской провинции Новая Шотландия – описывает этот процесс так: «Мы живём жизнью чистого холста», когда наши привычные склонности к эгоцентричному поведению проявляются во всей своей красе.

Опыт показывал, что все попытки насильно навязать себе строгую дисциплину обычно кончались приступом непокорности, вслед за которым следовали угрызения совести, чувство вины и самобичевание. Это был один из невротических сценариев, которому я регулярно следовал, и было ясно, что его лучше избегать. Поэтому, прилагая все усилия для того, чтобы сохранять основные обеты мирянина в чистоте, к монашеским обетам я избрал другой подход. Я не стал с самого начала пороть горячку, а укреплял дисциплину постепенно, используя принцип проб и ошибок для того, чтобы понять, какое поведение наиболее благоприятно для развития внимательности. Следуя этому принципу, я обнаружил, что начинаю ценить дисциплину и могу интегрировать её в повседневную жизнь как нечто естественное и желанное – как источник радости, а не навязанную извне систему ограничений.

Мне понадобилось два года для того, чтобы окончательно свыкнуться со своим новым статусом. Мне, конечно же, не позволили носить монашеские одеяния, и я обнаружил, что в такой ситуации довольно легко забыть, что ты теперь монах. Ничто в окружающей обстановке не напоминало мне об этом кардинальном изменении в моей жизни, и мне ничего другого не оставалось, как постоянно самому себе об этом напоминать.

Помню, во время церемонии дарования обетов Трангу Ринпоче сказал мне, что моя тюремная роба вполне сойдёт за монашеское одеяние, а если брить голову наголо в тюремной обстановке мне будет не с руки, то сгодится и аккуратная короткая стрижка. Обычно монахам не позволяется есть после обеда, но Ринпоче посоветовал мне всё же съедать лёгкий ужин ранним вечером, чтобы у меня хватало сил для ночных занятий.

Было непросто преодолеть привычку плотно ужинать и перекусывать ночью. В конце концов я решил, что не стану есть твёрдую пищу после обеда. Благодаря этому упрощению у меня появилось чувство свободы, которое сразу стало для меня чем-то естественным. На ужин я позволял себе стакан фруктового сока, а раз в неделю, когда по вечерам открывалась тюремная продовольственная лавка, даже съедал пинту мороженого. В конце концов, в таких делах лучше не перегибать палку!

До того как стать монахом, я частенько злоупотреблял неправильным питанием, и в результате заработал слабовыраженное воспаление двенадцатиперстной кишки – заболевание, при котором рекомендуется немного поесть ранним вечером. К счастью, соблюдение этого предписания не привело к возобновлению моей привычки объедаться на ночь. У меня не было ощущения, что я приношу какую-то жертву, отказавшись от плотной еды на ночь, скорее наоборот – казалось, я избавился от чего-то, что было явным излишеством.

Не скрою, все эти проблески понимания случились в перерывах между моими попытками цепляться за привычный образ жизни. У меня всегда так – когда меня пытаются научить чему-то новому, то в процессе я буду упираться и протестовать, пока в результате не обнаружу, что мне нравится то, чему я научился.

Например, несколько месяцев после принятия монашества я не решался коротко постричься. Когда, наконец, я это сделал, то сразу же отрастил волосы до прежней длины. Я так же упорно не желал сбривать усы. Мне было непросто отказаться от «нормального» внешнего вида в месте, где большинство людей постоянно чудили со своими причёсками – например, брились наголо. Но всё это моё сопротивление было лишь проявлением тщеславия и характерного для меня нежелания что-либо менять. Когда я всё же начал регулярно стричься, то сразу почувствовал огромное облегчение – соблюдение дисциплины делает жизнь проще.

Иногда я задумывался: «И чего это я пытаюсь быть монахом здесь – в тюрьме?». Пребывание в тюрьме и без того дело не из лёгких, а я ещё и усугубляю свою ситуацию. Иногда, глядя, как другие заключённые готовят себе стандартный перекус на ночь – разогретые в микроволновке чипсы начос с сырным соусом – я действительно тосковал по этому «временно обезболивающему» лекарству от скуки и одиночества. Иногда мне хотелось плюнуть на все эти практики и просто «потупить» – посмотреть телевизор или почитать что-нибудь.

Однако в самый разгар таких раздумий я вдруг осознавал, насколько незначительное удовлетворение приносят все эти занятия. Я вспоминал, как мне было скверно, когда я прожигал жизнь подобным образом, и в этот момент понимал, что простота и огромный потенциал монашеской дисциплины становятся для меня глотком свежего воздуха. Я до сих пор не пришёл к окончательному пониманию, что значит быть монахом в тюрьме, но одно могу сказать точно – монашество приносило мне облегчение, а иногда даже настоящую радость от простой мысли, что я жив и могу практиковать Дхарму.

 

Глава 3

Средства к существованию в заключении

Одним из моих первых соседей по камере был повар тюремной кухни. Стоило мне войти в камеру и занять место на верхней койке, как он тут же принялся меня обрабатывать, пытаясь всучить мне один из своих «талонов на спецобслуживание». Трое или четверо заключённых платили ему по несколько сотен в месяц за возможность обедать как в ресторане. В меню были на выбор: стейки, курица или первоклассные гамбургеры, а также салат и десерт. Всё это подавалось прямо в камеру, стол накрывался скатертью и сервировался. Повар зашибал немалые по тюремным меркам деньги. Похоже, благодаря своему криминальному прошлому я всё ещё производил впечатление небедного парня, но в действительности я был гол как сокол и к тому же решил для себя по возможности не участвовать ни в каких тюремных нелегальных делишках. Поэтому через несколько дней предприимчивый повар потерял ко мне всякий интерес.

До того как я попал в тюрьму, я не особенно задумывался о таких буддийских практиках, как «Правильный образ жизни» согласно Благородному восьмеричному пути или «Обеты мирянина». Как и большинство западных практикующих, я интересовался медитацией и учениями о природе ума. К сожалению, мои духовные устремления развивались бок о бок с моими пагубными привычками. Я был слеп и отрицал очевидное – моя жизнь состояла из несовместимых противоположностей.

Даже после того, как я принял прибежище и обеты бодхисаттвы, я продолжал свою криминальную деятельность – мне и в голову не приходило, что это не правильно. Я потихоньку начинал осознавать, что веду слишком рискованный образ жизни, и пытался как-то вырваться из этого порочного круга, но я по-прежнему не догадывался, что приношу реальный вред. Это наконец дошло до меня лишь тогда, когда за мной захлопнулась дверь моей первой тюремной камеры и жизнь моя рассыпалась, как карточный домик.

Я стал посещать еженедельные реабилитационные мероприятия, организованные в тюрьме, и там, услышав истории других наркозависимых, я осознал весь тот вред, который успел причинить другим, поставляя в страну кокаин. Когда через несколько лет в США начался кокаиновый бум, я своими глазами увидел тот разрушающий эффект, который этот наркотик (именно кокаин был моим образом жизни и источником дохода до заключения) может оказывать на общество. Стало абсолютно очевидно, что с этого момента и впредь моей основной практикой должен стать «Правильный образ жизни», когда, зарабатывая на жизнь, мы приносим другим пользу, а не вред.

Администрация федеральных тюрем делает всё возможное для того, чтобы пресечь в тюрьмах контрабанду и оборот товаров на чёрном рынке. Решается эта проблема путём максимального уравнивания покупательской способности всех заключённых. Вы можете потратить на себя лишь ограниченную сумму. Существует тюремная лавка, где вы можете отовариваться раз в неделю. Тут можно купить почтовые марки, ручки, тетради, туалетные принадлежности, мыло, напитки, чипсы, спортивные костюмы и обувь. Вы можете также приобрести портативные радиоприёмники с наушниками, дешёвые часы или небольшой вентилятор, который часто необходим в летние месяцы. Оплачиваются покупки пластиковой картой с магнитной полосой, которая одновременно служит и удостоверением личности.

Заключённый может держать на своём счёте любую сумму денег – здесь нет ограничений. Но вот потратить он может не более 125 долларов в месяц. В дополнение к этой сумме можно потратить ещё 15 долларов в неделю мелкими монетами. Их можно использовать для оплаты стирки и сушки одежды. Торговые автоматы с закусками, расположенные в жилых помещениях, также принимают мелкие монеты. Однако сумма мелочи в ваших карманах никогда не должна превышать 20 долларов. Если у вас найдут больше, то вы лишитесь всех этих денег и проведёте некоторое время в изоляторе. Как минимум вас переселят из вашей добытой упорным трудом комнаты обратно на верхнюю койку в шумную и людную общую камеру.

Эта планка в 125 долларов служит в основном для того, чтобы ограничить денежные средства, поступающие с воли. Большинство же заключённых вообще ничего с воли не получают. Их единственный доход – от 11-ти до 60-ти долларов в месяц – обычная зарплата за работу в тюрьме в режиме полной занятости. В действительности, мало у кого зарплата превышает 25 долларов в месяц, а многие – особенно те заключённые, кто страдает физическими и психическими расстройствами (а таких тут две трети от общего числа заключённых) – получают всего лишь 4 доллара в месяц за работу по графику неполного рабочего дня. Есть и такие, у кого вообще нет денег. Кое-кто из заключённых находят не связанную с криминалом работу в «теневом секторе тюремной экономики» – стирают и гладят одежду для других, убираются в их комнатах, оказывают парикмахерские услуги. Кто-то рисует поздравительные открытки или портреты или занимается любым другим видом прикладного творчества, чтобы улучшить своё материальное положение. Значительная часть заключённых вовлечены в контрабанду продуктов питания или другие схемы извлечения прибыли. Некоторые даже умудряются посылать какие-то деньги своим семьям на волю!

В тюрьме можно обойтись и совсем без денег. Вам гарантировано трёхразовое питание, рабочая одежда и основные туалетные принадлежности. Вы можете кинуть свои грязные вещи – на которых стоит печать с вашим именем и номером шкафчика – в корзину для белья, и оно, выстиранное, появится в раздевалке, в вашем шкафчике, несколькими днями позже. Там же, в раздевалке, можно ежедневно менять носки и полотенца.

Тем не менее, быть в тюрьме без гроша не очень приятно. Чувствуешь себя обездоленным. Ведь ты не можешь покупать товары, которые в нашей культуре стали главным признаком индивидуальности. Правда, никто не относится к тем, у кого нет денег, с презрением, если вы, конечно, не становитесь вечным халявщиком и не начинаете клянчить всё у других. Некоторые парни привыкают довольствоваться в тюрьме малым, хотя на воле жили на широкую ногу. Но абсолютное большинство постоянно пытаются заработать тем или иным способом.

В прошлом уже были моменты, когда мой образ жизни можно было назвать спартанским, особенно в тот период юности, когда я много путешествовал и все мои вещи вполне умещались в рюкзак. Этот аспект тюремной жизни меня даже радовал – я вновь учился обходится малым. Моё временное монашество только усиливало это намерение. Я старался постоянно себя проверять – спрашивал себя: «Действительно ли мне нужна вот эта вещь?». К тому же, мой шкафчик для вещей, который не был особо вместительным, и так уже был до предела забит книгами и разнообразной корреспонденцией.

Лично у меня не было необходимости зарабатывать во что бы то ни стало. Моя семья слала мне денежные переводы, начиная с четвёртого месяца заключения. Поэтому не мне судить о том, каково это – отбывать наказание в тюрьме, не имея средств к существованию. Я тратил 75 процентов того, что зарабатывал сам, и того, что мне присылала семья, на почтовые издержки, так как вёл интенсивную переписку, и на звонки своему сыну, который остался в Южной Америке. Остальное я тратил на средства личной гигиены и еду. Раз в год я приобретал новые кроссовки. На рождество я набирал в лавке всяких вкусностей и устраивал праздничную вечеринку для своих друзей и соседей.

Для тех, у кого водились деньги, существовал тюремный чёрный рынок, где можно было приобрести еду, вынесенную с тюремной кухни, и краденную одежду – в основном носки, бельё и полотенца. Можно было также заказывать прямо в свою комнату еду, которая была гораздо лучше той, что давали в общей столовой. В меню были трёхдюймовые многослойные сандвичи, настоящие гамбургеры, сандвичи с омлетом, а иногда даже буррито. Стоило такое блюдо от 75 центов до доллара. Можно было также купить свежие помидоры, зелёный перец, лук и приготовить сальсу для традиционного тюремного начоса. Сами чипсы всегда продавались в лавке.

Я даже как-то наблюдал, как с кухни вынесли всё необходимое для приготовления пиццы. Тесто эти умельцы подготавливали на кухне заранее, а в комнате в пиццу добавляли начинку в соответствии с пожеланиями заказчика и разогревали в микроволновой печи, которые с некоторого времени появились во многих жилых помещениях. Раньше все стряпали на ворованных инфракрасных обогревателях. Мой друг использовал такой – он жарил на нём в формочке для печенья котлеты для гамбургеров, которые делал на заказ.

Заключённым запрещён товарно-денежный обмен, поэтому любой вид бизнеса автоматически нарушает правила и может повлечь за собой наказание. Но проконтролировать этот процесс невозможно, и люди постоянно покупают, продают и просто обмениваются разнообразными «товарами и услугами», занимают друг у друга, делают ставки на результаты спортивных состязаний или играют в карты на деньги. В качестве основных валют выступают – монеты, наборы почтовых марок, сигареты и товары из тюремной лавки.

Если кто-либо проиграл крупную сумму или задолжал тюремному юристу за консультацию, то дело, как правило, улаживается с воли – родственники должника переводят положенные суммы на соответствующие счета. Главным вечерним развлечением в тюрьме являются азартные игры. Кое для кого это реальный источник дохода. Где-то в семь часов вечера игроманы превращают комнаты для просмотра телевизора в казино, где режутся в покер до тех пор, пока в помещениях не выключат свет.

Несмотря на весь этот «товарооборот», усилия администрации тюрем поддерживать примерно одинаковый уровень жизни заключённых – как с точки зрения материального достатка, так и с точки зрения социального положения – весьма эффективны, и это очень хорошо. Даже те, чьи финансовые возможности поистине безграничны, не имеют возможности как-то выделяться на фоне других заключённых федеральных тюрем. Можно купить лишь ограниченное количество кроссовок и спортивных костюмов и съесть лишь определённое количество «нелегальных» сандвичей.

