Церковная старина в современной России

Мусин Александр Евгеньевич

Книга «Церковная старина в современной России» посвящена сложному и неоднозначному процессу возвращения Русской Православной Церкви ее культурных ценностей и святынь.

В книге анализируются причины возникающих конфликтных ситуаций, судьбы музеев, выселенных из древних храмов, реальные угрозы святыням и памятникам, находящимся в пользовании у религиозных организаций, нездоровые тенденции церковной и общественной жизни, бросающие вызов стабильному развитию культуры и общества.

Особое внимание уделяется положительному опыту взаимоотношения общества, Государства и Церкви в деле сохранения и использования памятников религиозной культуры, в том числе церковно-археологическому движению XIX—начала XX вв., а также роли Императорской Археологической Комиссии.

Книга адресована общественным и государственным деятелям, искусствоведам и археологам, специалистам в области музейного дела и охраны памятников, а также всем, кто искренне заинтересован в настоящем, не показном сохранении культурного наследия Российского Православия и всей русской культуры в целом.

 

Введение

«Эта история начиналась как благородный порыв, разворачивалась как классический детектив, оборачивалась пошлым фарсом и гро­зит завершиться национальной драмой, потому что это история о том, что общество, Церковь и государство способны сделать с россий­ской куль­турой в угоду политической конъюнктуре, личным амбици­ям и ложно понятому религиозному возрождению. Сегодня живые свидетели происходящего готовы умолкнуть под тяжестью «административного ресур­са», почитая «худой мир» паче «доброй ссоры». Настало время прислу­шаться к голосу камня...».

Такими словами начиналась книга «Вопиющие камни», увидевшая свет в 2006 г. Эпиграфом к ней были взяты Евангельские слова: «И некоторые фарисеи из среды народа сказали Ему: «Учитель! Запрети ученикам Твоим», но Он сказал им в ответ: «Сказываю вам, что если они умолкнут, то камни возопиют» (Лк. 19: 39—40). Со времени появления той книги прошло несколько лет. Некоторые политические деятели успели выказать свое отношение к лицам, «шакалящим» у «западных посольств» в надежде на «иностранные гранты». Это обсто­ятельство дает мне дополнительные основания вновь поблагодарить Фонд Джона Д. и Кэтрин Т. Макартуров за поддержку исследо­вания, которое легло в основу первой книги, и за ее издание.

Как и в большинстве случаев со всеми прочими «иностранными грантами», полученными моими соотечественниками, вложенные в работу средства и ее результаты остались в России, так или иначе обогатив общественную жизнь и экономику моей страны. Изменили ли они что­­­-либо к лучшему — не знаю. В Отечестве сменился Президент, а в Церкви — патриарх. Однако встающая с колен страна по-прежнему не обращает внимания на мелочи вроде памятников культуры, что хрустят под этими самыми коленями. Болезнь российского общества, описанная в книге «Вопиющие камни», приобрела хронический рецидивирующий характер. Более того, в обществе притупилась острота восприятия существующей ситуации как конфликтной: то, что раньше ощущалось как скандал, ныне становится нормой. «Приватизация» святынь и памятников, их «передача», превращаются в «сдачу» как остаток внутренней политики. Сегодня это вызывает протесты лишь единиц — даже среди тех, кто должен считаться культурной и интеллектуальной элитой России. Впрочем, и эти протесты начисто лишаются гражданского пафоса и приобретают форму корпоративной жалобы, рассчитанной на то, что распоряжающаяся культурой власть не забудет жалобщиков и учтет их интересы при дележке памятников. Коррупция в деле охраны культурного и археологического наследия охватывает все более широкие слои населения, не исключая и академические учреждения. Если в общественную жизнь возвратилась «эпоха застоя», то культурная апатия в обществе должна быть охарактеризована словами из православного молитвослова как «окамененное нечувствие». Камни по-прежнему вопиют, что и стало причиной повторного обращения к теме взаимоотношений общества, Государства и Церкви в деле сохранения и использования памятников религиозной культуры, а также предметом честного анализа, который, естественным образом дополняя и уточняя описанное ранее, составляет — с упором на современность — нерв настоящей книги.

Написав о наступившей эпохе «окамененного нечувствия», я к радости своей осознаю, что это вполне так. Вышла книга философа и богослова Владимира Мартынова «Пестрые прутья Иакова: Частный взгляд на картину всеобщего праздника жизни» (Москва, 2008), где с болью говорится о разрушаемой старой Москве, в том числе Москве церковной. На местах формируются инициативные группы людей, которым не безразлично, в какой стране они живут и что за история была у этой страны. 1 ноября 2006 г. было создано общественное движение за сохранение культурного наследия Санкт-Петербурга «Живой город». Хорошо известны его акции против уничтожения исторической застройки центра Северной столицы и попыток строительства пресловутого «Охта-центр», уничтожающего не только «небесную линию» города, но и «подземный Петербург» — его археологические памятники, поскольку городские власти и федеральные органы охраны объектов культурного наследия разрешили возвести «газоскреб» на месте хорошо сохранившихся средневековых крепостей. 7 февраля 2009 г. в Москве на основе ряда общественных организаций сформировалось движение «Архнадзор». Целью движения является объединение людей доброй воли, направление их усилий на выявление исторических памятников и содействие постановке выявленных объектов под охрану государства, на борьбу против уничтожения памятников и историко-архитектурных ландшафтов Москвы, на общественный мониторинг охраны и использования памятников и популяризацию ценностей культурного наследия столицы. В Интернете и на бумаге публикуются мартирологи уничтоженных памятников и аналитические записки, где дается оценка происходящему и предлагаются пути преодоления негативных тенденций. MAPS уже дважды выпустило международный отчет «Московское архитектурное наследие: точка невозврата»: в 2007 и в 2009 г., причем второй выпуск включает также разрушенные памятники Петербурга и специальный, пусть и небольшой раздел, посвященный церковной архитектуре.

Впрочем, в поле зрения этих движений, которые ставят перед собой достаточно широкие задачи (в первую очередь — сохранение уникального архитектурного облика исторических городов России), памятники церковной архитектуры попадают достаточно редко. В этой специфической области продолжают действовать Общественный комитет в защиту историко-архитектурного музея-заповедника «Рязанский кремль» и возникший 18 апреля 2007 г. Общественный комитет спасения Тобольского государственного историко-архитектурного музея-заповедника. Как бы то ни было, жизнь жительствует…

Называя свою первую книгу «Вопиющие камни», я писал, что образ камня в Библии многозначен. Действительно, он может быть прочным основанием, местом пророческого видения, орудием казни, лже-алтарем, на котором приносится «бесовская жертва». Камни могут кричать. Если раньше наиболее убедительным мне казался образ мученичества памятников, их страдания и свидетельства одновременно, то сегодня камни мало-помалу превращаются в место, где церковная старина в современной России приносится в жертву ложно понятым национальным интересам.

Предыстория спора о памятниках церковной старины, а, по сути дела, о российской памяти, связанная с трагическим опытом российской истории в XX сто­летии, казалось бы, не оставляет сомнений в единственно возможном решении этой проблемы. Необходимо вернуть святыни и собственность тем, у кого все это было отнято властью, открыто провозгласившей своей целью уничтожение религии и религиозного. Но кто сегодня эти «те»? Общинная и приходская жизнь, выросшая из многовековой русской традиции, ныне разрушена. Сегодня на место общин пришло руководство патриархии, епархиальная бюрократия, приходские и монастырские настоятели и их ближайшее окружение — «трудовые коллективы» религиозных организаций. На долю прихожан осталось лишь «удовлетворение религиозных потребностей». Ответственности за переданную им материальную и культур­ную ценность граждане России не несут. Они исключены из этой сферы теми, кому государство передает в пользование или в собственность культурные ценности — под видом имущества. Феномен отчуждения большинства населения от политической жизни, характерный для современной России, в полной мере находит свое отражение, а быть может оправдание и причину, в церковной жизни РПЦ.

Действительно, вопросы культурного правопреемства оказываются более запутанными, чем ка­жется на первый взгляд. Основной спор о наследстве идет не между «официальным» и «альтернативным Православием», не между конкретными религиозными организациями: приходами и монастырями, чья собственность на богослужебное имущество не подвергалась сомнению в Российской империи. Внешне спор идет в основном между отделен­ной от государства Русской Православной Церковью, чьи интересы зачастую поддерживаются государством, и государственными учреждениями куль­туры, судьба которых тому же государству подчас демонстративно безразлична. Правильному пониманию ситуации способствует осознание той роли, которую российская власть отводит Церкви и культуре, духовенству и интеллигенции в формировании «национальной идеи» и построении «суверенной демократии».