Сразу по прибытию я нашёл себе работу в департаменте образования, где, как мне показалось, я смогу честно зарабатывать, применив свои знания для обучения других заключённых. Я работал полный рабочий день, обучая людей читать и помогая им подготовиться для сдачи теста на соответствие уровню программы средней школы. Мне нравилась эта работа и я был доволен. Моя должность старшего преподавателя позволяла мне зарабатывать 60 долларов в месяц.

Понимая, что мне сильно повезло, что моя семья поддерживает меня материально, я никогда не критиковал тех, кто вынужден был промышлять нелегальным бизнесом, а те, кто ещё и умудрялся при этом посылать деньги своим нуждающимся близким на волю, вообще вызывали у меня искреннее уважение. Однако меня сильно расстраивало, что исправительная система организована таким образом, что заключённых как будто нарочно подталкивают к тому, чтобы они набирались опыта в незаконных махинациях и воровстве – ведь подобные навыки приведут их в будущем к повторным нарушениям закона и к новым тюремным срокам.

Полностью дистанцироваться от участия в тюремном чёрном рынке было довольно сложно. Нравилось мне это или нет, но уголовный мир был тем обществом, в котором мне приходилось существовать. В результате мне пришлось сбалансировать два вида обетов – обеты личного освобождения и обеты помогать другим. При организации даже незначительного мероприятия – такого, как, например, вечеринка по случаю дня рождения кого-нибудь из друзей – не обойтись без тюремного чёрного рынка. Обычно в таких случаях мы покупали традиционный набор для начоса. Я также должен признаться, что несколько раз заказывал «нелегальную» пиццу, которая, к слову, была вовсе недурна. Но я всегда делился пиццей с пациентами хосписа, и, вероятно, поэтому не испытываю теперь чувства вины.

Иногда учащиеся просили меня о юридической помощи – например, составить заявление в комиссию по условно-досрочному освобождению – но я всегда отказывался от вознаграждения, которое они пытались мне за это вручить. Я с самого начала решил для себя, что не буду наживаться на своих товарищах по заключению.

О юридической помощи меня просили регулярно. Возможно, люди считали, что я достаточно образован для такой работы. Временами мои жена и сын, живущие в Южной Америке, испытывали реальные проблемы. В такие моменты я действительно подумывал, не начать ли мне подрабатывать тюремным юристом. Однако каждый раз, после мучительных размышлений, я переступал через свою гордость и обращался за помощью к родителям или друзьям из буддийской общины. Мне пришлось преодолеть давно сложившийся стереотип – попытаться «срубить» лёгких денег вместо того, чтобы обратиться за помощью. Для меня это безусловно было изменение к лучшему, и я полагаю, что так было лучше и для моего сына. Щедрость моей семьи и друзей не знала границ. Семья обеспечила его всем необходимым в повседневной жизни, а друзья из общины собрали деньги, необходимые для того, чтобы он смог навестить меня, а затем отправиться в Новую Шотландию, чтобы принять участие в молодёжном проекте «Солнечный лагерь».

Другой аспект правильного образа жизни заключается в том, как выстраивать отношения с коллегами по работе и персоналом тюрьмы. Заключённые и тюремный персонал обычно не очень ладят. Люди, работающие в тюрьме, понимают, что заключённые в любом случае будут подворовывать, и часто закрывают на это глаза. Считается, что возможность выносить всё, что плохо лежит – это как бы дополнительная привилегия для работающих заключённых, позволяющая сохранить в коллективе хороших работников. Особенно эта система развита на кухне и в больничных отделениях.

Лично я всегда пытался быть честным со своим начальством – по крайней мере, когда речь шла о моих поступках. И я всегда старался сделать свою работу наилучшим образом. Я делал всё возможное, чтобы поддерживать своих коллег и быть полезным для учащихся. Такой подход вызывал уважение и у тюремного персонала, и у заключённых. Несмотря на то, что большинство заключённых обычно стараются увиливать от работы, тем не менее они с уважением относятся к тем, кто действительно старается изо всех сил. Разумеется, если он не начинает делать вид, что он больше не такой же заключённый, как они, а представитель персонала. К тому же, сама моя работа была связана с помощью заключённым. Конечно же, меня уважали!

Иногда мои товарищи просили меня утянуть что-нибудь из офиса. Начальство обычно выделяло мне всё необходимое для работы, и я просто делился с ними своими собственными запасами. Если они подбивали меня вынести из офиса что-нибудь посерьёзней, я обычно парировал тем, что это слишком рискованно и не стоит того, чтобы потерять хорошую работу, и что я этого делать не буду. Но если человек казался мне достаточно открытым, то я объяснял ему суть своих монашеских обетов.

Очень мало кто считает кражу казённого имущества чем-то аморальным. Заключённые воспринимают это как изъятие наживы, награбленной неприятелем, или как сведение счётов. Даже весьма набожные христиане, которых я встречал в местах заключения, не считали воровство «у системы» делом предосудительным. Лично для меня тут дело не столько в морали, сколько в дисциплине. Я решил, что буду вырабатывать у себя определённые качества, а умение утащить то, что плохо лежит, к ним точно не относилось.

Я хорошо понимал, почему заключённые во что бы то ни стало пытаются бороться со всеми теми несправедливостями, которыми полна современная исправительная система, и что они считают воровство частью этой борьбы. Но, к сожалению, такой подход, без сомнения, являлся саморазрушительным для них. Я потратил немало часов, размышляя о том, как должна была бы быть организована исправительная система, чтобы воспитать в заключённых достоинство и поощрять этические принципы правильного образа жизни, а не вызывать у людей обиду, ненависть и не подталкивать их к воровству. Возможно, в будущем у меня появится шанс применить какие-то из своих идей на практике. Но иногда, честно сказать, единственное, чего я хочу, так это чтобы все тюрьмы разом исчезли к чёртовой матери, потому что в таком виде, в каком они существуют сейчас, они не пригодны для существования в них людей.

 

Глава 4

Смерть без символа веры

Когда я выходил из комнаты, вслед мне раздался слабый, трогательный голос Бака: «Благослови тебя Господь… тебя и твою семью». Я остановился и ответил: «Пусть и тебе, Бак, и твоей семье бог тоже дарует своё благословение».

Как буддист, я всегда считал выражение «благослови тебя Господь» немного странным, но позже оно вошло у меня в привычку. Когда «благослови тебя Господь» говорил Бак, то это было от всего сердца. Он действительно желал вам благословения бога, и его голос переполнялся эмоциями. Я тоже говорил это вполне искренне, но имел ввиду немного другое.

Общение с последователями разных религиозных конфессий – в основном теистических, связанных с единым богом – было одним из сложных и интересных аспектов добровольной работы в хосписе.

Иногда в моём уме происходила настоящая схватка концепций, спровоцированная работой с людьми, исповедующими разные доктрины. Мне хотелось сохранить искренность в своём стремлении помогать другим людям и в то же самое время оставаться честным с самим собой.

В большинстве случаев это не представляет никакой проблемы. Это случается тогда, когда все концептуальные различия отброшены и происходит прямой душевный контакт. В такие моменты как бы возникает одновременное понимание всей глубины и таинства жизни и смерти. Для этого не требуется особая терминология, а порой вообще какие-либо слова.

Основополагающие принципы ухода за пациентами тюремного хосписа предельно просты. В течение всего времени пребывания человека в хосписе мы обеспечиваем ему необходимую физическую и бытовую помощь и просто стараемся всегда быть рядом. Мы относимся к пациентам с пониманием и оказываем им моральную поддержку – делаем всё то, что делали бы его близкие, будь он на свободе. Самое важное – это помочь людям избежать негативных и саморазрушительных проявлений, которые могут возникнуть у них как ответная реакция на характерные для тюремной системы бессердечие и жестокость.

Мы пытаемся помочь пациентам найти в себе силы для того, чтобы повысить качество жизни, придать ей смысл и с пользой провести то время, которое у них осталось. Если они хотят разрешить какие-то личные или семейные проблемы или завершить какие-нибудь незаконченные дела, то и тут мы идём им навстречу.

Когда же начинается сам процесс умирания, который длится от нескольких дней до нескольких недель, вся забота о пациенте сводится к избавлению его от физической боли, а также от ощущения дискомфорта и страха. Мы прилагаем все силы к тому, чтобы пациент чувствовал себя комфортно и меньше боялся.

Обычно именно в такие моменты умирающие начинают говорить о боге и духовности, просят помолиться за них или даже провести церковную службу. Я читал как-то о женщине, которая выполняла роль священнослужителя для больных любых конфессий. Она рассказала, что её наставник предложил ей попробовать подняться выше собственных религиозных убеждений для того, чтобы духовно сблизиться с умирающими – разделить с ними подобающие их вероисповедованию молитвы. Я тогда понял, что могу использовать этот исполненный доброты метод и для собственной работы в хосписе.

В самом начале своей работы я избегал совместных молитв и не использовал терминологию и концепции тех доктрин, в которые не верил, включая и католицизм, к которому меня приучали в детстве. Я всегда с готовностью отзывался на просьбу пациентов почитать им библию или другие религиозные тексты, но молитва была линией, за которую я никогда не переходил. Если нужно было молиться, я вызывал тюремного священника или другого добровольца, который относился к тому же вероисповеданию.

Но вот однажды случилось так, что позвать было некого. Я был наедине с пациентом, который был мне другом и должен был вот-вот умереть. Ему был нужен кто-нибудь, чтобы вместе помолиться. После того случая я ещё много раз попадал в подобные ситуации, и моя реакция не всегда была одинаковая – иногда мне было легко пойти навстречу, а иногда и не очень.

Но со временем я пришёл к выводу, что практикующий буддист, который свободен от теистического воззрения и обладает обычным мирским пониманием духовности, может найти общий язык с последователями любой конфессии. Буддизм характеризуется отсутствием застывших догм, его подход к жизни и смерти основан на опыте. Буддизм признаёт непостоянство реальности. Фундаментальная основа буддизма – безусловная добродетель (природа Будды) – это что-то, что хорошо понятно каждому пациенту, и что он может с лёгкостью принять.

Рауль…

Одним из больных, с кем мне пришлось работать, был мексиканец лет пятидесяти пяти. Это был его первый срок, и в тюрьму он прибыл совсем недавно. Здесь ему и поставили диагноз – рак желудка и рак лёгких в терминальной стадии. До того, как его поразила болезнь, это был сильный, властный человек – глава двух семей, одна из которых жила в Мексике, другая в США. Вся его жизнь была разрушена в один миг, и поэтому он был очень зол на весь мир. Общение с Раулем давалось мне нелегко. Иногда я даже не понимал, зачем он попросил помощи у добровольца хосписа. Его соседом по палате был его собственный друг, и он отлично справлялся с той работой, которую обычно делали добровольцы. Я просто не понимал, зачем ему понадобился я, тем более, что он явно не стремился раскрывать мне свою душу. Равнодушие пациента к визитам добровольцев хосписа – это из ряда вон выходящее явление.

Каждому работающему заключённому предоставляется ежегодный отпуск. Свой очередной отпуск я собирался провести в своей одноместной комнате – провести интенсивный ретрит по медитации. В первый же день десятидневного «отпускного» ретрита моё затворничество было нарушено охранником, который сообщил, что меня срочно вызывают в онкологическое отделение хосписа. Раулю резко стало хуже.

Следующие пять дней я проводил по 4–5 часов ежедневно, сидя у кровати злющего парня, который до этого едва ли со мной разговаривал. Раньше он просто прогонял меня, когда я заходил его проведать. Теперь же – когда грянул кризис – стало ясно, что он рад моему присутствия, а значит, я должен был что-то сделать для него.

Рауль едва мог разговаривать. Несмотря на воздействие морфина – он и принимал его внутрь, и получал внутривенно – его мучили сильные боли. Необходимость отхаркивать мокроту вынуждала его просыпаться каждые пять минут.

Я сидел возле кровати, наблюдая за его и своим собственным дыханием, и размышлял о смерти. Каждый раз, когда он просыпался, я помогал ему приподняться и сплюнуть в зелёный пластиковый таз, который был у меня наготове. Та близость, которая возникает между больным и тем, кто о нём заботится, позволила нам оставить позади всё, что мешало до этого нашему общению. Когда Рауль начинал беспокоиться, я советовал ему успокоить дыхание. Он мог выговорить пару слов, чтобы дать мне знать, что у него приступ боли, но в основном наше общение заключалось в том, что мы просто были вместе.

Во время ухода за Раулем мне не нужно было касаться религии или духовности. Эту задачу взял на себя его друг и сосед по палате – американский индеец, страдающий раком. Он же и вёл телефонные разговоры с семьёй Рауля. Ещё один пациент – испанец, который тоже проводил с ним много времени – всё время беззвучно читал молитвы, перебирая в руке чётки.

До самой смерти Рауля я делал всё возможное, чтобы поддержать его. Мне кажется, это и есть суть помощи – духовной или любой другой – особенно, когда человек стоит на пороге смерти.

Кларенс…

Он был таким рослым, что его тело не умещалось на кровати. «Кларенс, ты меня слышишь?». Слегка повернувшись, он немного приоткрыл глаза. Дыхание его было неглубоким и явно давалось ему с трудом. «Привет, Кларенс. Я один из добровольцев, работающих в хосписе. Священник должен был тебя предупредить, что я приду».

Кларенс кивнул головой, но явно был полон сомнений. Тюремный капеллан сказал мне, что Кларенс исповедует буддизм. И поскольку я был единственным буддистом среди добровольцев, меня направили к нему. Из-за воздействия лекарств выглядел он довольно вялым. У него был запущенный случай рака лёгких, и жить ему оставалось совсем недолго. Несмотря на то, что он умирал от рака, его огромное тело было на вид вполне здоровым. Он дышал хоть и с трудом, но не так отрывисто и часто, как те, кто уже находится при смерти.

Я сказал Кларенсу, что я буддист. Он никак на это не прореагировал. Я потом уточнял у капеллана, не ошибся ли он, но тот настаивал, что Кларенс каким-то образом связан с буддизмом. В следующие несколько своих визитов я уже не касался этой темы. На тот момент Кларенс почти не общался со мной. Он лишь иногда открывал глаза и, глядя на меня, тяжело дышал.