Первые лица московской патриархии и Российского государства постоянно повторяют, что в обществе нет кон­фликта между Церковью и культурой, а есть противостояние конкретных личностей справедливым требованиям Церкви. Обе стороны, вовлеченные в это противостояние, подробно описаны в соответствующих СМИ. Эти портреты, иногда верные, иногда карикатурные, прочно вошли в массовое сознание. Столь же неизменны и аргументы, привычно используемые противоборствующими сторонами в доказатель­ство своей правоты, что порождает сомнения не только в правильности самих аргументов, но и в правильности определения конфликтую­щих сторон.

Традиционно считается, что одна сторона — это «церковники», преимущественно епископат и активисты московской патриархии, действующие име­нем Церкви и от имени «православных верующих» России. Последние, по мнению патриарха, составляют 80 % населения страны. Они требуют полномасштабной реституции некогда утраченных имущественных прав Русской Православной Церкви по состоянию на 1917 г. В этой ситуации памятники культуры играют «служебную роль». Они становятся наиболее востребованной частью церковной недвижи­мости или средством психологического давления на общество, посколь­ку пребывание икон и реликвий в музейных собраниях, а не в литургическом быту, именуется «оскорблением чувств верующих».

Одним из серьезных аргументов в пользу передачи культурных ценностей патриархии становится утверждение, что государство в лице учреждений культуры не может (в силу финансовых и организационных причин) достойно содержать памятники церковной старины. К тому же музейная практика, пропитанная антирелигиозны­ми предрассудками, доставшимися ей в наследство от советского прош­лого, не способна правильно показать и объяснить церковную куль­ту­ру. Общественности также предлагается принять во внимание волю созда­те­лей и дарителей произведений христианского искусства, пола­гав­ших некогда, что их творения и собственность будут находиться в пользовании Церкви до скончания веков. На стороне требовательной иерархии — значительная часть прихожан, государственные чиновники различных уровней и ветвей власти, общественные деятели и бизнес-элита, спекулирующие на религиозной теме, и одновременно — почти полное равнодушие к проблеме со стороны российского общества.

По другую сторону баррикад — «музейщики» и представители творческой интеллигенции, связанные преимущественно со сферой культуры: искусствоведы, реставраторы, историки, краеведы, журналисты. Они поражены жесткостью выдвигаемых «церковниками» требований и жестокостью их исполнения. Эта группа выступает в интересах самих памятников истории и культуры, действуя на основе «цеховой солидарности», от имени общественности и со ссылками на современное законодательство. При этом считается, что восстановление справедливости по отношению к одним не должно сопровождаться нарушением ее по отношению к другим.

Противники передачи религиозным организациям культурных цен­ностей утверждают, что Церковь сегодня претендует на то, что позавче­ра ей не принадлежало. Православная Греко-российская Кафолическая Церковь как «ведомство православного исповедания» рассматривается ими в качестве государственной структуры. В этих условиях на место «цер­ковной собственности», которую нужно возвращать, приходит «государ­ственная собственность», которой учреждения культуры сегодня распоряжаются как общенародным достоянием. Опять же: московская патриархия не может рассматриваться как единственный правопреемник Синодальной Церкви. На ту же самую роль могут претендовать не толь­ко другие религиозные организации, именующие себя православными, но и «не­верующая» часть современного общества. Эти люди, как закон­ные наследники своих православных предков, обладают определенны­ми пра­вами на использование и восприятие памятников культуры в соответ­ствии со сво­ими свет­скими убеждениями. Все сказанное не предполагает обяза­тель­ного возвращения религиозным организациям предметов культа, «перерос­ших» свое литургическое значение и превратившихся в произведения искусства.

Деятели культуры указывают на отсутствие у патриархии должного опыта и средств для консервации и реставрации памятников, а также на низкий культурный и нравственный уровень духовенства, в руки которого попадают святыни. Передача памятников религиозным организациям не только несет в себе угрозу их сохранности и свертывает возможность ознакомления с ними широких слоев населения, но также препятствует их исследованию и изучению специалистами. Такое «хозяйствование» приводит к существенному искажению и даже разрушению объектов культурного наследия, переданных монастырям и приходам. Передача памятников Церкви зачастую происходит за счет расформирования и реорганизации музейных структур и коллекций, что ведет к утрате культурного потенциала России и разрушению системы охраны памятников, к личным и коллективным дра­мам сотрудников музеев. На стороне «музейщиков» — постоянно нарушаемое законодательство страны, действительные финансовые и организационные проблемы, связанные с содержанием памятников религиозными организа­циями, «группа поддержки» из числа чиновников Министерства культуры, опреде­ленные круги гуманитарной и технической интеллигенции, зачастую настроенные антирелигиозно или антиклерикально, и редкие выступления местных жителей, малочисленных общественных организа­ций и политических движений.

При этом и «музейщики» и «церковники» упрекают друг друга в корыстных интересах, проистекающих из бесконтрольного обладания памятниками и музейными коллекциями. Здесь и использование «денежных потоков» от туризма и экскурсий, и возможность получения бюджетного финансирования, и злоупотребление экспонатами из «желтого» и «белого» металлов, и самые банальные морально-мате­ри­альные дивиденды, получаемые от эксплуатации «имиджевых» памят­ников, ассоциируемых с национальной историей России.

Такой подход к разворачивающемуся конфликту сводит все к противостоянию двух профессиональных групп, рассчитывающих каждая на свой лад эксплуатировать памятники культуры, и их «целевых аудиторий» — мирян и общественности. Высокие слова о сохранении культурных ценностей в этих условиях превращаются в дополнительные аргументы, направленные на защиту клановых интересов. Общество продолжает воспринимать происходящее как склоку между «церковниками» и «музейщиками», ведя статистику уже случившимся конфликтам и прогнозируя новые проблемы. Летом 2004 г. в газете «Коммерсантъ» был опубликован список 19 музеев-заповед­ни­ков России, где противостояние существует, назревает или уже улажено различными способами. В декабре того же года «Газета.Ru» подсчитала, что в стране имеют место 144 кон­фликтные ситуации меж­ду религиозными организациями и пользователями церковной недви­жи­мости.

Угроза потенциальных конфликтов напрямую связана с динамикой передачи религиозным организа­циям памятников старины, обусловленной религиозно-культурной политикой государства. Только за период 1988—1990 гг. приходам Русской церкви на всей территории бывшего Союза было передано почти 5000 храмов, причем за первые 9 месяцев 1990 г. — 1830, и 1179 из них нуждались в немедленной реставрации. К началу 2006 г. в пользовании у Русской церкви, согласно данным Росохранкультуры, находилось 5692 памятника. По данным премьер-министра РФ Владимира Путина, в 2005—2009 гг. РПЦ было передано дополнительно еще около 100 храмов и монастырей. Однако эта статистика касается лишь храмовых и монастырских зданий и не учитывает богослужебной утвари и икон, перемещаемых из музейных запасников в приходские ризницы.

Разница между количеством учтенных проблем и общим числом переданных памятников церковной старины не должна внушать неоправ­данного оптимизма. Ситуация в целом характеризуется как «отложенный конфликт», который еще не везде вышел наружу. К тому же статистика, ставшая известной широкой общественности, касается преимущественно самого процесса и эксцес­са возвращения: именно этот этап всегда воспринимается наиболее болез­ненно и предполагает включение фактора общественного мнения, про­во­цируемого информационной войной. Судьба памятников, уже пере­данных патриархии, интересует общественность гораздо меньше.

В ко­нечном итоге, степень информированности общества о конфликтных ситуациях зависит от организационных возможностей спорящих сторон и культурной значимости предмета спора. Конфликты вокруг рублевской «Троицы», Вла­димирской иконы Божией Матери, церкви Покрова Богородицы в Филях, Троице-Сергиевой Лавры, Рязан­ского кремля и Ипатьевского монастыря стали символами эпохи в силу международной известности этих памятников. Обществу остались неизвестны или безраз­личны драматические истории провинциальных музеев и судьбы сельских церквей, как это произошло с храмом св. архан­гела Михаила в с. Сижно Сланцевского района Ленинградской области, где в середине 1990-х гг. настоятель снес «ненужную» ему апсиду XVI в.

Конфликты за право владения исторической памятью заслонили гораздо более существенные проблемы, связанные с обликом и состо­янием самих памятников. В итоге даже государство было вынуждено признать, что ситуация с охраной и реставрацией памятников старины, переданных государством религиозным организациям, оказывается неудовлетворительной. 21 февраля 2006 г., т. е. через 15 лет после начала массового возвращения памятников старины Русской церкви, на заседании Комиссии по вопросам религиозных объединений при Правительстве Российской Федера­ции первым пунктом повестки дня был поднят вопрос «О проблемах сохранения объектов куль­турного наследия религиозного назначения». Именно сохранение исторического обли­ка памятников культуры, возвращаемых архиереям и церковным общинам, или же, говоря языком закона, сбережение «исторических черт, подле­жа­щих охране», оказалось в определенный момент главной головной болью Церкви. К числу проблем здесь отно­сят­ся не случайные изменения, вызванные небрежением, отсутствием зна­ний и средств или реставрационной ошибкой, а сознательные иска­же­ния и разрушения, вызванные преднамеренным вторжением в памят­ник и целенаправленным изменением его облика.

Главной — но не единственной. Речь идет не только о сохранности, но и о доступности памят­ников старины для осмотра и изучения, которые теперь стали зависеть от недоброжелательного «фейс-конт­роля», или, попросту говоря, от «отношения к религии» в правовом и бытовом смысле этого термина. Стоящие на монастырских воротах и при храмовых дверях охранники и послушники сами решают (в состоянии вседозволенности и «административного восторга»!), кто достоин созерцать «красоту церковную», а кто — нет. Дарованное Христом Церкви право «вязать и решить» на этом примитивном уровне превращается в право «пущать и не пущать». Реставратор Алексей Клименко рассказал, как в январе 2009 г. хамоватый охранник не пустил его в Пафнутьево-Боровский монастырь в Калужской области, потребовав предварительно получить благословение настоятеля. 10 ноября 2008 г. председатель правительства РФ Владимир Путин безвозмездно передал этот монастырь, как и другие 5 объектов религиозного назначения в Калужской области, в собственность местной епархии…

Трудности ждут человека, пожелавшего посетить некрополь Донского монастыря в Москве. После пересечения врат церковных неподготовленного посетителя повсеместно ждут постоянные одергивания и поучения, навязывание собственного, зачастую примитивного и обскурантистского мнения, а иногда и просто откровенная недоброжелательность. При посещении вполне культурной общины храма Нерукотворного образа на Конюшенной площади в Санкт-Петербурге, которую возглавляет интеллигентный протоиерей Константин Смирнов, приходящего встречает объявление, извещающее его, что храм — это дом молитвы, а «не место проведения светских экскурсий». Очевидно, предполагается, что человеку, не умеющему молиться, посетить храм, где отпевали А. С. Пушкина, уже непозволительно.

Вся эта «культура по благословению» не имеет ничего общего с надлежащей открытостью Церкви окружающему миру, с нашим правом на приобщение к нашему же прошлому. Многословные «Правила поведения» («туда нельзя!», «сюда нельзя!»), висящие на воротах некоторых храмов и монастырей, также не имеют ничего общего с традициями христианского гостеприимства, элементарной этикой или же предусмотренным законом соглашением о режиме посещения памятника культуры между пользователем и органами охраны объектов культурного наследия. Подобные инструкции — из репертуара ГУ­ЛАГа, они направлены на создание комфортных условий для местного «трудового коллектива» (современной ВОХРы) и на унижение при­ходящей в храм личности, которую превращают таким образом в ЗК.

Из других «домов молитвы» неугодных персонажей просто выгоняют вон. В начале 2009 г. обществу стало известно, что из Оптиной пустыни толпа прихожанок выгнала паломника-африканца; до того аналогичной участи подверглись делегации из православных Греции и Сербии. Ну а если не выгонят, то попытаются получить мзду. Летом 2009 г. я получил откровение: за вход в Александро-Невскую лавру в Петербурге с иностранцев взимают деньги! Естественно, ни ценника, ни билетов не существует. Наметанный глаз охранника выхватывает из толпы очевидных чужеземцев, которым тут же сообщается: «У нас вход для иностранцев платный». На вопрос: «Что же вы делаете?», люди спокойно отвечают: «Исполняем благословение наместника лавры епископа Назария». По информации от петербургских экскурсоводов, подобная «традиция» существует в Никольском и Преображенском соборах, а также в других местах. Такого позора в Петербурге с его традиционным гостеприимством еще не бывало… Похоже, что доступ к культурным ценностям начинает зависеть не только от отношения к религии, но и от гражданства, что тянет уже на нарушение Конституции РФ. Впрочем, у лавры есть пример для подражания: существенная разница в ценах на билеты — для граждан РФ и иностранцев, введенная многими российскими музеями.

Сегодня уже очевидно, что сторонами конфликта являются властная элита в России (равно и церковная и государственная) и российское общество. Попытка свести этот конфликт к противоречиям между современной культурой, присущей российскому обществу, и традиционными ценностями, носителем которых якобы является РПЦ, поддерживаемая государством, оказывается бесперспективной. Подоб­ный союз иерархии и бюрократии в противостоянии обществу имеет функциональную основу. Высшее духовенство по отношению к мирянам и верховная власть по отношению к обществу действуют совершенно одинаково: прихожане и граждане исключаются из активной церковной и политической жизни, превращаясь в объект управления, их мнение не учитывается при принятии решений. Уничтожение общинной и общественной жизни должно быть «поставлено в заслугу» современной российской гражданской и церковной истории. Попытки РПЦ организовать «внутреннюю миссию» в России с целью евангелизации общества обречены на провал, поскольку исходят из ложной посылки, что большинство населения является православным («по культуре» или «по крещению») и в силу этого автоматически принадлежит к Церкви, а значит — к нему применимы методы, характерные для внутренних отношений в религиозной общине. При этом общество и составляющие его люди рассматриваются исключительно как объект миссионерского воздействия, но отнюдь не как равноправные собеседники в честном диалоге, исключительно в рамках которого сегодня и возможен разговор о Евангелии и религиозных ценностях. Если общество потенциально (в интересах будущего России) заинтересовано в развитии своей гражданственности и налаживании диалога как с РПЦ, так и с чиновной бюрократией, то бюрократии и московской патриархии такой диалог не нужен вовсе, поскольку его результатом неминуемо станет подчинение государства гражданскому обществу и установление контроля общины за деятельностью духовенства всех уровней. К тому же руководство патриархии привыкло получать все необ­ходимое — в виде имущества и привилегий непосредственно из рук власти, а не на основе общественного договора, ценность которого отрицается и в теории и на практике.

Происходит то, что справедливо было названо вариантом «олигархической приватизации». Характерно, что даже в официальных документах речь идет не о реституции, но о целевой приватизации памятников культуры религиозного назначения религиозными организациями. В результате государственная собственность оказывается в кор­по­ративном, а по сути — в частном владении руководителей этих корпораций. Характерно, что сами они, не производя никаких материальных расходов на подобное приобретение, обязаны щедротам верховной власти лишь подчеркнутой лояльностью. В результате происходящей приватизации памятников культуры общество лишается возможности узнать о собственном прошлом, поскольку теряет право использования памятников прошлого и возможность их самостоятельной интерпретации.

В цивилизованном обществе смена собственника или пользователя памятника культуры никак не должна повлиять ни на его судьбу, ни на его место в общественной жизни: это вопрос технический. Однако особенности современного существования РПЦ в России и менталитет, присущий подавляющему большинству ее клира и мирян, заставляют решать в первую очередь именно этот технический вопрос.

В условиях отсутствия диалога между Церковью и обществом, пренебрежения общественным мнением, правовыми и научными нормами в обращении с памятниками культуры со стороны большей части приходских и монастырских настоятелей и епархиальных архиереев и неспособности и нежелании государства наладить эффективный контроль над деятельностью собственника или пользователя памятника, что в свою очередь порождает вседозволенность, ситуация с культурным наследием начинает приобретать драматический характер.

Вопросы собственности или пользования ею оказываются лишь служебным инструментом для решения стоящей перед обществом задачи сбе­режения исторической памяти. На деле за проблемой памятников стоит проблема культурной и церковной традиции, проблема восприятия исторического прошлого в соответствии с теми его следами и останками, что сохранились до нашего времени. По сути позиция, оправдывающая разрушение и изменение церковной старины тем, что у современной Церкви сегодня другие вкусы и потребности, ничем не лучше агрессивного подхода бизнес-элиты и местных властей, обосновывающих разрушение исторических городов тем, что этим городам «надо развиваться». А ведь именно останки старины, называемые значимым для Церкви словом «реликвии», гарантируют нам правильность понимания истории, тогда как стремление осовременить памятник, приспособить к низменным вкусам и потребностям сегодняшнего дня, как и желание контролировать доступ к памятнику и свободу его понимания, закрывает для нас эту возможность. История начинает восприниматься по аналогии с современностью. Человек не чувству­ет разницы между настоящим и прошедшим, теряет ощущение особен­ностей исторического христианства по сравнению с синодально-совет­ским периодом в истории Церкви.