Однажды я принёс ему открытку, на которой была изображена статуя Будды – хотел посмотреть, как он прореагирует. Никакой реакции. Тогда мне стало действительно не по себе. Возможно, он был рьяным баптистом или исповедовал какое-то другое учение, а я тут размахиваю изображением Будды у него перед носом. С этого момента я оставил все попытки разобраться с религиозными убеждениями Кларенса и сконцентрировал своё внимание на том, чтобы облегчить его страдания и помочь преодолеть страх.

Я провёл с Кларенсом около пяти часов в тот вечер, когда он умер. Обычно в отделении и складной стул найти непросто, а тут мне выдали механическое раздвижное кресло, которое обычно используется для сеансов химиотерапии. Я поставил кресло рядом в кроватью Кларенса и так и просидел с ним до самого конца.

Я знал, что Кларенс близок к смерти. Это было очевидно – я видел характерные изменения, произошедшие с его дыханием, цветом глаз и оттенком кожи. Я следил то за его дыханием, то за сердцебиением (пульс был виден даже под кожей на его теперь уже провалившейся груди). Я протирал его лоб влажным прохладным полотенцем и советовал ему глубже дышать, расслабиться и ничего не бояться. В свободные минуты я читал про себя книгу по медитации и практиковал осознанное дыхание.

Каждый раз, когда Кларенс сильно волновался и начинал судорожно ловить ртом воздух, я проводил с ним медитацию по синхронизации дыхания. Выдыхая, я раз за разом медленно произносил долгий звук «Аааааа» и просил Кларенса синхронизировать своё дыхание с этим звуком. В результате его дыхание ощутимо замедлялось, и было заметно, что мышцы его тела расслаблялись. Я использовал эту технику, проводя с умирающими их последние часы, и с тех пор всецело полагаюсь на её силу и действенность.

Внезапное изменение дыхания Кларенса было знаком того, что он вот-вот простится с жизнью. Я сел поровнее и привёл своё дыхание к ритму дыхания Кларенса. Я дышал синхронно с ним какое-то время и затем, когда у меня уже не оставалось сомнений, что пришли его последние минуты, я заговорил с ним мягким голосом. Я сказал ему, что пришёл момент его смерти и что не надо этого бояться. Что ему лишь нужно оставить всё позади и успокоиться. Пока я говорил, его дыхание становилось всё реже, а затем полностью прекратилось. За этим последовали ещё три удара сердца и последний выдох. Кларенс умер.

Джон…

Джон пытался манипулировать другими. Он утомил большую часть персонала и поссорился практически со всеми своими друзьями. Бывало, он отказывался от пищи и не принимал лекарства. У него случались приступы депрессии, когда он вообще отказывался делать что-либо сам и настаивал, чтобы ему помогали другие люди. Он затевал склоки со всеми, с кем мог – с персоналом, с начальством, с членами своей семьи, а временами и со мной тоже.

В моей практике отношений с пациентами хосписа этот случай был настоящим испытанием. Однажды получилось так, что я отказался везти его из палаты в комнату отдыха на кресле-каталке (в котором он абсолютно не нуждался), когда он пререкался с кем-то из персонала, попытавшимся это кресло у него забрать. Он пригрозил, что откажется от моих услуг добровольца хосписа, я же твёрдо настаивал на том, что ему полезно передвигаться пешком. В конце концов он вскочил и, толкнув мне кресло-каталку, в бешенстве удалился в сторону комнаты отдыха. Вечером мне передали, что Джон отказывается от моих услуг (это было уже в третий или четвёртый раз к тому моменту). Я не заходил к нему несколько дней, а когда всё же заглянул в его плату, единственное, что он мне сказал, было: «Ну где тебя носит?»

Мне было не по себе от того, что я не понимал, как поступить с Джоном – просто помогать ему или способствовать тому, чтобы он стал более самостоятельным. Я был его добровольным помощником четырнадцать месяцев и виделся с ним ежедневно. По выходным мы обычно проводили вместе всю вторую половину дня, особенно когда в погожие дни у меня получалось убедить его выйти прогуляться во двор. В какой-то момент Джон начал так сильно переживать, что тюремное начальство откажет ему в освобождении по состоянию здоровья, что перестал принимать пищу. Он решил, что либо доведёт себя до такого критического состояния, что его будут вынуждены отпустить домой, либо умрёт от голода, решив таким способом все проблемы. В конце концов он так ослаб, что его перевели в реанимацию.

Как-то раз, пятничным утром, мы собрались посетить иудейское богослужение. Джон был вполне способен одеваться сам, но в тот день он, как и обычно, захотел, чтобы это сделал я. Он молча лежал и смотрел на меня с вызовом – как будто только и ждал, что я начну возражать. Мы и так уже опаздывали, к тому же у меня не было настроения препираться. Я нашёл его носки и начала натягивать их на его ноги. Когда Чогьям Трунгпа Ринпоче – мой учитель – был частично парализован, я точно так же помогал ему одеваться. И вот теперь, когда я пытался надеть носок на ногу Джона, пытаясь при этом не сделать ему больно, мне вдруг на мгновение показалось, что передо мной лежит мой учитель. Это видение длилось лишь один миг, но этого было достаточно, чтобы меня переполнили преданность и устремлённость. С того самого момента меня больше не мучили никакие сомнения и я не колебался ни минуты, когда Джон просил о помощи. Вся эта дилемма – поддаваться на манипуляции или нет – просто перестала существовать.

В конце концов Джон – как он того и хотел – получил освобождение по состоянию здоровья. Став свободным человеком, он ушёл из жизни с миром, и до последнего момента с ним находился его близкий друг. Это случилось в больнице Майями через два дня после его освобождения.

Работа в хосписе много раз так или иначе возвращала меня с небес на землю. Мне приходилось иметь дело с людьми разной веры из самых разных слоёв общества. Десятки больных – контрабандисты, мошенники, байкеры, грабители банков и сами банкиры. Это были американцы, кубинцы, мексиканцы, колумбийцы, индейцы и гаитянцы. Они были католиками, протестантами и атеистами. Со многими из них мы действительно сблизились, и они навсегда останутся в моей памяти, но один человек всегда будет занимать особое место в моём сердце. Мой индейский друг Джо Стар.

Джо…

«Сегодня мы пропарим тебя до самых косточек, брат. Это будет пар, достойный настоящего воина», – пообещал мне мой друг Джо, когда я вёз его на кресле-каталке вверх по пандусу, ведущему к часовне.

«Отличная новость», – проворчал я про себя: «Как-будто мне мало было предыдущих визитов в это ваше пекло!». Я часто бывал в традиционной индейской парильне, пока отбывал срок, и иногда мне казалось, что меня вот-вот свалит с ног тепловой удар.

Однако в тот раз мне повезло – на улице было прохладно, и каждый раз, когда дверь в парильне открывалась, внутри становилось полегче. Я провёз Джо через часовню к пустырю, где и находилась парильня. Несколько человек из «братства парильни» пришли заранее и занимались приготовлением костра для нагревания камней. Джо широко улыбался – словно предчувствуя, что уж сегодня он точно прокипятит меня – своего маленького брата – от всей души.

Мне было немного страшно, хотя в целом я любил принимать участие в этом ритуале. Это была мощная духовная оздоравливающе практика, и после неё я всегда чувствовал себя обновлённым – как будто я пробудился и заново обрёл связь со своей истинной природой. Но чрезмерный жар, который иногда разводили в парильне братья, пытаясь взять друг друга на слабо, действительно пугал меня. Сегодня, судя по всему, они были как раз настроены довольно серьёзно.

Джо боролся с раком лёгких уже около года. Он прошёл несколько курсов химиотерапии и радиационного облучения, и для него это было непростое испытание. Он вообще воспринимал всю эту ситуацию, как воин воспринимает сражение, и рассуждал, как традиционный шаман, идущий по дороге к смерти. Мы проводили много времени вместе, обсуждая в основном две книги, которые являлись для нас основой для медитации – «Путь индейской трубки» Джона Редтейла и «Исцеление в жизни и в смерти» Стивена Левина.

Джо с уважением относился к тому опыту, который я получал благодаря буддийской практике, но постоянные походы в парильню он явно использовал в качестве теста – хотел убедиться, что в моих жилах течёт кровь настоящего воина.

В первый заход в парильне обычно было так жарко, что я начинал задыхаться и был на грани потери сознания. Когда я уже дошёл до того, что принялся судорожно глотать ртом воздух, я вдруг вспомнил, что мне следовало бы замедлить дыхание. Я медленно втянул обжигающий воздух поглубже в лёгкие, и благодаря жару погрузился в некое подобие транса до самого конца нашего первого захода. Всё смешалось воедино – жар, звуки барабана, песнопения и молитвы. И фоном к этому круговороту был страх – страх смерти.

Второй заход оказался ещё почище первого. Не знаю, как долго он длился, но я уже готов был затянуть: «Хо митакуе оясин» (Мы все одной крови!) – молитву племени Лакота, произнесение которой означает, что дверь в парильню пора открывать, – когда это, к моему облегчению, сделал сам ведущий церемонии. Все присутствующие подхватили пение, и это было самое раскатистое исполнение «Хо митакуе оясин», какого я не слышал в парильне ни до этого, ни после. Я не протянул бы внутри ни минутой больше. Потом было ещё два захода, один жёстче другого, и в конце концов я вырубился и пролежал на полу довольно много времени.

Когда мы ехали обратно через часовню, капеллан остановил нас и спросил Джо: «Что ты сделал с Флитом? Он красный как рак!» Джо улыбнулся и сказал: «Да уж. Жар в этот раз был хорош. Это был жар, достойный настоящих воинов. У тебя получилось, брат. Теперь ты воин».

Это, впрочем, было слабым утешением. Я подозревал что это не пройдёт даром для моего здоровья, да и сам Джо выглядел довольно неважно – он откинулся на спинку кресла и обмяк. По дороге домой мы оба не проронили ни слова.

Джо умер от рака лёгких через два месяца после того случая. За два дня до его смерти мы последний раз вместе посетили ритуальную парильню – место, где Джо чувствовал себя дома. В этот раз сильно не разогревали – Джо готовился к смерти. После окончания церемонии инипи (так у индейцев называется парильня) и завершающей передачи священной трубки он не стал выходить наружу.

Даже когда мы сняли одеяла с ивовых прутьев, конструкция из которых служила каркасом парильни, Джо всё ещё лежал на земле, придвинувшись поближе к тёплым камнями, свернувшись в позу эмбриона и уткнувшись лицом в лоно своей любимой «Бабушки Земли». Кто-то из участников церемонии начал беспокоиться, что Джо умер, а я тихо сказал: «Нет, вряд ли. Я думаю, он просто практикует».

Джо много раз рассказывал мне, как бродил в горах неподалёку от своего дома и о том, как много узнал во время этих прогулок о растениях и животных. Его любимой темой было то, как животные ведут себя, когда заболеют. Он заметил, что больные животные обычно уходят в уединённое место, ложатся, сворачиваются калачиком и ждут так до тех пор, пока не поправятся или не умрут. Джо часто повторял, что он поступил бы точно так же, если бы смог попасть домой, поэтому я не был удивлён его решению умереть в одиночестве.

После последнего посещения инипи я так его больше и не видел. Два дня спустя меня вызвали в его палату, но когда я пришёл, он уже был двадцать минут как мёртв. Я посидел рядом с ним, прочёл несколько молитв и попрощался. Жаль, я не настолько хорошо знал песни для инипи, чтобы пропеть ему одну из них. Но мне кажется, что свою последнюю песню мы с ним всё же успели спеть.

Пока я сидел у его кровати, я практически ощущал запах дыма, слышал бой барабана и звуки песен. Позже я с радостью узнал, что Джо отвезли домой, где его семья уже приготовила всё необходимое убранство для церемонии похорон. Надеюсь, что перед тем, как снова пуститься в путь, дух Джо сможет ещё разок побывать в любимых горах Нью-Мексико. Мне жаль, что я не был с Джо в его последние часы, но я знаю, что это был его собственный выбор – умереть в одиночестве.

Потом пришли охранники – им нужно было сфотографировать тело Джо и собрать его вещи. Я пошёл проводить их, пытаясь спрятать наворачивающиеся на глаза слёзы. Мне было одновременно и горько, и радостно – я осознавал своё несовершенство и незащищённость, но я был человеком полным жизни, и это делало меня по-настоящему счастливым. Это мгновение было яркой искрой света в этом тюремном мире – мире, который всеми силами пытался закрыть наши сердца и лишить нас человечности. Это мгновение светлой печали мне подарил мой друг Джо.

 

Глава 5

Избавление от депрессии

Тень депрессии нависала надо мной с самого начала заключения. Она следовала за мной везде, выглядывала из-за плеча, таилась в уголках моего подсознания. Чёрная дыра отчаяния и мрака. Когда я ждал суда и приговора в окружной тюрьме, то временами единственным моим желанием было просто лечь и умереть. У меня подкосились колени, когда я услышал приговор – тридцать лет без права досрочного освобождения. Мой адвокат еле успел меня подхватить. Это был просто какой-то сюрреализм. Я видел как участники стороны обвинения празднуют победу – суд признал меня виновным по всем пунктам. Мне казалось в тот момент, что моя жизнь окончена. Перспектива распрощаться с сыном, семьёй и всей своей привычной жизнью нанесла мне такой сильный удар, какого я ни разу до этого не получал – я был опустошён и повержен. У меня голова пошла кругом. Я с трудом понимал, что происходит вокруг. Единственной мыслью, которая крутилась в моём уме, было: «Не вздумай разрыдаться на глазах у этих выродков!»

В перерывах между заседаниями суда по моему делу меня приводили в общую камеру. Там я стал свидетелем того, как федеральные маршалы развлекались, потешаясь над реакцией осуждённых на вынесенный ими приговор. Глядя на это, я дал себе слово, что ни за что на свете не позволю им увидеть, что я сломлен. В момент, когда я услышал приговор, мне чудом удалось подавить волну боли. Ночью, когда я в одиночестве сидел камере, я был готов зарыдать в любую минуту. Но я не мог этого допустить. Меня поместили в камеру, находящуюся в блоке окружной тюрьмы, который обычно пустовал. Это был изолятор и там была видеокамера. Они, похоже, боялись, что я попробую покончить с собой. Это была наполненная мраком, бесконечная, бессонная ночь на краю бездны. В тот момент, когда я был уже на грани отчаяния, что-то переключилось у меня внутри – я принял решение жить и бороться. Несмотря на это, мрак не отпустил меня. Он остался со мной, постоянно подсовывая мне идею, что если я сдамся, то это якобы решит все мои проблемы.