Это не надуманная проблема, свойственная лишь тонким ценителям старины и интеллектуальной элите. Это проблема массового восприятия и, если угодно, вопрос церковной традиции и Священного Пре­дания. В контексте известной антиномии Писания и Предания здесь уместно вспомнить Евангельскую историю о «Слове Божием» и «предании человеческом». В ней Христос предупреждает христиан об относительности всех исторических наслоений в Церкви по отношению к изначальному Евангельскому учению (Мф. 15:6; 7:8—13). Для этого в Церкви и остается Священное Писание, с помощью которого всегда можно установить, насколько современные предания отклонились от «единожды переданной» веры. В отношении памятников культуры происходит своеобразный сдвиг: сохранившееся в материаль­ных останках Предание и становится тем «мерилом праведным», кото­рое позволяет нам оценить содержание и значение современных цер­ковных практик с точки зрения истории Церкви. Культурное наследие здесь становится «писанием» камней и красок, позволяющим по достоинству оценить предания современных «человеков». Попытка подчинить старину современности сродни стремлению лишить Церковь важ­ного навигационного инструмента в ее плавании по житейскому морю. Профессиональный термин «приспособление», относящийся к объектам культурного наследия, приобретает в жизни современной Церкви зловещее звучание, отражая приспособление Предания к прихотям и похотям века сего.

Однако назвать и описать проблемы — еще не значит объяснить их. Важно понять, почему Русская Церковь, некогда в лице своих мирян и духовенства создавшая памятники и святыни, сегодня оказывается не заинтересованной в том, чтобы их сохранить. Материал для этой книги я стал собирать с самого начала 1990-х гг. За это время подверглись трансформации не только частные оценки, но и видение ситуации в целом. Впрочем, менялись не только мои взгляды. Менялись российское общество и сама Русская Церковь. В начале XXI в. стало особенно ощутимо, что церковная атмосфера преобразилась почти до неузнаваемости. От вполне партнерских и равноправных отношений с общественностью, от уважительного отношения к человеку в Церкви руководство московской патриархии при очевидной поддержке государственной власти перешло к политике прямого давления на общество. Образно говоря, вместо того чтобы занять собственное и достойное место в обществе, патриархия сама попыталась рас­­ставить все по своим местам и всех поставить на место.

При всей текучести бытия один приоритет оставался неизменяемым в моем видении ситуации: главным действующим лицом этой истории были и остаются не люди, но памятники, делающие людей людьми. Показная забота о человеке и пренебрежение судьбой камней приводят к тому, что вслед за камнями начинают пренебрегать людьми. В этом смысле у камней и у книг похожая судьба: их уничтожение предшествует геноциду. Судьба памятников, формирующих человеческую память, волновала меня именно потому, что они поверяют нас на человечность.

В настоящей книге, основываясь на хронологическом и региональном подходах к материалу, с помощью системного и комплексного анализа проблемы я попытался дать объективный анализ происходящему в сфере русского культурного наследия, связанного с православной традицией, за последние 20 лет.

Исследование предполагало:

● выявление позитивных и негативных тенденций в области взаимоотношений общества, государства и учреждений культуры с религиозными организациями;

● определение конкретных причин вариантов развития, систематизацию типовых конфликтных ситуаций, возникающих в сфере использования культурного наследия между общественностью и учреждениями культуры, с одной стороны, и религиозными орга­низациями — с другой;

● роль фактора личных отношений в этих конфликтах;

● поиск механизма разрешения возникающих конфликтов и средств его реализации.

Одним из приоритетов исследования было обобщение опыта совместной работы Императорской археологической комиссии, археологических обществ и церковно-археологических учреждений в деле охра­ны памятников церковной старины в период 1840—1917 гг. с целью его адаптации к современным условиям. В рамках исследования было важно выявить ту роль, которую общественность и общественные организации играли и играют в сбережении памятников церковной старины вчера и сегодня. Однако главной целью оставался не просто анализ причин локальных конфликтов и проблем. За этими частностями надлежало увидеть более глобальные процессы, связанные с политическим, общественным, культурным и религиозным развитием России и Российской Церкви. Именно преломление этих процессов в сфере культурной и исторической памяти Российского Православия и являются настоящими причинами происходящей драмы. Исследование раз­ворачивается на двух уровнях — макроисторическом и микроисторическом. Описание и анализ событий общероссийского уровня здесь пред­шествуют изучению и оценке ситуации в конкретной «болевой точке» взаимоотношений Церкви и культуры.

Я надеюсь, что непредвзятое прочтение этой книги будет, в конечном счете, способствовать стабилизации общественных отношений, укреп­лению гражданского мира, созданию безопасных условий для культурного развития общества и формированию согласованного подхода различных социальных, профессиональных и религиозных групп к проб­леме сохранения культурного наследия. Говоря об объективности результатов проделанной работы, я не отрицаю, что некоторые оценки в ней будут носить личный характер. Но, вслед за доктором церковной истории профессором Василием Васильевичем Болотовым (1854—1900), я не считаю, что субъективность в исторической науке — это плохо. Более того, я считаю, что один из парадоксов исторической науки заключается в том, что объективность понимания истории обуславливается субъективностью историка. Попыт­ка лишить историю личных оценок всегда приводила лишь к ее обезличиванию.

Главной сложностью при написании книги стало не столько отсутствие предшествующей историографии, сколько практическая недоступность официальной информации текущих федеральных архивов и отсутствие государственной статистики утрат и конфликтов. Состо­яние делопроизводства в этой области оставляет желать лучшего. Известно, что во время «административной реформы» 2004 г. материалы Государственного реестра объектов куль­турного наследия РФ оказались попросту забыты в старом сейфе и не были своевременно перевезены в новое помещение Роскультуры.

В результате основными источниками для написания этой книги послужили:

● публикации официальных государственных, ведомственных и цер­ковных документов, касающихся сохранения культурного наследия и взаимоотношений государства и общества с религиозными организациями в сфере охраны памятников культуры;

● материалы центральных и областных архивов, текущих архивов органов охраны памятников, учреждений науки и культуры, Федерального научно-методического совета и религиозных организаций;

● публикации в печатных средствах массовой информации и Интернете, раскрывающие хронику конфликтов и взаимоотношений, позиции и аргументацию сторон;

● архивы и издания дореволюционных археологических организаций и церковно-археологических учреждений;

● личный архив автора 1990—2009 гг., где представлены копии труднодоступных документов и записи бесед автора с представителями духовенства, приходскими активистами, чиновниками и специалистами в области реставрации и охраны памятников, музейщиками, непосредственными участниками описываемых со­бытий.

Очень часто от музейного «генералитета» и связанной с патриархией интеллигенции можно услышать мнение, что все описанные проблемы есть не что иное, как «болезнь роста». Не надо требовать от религиозных организаций соблюдения научного подхода к реставрации и уважения к памятникам, не стоит публично обсуждать конфликтные ситуации, и через несколько лет все придет в норму само собой. Им вторят чиновники: не стоит драматизировать ситуацию, во всем виновата пресса. За обрисованной позицией скрывается убогая философия, порожденная равнодушием и беспомощностью, и рассчитанная на бесконфликтное существование. Мне не известны в российской истории серьезные проблемы, которые решались бы самостоятельно. Молчание обычно воспринимается как слабость и провоцирует новые требования и новую вседозволенность. Пока все будет «приходить в норму», само понятие нормы может раствориться в новоделах и исчезнуть в руинах.

Говоря о тех проблемах сбережения культурного наследия, которые порождает возвращение Русской Церкви ее памятников и святынь, мы всегда рискуем впасть в крайность. На их фоне ежедневный подвиг честных, добрых и умных священников и их паствы кажется незаметным. Есть в России приходы, где прихожане и настоятель искренне заботятся о своем храме как о воплощенном Священном Предании, устанавливают неконфликтные отноше­ния и с органами охраны памятников, и с местными музейщиками. Существуют и духовные школы, где специалисты-реставраторы учат церковную молодежь такому обращению с памятниками старины, которое сочетает в себе канонические нормы и научные требования. Но мы сейчас говорим о Русской Церкви в целом, где ситуация определяется и простым большинством ее членов, и официальной политикой церковного руководства. Все достижения растворяются в таком явлении как «сис­тема». Считаю одинаково непозволительным для историка говорить как об отдельных недостатках церковной жизни на фоне благодушной лубочной картинки. Поэтому все будет рассказываться и осмысляться своим чередом.

Еще во время работы над первой книгой меня поразила одна вещь. Люди, с которыми мне пришлось беседовать, просили не упоминать их имен, не публиковать подробностей. Но пока мы не научимся говорить о своих проблемах открыто, проблемы будут сильнее нас. Увиденная мною атмосфера страха перед правдой и перед Церковью стала еще одним поводом для написания работы. Я не могу назвать всех, кто помог мне в работе над этой книгой, поэтому просто благодарю всех, кто это делал…

*   *   *

В массовом сознании спор между церковью и культурой разворачивается в таких понятиях, как владение, пользование и распоряжение. Современная полемика о церковной собственности демонстрирует один очевидный парадокс. Утверждение, что у ведомства православного исповедания не могло быть «своей» собственности, исходит из той же интеллектуальной среды, которая еще недавно убедительно доказывала, что Православная Церковь в истории России была крупнейшим коллективным феодалом и капиталистом. Этот парадокс продиктован психологической подменой понятий: отрицается не столько наличие собственности у института Церкви, сколько сегодняшние права на эту собственность. Поклонение «идолу происхождения» совершенно не га­рантирует понимание сущности современного явления. Но все же стоит обратиться к истории церковной собственности...