Когда сидишь в тюрьме, то всё время находишься на грани депрессии, особенно если осуждён надолго. Кажется, что время остановилось. Иногда мне казалось, что я уже так долго нахожусь в тюрьме, что я просто не верил, что этому когда-нибудь настанет конец. В конце туннеля не было видно никакого света, и я даже не знал, смогу ли выбраться отсюда живым. В рамках программы добровольной помощи пациентам хосписа я много раз сталкивался с людьми, которые были или моими ровесниками, или даже младше меня. Заболев раком, они так и не смогли оправиться и умирали в одиночестве в тюрьме. Не забывал я и о том, что могу стать жертвой насилия. Если не лезть на рожон, то в большинстве случаев можно избежать конфликта, но в тюрьме ни в чём нельзя быть уверенным до конца.

В конечном итоге, годы, проведённые в заключении, стали для меня опытом, ведущим к трансформации и истинному освобождению. Но довольно часто в глубине моего сердца всё ещё возникали ощущение боли, чувство потери и отчаяние полной безнадёжности. Большую часть времени мне удавалось не думать о том, сколько ещё лет, месяцев и дней мне осталось – такие подсчёты могли бы свести меня с ума. Но иногда выходила неизбежная осечка. и я оставался один на один с мыслями о своём 25-лентем сроке заключения (он был снижен благодаря апелляции с 30 до 25 лет через три года после вынесения приговора), и тогда ничто не могло защитить меня от боли. Я привык жить в реальности, где для меня отсутствовала возможность вернуться домой. Я думал о своём сыне, которому придётся расти без отца, и эта мысль доставляла мне такую острую боль, какую, как мне казалось, просто невозможно вытерпеть. Я готов был биться в истерике, размозжить себе голову о стены камеры или низвергнуться в преисподнюю мрака и отчаянья.

Спустя долгие годы заключения, проведённые в ежедневных занятиях медитацией и строгих ретритах, моё восприятие боли и мрака претерпело радикальную трансформацию. Я обнаружил, что теперь, когда я падал в глубины безнадёжности и боли, испытывая жуткую, практически парализующую агонию, моя осознанность или, другими словами, ум, погружённый в медитацию, каким-то образом концентрировался лишь на самом переживании – я пребывал в прямом переживании этого опыта, не вовлекаясь в круговорот мыслительного процесса. Когда у меня это получалось, я ощущал осознанность как возникающее вокруг боли пространство. Потом боль просто растворялась в этом пространстве, и я оказывался в состоянии радости, практически счастья. Первый раз это переживание показалось мне неестественным и сомнительным, но со временем я к нему привык и с радостью отметил, что моя практика медитации стала тем методом, который позволяет мне работать со своими болью и отчаяньем и трансформировать их.

Переживание освобождения – когда видишь и чувствуешь резкую боль, а потом она растворяется в пространстве радости – было настоящим чудом. Это переживание позволило мне обрести уверенность в своей жизни, в своём духовном пути, в практике медитации, в возможности работать с любой жизненной ситуацией, вне зависимости от того, насколько она наполнена страхом и болью.

Возникший из боли и отчаянья осуждённого на долгий срок заключения узника, этот опыт трансформации привёл меня к переживанию всеобъемлющего, безусловного оптимизма. И действительно, какие могут быть в тюрьме условия для оптимизма? На тот момент в моей жизни и окружающей обстановке не было ничего, что могло бы послужить причиной для радости, скорее наоборот. Моя жизнь была трагедией, с какой стороны ни посмотри. И тем не менее, находясь у самого края бездны, я обнаружил радость, причиной которой никак не могло быть то, что происходило вокруг. Эта радость вызывала непоколебимую уверенность в том, что в самом сердце моей природы существует что-то хорошее – что-то, на что можно положиться. Мой собственный прямой опыт переживания трансформации боли и депрессии в радость и оптимизм является основным оплотом моей глубокой веры в то, что практика медитации способна полностью изменить современную исправительную систему.

Для добровольца хосписа депрессия может стать настоящим врагом. Одним из моих первых подопечных был Джон. Бывший байкер и шоумен, он был довольно придирчивым пациентом. Когда меня представили Джону как его добровольного помощника по хоспису, случилось сразу два происшествия. Во-первых, уже по пути на выписку его настигло известие о том, что его досрочное освобождение по состоянию здоровья аннулировано. Оказалось, что лечащие врачи проинформировали комиссию по условно-досрочному освобождению, что в лечении страдающего от рака Джо наметился прогресс, и комиссия в последнюю минуту отменила своё решение о досрочном освобождении по состоянию здоровья (такое освобождение иногда предоставляется заключённым для того, чтобы они могли умереть дома, в кругу семьи). И почти сразу же после этого случилось второе происшествие – Джон получил известие о смерти отца. Они были очень близки, и Джо впал в отчаянье. Он просто сдался – об этом легко можно было догадаться по его внешнему виду. Он не мылся неделями. Его длинные волосы и борода были грязными и взъерошенными. Ногти он не стриг, и под ними скопилась грязь. В его палате был невообразимый бардак. Вызывало недоумение, что больничный персонал допустил, чтобы всё зашло так далеко.

За следующие несколько недель мне удалось убедить Джона хоть немного привести себя в порядок и выходить прогуляться во двор, когда стояла хорошая погода. Джон потихоньку возвращался к жизни. На место депрессии вскоре заняли злость и яростная решимость во что бы то ни стало вырваться из тюрьмы. Джон решил задействовать все возможные рычаги правовой защиты и принялся писать во все подряд организации, которые, возможно, могли поддержать его усилия добиться освобождения по состоянию здоровья. Он ни за что не хотел умирать в больнице. Весь следующий год Джон был обречён испытывать взлёты и падения – надежду то и дело сменял страх, злобу – депрессия. В какой-то момент он отчаялся добиться чего-либо письмами и решил довести своё здоровье до критического состояния. Он решил, что либо его будут вынуждены отпустить домой, либо он просто умрёт и на этом всё кончится. Он перестал есть и стал угасать прямо на глазах. В конце концов его всё же выпустили. Джон умер через два дня после освобождения в городской больнице, где с ним до последнего момента был его старый друг, одержав таким образом свою «победу», как это можно было бы назвать в контексте несообразности современной исправительной системы.

За те годы, что я работал добровольцем в хосписе, помогая пациентам с физическими и психическими заболеваниями, в течение всей моей работы по подготовке заключённых к сдаче теста на соответствие уровню программы средней школы, за время занятий по медитации, которые я вёл в тюремной часовне, я много раз видел, как люди падают духом и сдаются. Они впадают в безнадёжную депрессию, а иногда даже умирают. Такое было не редкостью даже среди обычных людей – таких, как я сам. Они тоже загоняли себя в тупик и становились пациентами психиатрического отделения, не в силах придать смысл своему существованию в тюрьме, перестав даже думать о том, как будут жить после освобождения.

Сказать, что я испытываю чувство благодарности за то, что сумел не впасть в отчаяние, а научился с помощью медитации работать со своей депрессией и трансформировать её в счастье и оптимизм, это не сказать ничего. Я надеюсь, что этот потенциал к трансформации передался хотя бы некоторым из моих товарищей по несчастью, с которыми нас свела в те годы судьба.

 

Глава 6

Рокот изнутри

Как-то в день раздачи почты, которая обычно следовала сразу же после вечерней переклички «Всем встать, проверка койко-мест!», я получил полное благодарности письмо от мисс Кэрол Эванс – социального работника хосписа, находящегося в центральном районе Нового Орлеана. Она благодарила меня за литературу и учебные материалы по организации работы тюремного хосписа. Я послал ей эти книги, полагая, что они помогут ей организовать тюремный хоспис, где в качестве персонала работали бы заключённые. Речь шла об «Анголе» – исправительном учреждении штата Луизиана. Сейчас пациентами этого хосписа становятся пожизненно осуждённые, которые вынуждены умирать в этой печально известной тюрьме с самым строгим режимом.

Сложно выразить, насколько глубокое удовлетворение и признательность я почувствовал, читая письмо мисс Эванс. В тюрьме обычно испытываешь совсем другие чувства. Вместо доброты и понимания тюремная атмосфера день и ночь транслирует заключённым совсем другое чувство – унижение.

В тюрьме унижением наполнено любое ежедневное действие – утренний подъём, перекличка, исправительные работы, давка в очереди в столовую, проверка карманов при выходе из столовой, периодический досмотр камер, сдача анализа мочи на содержание наркотических веществ и конечно же – «ну-ка, прошманайте этого типа как следует» – тщательный обыск после свиданий с посетителями в гостевой комнате.

Это чувство унижения внедрено в исправительную систему в качестве постоянного посыла, который, порой осознанно, а порой и нет, усиливают и работники тюрьмы, и сами заключённые. Этот посыл состоит в том, чтобы напоминать нам, заключённым, что мы люди второго сорта – просто голоса на перекличке – и если и представляем собой какую-то ценность, то только как подопытный материал для растущей индустрии исправительных учреждений. Даже когда заключённые и работники тюрьмы общаются между собой непринуждённо, или даже по доброму подшучивают друг над другом, тем не менее, открыто или завуалированно, этот посыл присутствует всё равно: «Ты зэк, бандюга, нарушитель закона, а я нет. Я настоящий человек. Я действительно имею значение, а ты – никакого».

Меня всегда поражало, как заключённые умудряются не терять присутствия духа в такой негативной и удручающей атмосфере. Но нам приходится платить немалую цену за то, чтобы приспособиться к ней. Мы наращиваем по несколько защитных слоёв злости и ожесточения, обороняя себя от внешнего шквала порицания и от внутреннего мира ранимости и боли – от подтачивающих нас изнутри страха и одиночества. Прокуроры, судьи, тюремщики, газеты и телевидение, политики, воспитатели и само общество демонизировали нас и похоронили под толщей чувства вины и унижения. Всё это препятствует искреннему раскаянию и сожалению о содеянном, которые так необходимы для изменения и исправления. Вместо этого заключённые проецируют презрение и ненависть к себе вовне в форме гнева, озлобленности и враждебности по отношению к системе и тем, кто её представляет – работникам тюрьмы и полицейским.

Конечно, большинство из нас не ходят с понурыми лицами день напролёт. В нашей жизни присутствует много юмора, хоть юмор этот в большинстве своём чёрный. Но попробуй чуть-чуть «соскрести» этот верхний слой с любого заключённого, и сразу обнаружишь злобу, враждебность, а возможно – даже вызовешь приступ бешенства. Стоит лишь задать правильный вопрос, и большинство из нас с охотой поведает свою историю – уже многократно исполненный монолог, в котором в деталях описывается то, как непорядочно и несправедливо с нами обошлись государство, прокуроры и судьи, наши адвокаты, наши бывшие подельники, согласившиеся стать стукачами, и, конечно же, наши жёны и подружки. Эти драматические монологи звучат обычно не дольше нескольких месяцев, максимум год. И редко когда рассказчик, описывая переполненные хаосом и болью события, признаётся в том, какую роль он сам сыграл в произошедшем. Наши истории наполнены ненавистью, упрёками, осуждением и неприязнью. И они всегда про «них», не про нас.

Некоторым в конце концов надоедает рассказывать свою собственную мрачную историю снова и снова. А когда надоедает слушать истории других заключённых, становишься очень изобретательным, чтобы их избегать. Мне наскучило рассказывать свою историю уже много лет назад, и я всегда очень расстраиваюсь, когда, слушая чей-то рассказ, я забываюсь и снова вставляю в подобный разговор свои пять копеек. Признаюсь, из-за этого я шарахался от новичков с их жизненными историями, как от чумы, но если деваться было некуда, я старался выслушать их с состраданием, вспоминая, насколько сильно я сам нуждался в том, чтобы выпустить пар и выговориться сразу после суда и вынесения приговора.

Бо Лозофф, автор книги «Все мы в тюрьме» и основатель организации «Фонд милосердия», утверждал, что и раньше, и в наше время методы исправления преступников, а именно модели перевоспитания и наказания, всё своё внимание фокусируют на личности преступника, усиливая таким образом его уже и так сложившуюся склонность к нарциссизму, которая изначально и приводит большинство нарушителей закона в тюрьму. Те, кто полагает, что самым важным является перевоспитание, полагаются на метод «исцеления», превращая правонарушителя в объект, к которому применяются разнообразные психодинамические, когнитивные и поведенческие стратегии модификации. В результате преступник превращается в клиента или пациента. Модель наказания, по сути, идёт тем же путём, с единственным отличием, что стратегия здесь заключается в применении грубого метода заключения под стражу, приводящего к цикличному усилению у заключённого ненависти к себе: «Ты плохой, ты преступник, ты животное, ты негодяй», что ведёт соответственно к: «Я плохой, я преступник, я животное, я негодяй».

Ни одна из этих моделей не направляет и уже тем более не вдохновляет правонарушителей осознать свою ответственность за содеянное, попытаться исправиться и изменить своё будущее. Современная исправительная система требует от правонарушителей быть покорными, организованными потребителями индустрии исправительных учреждений, какую бы форму она ни принимала. Последняя идея в этой области – это использовать заключённых в качестве дешёвой рабочей силы на производстве и обязать их тратить свою минимальную зарплату на товары тюремных магазинов и на услуги связи, обогащая компании, организованные в рамках крепнущего тюремного индустриального комплекса.

В тюрьме привыкаешь к тому, что за тебя всё делает кто-то другой – принимает решения, составляет план действий, готовит еду, предоставляет медицинские услуги, стирает бельё и одежду. Это может привести нас к зависимому положению, к идеологии потребления, на которую, кстати говоря, ориентирован и внешний мир за пределами стен тюрьмы.

Такая модель наказания год за годом порождает всё больше озлобленных, ожесточённых, полных отчаяния мужчин и женщин, освобождающихся из заключения. Эта устаревшая исправительная система возвращает обществу зависимых, склонных к нарциссизму людей, которые желают оставаться после освобождения в центре внимания, третируя свои семьи и общины, требуя к себе особого отношения и поддержки на протяжении всей жизни.

Лозофф предлагает совершенно другой подход – относиться к правонарушителям с добротой и соблюдать все правила приличия и уважения, придавая им силы принять на себя ответственность за изменение своей жизни с помощью работы, образования и служения. Он предлагает заключённым приложить все усилия к тому, чтобы направить свою добровольную деятельность и служение туда, где это необходимо – как в самой тюрьме, так и за её пределами. Это поможет нам отвлечься от своих жизненных историй и сосредоточиться на нуждах других людей.

Работа добровольцем в тюремном хосписе – это одно из направлений подобной деятельности. Хоспис позволяет им избежать смерти в одиночестве, когда об умирающем некому позаботиться. Сотни пациентов тюремных хосписов и заботящихся о них добровольцев получили возможность подняться выше ожесточённости, обвинений и самооправдания. Они смогли взять под контроль свою жизненную ситуацию и разобраться со своим прошлым. Смерть стала для нас великим учителем, направляя к обнаружению основополагающей добродетели, присущей каждому человеку, и сострадания, спонтанно струящегося из открытого сердца.

Следование по пути медитации – это ещё один способ принять ответственность за свою жизнь. Это также даёт нам возможность быть полезными своим товарищам по несчастью. В тюрьме не всегда просто найти поддержку, ресурсы и материалы для того, чтобы помочь новичку научиться практиковать медитацию – вступить на духовный путь. У нас нередко возникают проблемы с учебной литературой, текстами практик, инструкциями по медитации и другими необходимыми материалами. Многие заключённые не имеют возможности контактировать с учителями и инструкторами Дхармы, которые живут за пределами тюрьмы. Так что же делать в такой ситуации? Ждать, когда кто-нибудь, кто находится на свободе, что-нибудь придумает и как-нибудь организует обучение Дхарме в нашей тюрьме? Неизвестно, сколько продлится такое ожидание. Вместо этого мы могли бы разработать свои собственные программы и работать с тем, что у нас есть. Я никогда не поверю, что эффективно функционирующие группы медитации в тюрьмах могут быть организованы только добровольцами, находящимися на свободе. Я абсолютно уверен, что успех в организации любой программы обучения медитации в тюрьме во многом зависит от нас самих – находящихся за решёткой мужчин и женщин, жаждущих истины и желающих идти по пути истинной свободы.

Многие из заключённых являются потребителями – пользуются плодами усилий других людей. Нас приучают к такому отношению на протяжении всей жизни. Но несмотря на это, многие программы, осуществляемые в тюрьме, такие как – реабилитационные группы, занятия в часовне, образовательные и спортивные проекты – иногда организуют и координируют сами заключённые. Каждую неделю они вдруг появляются, организовывают пространство и создают для других благоприятную ситуацию, работая таким образом на благо всей группы. Иногда подобные программы создаёт кто-то из тюремного персонала, или другие добровольцы не из числа заключённых. Но во всех остальных случаях эту ношу тянут на себе сами заключённые, являясь той движущей силой, которая посредством организации подобных программ меняет к лучшему жизнь за решёткой.

Я призываю всех заключённых, кто как-либо связан с практикой медитации, организовывать регулярные сессии практики медитации, самостоятельно или образовав группу единомышленников. Пусть в вашем исправительном учреждении это будет доступной для всех возможностью следовать по духовному пути. Для организации группы вам не нужен какой-то особый опыт. Вы можете связаться с различными официальными организациями – такими как, например, сообщество «Дхарма в тюрьмах», и они вышлют вам основные книги по Дхарме различных традиций – тибетского буддизма, дзэн, випассаны и других. Они также снабдят вас пособиями по медитации и инструкциями по организации группы. Абсолютно любой может организовать группу или простые встречи с единомышленниками для изучения и практики Дхармы. Это не означает, что вы непременно должны выполнять роль главы группы, учителя или любого другого лидера. Вы будете скорее равным среди равных практикующих, который принял на себя ответственность на благо других.

Некоторые из нас сталкиваются с непониманием и негативным отношением тюремных капелланов. Я советую заключённым не расстраиваться из-за этого и не вовлекаться в конфликты, от которых никому не будет никакой пользы.

Работая над организацией изучения Дхармы в условиях тюрьмы, как мне кажется, очень важно следовать основным принципам этого учения, которое мы выбрали сами и хотим теперь сделать доступным для других. Это принципы доброты, самообладания и сострадания. Практикуя терпимость, оставаясь дружелюбными и общительными, мы можем постепенно обратить внимание персонала на достоинства практики медитации. На них произведёт впечатление, что даже перед лицом трудностей в нашем поведении проявляются благие качества, и они постепенно станут более открыто воспринимать трансформирующую силу медитации.

Во время своего заключения я организовывал занятия группы по изучению и практике Дхармы на протяжении тринадцати лет. Дважды в неделю я приходил рано утром в часовню, устанавливал алтарь и раскладывал подушки для медитации. Я постоянно координировал свою работу с капелланами, чтобы быть уверенным, что для встреч нашей группы будет выделено время в расписании часовни, чтобы у нас было всё необходимое для практики и обучения – подушки для медитации, а также печатные и видеоматериалы для теоритических занятий.

За все эти годы лишь несколько заключённых вызвались помогать мне в организации группы. Сотни других просто приходили, пользовались плодами наших усилий и уходили дальше своей дорогой. К счастью для многих из этих людей, семена практики, посаженные на наших занятиях, позже дали всходы. Однако, по моему мнению, именно те несколько человек, кто принимал полноценное участие в организации работы группы, создали действительно сильную связь с путём Дхармы. Некоторые из них позже основали подобные группы в других тюрьмах, а большинство стали серьёзными практикующими и участниками буддийских сообществ, которые называются «сангха». Если заключённый искренне интересуется практикой медитации, я настоятельно рекомендую такому человеку подняться выше потребительского отношения и постараться организовать практику медитации в том исправительном учреждении, где он отбывает срок.

 

Глава 7

Вкус свободы

После тринадцати с лишним лет за решёткой краткий миг горькой радости от ощущения свободы напоминает заключённому о его гуру и свободном, радостном состоянии ума, которое доступно ему в любой момент.

Охранник контрольного центра показал мне знаком подойти ближе к стеклу, чтобы он мог идентифицировать мою личность, и в тот же момент неожиданно раскрылись стеклянные двери пропускного пункта. Я двинулся навстречу свободной жизни, смакуя каждый шаг по каменным ступенькам, ведущим к главным воротам строгорежимной больницы федеральной тюрьмы города Спрингфилда штата Миссури. День был изумительный – ни облачка в чистом, лазурном небе. Воздух уже был по-осеннему прохладным, но на полуденном солнце было вполне тепло. Высоко на вершине флагштока главной сторожевой башни центрального входа на ветру развивался огромный американский флаг.

Чуть более тринадцати лет назад меня привезли сюда в наручниках и кандалах, одетого в оранжевую тюремную робу. А сейчас я снова был свободным человеком. На мне были брюки, спортивная куртка и ботинки, и я ждал такси, чтобы ехать в аэропорт. После тринадцати с половиной лет взаперти я никак не мог поверить, что я предоставлен сам себе – на мне нет наручников, меня никто не охраняет и мне нечего бояться. Это было время дневной пересменки, и довольно много людей, работающих в тюрьме, проходили мимо меня в обе стороны. Знакомые кивали мне, некоторые даже остановились поболтать. Остальные же даже не обращали на меня внимания. Буквально несколькими минутами раньше я был заключённым тюрьмы строгого режима, где при любой попытке спорить с представителем администрации на меня без промедления обрушилось бы неизбежное возмездие. Теперь же моё нахождение за воротами и моя одежда внезапно сделали меня в их глазах обычным, нормальным человеком.

Пока я стоял там на тротуаре, у меня возник целый спектр сильных чувств. Всего лишь вчера пришло известие о смерти моего отца. Мне предоставили трёхдневную увольнительную без сопровождения в связи со смертью близкого родственника, чтобы я смог принять участие в церемонии похорон и побыть со своей семьёй. Последние семь месяцев мой отец мужественно боролся с раком лёгких. Он прошёл через тридцать одну процедуру облучения и четыре курса химиотерапии и, казалось бы, уже вышел из схватки победителем, но всего лишь несколько недель после его семьдесят восьмой годовщины повреждённые лёгкие и перегруженное сердце не выдержали.

Один из моих худших кошмаров – потерять кого-нибудь из родителей, находясь за решёткой – стал реальностью. Моя надежда, что отец доживёт до моего окончательного освобождения, рухнула. В тот день, когда я вернулся в свою камеру после телефонного разговора, из которого узнал, что отец умер, у меня был настоящий нервный срыв. Я плакал и плакал. А вот сейчас я стоял на солнышке, дыша свежим воздухом, испытывая ужасную боль внутри, и скрывал её, пытаясь улыбаться красоте и величественности осеннего полудня холмистого плато Озарк.

Получение увольнительной без сопровождения в связи со смертью близкого родственника – нечто беспрецедентное для тюрьмы с таким строгим режимом. Обычно заключённого везут на похороны в наручниках и кандалах в сопровождении двух, а иногда и четырёх охранников. Заключённому, как правило, дозволяется присутствовать лишь на самой церемонии захоронения, и он обязан оплатить все издержки из своего кармана, включая суточные охранникам за переработку. Мысль о том, что мне придётся присутствовать на похоронах отца в наручниках в сопровождении охранников, просто сводила меня с ума.

Конечно, будучи заключённым, которому оставалось до освобождения всего полгода, я формально являлся заключённым общего режима и мог вполне претендовать на перевод в другую тюрьму, где правила не были такими строгими. Я оставался в тюрьме строгого режима лишь из-за своей добровольной работы в тюремном хосписе, где я помогал пациентам с 1987 года. Но даже учитывая всё это, начальник тюрьмы здорово рисковал, давая мне увольнительную без сопровождения, и я искренне благодарен ему за этот сострадательный поступок.

Я стоял и смотрел в небо и думал о своём буддийском учителе – Чогьяме Трунгпе Ринпоче. До сих пор каждый раз, когда я смотрю в небо – особенно в безоблачную погоду, – мне вспоминаются мой учитель и то счастье, которое я испытывал каждый раз, находясь рядом с ним. В 1987 году, когда его не стало, я отбывал второй год своего заключения. Узнав о его смерти, я был опустошён и испытывал глубокое раскаяние. Я понимал, что сильно подвёл его. Он был мне лучшим другом и сделал для меня всё, что было в его силах, а я даже не смог быть рядом, когда он доживал последние годы своей жизни.

В течение нескольких недель после смерти своего учителя я проводил значительную часть времени, прогуливаясь по дорожкам тюремного двора. Там мне было легче всего ощущать его присутствие, которое, казалось, воцарилось в бескрайнем просторе неба. Я ожидал, что меня накроет глубокая депрессия, но на самом деле каждое утро я просыпался в достаточно бодром расположении духа, и это приподнятое настроение не покидало меня в течение дня, приближаясь порой к экстазу или тихому восторгу, особенно во время моих прогулок по тюремному двору. Без сомнения, осознавание того факта, что учителя больше нет, вызывало у меня ощущение пустоты и непостоянства, но они напоминали лишь рябь на поверхности намного более глубокого позитивного состояния ума, которое было очень стабильным.

Я думал об отце, всматриваясь в чистое синее небо, и тут у меня вдруг появилось то неподдельное тёплое чувство, когда печаль и радость смешаны воедино. Трунгпа Ринпоче говорил, что это чувство является признаком того, что мы по-настоящему живы и осознанны. Он всегда учил, что для того, чтобы взбодриться, человеку достаточно установить связь со своими внутренними здравомыслием и благополучием, которые он называл «основополагающая добродетель». Ринпоче говорил, что мы обладаем неиссякаемым источником радостной, пробуждённой энергии. Такому тупоголовому парню как я было, видимо, необходимо загреметь в тюрягу и там начать относиться к практике достаточно серьёзно, чтобы наконец понять, что Ринпоче говорил правду. Годы ежедневной практики и регулярных ретритов привели к тому, что это безусловное радостное состояние ума стало определять всю мою жизнь в заключении. Я, может, и не присутствовал в этом состоянии непрерывно, но способен был вызвать его в любой момент. Сложно выразить словами, насколько благодарен я был за такую возможность.

Несмотря на печальные обстоятельства, которые этому способствовали, те три дня, что я провёл со своей семьёй, были настоящим благословением. Очень тяжело было поверить в то, что я нахожусь на свободе. Всё казалось сюрреалистичным, особенно в день похорон. Представляю, как тяжело приходилось членам моей семьи. Всего четыре месяца назад они уже проходили через всё это, когда скончался мой семнадцатилетний племянник Дэвид – этот же траурный зал, та же церковь, то же кладбище. Его последний год в средней школе только начался. Этот свободолюбивый парень, в котором вся семья просто души не чаяла, разбился насмерть, сорвавшись с речного утёса, который они с друзьями решили покорить посреди ночи. Отец сильно горевал об этой бессмысленной кончине внука, а сейчас нам придётся похоронить и его.

Мне очень хотелось, чтобы тело отца оставалось ещё какое-то время в доме – хотя бы неделю или несколько дней. Сейчас всё делается так быстро, в такой спешке, а я хотел попрощаться с ним по-людски, как это бывало в старые времена. Я хотел провести с отцом больше времени – вспомнить все радости и печали, погоревать о нём. Путь на кладбище дался нам нелегко. Моя мать, которая довольно хорошо держалась всё это время, начала сдавать: «Я просто не могу поверить, что это происходит – что мы едем хоронить твоего отца». Оставшиеся три дня я провёл с матерью. Мне это было просто необходимо, а уж для неё моё присутствие было ценнее всех сокровищ на земле.

Я чувствовал себя довольно нелепо, когда, возвратившись к воротам тюрьмы на такси, просил пропустить меня внутрь. В этой тюрьме в увольнительные редко когда отпускали, поэтому охранники на воротах просто не знали, что со мной делать. Тот, что в конце концов впустил меня на проходной пункт, с очевидной для нас обоих иронией сказал: «С возвращением!» Всего пара минут ушло на доскональный обыск – «ну-ка, прошманайте этого типа как следует». Затем мне приказали сменить свою гражданскую одежду на тюремную робу. И тут мне бросилось в глаза, как быстро изменилось поведение охранников, как только я предстал перед ними в обычной одежде заключённого. К ним тут же вернулось их обычное пренебрежительное отношение, и они сразу же пустили в ход свои циничные – «твоя задница снова в надёжных руках» – присущие всем тюремщикам, подколки. Ну что ж, по крайней мере, у меня не осталось сомнений, что я вернулся «домой».