 

Глава I.

Анамнезис: История болезни

В истории церковной собственности существует ряд тонкостей, не­до­оцененных как сторонниками, так и противниками передачи Церк­ви ее бывшего имущества. Проблемы имущественного права не были в истории Российской Греко-Кафолической Церкви и Российского государства столь злободневны, чтобы получить четкое каноническое решение. Необходимо учесть и то, что церковное право слагалось в отсутствие такого фундаментального понятия современной общественной и юридической жизни, как «памятник культуры». Византийская Церковь так и не со­здала, в отличие от западного христианства, систематического свода канонического права с тематическими разделами и согласованием про­тиворечивых норм, возникших в разное время в разных условиях. Осо­бенности многочисленных переводов с греческого на славянский и появление новых канонов в меняющейся культурно-исто­рической среде делали необходимым их толкование применительно к изменившимся условиям. Этим активно занимались византийские церковные юристы XI—XIV вв., но совсем не интересовались древнерусские. В результате уже с эпохи Нового времени многие правила стали пониматься в разительном противоречии с их изначальным смыслом.

За это время принципиально изменились как представление общества о Церкви, так и сам церковный строй, за которым скрывается пред­ставление Церкви о себе самой. Под Церковью стали понимать «профессиональных верующих» — архиереев, духовенство, монашество, цер­ковную бюрократию, тогда как Церковь всегда была общиной, за­ча­стую совпадающей с обществом. Эта общинность, основанная на балансе интересов епископата, клира и мирян, и была единственно возможным выразителем мнения всей Церкви в том, что касалось вопросов пользования и распоряжения церковной собственностью. Баланс церковных интересов в истории достигался сложной системой «сдержек и противовесов». Они не гарантировали избавление от внутрицерковных проблем, но предполагали их скорое и правое решение. Подчиненность общины епископу не превращалась в жесткое администрирование сверху, поскольку подотчетность епископа общине исключала возможность самоуправства, противопоставляя ему ответственное самоуправление.

В истории древней Церкви связь между самой общиной и еписко­патом была более тесной и непосредственной, чем в начале III ты­сяче­летия, что превращало Церковь в «интерактивную систему». Архиерей­ские соборы, которыми и были все Вселенские и Поместные соборы древности, становились выразителями мнения всей Церкви, прежде все­го в силу выборности епископата и органичности связи его представителей с общинами. В XX в. участие духовенства и мирян в Соборе стало необходимым для полноты такого выражения в условиях создания «командно-административной системы» управления Поместной Церковью и всевластия синодальной бюрократии.

Немного истории. В 286 г. император Диоклетиан проводит административную реформу Империи, раз­деляя ее на четко определенные провинции, диоцезы и префектуры. Епископский округ, парикия, простиравшийся на территорию полиса и его округи — хоры и состоявший из многих общин, являлся епархией в современном значении этого термина. Парикии на территории гражданской провинции входили в митрополию, епископ главного города которой именовался митрополитом. Более высокой формой церковного объединения были патриархаты, соответствующие в гражданском отношении диоцезам и префектурам и включавшие в себя несколько митрополий. Все это обуславливает появление к началу IV в. особой формы церковной жизни, содержанием которой был соборный строй в границах митрополии. Его основой было избрание епископа конкретного города клиром и мирянами и проверка обоснованности этого избрания епископами соседних городов. Главной задачей присутствия соседних епископов при избрании было определение достоинств кандидата. Василий Болотов писал по этому поводу: «Если собор узнавал, что обойден достойнейший, то допрашивал, почему так. Приходилось указывать не свои пожелания, а действительные причины. Выборы находились под строгим контролем: этот контроль должен был сдерживать дрянненькие инстинкты человеческой натуры». По сути, избрание архиерея в древней Церкви происходило по принципу двухпалатного парламента. Нижняя палата, представленная народом и клиром, выдвигала кандидатуру, а собор областных епископов мог либо принять ее, либо наложить вето.

Начиная с V в. права церковного народа в этом избрании постепен­но ограничивались. При императоре Юстиниане (527—565) пра­во наро­да в области избрания епископата было ликвидировано. Новелла 123 этого императора предоставляет клиру и почетным гражданам право предлагать митрополиту области на выбор трех кандидатов в епископы. Впоследствии VII Вселенский собор (787) 3-м правилом устранил из порядка избрания архиерея как представителей власти, так и церковный народ: избрание епископов — дело самих епископов. Этот акт, направленный против злоупотреблений при избрании архиерея, вместе с тем закрепил практику отчуждения епископа от жизни общины. Церковная община получала пастыря, о котором не знала ровным счетом ничего. Кризис отношений епископа и общины совпал с кризисом соборного строя в целом. Известно, что митрополит избирался на соборе епископами всей митрополии. Он играл роль апелляционного судьи, и ему можно было подать жалобу на действия своего епископа. При этом входящие в митрополию епископы не являлись викариями митрополита, то есть подчиненными ему помощниками, а были самостоятельными архиереями, подотчетными митрополиту и собору лишь в ограниченном ряде вопросов. Этот провинциальный собор, по сути, контролировал митрополита, и поэтому глава митрополии не был заинтере­сован в его регулярном созыве. Епископы тоже чувствовали ограниче­ние собственной власти соборным строем, поскольку обязаны были согласовывать свои действия с собратьями по епископату. Они начинали более тяготеть к патриарху, чем к своему митрополиту, и по чисто финансовым причинам: лучше платить «десятину» и делать приношения одному, чем двоим или троим.

Концентрация власти в руках епископата и отстранение клира и мирян от участия в его формировании не могли не сказаться на внутренней жизни Церкви: духовная жизнь клира во многом свелась к требоисправлению, а участью мирян стала благочестивая личная жизнь. Потерялось ощущение персональной ответственности за судьбы Церк­ви, и это не могло не сказаться на положении Церкви в обществе и на отношении к ней общества в целом. Наступила эпоха апатии и отчуждения, когда люди Церкви стали «ленивы и нелюбопытны». Именно с изменившимся пониманием Церкви и связано то непонимание содержания церковной собственности, которое присуще современному обществу. Сегодня сторонники реституции церковного имущества предлагают видеть в нем исключительно жертву, возникшую в результате добровольного отчуждения частной собственности в пользу Церкви ра­ди получения нематериальных благ. В этом качестве собственность Церкви находится вне привычных экономических и социальных отношений как принадлежащая Богу (теория «наивного богохульства») и бедным (теория «неприкрытого ханжества»). При этом предполагается, что собственность принадлежит всей Церкви вообще в лице Русской Православной церкви, а непосредственным распорядителем этого имущества является ее руководство — московская патриархия или епархиальное управление.

Характерно, что на протяжении 1988—2009 г. эволюция нормотворчества в московской патриархии совершалась именно в этом направлении. 10 октября 2009 г. выработанная за 20 лет идеология собственности получила окончательную кодификацию в новой редакции типового устава прихода РПЦ, один из пунктов которого окончательно лишает приходскую общину права распоряжения своим имуществом при сохранении номинальной ответственности за него.

Единственное, что позволяется приходу, — совершение имущественных сделок в пользу «религиозной организации «Русская Православная Цер­ковь» или «религиозной организации «Московская Патриархия Русской Православной Церкви», да и то лишь на основании указа епархиального архиерея или распоряжения Священного Синода. Новый устав не только ставит общину в полную зависимость от местного епископа, поскольку полнота властных полномочий в сфере управления приходом теперь принадлежит правящему архиерею (а не приходскому собранию), но и лишает смысла сам процесс возвращения имущества и культурных ценностей религиозным организациям, поскольку, как мы увидим ниже, в церковном праве существование собственности вне общины немыслимо. Создаваемая веками в Православной Церкви «система сдержек и противовесов», направленных на обуздание «человеческого фактора», о котором так любит упоминать патриарх Кирилл (Гундяев), ныне полностью разрушена во имя торжества этого фактора в лице епископской вседозволенности. Подобное разрушение не может быть оправдано страхом патриархии перед «мутной стихией народного православия» с его антисоциальными стереотипами, суевериями и внутренней агрессивностью. Иерархия на то и существует, дабы сдерживать «дионисийское начало».