Несмотря на то, что я был постоянно занят своими обычными делами и расписание моё было довольно плотным, после возвращения из увольнительной я постоянно пребывал в глубоких раздумьях, и меня просто уносило потоком запутанных, непредсказуемо сменяющих друг друга эмоциональных состояний. Мои дни и ночи были окрашены в цвета гнева и печали, страха и одиночества, ощущения пустоты и болезненного желания. Все эти эмоции перемежались со спокойствием и даже радостью в те моменты, когда я был в состоянии принять и отпустить всё, что со мной происходило. Все эти состояния приходили и исчезали сами по себе, без какого-либо моего участия.

Ничто не смогло подготовить меня к смерти одного из родителей – ни моя одиннадцатилетняя работа добровольцем тюремного хосписа, ни более чем двадцатилетняя практика медитации, ни даже смерть моего собственного духовного учителя. Отец всегда был для меня важным жизненным ориентиром, той неизменной составляющей, с которой я даже время от времени пытался бороться. В последние годы мы сильно сблизились и регулярно общались по телефону. Последний раз мы разговаривали всего за несколько дней до его последней госпитализации. Я знал, что люблю своего отца, и постоянно ему об этом говорил. Но лишь в траурном зале, когда я увидел его безжизненное тело, выставленное в гробу для ритуала прощания, я осознал, насколько сильно я его любил. Его смерть разбила мне сердце.

Я подвёл немало людей в своей жизни – отца, мать, своего учителя, сына и многих других. По какой-то причине людей тянуло ко мне, и многие были ко мне очень добры. Это удивительно, и это вдохновляет меня провести свою жизнь с пользой – приносить другим пользу тем или иным способом.

Последние пять лет я учился у Роси Берни Глассмана, вдохновлённый его уникальным методом созерцательной социальной деятельности. Когда я освобожусь, я хочу вместе с другими активистами работать над созданием коммуны миротворцев, в задачи которой будут входить помощь заключённым и создание инициатив по реформированию исправительной системы. Я просуществовал в этой системе достаточно долго, и она внесла свой вклад в формирование моей личности. Я никогда не смогу просто от неё отмахнуться.

Устремление буддистов направлено на то, чтобы воспринимать всех живых существ как свою семью, и я знаю, что все заключённые – это мои братья и сёстры. Ситуация в тюрьмах США становится всё хуже, и задача нам предстоит не из лёгких – обратить вспять нынешние тенденции, инициировать реформы, оказывать помощь миллионам попавших в трудное положение мужчин, женщин и детей, столкнувшихся с реалиями системы. Кажется, что тут работы хватит на многие поколения активистов. «Миссия всей жизни» звучит, конечно, красиво, но для меня это реальная работа, которую я действительно хотел бы довести до конца.

 

Глава 8

Трансформация препятствий в путь

Когда практикующий буддист попадает в тюрьму на 14 лет, невольно возникает вопрос: «Как такое вообще могло случиться?». В тюрьме не часто встретишь практикующих буддистов со стажем.

Моя жизнь на заре 60-х проходила под знаком поиска чего-то истинного и настоящего. На этот поиск меня вдохновляли воспоминания детства, когда жизнь казалась мне волшебным приключением. Я ясно помнил времена, когда меня окружала сказка, и также ясно я помнил момент, когда эта сказка окончилась. Я так и не смог смириться с той естественной потерей невинности, которую обычно называют «взросление». Я очень тосковал по тому ощущению, когда кажется, что ты открыт всему миру и связан с ним. Желание вернуть это ощущение привело меня к полному разочарованию в социальном и религиозном устройстве мира и подвигло на серьёзные духовные поиски.

Это же желание привело меня к алкоголю и наркотикам. Когда я закончил школу, то был полон разочарования и зол на весь мир. Осенью 1968 года я поступил в один из крупных университетов среднего запада, где с головой погрузился в контркультуру, мир наркотиков и радикальную политику. В конце концов я стал настоящим бунтарём – хотел жить вне системы. Моё мироощущение отличалось жёстким противопоставлением «мы и они» – я воспринимал социально-политическую систему как коррумпированную и ханжескую, а себя представлял членом альтернативной культуры, основанной на мире и любви. В 1972 году я бросил учёбу и отправился в Южную Америку, чтобы вести там жизнь хиппи, бунтаря и духовного искателя в эмиграции. Там я пробовал практиковать в разных традициях и учился медитировать. Особое внимание я уделял буддизму. Ну и, конечно же, я всё ещё употреблял наркотики.

Для того чтобы жить в эмиграции, да ещё и быть при этом представителем контркультуры, мне пришлось уцепиться за представившуюся возможность заниматься время от времени контрабандой наркотиков. В то время я жил в Священной долине инков, которая находится в перуанской провинции Куско. Мой дом находился высоко в Андах, прямо над деревней Урубамба. Чтобы добраться до этого места, нужно было сначала ехать два часа на попутке, а потом ещё проделать долгий путь пешком по направлению к одному из ледников, нависающих над долиной.

В 1974 году к нам занесло одного путешественника. У него с собой был выпуск журнала Rolling Stone, в котором я нашёл статью о том, что в Институте Наропы (который сейчас переименован в Университет Наропы) прошла первая летняя сессия. Даже ещё не закончив читать статью, я уже точно знал, что мне во что бы то ни стало надо туда попасть. Вскоре после этого я принял решение поехать в Колорадо, в город Боулдер, где и находился институт. Вернувшись домой, я настроился вернуться однажды в США и поступить в институт, на факультет Медитативной Психотерапии. А пока я женился на молодой девушке из Куско, которая уже носила под сердцем нашего ребёнка. В результате мы всей семьёй перебрались в Боулдер, и я наконец смог начать занятия. Именно тут я встретил своего учителя Чогьяма Трунгпу Ринпоче. После поступления в институт я много времени уделял практике, участвуя в программах по медитации и длительных ретритах. Мне также посчастливилось быть в числе ассистентов Ринпоче и проводить с ним много времени. К несчастью, я так и не смог отказаться от употребления алкоголя и наркотиков, да к тому же ещё время от времени промышлял контрабандой последних.

Я получал огромное количество учений и практических советов от своих учителей и членов буддийской общины, но в то же время не прекращал жить своей секретной жизнью, где был наркозависимым безумцем и промышлял контрабандой этого зелья. Я не позволял своей наркотической неадекватности хоть как-то проявляться в буддийской жизни, но когда я нырял в свою тайную жизнь, я сразу же полностью слетал с катушек. Подобный образ жизни так и не позволил мне придерживаться дисциплины, необходимой для ежедневной медитации в промежутках между ретритами. Глубоко внутри я понимал, что мне надо завязывать с наркотиками, но я крепко сидел на крючке и не мог ничего с этим поделать.

В какой-то момент мой мир просто рухнул. Моя семейная жизнь превратилась в хаос, моя наркозависимость вышла из-под контроля, и вдобавок ко всему этому я попал под следствие и мной занялись федеральные агенты. Концерт был окончен. Обстоятельства заставили меня свернуть все криминальные дела. Те полтора года, которые оставались мне до приговора и тюрьмы, я проработал продавцом машин – жил жизнью «обычного» человека, которому нужно было содержать семью. При этом я прекрасно осознавал, что меня ждёт тюрьма – от двадцати лет без права досрочного освобождения до пожизненного заключения. Агенты пообещали моему адвокату, что засадят меня как минимум на тридцать лет. Нужно ли говорить, в каком страхе мне приходилось жить? Всё это время я не прекращал употреблять алкоголь, пытаясь с его помощью хоть как-то снять психологическое напряжение.

У меня был выбор – бежать от закона или остаться и встретить это испытание лицом к лицу. Хорошо, что на тот момент у меня не было денег. Будь я тогда при деньгах, соблазн сбежать был бы гораздо сильнее. Идея жить в бегах – с деньгами или без денег, всё равно – казалась мне не особенно привлекательной, но перспектива провести следующие тридцать лет за решёткой меня просто убивала.

Я переговорил с учителями из буддийской общины, и они посоветовали мне остаться и работать с той жизненной ситуацией, которую я сам себе создал, привнеся её на путь практики. К тому же, жизнь в бегах исключала возможность поддерживать контакты с моим учителем Трунгпой Ринпоче, с членами буддийской общины и с моей семьёй.

В мае 1985 года мне предъявили официальное обвинение. Сегодня я ещё был в Боулдере, а назавтра меня доставили в Сент-Луис. А оттуда было уже не сбежать.

Думаю, из всего времени, проведённого мной за решёткой, самыми сложными для меня были первые семь месяцев в окружной тюрьме. Окружные тюрьмы порой бывают настоящим адом – там ещё хуже, чем в федеральных тюрьмах. Существует много федеральных тюрем, про которые можно сказать, что они похожи на ад, но даже по сравнению с ними окружные тюрьмы гораздо хуже. В эти первые месяцы я испытывал самый сильный стресс за всё время заключения. Правительство потратило полмиллиона долларов на то, чтобы закопать меня живьём. Это весьма «интересный» опыт – на ринг вызываются Флит и правительство США – давай, парень, попробуй выиграть! И семью свою я тоже сильно подставил. Моя семья довольно известна в Сент-Луисе, и в силу сложившихся неблагоприятных обстоятельств – которые были целиком на моей совести, – а также из-за желания правительства сделать процесс показательным, суд надо мной состоялся в их родном городе. Из-за моих ошибок и раздутого газетами скандала на всю мою семью легло пятно позора, и мало что вызывает у меня в жизни больший стыд.

Мои жена и сын остались без мужа, отца и без гроша в кармане. Вдобавок ко всему эта ситуация поставила в неприятное положение несколько моих близких друзей, которым пришлось отвечать на вопросы следователей.

Я заварил по-настоящему мерзкую кашу. В кашу теперь превратилась и моя жизнь – это был абсолютный хаос. Я не мог спать – в моём уме, не прекращаясь, бушевали агония, чувство вины, стыд, раскаяние и фантазии о побеге. Меня держали в крошечной камере, рассчитанной на двух заключённых. В ней были туалет и душ, который часто не работал. В таких стеснённых условиях проживания вам не очень хочется принимать душ в присутствии сокамерника, как, впрочем, и ему. Приходится постоянно просчитывать все эти нюансы, и это создаёт постоянную почву для конфликтов и столкновений.

В тюрьме обычно очень шумно. Телевизоры и радиоприёмники работают на полную громкость 24 часа в сутки. Заключённые из разных камер перекрикиваются между собой, между ними то и дело возникает ругань, особенно в блоках, где преступники под разной юрисдикцией – окружной или федеральной – содержатся вместе. Время от времени в наш блок, где федеральные заключённые ожидали суда в Сент-Луисе, приводили парня, избитого до полусмерти в одном из других блоков, и велели нам привести его в порядок. В нашем блоке тоже творился полный хаос. Там было довольно шумно – некоторые парни болтали всю ночь без перерыва. Я почти не спал, и в моей голове всё перемешалось. Я понимал, что мне необходимо снова начать практиковать. Счастье, что я хотя бы этому научился в своей буддийской общине, пока жил в Боулдере. И вот, в ожидании суда, я стал практиковать сидячую медитацию по четыре-пять часов ежедневно.

Однажды я сидел на своей верхней койке и вот уже пять часов пытался изо всех сил работать со своим умом с помощью медитации. Люди вокруг орали и ругались – творился обычный для нашего блока хаос. И вдруг я заметил, что мой ум успокоился – перестал реагировать и отвлекаться на весь тот шум, что раздавался вокруг. Я прекрасно осознавал этот хаос, но мой ум перестал в него вовлекаться, как это обычно случалось, когда у меня постоянно возникали разные мысли и ответные реакции на происходящее – раздражение, досада или усилие не обращать ни на что внимание. Вместо этого я ощущал покой и умиротворение – устойчивое осознавание настоящего момента, которое, казалось, невозможно разрушить. Учитывая ситуацию, в которой я находился, это было удивительно. У меня уже был опыт подобных переживаний – мой ум тогда пребывал в естественном состоянии, «как оно есть», но это было ещё до заключения, когда я проводил время в ретритах. Такого никогда не случалось в условиях подобного хаоса. Это был самый важный для меня опыт. Я понял, что какие бы испытания ни готовила мне судьба во время моего пребывания в заключении, я смогу с ними справиться, если буду тренировать свой ум пребывать в покое и учиться стабилизировать медитативную осознанность в любых обстоятельствах.

И я прекрасно понимал, что единственный способ успокоить ум и взять под контроль свои беспорядочные мысли – это ежедневная практика сидячей медитации. Я не оставил эту идею и тогда, когда после вынесения приговора меня перевели в федеральную тюрьму. Исправительное учреждение штата Миссури, расположенное в городе Спрингфилд, где мне предстояло отбывать наказание, являлось тюремной больницей строгого режима, где проходили лечение около тысячи пациентов, включая людей с психическими отклонениями, а также отбывали срок порядка трёхсот таких же как я осуждённых, направленных сюда в качестве работников кухни, технического персонала, служащих административно-хозяйственного блока и для многих других работ. Честно говоря, мне повезло, что я попал именно сюда. С моим огромным сроком я мог запросто угодить в ближайшее федеральное исправительное учреждение «Левенуорт» – одну из самых строгорежимных тюрем в округе, которая была расположена в Канзасе, в одноимённом форте.

Когда я прибыл в Медицинский центр для федеральных заключённых города Спрингфилда, я всё ещё был целиком поглощён своей жизненной драмой. Когда я проходил через пропускной пункт, моя голова была полна мыслей о безнадёжности ситуации, в которую я попал, и о моём тридцатилетнем заключении без права досрочного освобождения (сокращённого позже до 25 лет благодаря успешной апелляции). Что меня сразу поразило в этой тюрьме, так это то, насколько сильно страдали люди, которые мучились от болезней и умирали в её стенах. Я видел людей в инвалидных колясках, у которых были парализованы либо нижние конечности, либо всё тело целиком; людей, испытывающих невыносимую боль, истощённых, умирающих от СПИДа и других болезней; людей, которые находились под воздействием психотропных препаратов; слепых, вынужденных ходить по тёмным тюремным коридорам наощупь. Видя страдания всех этих людей, я чётко сознавал, что их ситуация гораздо хуже моей, и благодаря этому я совершенно позабыл о своей личной драме и всех вызванных ей беспокойствах.

Вскоре я уже окунулся в этот новый мир с головой и сразу понял, что стою на жизненной развилке и у меня есть две возможности. Я мог бы стать отшельником – огородиться от всего происходящего вокруг и посвятить всё своё время практике – или сделать это место частью своей жизни, включиться в работу и попытаться что-либо изменить к лучшему в этой обители страдания. Было очевидно, что единственное, что мне остаётся, это только выбрать второй вариант. Пример моего собственного учителя Трунгпы Ринпоче не оставлял мне никакого выбора. В то же самое время я понимал, что ту энергию, которая понадобится мне для принесения пользы другим – будь то помощь пациентам или занятия по медитации для желающих – не получить путём манипуляций и планирования «как быть образцовым доброхотом»: её источником может быть лишь моя собственная практика медитации. Практика медитации даёт способность «убрать себя с дороги», иными словами – забыть о собственной сложной жизненной ситуации и перестать жаловаться. Такой подход позволяет усерднее работать на благо других.

Приняв такое решение, я принялся за практику и стал раздумывать, как именно я могу помочь пациентам больницы. Я организовал группу для желающих заниматься медитацией, стал принимать участие в организации демонстрации кинофильмов умирающим пациентам. Меня также очень беспокоило положение больных СПИДом. В нашей больнице этих людей держали взаперти, не давая им пересекаться с другими пациентами для их же безопасности. В 1985 году все боялись СПИДа. Я связался с различными фондами, которые занимались защитой прав людей больных СПИДом, а также с другими специалистами по организации помощи умирающим. В результате это привело к тому, что в больнице был организован хоспис, в котором могли добровольно работать сами заключённые.

Мне пришлось определиться, и я решил не витать в собственных фантазиях о том, как могла бы сложиться моя жизнь, а жить обычной тюремной жизнью со всеми её реалиями и попробовать применить то, чему я успел научиться у своих буддийских учителей, пока был на свободе. Люди говорят мне, что моя деятельность вызывает восхищение и вдохновляет их, но говоря по правде, у меня просто не было другого выбора. Моя связь с Трунгпой Ринпоче никогда не прерывалась – было ощущение, что он всегда находится где-то здесь, прямо за моей спиной – и что мне оставалось делать, как не практиковать то, чему он меня учил? Мне крупно повезло, ведь большинство людей, попадающих в тюрьму, не обладают такими инструментами и ресурсами, какие были у меня. Я уделял практике всё свободное время, и это придавало мощный импульс и моим занятиям с группой по обучению медитации, и добровольной работе с пациентами хосписа. Всё это, в свою очередь, вызывало интерес у других заключённых, что приводило в наши группы новых участников.

Жизнь в тюрьме в большинстве своих проявлений кажется довольно неадекватной, но при этом заключённые очень ценят «нормальных парней». Порой кто-нибудь пытается сыграть такого «нормального парня» и начинает много суетиться и что-то делать, но, как правило, это лишь видимость бурной деятельности, а его настоящая цель – завоевать уважение других заключённых. Но если кто-то действительно является «нормальным парнем», – а под этим я подразумеваю способность быть «настоящим», искренним, честным, обладать внутренней силой осознания своей истинной сущности – то это делает его очень влиятельным и уважаемым человеком. Хотя кого-то подобный человек может и раздражать – такое тоже случается. Но лично для себя я пришёл к выводу, что, если быть честным с самим собой – признаться себе, какими качествами ты действительно обладаешь, а какими нет – и при этом быть отзывчивым и относиться к другим людям с уважением, то они отвечают тем же.

Итак, тема сегодняшней беседы – «Трансформация препятствий». Если говорить о препятствиях, то единственный метод работы с ними, который я сумел найти, это практика. Практика – это то единственное средство, которое, как я обнаружил, помогает объединиться с тем пространством, где ум пребывает в покое, и потом, взглянув на препятствия из состояния покоя, прийти к выводу, что с ними вполне можно работать, что они не являются такой уж «нерешаемой» проблемой, какую рисует наше концептуальное воображение.

Я приведу вам одну историю в качестве примера. Однажды я сидел у себя в камере и смотрел в окно. Это был для меня один из способов поддерживать ум в стабильном состоянии. Окно выходило на заросший травой тюремный двор, и я мог видеть кроликов, которые прорыли ход под ограждением и шмыгали по нему с той стороны во двор и обратно. Я также видел птиц, которые свободно летали по двору и за его пределами. Неожиданно мне в голову пришла мысль о том, что ни птицы, ни кролики понятия не имеют, что они посещают тюрьму. Я тут же осознал, что моя печаль заключённого – это просто ментальная конструкция. Таким образом, приняв препятствия как часть практики, я стал воспринимать их как препятствия, которые можно преодолеть (другими словами, я не сдавался каждый раз, когда они представлялись слишком сложными и, казалось, были сильнее меня). Я решал проблемы с помощью практики, тренируясь поддерживать ум в стабильном состоянии и не позволяя ему уноситься вслед за мыслями и эмоциями. Когда у меня это получалось, я замечал, что большинство моих мыслей не имеют к реальности никакого отношения, что я просто сам всё себе напридумывал. Придя к такому выводу, следующее, что я делал – это давал новой истине проникнуть в своё сердце.

В тюрьме я работал учителем. Ученики в моей группе отличались буйным нравом, неуправляемостью и дерзостью. Их неадекватные и импульсивные поступки обуславливались тем, что у них были явные проблемы с обучением. Большинство из них выросли в трущобах, где не было никаких учебных заведений, и мало кто в детстве получал хоть какую-то поддержку и одобрение.

Ко мне почему-то тянуло именно самых отчаянных парней в классе, и все они хотели быть со мной приятелями, что не всегда было для меня удобно. В течение заключения у меня было несколько разных компаний друзей. В одной такой компании мы иногда составляли десятку самых несносных, неприятных людей – «главных засранцев тюрьмы», и я не могу сказать, что горжусь своим участием в этой забаве. Иногда мы сокращали список до пяти человек, делая его таким образом ещё ядрёнее. А потом мы ради прикола проводили дебаты о том, кого назначить засранцем номер один. И знаете что? Для меня это каждый раз кончалось тем, что парни из нашего чарта потом прилипали ко мне и пытались набиться в приятели. Это был тот тип людей, которые, вернувшись в блок со смены в два часа утра, ведут себя как слоны в посудной лавке и им при этом абсолютно наплевать на своих соседей.

Не считаться с другими людьми – это обычная форма поведения в тюрьме. Это здорово раздражает, особенно когда кто-либо ведёт себя открыто пренебрежительно. Что касается меня, то я обычно давал человеку выговориться или просто уходил. Иногда и я мог огрызнуться в ответ, но такое случалось не часто.

Даже за неделю до освобождения у меня произошла подобная ситуация. Это был парень, который состоял в моей группе на курсе обучения работе с текстовыми редакторами. Его как раз тогда отчислили из группы. Закоренелый уголовник, который провёл в тюрьмах много лет, он выглядел как зататуированная гора мускулов ростом под два метра, и презирал всякого, кто не отсидел долгий срок. Я испытывал к нему симпатии, но он почему-то решил для себя, что это из-за меня его отчислили из группы, хотя это был совершенно не так. В тот день я проходил по одному из коридоров и наткнулся на него. Он мыл шваброй (древко которой считается традиционным оружием в тюрьме) полы в одном из холлов. Когда я попытался по-дружески заговорить с ним, он вдруг как с цепи сорвался. Он орал и ругался – угрожал мне, что, если бы мы сейчас были в «обычной тюряге», то одними разговорами дело бы не обошлось. Я сохранял спокойствие и не спорил, позволяя ему выпустить пар. Я понимал, что начни я пререкаться, это только ещё больше распалило бы его ярость. В конце концов он просто презрительно отвернулся, и я смог пойти дальше.

Чему же я научился в тюрьме? Я убедился, что если практиковать, то можно справиться с любой сложной жизненной ситуацией. Я увидел, что, живя в таком полном страдания месте, где царит полное отчаянье, препятствия могут стать путём и топливом для трансформации. И я искренне благодарен судьбе за этот опыт.

 

Глава 9

Путь служения

Совсем недавно, на ежегодном симпозиуме Американской психиатрической ассоциации, который был посвящён проблемам исправительной системы, я представил модель реабилитации, которую назвал «Расширение возможностей». Эта модель основывается на вере в то, что главной чертой человека является добродетель, а не неизбежность первородного греха. Она уделяет основное внимание силе человека, а не его слабости. Уникальным и наиболее важным аспектом этой модели является служение, которое иногда называют «социально ориентированная духовность». Служение предоставляет заключённым возможность выйти за пределы их собственных забот, приносить пользу и принимать участие в жизни других людей. Это служение, в свою очередь, привносит что-то новое и в их жизнь, трансформирует её. Социально направленная духовность включает в себя помощь другим, которая осуществляется в рамках собственного духовного развития. При таком подходе служение действительно идёт на пользу тем, кому мы помогаем.

Все мы видим, что окружающий мир наполнен страданием, и у всех у нас есть желание что-то сделать, чтобы это изменить. Бывает так, что когда мы видим страдание и несправедливость, то нас начинает переполнять гнев. Я провёл много лет в тюрьме, и она стала частью моей жизни. Поэтому когда я вижу то, что происходит в тюрьмах, я начинаю злиться. Что же нам делать с тем гневом, который возникает, когда мы видим, как люди страдают?

Многие становятся активистами социальных движений именно потому, что их переполняет гнев и недовольство системой, и это вполне естественно. Возможно, без гнева и негодования у нас вообще не возникало бы устремления что-либо делать. Таким образом, гнев может подтолкнуть нас к позитивным действиям, направленным на устранение страдания. В то же время, причиной этого гнева может быть не реакция на страдание других людей, а какой-то импульс внутри нас самих. Гнев может возникать из подавленной, неосознанной ярости, связанной с каким-то событием из нашего прошлого. Возможно, у нас был некий опыт, вызвавший сильный гнев и возмущение, которые остались неосознанными, и потому у нас не было шанса их как-либо выразить, поделиться своими переживаниями с другими или даже просто признать сам факт их существования.

Таким образом, социальная несправедливость или страдание других людей могут дать импульс для высвобождения этих подавленных эмоций и направить их в определённое русло: «Это ужасно, гадко и несправедливо!». В результате может получиться так, что наши подавленные гнев и возмущение, наконец, найдут свой выход, но будут направленны на то, что практически никак не связано с нашей личной болью. Если мы проанализируем свой ум с помощью практики осознанности – такой как медитация – тогда мы, возможно, определим, вызвана ли наша реакция какими-то внутренними, сугубо личными проблемами. Ведь если мы действуем под влиянием нашего собственного подавленного гнева, как мы сможем помочь другим? Что мы разделим с ними? Ради кого мы это делаем?

В тюрьме в качестве добровольцев работает множество представителей различных духовных общин. Но если в тюрьму приходят люди, которых раздражает то, как в тюрьме всё устроено, то что они могут дать заключённым? Смогут ли они способствовать духовной практике заключённых, давая волю своим бессознательным эмоциональным проявлениям? Если мы решили, что необходимо что-то предпринять по поводу несправедливости и страдания других людей, то очень полезно сделать паузу и внимательно проанализировать свои намерения. Хотя нам и не следует впадать в экзистенциальные сомнения, лишающие нас возможности оказать хоть какую-то помощь, тем не менее готовность проанализировать себя и свои реальные намерения нам не помешает.

Вдобавок к подавленному гневу у нас также могут оказаться нереализованные потребности, которые мы можем привнести на путь служения. Возможно, нам не хватает поддержки, любви и заботы, и тогда мы совершенно естественно – осознанно или неосознанно – будем пытаться их получить. В этом нет ничего противоестественного, проблемы начинаются, когда мы не осознаём этого стремления. Я не имею ввиду, что нам необходимо поставить себе абсурдно высокую планку – мы просто должны анализировать свои намерения.

Когда мы кому-то помогаем, то естественным образом возникает двойственность – «помощник» и «нуждающийся в помощи» – которая мешает истинной, неподдельной связи. Поэтому в социально направленной духовности, о которой я говорю, принят недвойственный подход к служению.

Что означает действовать с позиции недвойственности? Если бы мы не были успешнее, чем тот, кто страдает, находится в уязвимой позиции или лишён свободы воли, если бы мы не считали, что находимся в более выгодной ситуации, стали бы мы пытаться ему помочь? Кажется, эта двойственность неизбежна. Сможем ли мы преодолеть подобный дуализм и просто разделить с другими их страдание, предложить им осознанное присутствие и открытое сердце в качестве поддержки, не опираясь на идеи «Я тут добрыми делами занимаюсь, между прочим!» или «Ах, бедняжка, я сейчас тебе помогу!»?

Возможно, первый шаг, который необходимо сделать – это осознать в своём уме подобные тенденции и научиться относиться к этому с состраданием. В тюрьме я работал добровольцем в хосписе. Эта деятельность приносила глубокое удовлетворение, хотя осуществлять её надо было в обстановке, где заключённых обычно недорого ценят, где от них не ждут сострадания или альтруизма. Меня прикрепляли по крайней мере к одному пациенту, которого я должен был ежедневно навещать, а иногда я одновременно помогал двум или даже трём пациентам. Когда кому-нибудь из моих пациентов становилось хуже, я сначала проводил с ним по два часа в день, потом по три, четыре, пять, а когда он уже был на пороге смерти, то я сидел у его кровати большую часть дня, если, конечно, не был занят своей регулярной тюремной работой. Иногда, когда пациент уже был при смерти, я оставался с ним и на всю ночь. Это была нелёгкая работа, и иногда я сильно уставал.