Нельзя не заметить, что существующая в отношении церковной собственности теория пожертвования стремится объяснить лишь правомочность претензий современных религиозных инсти­тутов на экспроприированное после октябрьского переворота церковное имущество. Она не учитывает ни сложности качественного состава церковной собственности, ни ее многоцелевого характера, ни фак­то­ра непосредственного правопреемства, ни роли и ответственности конкретных христиан, общин и институтов, связанных с пользованием и распоряжением этой собственностью. С одной стороны, такое мнение представляется удивительной примитивизацией идеи новозаветной жертвы по ветхозаветному образцу, где пожертвованное попадало в полное распоряжение храмового священства. С другой стороны, при­сущие этой теории представления о церковном имуществе как об «об­щецерковной собственности» переносят нас из области восточно-хри­стианской традиции в сферу права Римско-католической церкви эпохи Средневековья.

Традиционно в христианском богословии жертва рассматривалась не как отчуждение, а как посвящение собственности Богу, что предполагало личную и корпоративную ответственность за ее правильное и целесообразное использование. На этой ответственности в Византии и на Руси было построено пусть не до конца сформулированное, но все же вполне определенное ктиторское право со всеми особенностями его наследования. Это право представляло собой скорее ряд обязательств, предусматривающих выход ктитории из состояния абсолютного права частной собственности. Естественно, что права жертвователей и общины многократно оспаривались клиром в истории. Однако смысл и судьба церковной собственности могут быть поняты исключительно на основе соединения учения о целевом характере церковного имущества и его общинной принадлежности.

В наиболее полном виде представление о церковной собственности как о целевом имуществе было сформулировано епископом Никодимом (Милошем). Это имущество всегда было связано с осуществлением разнообразных и широко понимаемых интересов Церкви. Такое понимание требует коллегиально-соборного решения при распоряжении имуществом, обременяет его определенными ограничениями-сер­витутами, допускает отчуждение вещных прав и не предполагает абсолютизации права собственности, связанного с «властью исключитель­но и независимо от посторонних лиц владеть, пользоваться и рас­по­ря­жаться имуществом вечно и потомственно». Следовательно, мы впра­ве заключить, что характер надлежащего распоряжения церковным иму­ществом определяется и контролируется самим церковным народом в соответствии с исторически понимаемой пользой Церкви. Вследствие этого нельзя настаивать на единообразном и неизменном характере употребления церковного имущества, в том числе и предметов литур­гического характера, во все времена существования христианства. Каждая эпоха ставит перед Церковью новые задачи, а Церковь предлагает новые формы имущественного служения...

В подтверждение наших положений обратимся к истории формирования церковной собственности в Византии и на Руси, отметив при этом как факт изначальности существования церковного имущества, так и особенности его формирования. Очевидно, возникновение христианских общин в Империи в ряде случаев должно было приводить к образованию общего, «кафолического», собственно церковного имущества. Владение общинным имуществом слагалось на основе коллегиального права и представляло собой корпоративную собственность, разновидностью которой была собственность епархиальная.

Поскольку евхаристический куль­т ранней Церкви имел семейно-париархальный характер, формирование имущества происходило прежде всего на основе domus ecclesiae. Из них и возник такой феномен христианской жизни, как известная по источникам «kafoliki ekklesia» — «соборная церковь», или общинный храм, окончательно легализовавшийся после 313 г. Однако это не означало совершенного исчезновения домашних церквей с присущей им спецификой. Знатные патрицианские фамилии, принимавшие христианство, становились патронами общин, которые первоначально формировались за счет их социального окружения, и фактическими распорядителями общинного имущества с учетом его целевого посвящения. Рядом с кафолическими церквами в Империи возникали propriae ecclesiae. Расцвет этого феномена в целом приходился на Средние века, когда вследствие «варваризации» церковного права «церковь в частном владении» стала одним из значимых явлений христианской жизни. Исторические данные позволяют предполагать, что появление частных церквей было продиктовано отнюдь не соображениями престижа и тщеславия, как можно было бы подумать по аналогии с усадебными, ведомственными и дворцовыми храмами в России синодальной эпохи. В ряде случаев это была единственно возможная форма организации и существования Церкви в эпоху поздней античности и Средних веков в условиях христианизации традиционных обществ.

В дальнейшем судьба церковной собственности во многом зависела от соотношения в истории трех вышеперечисленных факторов — частного, общинного и епископского права в сфере церковного имуще­ства. Преемниками в области ктиторского права могли быть не только органы епархиального управления, но и конкретные общины и гражданские институты. Это хорошо видно на примере развития катакомб в Риме — кладбищ раннехристианской общины I—V вв. В ряде случаев они складывались вокруг родовых кладбищ патрицианских родов. На протяжении II—III вв. эта изначальная связь распалась. «Бремя содержания» общинных кладбищ начало постепенно переходить к городскому епископу, что закончилось реформой папы Зеферина (197—217) и созданием коллегии фоссоров.

И общинное и институциональное имущество формировалось путем покупки, дарения (donatio) или по завещанию. Однако право получения наследства для христианской общины было подтверждено лишь в 321 г.: римское право не предполагало абстрактных наследников в виде «всей Церкви». Характерно, что имущество, полученное Церковью, могло быть возвращено владельцу или его наследникам, если таковые объявлялись, как поступали епископы Аврелий Карфагенский и Августин Иппонский. К тому же имущество, обращаемое в церковную собственность по дарению или завещанию, не освобождалось от куриальных обязательств перед городом и государством, которые нес его бывший владелец. Это заставило блаженного Августина отказаться от завещания некоего гражданина, обязанного поставлять хлеб из Африки в Рим: возложение на местную епархию такой обязанности было бы для нее непосильно. К тому же церковные имущества не были свободны как от исключительных поборов — muners extraordinaria и исполнения «почет­ных гражданских обязанностей», связанных с постройками обществен­ных зданий и прокладкой дорог, так и от земельного налога — tributum. Итак, церковное право собственности не было абсолютным, оно было служебным и ограниченным, тесно зависящим от воли общины, интересов государственной власти и потребностей общественной жизни. Общество сохраняло способы контроля над своими пожертвованиями, которые отнюдь не поступали в безраздельное распоряжение клира.

Нормы канонического права, касающиеся церковного имущества и зафиксированные в деяниях Вселенских и местных соборов, также заслуживают бережного к себе отношения и не предусматривают буквального понимания. При их анализе становится очевидно, что они касаются прежде всего собственности «епархиальных управлений», которой непосредственно и управлял епископ, а не общинных кафоли­конов и домашних церквей. Халкидонский собор (451) своим 26-м правилом запрещает епископу единоличное распоряжение имуществом и требует назначения эконома, «дабы домостроительство церковное не без свидетелей было, а имущество бы не расточалось». Этим, естественно, опровергаются расхожие толкования 38-го и 41-го апостольских правил (середина IV в.), настаивающие на исключительном и безотчетном распоряжении епископа «церковными вещами». Более того, 11-е пра­ви­ло VII Вселенского собора предполагает введение «внеш­него управления» в епархиальной экономике, если местный епископ отказывается назначить сюда независимого эконома. 24-е правило Антиохийского со­бора (341) также предполагает соборное заведование епархиальным иму­ществом, которое было бы прозрачно для клира.

2-е правило свт. Ки­рил­ла Александрийского († 444), которое якобы утверждает, что от епи­скопа «нельзя требовать отчета в расходе церковных доходов и при­ношений», оказывается приложимым лишь к личным епископским до­ходам. При этом 41-е апостольское правило касается лишь права епи­скопа распоряжаться приношениями мирян на содержание духовен­ства, которые должны быть честно распределены между клириками. Речь не идет о распоряжении имуществами общин.

Отчуждение церковной собственности допускается не только 38-м апо­стольским правилом, которое запрещает лишь имущественные злоупо­требления, но и рядом других канонов. 12-е правило VII Вселен­ско­го со­бора, включая в себя 26-е правило Карфагенского собора (419), не столь­ко запрещает отчуждение епархиальных и монастырских земель, объ­яв­ляя такие сделки юридически ничтожными, сколько предполагает со­хранение за Церковью права владения ими при передаче третьим ли­цам прав пользования и распоряжения. Такая передача может быть осу­ществлена в случае неэффективности собственно церковного хозяй­ство­вания на этих землях. 26-е и 33-е правила Карфагенского собора пред­писывают производить отчуждение собственности после обсуждения этого вопроса на окружном соборе или экстраординарном совещании клириков. Именно об этом говорит 15-е правило Анкирского собора (314), объявляющее недействительными все сделки с церковным имуществом, сделанные пресвитером в отсутствие своего епископа. Речь, естественно, идет о кафедральном храме — kiriakon.

24-е правило IV Вселенского собора и 49-й канон V—VI, или Трулль­ского, собора (692) запрещают отчуждение монастырского недвижимого имущества и превращение его в «мирские жилища». Но этот запрет носит условный характер. Сохраняя право владения, Церковь может найти этому имуществу иного пользователя в соответствии со своими интересами. Толкования на эти правила допускают, что существование в монастырском ансамбле музея-заповедника, как это сложилось в современной России, при соблюдении ряда условий, может восприниматься церковным сознанием как абсолютно нормальное.