Иногда я шёл навещать пациентов с большим воодушевлением, а иногда и нет. Мне всегда становилось это ясно, когда я входил в отделение, где находился хоспис. Я был либо воодушевлён, либо в нейтральном настроении, а бывало, что я чувствовал напряжение и понимал, что раздражаюсь из-за того, что мне надо там работать. Но я также понимал, что если я не приду, то мой пациент расстроится. Ведь он уже привык, что я ему помогаю. Пациенты рассчитывали на нашу помощь, потому что частенько никто другой о них не заботился. Иногда начинался аврал, и я не успевал выполнять свои обычные тюремные обязанности. Тогда мне начиналось казаться, что я всё своё время трачу на помощь другим, я чувствовал обиду и раздражение. Я думал «Всё это из-за капелланов! Не могут набрать побольше добровольцев на работу!» или «Остальные добровольцы просто халявщики! Никто не берёт помногу пациентов, поэтому мне приходится зашиваться!» или «Этот пациент слишком требовательный. Скорей бы он умер, и у меня тогда останется всего двое – бла, бла, бла…». Вот такие мысли у меня возникали. К счастью, как только я видел своего пациента, все они моментально испарялись и возникало естественное желание как-то помочь ему.

Но самое интересное происходило по пути в хоспис. Это был момент, когда мне приходилось проанализировать свой ум и понять, с какой мотивацией я помогаю пациентам хосписа. Откуда берётся эта раздражительность? Что заставляет меня чувствовать себя загнанным зверем и злиться, что я работаю слишком много? Какие цели я преследовал, когда начинал работать? Ведь если я хотел быть добровольцем, не преследуя какой-то собственной выгоды, а с искренним желанием приносить пользу другим, то никакой причины для всех этих дискомфортных эмоций просто не могло бы возникнуть, не так ли?

Дорога до блока, где находился хоспис, давала мне возможность заглянуть в свой ум и проанализировать намерения. Каждый раз перед тем как зайти в палату, я проделывал следующее упражнение. Я останавливался перед самой дверью и вглядывался в свой ум. Мне всегда было интересно увидеть, что происходило там в тот момент, когда я останавливался. Иногда картина, которая передо мной представала – ум, полный негативных мыслей – портила мне настроение и вызывала чувство вины. Но в большинстве случаев наблюдение за недостатками своего ума влекло за собой определённое освобождение. Мне выпала счастливая возможность наблюдать за собой подобным образом день за днём. Если выполнять практику внимательности и осознанности, то ум становится более обширным. Замечая одни и те же мысли, возникающие день за днём, неизбежно начинаешь относиться к ним с юмором. Это происходило так. Я шёл по коридору и мечтал о том, чтобы всё побыстрее закончилось, чтобы мой пациент скорее умер и не отвлекал меня от работы над книгой о том, как помогать умирающим людям. Это было абсурдно, я прекрасно понимал это и относился к происходящему с юмором. Я научился высвобождать возникающие у меня порой негативные мысли и целиком посвящать себя помощи тому, кто в ней нуждался.

Если мы будем пытаться решать социальные проблемы, не преодолев заблуждения и агрессию в своём собственном уме, то наши усилия только усугубят проблему. Ведь разве не в том смысл духовности, чтобы стать добрым, уравновешенным человеком, который может сделать этот мир лучше? Или она заключается в том, чтобы возмущённо клеймить несправедливость? Представьте, что вы работаете добровольным помощником в тюремном хосписе и сидите у постели больного, который измождён, его душит кашель и он захлёбывается мокротой. Если вы глубоко возмущены теми плачевными условиями, в каких этот человек вынужден умирать, или от увиденного вас самого сковал страх смерти, то чем вы тогда можете ему помочь? Подстегнуть его бессильную ярость от того, что он вынужден проводить свои последние дни в тюрьме и не может вернуться домой к семье? Или, может быть, лучше, окружив его заботой и вниманием, чистосердечно разделить с ним его горе?

По мнению некоторых людей, служение и практика вступают в противоречие. В чём же заключается суть конфликта? Иногда мы думаем: «Не слишком ли я увлёкся своим собственным духовным развитием, что позабыл ответственность перед другими и окружающим миром?». И продолжаем эту мысль так: «Возможно, своими попытками помочь я лишь усугублю весь этот хаос и безумие, если сначала не достигну определённой зрелости и более глубокой реализации», или так: «Страдание существует с безначальных времён и распространено повсеместно, ну что я могу здесь поделать?». Или мы можем даже решить так: «Кроме всего прочего, в духовных учениях говорится, что всё есть ни что иное как иллюзия. В таком случае я лучше сконцентрируюсь на своей личной практике и попробую достичь просветления, или освобождения, или хотя бы стану более разумным и не буду искать на свою голову ещё больше неприятностей, чем у меня уже есть». Это одна крайность. Есть и другая, когда мы рассуждаем так: «Это мир проваливается в тартарары, и если мы сейчас не попытаемся что-либо сделать, то всё пропало», или так: «Те люди, которые сидят на своих подушках для медитации, просто пребывают в забытьи, а вокруг столько работы!». Надеюсь, мы сможем сбалансировать эти две крайности или просто стать выше этого надуманного противоречия.

Чтобы стать полезными другим, нам надо сделать две вещи. Во-первых, надо встретиться лицом к лицу с собственными страданием и болью для того, чтобы проверить – возможно, наше внимание к тому ужасу, который творится в окружающем мире, вызвано стремлением отвлечься от того, что происходит у нас внутри. Довольно просто увидеть проблемы вовне, гораздо сложнее обернуться и заглянуть внутрь себя. Нам необходимо соприкоснуться со своими страданием, болью, раздражением, разочарованием и разрушенными надеждами. Чогьям Трунгпа учил своих последователей работать со своими эмоциями с помощью метода «Встреть и отпусти». Метод заключается в том, что нужно соприкоснуться со своими эмоциями, дать полную свободу переживаниям, которые они вызывают, а затем отпустить их.

Во-вторых, нужно наладить связь со своей основополагающей добродетелью (природой будды), что означает помнить о своих врождённых достоинствах. Нам надо обнаружить в себе уверенность, что мы способны давать что-то другим. Пробыв в тюрьме 14 лет бок о бок с убийцами, насильниками, грабителями банков, растлителями малолетних, неплательщиками налогов, наркоторговцами и другими преступниками всех мастей, я глубоко убеждён, что основополагающей природой человека является доброта. У меня нет в этом никаких сомнений. И это не просто добродетель, сокрытая внутри нашей сущности – она проявляется как бескрайнее великодушие, сострадание и искреннее сопереживание по отношению к нам самим и окружающему нас миру.

Большую часть времени эта основополагающая природа заблокирована: не то чтобы она куда-то исчезает – она просто заблокирована. Поэтому для того, чтобы действительно что-то давать другим, а также взаимодействовать со своим собственным страданием, нам необходимо наладить связь со своей внутренней добродетелью. И один из лучших способов взаимодействия с нашей болью и с нашей внутренней добродетелью – это практика медитации.

Если мы собираемся помогать людям, то перед тем, как раздумывать о том, что мы обладаем мудростью, которая позволит нам помочь им преодолеть боль, следует научиться быть с ними рядом и чутко к ним прислушиваться. Естественная мудрость, которая возникает, когда кто-то страдает, была для меня настоящим учителем. У меня не было необходимости становиться «мудрым спасителем». На самом деле, во многих отношениях эти страдающие люди спасли меня самого.

Помню, как один парень присоединился в какой-то момент к нашей тюремной группе буддистов. Мы стали друзьями. Мы были очень похожи. Он тоже был контрабандистом, и у него был сын – как раз ровесник моего. Он считал себя буддистом, хотя официально буддистом никогда не был. Он никогда не вступал в буддийскую общину, потому что боялся связываться с какими бы то ни было группами.

Я знал, что он находится в медицинском блоке, но не знал, что с ним. То отделение, где он лечился, было предназначено для амбулаторных больных, которые не страдали от тяжёлых болезней. У нас было несколько видеокассет с фильмами, в которых рассказывалось об отношении к смерти в рамках буддийской традиции медитации. Я заметил, что последние три месяца он часто пересматривал эти фильмы. Я стал догадываться, что у него какие-то проблемы. Перед тем как покинуть нашу больницу, он рассказал мне, что болен СПИДом, и что несмотря на это, его переводят в обычную тюрьму, потому что его состояние не вызывает опасений.

В обычной тюрьме ему стало гораздо хуже, но направление на лечение пришлось ждать довольно долго. В конце концов его послали в обычную городскую больницу, а оттуда он снова попал в наше заведение. Когда он вернулся, я попросил назначить меня его добровольным помощником в хосписе. У парня обнаружили туберкулёз и поэтому держали в изоляторе. Мне выдали хирургическую маску, и капеллан провёл меня в палату. Капеллан остался снаружи, а я вошёл в палату, где, скорчившись на кровати, лежал мой друг. Он выглядел совершенно измождённым, на него было больно смотреть. Мы не встречались около года, и мне было нелегко увидеть его в таком состоянии. Когда он заметил меня, то сел на кровати и предложил провести совместную сессию медитации. Однако сидеть ему было больно, и я предложил, чтобы он снова лёг. Он рассказал мне, что в той тюрьме, куда его от нас перевели, у него была возможность серьёзно практиковать, что он встретил других заключённых, заинтересованных в практике, и они вместе организовали группу, которая вполне успешно занималась сидячей медитацией.

Он непременно хотел принять позу для медитации и показать мне, что до сих пор способен практиковать, а я всё пытался его от этого отговорить и уложить обратно на постель так, чтобы ему было комфортно. Но он настоял на своём и сел на кровати – скелет, обтянутый кожей, пытающийся сидеть со скрещенными ногами. Я сел на стул, и мы вместе занялись медитацией. Некоторое время всё шло хорошо, но в какой-то момент я вдруг начал думать о его туберкулёзе – мы ведь сидели очень близко друг к другу и дышали буквально «одним воздухом». На мне, конечно, была маска, но уж больно близко мы сидели – не более чем в тридцати сантиметрах друг от друга. К тому же маска становилась влажной от моего дыхания, а я отлично знал, что от влажной маски толку немного. Более того, подобная маска уберегает от заражения в течение десяти минут, а прошло уже пятнадцать, а затем и двадцать минут как мы сидели нос к носу. Я начал паниковать.

Я проработал добровольцем в хосписе довольно долго. Я уже продолжительное время был буддистом. Я проштудировал «Тибетскую книгу мёртвых». Я учил медитации и занимался подготовкой добровольцев для хосписа. Я полагал, что практически разобрался со своим собственным страхом перед смертью и могу держать его под контролем. Но в тот момент моя паника всё нарастала и нарастала. И довольно скоро я понял, что больше не могу этого выносить – что мне необходимо уйти.

На самом деле, капеллан предупредил меня, чтобы я не задерживался. Ведь меня пока ещё не назначили добровольным помощником моего друга, и у меня не было допуска в его палату, поскольку он был на карантине. Капеллан дал мне на посещение пятнадцать минут. Я уже пробыл в палате все двадцать пять, а стука в дверь всё не было. Я думал: «Ну где же ты? Пожалуйста, постучи в дверь и вытащи меня отсюда». Но он так и не постучал, а я не смог справиться с приступом паники и мне пришлось уйти. После этого случая я осознал, что мне нужен действенный метод работы со страхом смерти.

Служение «дёргает за ниточки» и нас самих – оно выносит на свет наше внутреннее содержимое и показывает, на чём мы застряли – чего боимся и чему сопротивляемся. Если мы в состоянии увидеть эти «зажимы», признать их существование, а затем отпустить, то это становится одним из методов, который помогает нам двигаться вперёд. Потому что на самом деле мы застреваем не в «их проблемах», мы застреваем в своих проблемах. Я обнаружил множество мест, где обычно застреваю, пока работал добровольным помощником в хосписе. Наблюдая воочию собственные проблемы, возникающие из-за работы с больными людьми, я получил бесценный урок. И я навсегда сохранил благодарность этим великим учителям – умирающим больным, с которыми я работал, людям, которые стали мне близкими друзьями.

Перестать думать только о себе и начать служить другим людям – это очень эффективный метод, который сыграл ключевую роль в моей личной трансформации, когда я отбывал наказание в тюрьме. Я уверен, что если многие из нас переключат своё внимание на помощь тем, кто в ней нуждается, то мир непременно изменится к лучшему. Я искренне надеюсь, что всё больше и больше заключённых – будучи в тех условиях, в которых они оказались – найдут возможности работать на благо других. Подобное служение не обязательно должно проходить в рамках грандиозных проектов, оно может принимать абсолютно любые формы – добровольную помощь в хосписе, организацию групп для занятий медитацией или даже просто добросердечное отношение к другим людям, готовность выслушать и разделить с ними их боль. Как было бы здорово, если бы мы смогли трансформировать американские тюрьмы таким образом, чтобы там не процветали преступность и насилие, чтобы они служили основной для позитивных социальных изменений.

Ссылки

[1] Джозеф М. Арпайо (англ. Joseph M. Arpaio; род. 1932, Спрингфилд, Массачусетс, США), более известный как Джо Арпайо (англ. Joe Arpaio) – шериф округа Марикопа в штате Аризона, получивший общеамериканскую известность благодаря своей жёсткой политике в отношении правонарушителей, а также благодаря оспариванию им законности избрания президентом США Барака Обамы.

[2] Основы внимательности, Сатипаттхана сутта. Перевод Nyanasatta Thera (Vipassana Fellowship)

[3] Дхутанга означает на языке пали «отречение».

[4] Перевод Юлии Жиронкиной.

[5] Гуру Ринпоче на тибетском языке означает «Драгоценный учитель».

[6] Eleanor Rosch

[7] In J. Pickering (ed.) The Authority of Experience: Essaya on Buddhism and Psychology. Surrey: Curzon Press, 1997

[8] Эта версия жизнеописания Шалипы взята из устных наставлений Джамгона Конгтрула. Другую версию можно найти в книге Кейта Доумана: K. Dowman (1985) Masters of Mahamudra. Albany, N.Y. State University of New York Press; and Robinson, J.B. (1979). Buddha’s Lion: The Lives of The Eighty-Four Siddhas.

[9] Jack Abbot. “In the Belly of the Beast.”

[10] Bill Bothwell

[11] Парильня «инипи». Помещение для обрядового или лечебного парения у большинства индейских племён. Для получения пара льют воду на раскалённые камни, при этом достигается температура +6 °C – +77С. У некоторых племён на западе и юго-западе США используется лишь жар костра. (Англо-русский лингвострановедческий словарь «Американа-II». Под ред. доктора филологических наук, профессора Г.В. Чернова)

[12] Human Kindness Foundation

[13] Prison Dharma Network

[14] Ozark Mountains – плато (горы) Озарк. Холмистое плато, б о льшая часть которого расположена в южной части штата Миссури и на севере штата Арканзас.