Монастырское имущество становится предметом определения 1-го и 7-го правил «Двукратного» собора в Константинополе (861), при этом особенно оговаривается сфера действенности ктиторского права. Созда­ние таких частных монастырей, как и отчуждение принадлежавшего им имущества, допускается лишь с воли епископа. Само имущество, движимое и недвижимое, должно вноситься в книгу (brebio enkatanrafeste), которой надлежит храниться в епархиальном архиве. Канон не уничтожает совершенно воли ктитора в распоряжении церковным иму­ществом, что подтверждается и толкованием этого правила Феодором Вальсомоном (XII в.), но предупреждает ктиторское своеволие епископским авторитетом. В этих правилах прослеживаются начатки системы контроля над церковным имуществам путем его фиксации в инвентарной описи.

Нельзя не заметить, что большинство норм относится к вопросам церковной недвижимости, однако богослужебное имущество Церкви подчиняется тем же правилам. 73-е апостольское правило, воскрешая в памяти Валтасаров пир, запрещает частное употребление в быту освя­щен­ных сосудов, однако не исключает отчуждение их в церковных благотворительных целях. Развитие этой нормы в 10-м правиле «Двукратно­го» собора также запрещает лишь использование литургических пред­метов в домашнем быту (eis oikeian xrisin), а не возможное употреб­ле­ние их к пользе Церкви, «освященное» общественными, но не обяза­тельно бо­гослужебными целями. Точно так же запрещение иподиа­конам касаться литургических сосудов, произнесенное 21-м правилом Лаодикийского собора, касается лишь времени совершения евхаристии и предшествующих священнодействий, а не является запретом абсолютного характера. В этом же ключе должно пониматься и запрещение мирянам входить в алтарь — исторически оно распространялось лишь на принесение даров протесиса-проскомидии непосредственно к алтарю, но со временем в общественном сознании получило абсолютное значение.

Итак, единственное условие при распоряжении церковным имуществом — это его общественное служение, одобренное волей церковной общины, исходящей из осознания интересов христианской миссии, и авторизованное епископом. Естественно, что составленные в эпо­ху поздней античности и раннего Средневековья правила не предполагали существования в составе церковного имущества «объектов культурного наследия». Однако святоотеческое приложение канонических норм к современной ситуации в полной мере допускает возможность того, что общинные права пользования и распоряжения памятниками культуры, в том числе и богослужебного характера, могут быть ограничены. При этом может претерпеть эволюцию и функциональное использование богослужебных предметов — они могут быть изъяты из литургической практики в связи с общественной потребностью, «освя­щающей» их новое употребление уже в качестве музейного экспоната. В конце концов, сохранение культурного наследия служит к пользе Церкви. В то же время каждодневная и суетная эксплуатация реликвии под предлогом «удовлетворения религиозных потребностей» в целях обеспечения рентабельности «приходской экономики», ведущая к искажению и разрушению материального тела святыни, служит Церкви лишь во вред.

Хранение и экспонирование памятников церковной старины в государственных музеях оказывается формой христианского свидетельства, проповеди и популяризации церковной культуры. Единственно, что для этого нужно, — осознанный церковный выбор и партнерские отношения с обществом и государством, связанные с отсутствием принуждения по отношению к Церкви. В этих условиях формируется новое восприятие секуляризации, согласно которому она не приносит вреда церковной миссии, если ее последствия, пусть и вторичные по своему характеру, позитивны в широком смысле.

Такой подход сродни разделению «гробокопательства» на «простительное» и «непростительное», которое содержится в 7-м правиле свт. Григория Нисского и, по сути, в 10-м правиле свт. Василия Великого и в 43-м правиле патриарха Иоанна Постника. Раскапывающие могилы «для хищения», т. е. с целью личного обогащения, однозначно подпадают под осуждение. Однако тот, кто использует могильные кам­ни «на нечто лучшее и общеполезнейшее», прощается. Как и в истории с «объектами культурного наследия», эти каноны не предполагают существования такой академической науки, как археология. Но их современное толкование однозначно оправдывает археолога, занимаю­щегося изучением погребального обряда для «лучшего» понимания ис­тории в «общеполезнейших» целях, и осуждает «черных археологов», работающих на рынок. Главное — цель и разборчивость в средствах ее достижения.

 *   *   *

Ситуация, подобная той, что мы только что наблюдали в Византии, была характерна и для Древней Руси. Соборный строй здесь не прижился с самого начала. Однако это не исключало, а как раз предполагало активную роль как общинного, так и вотчинного права в церковной жизни, избрании духовенства и распоряжении церковным имуществом в X—XVIII вв. Существование вотчинных церквей хорошо про­слеживается и на Руси. Летописи и акты X—XIV вв. упоминают пред­ставителей духовенства, более связанного с сильными мира сего — древ­нерусским княжьем и боярством, чем со своим епископом. Пресвитер упоминается при княгине Ольге в 957 г., «свой презвутер» был у князя Бориса в 1015 г., в белозерском походе Яна Вышатича в 1071 г. сопровождает «попин Янев», убитый волхвами. Совершенно уникально сообщение Новгородской летописи под 1136 г. о венчании князя Святослава Ольговича в Новгороде «своими попы», поскольку архиепископ Нифонт запретил городскому духовенству венчать князя.

Немаловажно, что «Русская правда», древнейший правовой памятник эпохи христианской Руси 1015—1030 гг., не знает ни духовенства, ни монашества как отдельных независимых групп населения. На них распространялись те же юридические нормы, которыми характеризовалась дея­тельность древнерусских «мужей», если, конечно, они не принадлежали к социально зависимым категориям населения. Лишь со временем, в XII в., в результате усилий церковной иерархии и княжеской власти, появилось «Правило о церковных людях», выводившее древнерусский клир за рамки существующей схемы социальных отношений.

В связи с этими социально-политическими особенностями структуры древнерусского общества строилась и внутренняя структура Церк­ви на Руси. Это не была приходская система в современном смысле этого слова. Впервые термин «приход» был упомянут в письменных источниках лишь в 1485 г. Тогда рязанский князь Иван Васильевич создал в Переславле новый храм в честь свт. Иоанна Златоуста и «назначил» к нему прихожан по профессионально-территориальному при­знаку: это были слободы «сребреников» и «пищальников», которые и составили новообразованную церковную единицу, названную «приход». Источники XVI в., в том числе писцовые книги по Новгороду Великому, хорошо демонстрируют, как планомерно и сознательно со­здавалась приходская система в городах Московской Руси взамен исторически сложившихся церковно-общественных отношений.

Здесь дей­ствовал хорошо отработанный имперский принцип «разделяй и властвуй»: к старинным церквам назначались новые прихожане, а духовенство, ранее проживавшее бок о бок со своими пасомыми, целенаправленно сселялось на городские дворы возле храмов; так создавались став­шие впоследствии привычными прицерковные слободки. Клир окон­ча­тельно оформлялся в одно из сословий царства Московского, парал­лельно тому, как его граждане превращались в подданных. Однако окон­чательное становление приходской системы как явления социального конформизма может быть отнесено только к XVII в.

Рядовой же церковный союз в древнерусскую эпоху совпадал с существующими подразделениями социально-политической организации об­щества. Прежде всего они были представлены княжеским двором и его дружиной, городской сотней, боярской вотчиной и сельской общи­ной. В источниках сохранились названия изначальных форм низовой церковной организации в Древней Руси. Так, в Уставе князя Ярослава Мудрого о митрополичьих судах XII—XIV вв. говорится, что каждый иерей должен выполнять свою миссию в рамках округа, называемого в разных редакциях «предел — переезд — уезд». Однако это название — перевод-калька с греческого языка, аналог византийской практики, уже предусматривающей строгое деление на церковные округа по территориальному, а не по социальному признаку. Одновременно с церковным «уездом» памятники Средневековья упоминают и «покаяльную семью» XII—XV вв., сформировавшуюся вокруг священника и не зависящую от территориальных границ. Одна из бед сегодняшней церковной общины — это отсутствие историзма в восприятии хри­стианской жизни, попытка не только навязать христианам прошлого собственные представления, комплексы и суеверия, но и возродить на этой зыбкой и субъективной основе, выдаваемой за Священное Предание, церковную традицию.

На основе вотчинного и общинного права в Древней Руси формировалась и церковная собственность. Исследования П. В. Знамен­ско­го, М. М. Богословского, А. А. Папкова и других показали, что христианская и сельская община являлись тождественными организациями, а духовенство рассматривалось крестьянами как «земские выборные люди». Соотношение прав епископа, клира и общины выражалось в договорной форме. Община в лице старосты заключала «порядную запись» со священником на совершение богослужений и пастыр­ское окормление, а такие вещи, как строительство новой церкви в XVII в., происходили по челобитью общины на имя архиерея на основе епископской благословенной грамоты. Особой формой землевладения было землевладение монастырское как общинная собственность, возникшая преимущественно на основе дарений. Формулы дарения предполагали, что вклад XV в. делался в собственность конкретной корпорации — «дома-ойкоса» — «в дом святого Спаса, в дом святой Богородицы, в дом святого Николы». При этом особо оговаривался состав этого дома: «игумену и всей братии, и хто по нем будет игуменом». Иногда подчеркивалось, что земля дается в «общину» или «общежительство». Собственность передавалась «во веки» или «в одерень» — термин, связанный с клятвой на дерне и также предполагавший вечное владение. Позднее понятие «дома» перемещается в конец формулы: «святому Спасу, игумену и чернецам в дом», что создавало неверное впечатление передачи собственности непосредственно Богу.

Сохранившиеся акты касаются не только земельных угодий. Уникальна грамота архиепископа Новгородского Феофила 1473 г., доказывающая, что на храмы в Древней Руси распространялись те же правовые нормы, как и на любую другую недвижимость. Судя по всему, владыка «вложил» в Никольский Вяжищский монастырь церковь свт. Николая в Шуньге, предварительно выкупив храм у одного из новгородских бояр. Важно отметить, что секуляризация, т. е. отчуждение церковного имущества в общественно полезных целях, была известна и в Древней Руси. Так, в 1391 г. новгородцы взяли 5000 серебра «с полатей святой Софии, скопления владычня Алексеева», и на эти деньги построили «костры» — оборонительные башни Окольного земляного города. Таким образом, все недвижимое, движимое и богослужебное имущество Церкви передавалось в собственность общине или институции, а право пользования и распоряжения — конкретным лицам, представляющим эту общину «здесь и сейчас».

В XVII в. параллельно с централизацией государственного управления происходит и централизация управления церковной собственностью, замыкающаяся на личность царя и великого князя. Это было связано как с неоправданно значимой ролью, каковой русский православный менталитет наградил личность монарха в жизни Церкви, так и с унаследованием царем ктиторских прав многочисленных Рюриковичей и репрессированных бояр. В особенной степени это каса­лось иконного убранства и литургических предметов, дефицит ко­то­рых в разоренных Смутным временем храмах ощущался особенно остро. Из «стоящих без пения», «запустелых» и «бесприходных» церквей целые ризницы и иконостасы в 1620-е гг. передавались более счастливым соседям во «временное хранение». В 1625 г. в Александро-Свир­ский монастырь по царскому указу игуменом Феодоритом были перевезены 38 икон из пустующих храмов Новгорода, в частности образа из кремлевской церкви свв. Иоакима и Анны, хранившиеся в Софийском соборе. Особенно подчеркивался временный и ответственный ха­рактер их выдачи: «а как тех образов государь спросит и... игумену Феодориту с братией или хто в монастыре иный игумен и братья будут... те образы отдать, где им государь велит». В 1643 г. царская грамота требует «сыскать» все богослужебное имущество, розданное из Иверского монастыря по другим обителям. В 1697 г. по указу митрополита Новгородского Евфимия иконостас из Никольской церкви в Неревском конце Новгорода был передан в храм св. Ильи Пророка на Славне «с роспиской».

Точно так же решалась судьба не только богослужебного имущества общины, но и всей недвижимости в целом. Спасский монастырь в Старой Руссе царской грамотой от 3 декабря 1655 г. был приписан к Иверскому монастырю «со всяким строением, с вотчинами и с всякими угодьями». Судя по всему, такое вынужденное объединение монашеских общин предполагало не столько изменение права собственности, сколько передачу этой собственности в «оперативное управление». Иверскому игумену было велено, дабы он «сыскал прежние отписные книги, что к тому монастырю изстари по нашим жалованным грамотам и писцовым книгам было». Имущество одного монастыря не растворялось в собственности другого. Совершенно очевидно, что факт пожертвования этих предметов на церковные нужды не должен отодвигать на второй план вопрос о праве собственности на них. Это допускало возможность отчуждения, трансформации и даже уничтожения церковной недвижимости, что доказывается практикой, предполагавшей снос обветшалых церквей и переплавку литургического иму­ще­ства на государственные нужды.

Вынужденный снос и разборку храмов предполагало еще право эпо­хи императора Юстиниана Великого, хотя первый казус такого рода связывается агиографической письменностью с патриархом Каллиником († 705), от которого император Юстиниан II (685—695) потребовал благословить разборку Влахернского храма в Константинополе, мешавшего строительству нового дворца. Изначально патриарх отказывался, однако, в конце концов воскликнул: «Слава Тебе, Христе, тер­пящему всяческая!». Согласно тексту, стены храма пали сами собой. В России стены как падали от ветхости, так и разрушались сознательно. Окраины Смоленска уже в XIII в. украшали руины княжеских храмов, построенных менее чем за 100 лет до этого.

Опричнина и Смутное время также оставили следы храмовых запустений и разрушений. В 1698 г. опись Новгородского Вяжищского монастыря упоминает находившуюся в монастырском ведении каменную церковь свт. Николая на Яковлеве улице в Новгороде, стоящую без пения, у которой крыльцо и паперть за ветхостью «порассыпались», а кровля «огнила». Ветхость церкви с деревянной главой и каменной «шеей» заставила владельцев снять и то и другое, «чтоб сводов верхних и нижних не обрушило». Если ризница была передана в другой храм, то церковный архив оставался в церкви положенным в сундуке и «сомкнутым замком вислым немецким смычным». Ветхие иконы продолжали пребывать в церкви.

Начало новой волне обветшания храмов положила секуляризация 1764 г. Их снос происходил уже в XIX в. Традиционно материал, полученный при разборке, чаще всего употреблялся для нового церковного строительства, хотя известны случаи растаскивания его «православным народом» для своих нужд. Судя по всему, особого чина на снос и разборку храма так и не было создано, однако выработался опре­деленный ритуал. 25 февраля 1900 г. Синод разрешил разобрать и перенести в Петербург «Суворовскую» церковь (1789) из с. Кончан­ское Новгородской губернии. 15 марта, после последней литургии, антиминс этого храма с крестным ходом был перенесен в ближайшую церковь, после чего был зачитан указ о перемещении храма. Разборка, начиная с креста на маковке, проходила под пение «Тебе, Бога, хвалим» и «Спа­си, Господи, люди Твоя».

Итак, церковная собственность на Руси существовала, и ее существование не подвергалось сомнению Российском государством, о чем свидетельствуют все секуляризационные попытки 1503—1764 гг. Однако этими мероприятиями лишь непоследовательно ограничивались рост земельной собственности церкви и право распоряжения соответствующими доходами. Естественно, это вызывало сопротивление кли­ра, достаточно вспомнить возникшее на Руси апокрифическое «Правило святых отец 165 на обидящих Божиа церкви» XVI в., но в целом не рассматривалось обществом как «гонение на Церковь». Отметим, что реформа 1764 г. представляла собой выкуп церковных земель со стороны государства. Епархии, монастыри и храмы, лишившиеся земли, были переведены на штатное денежное содержание от казны. Точно так же были осуществлены меры Петровского времени по секуляризации богослужебного имущества «для нужд обороны страны» в Северной войне и ликвидации ее последствий. 20 апреля 1722 г. вышел указ о привозе в Синод привесов и приношений с икон. При этом было указано «за курьезные вещи деньги дать достойно цены без удер­жания». Стоит сравнить мероприятия XVIII в. с событиями диссолюции в Англии в 1535—1541 гг., ставшими ключевым мероприятием церковной реформы короля Генриха VIII. Острие компании было направлено на отчуждение храмовых ризниц как тезаври­рованного капитала, а также на изъятие свинцовых кровель и оконных переплетов, которые должны были быть обращены на пользу общества и государства, понятых как пользу Церкви.

Отметим, что ведомственная принадлежность храмов и их богослужебного имущества как следствие прав церковного владения, свято уважалась Империей. Так, 7 апреля 1883 г. Петропавловский собор в Санкт-Петербурге был переведен из епархиального ведомства в придворное, а 13 января 1894 г. то же самое было предпринято в отношении Архангельского собора в Московском Крем­ле. Такого рода передачи храмов в новое «оперативное управление» сопровождались передачей штатов, имуществ и капиталов, а из сметы Синода в смету придворного ведомства переносились все казенные суммы на содержание храма и жалование клира. Аналогичным образом храм Воскресения Христова в Петербурге был 9 марта 1908 г. передан из ведения Министерства Императорского двора в ведомство православного исповедания. Через два года предусматривался отчет представителей епархии в Государственной Думе. Также и Спасский Староярмарочный собор в Нижнем Новгороде, построенный в первой половине XIX в. за счет каз­ны, управлялся губернатором и ярмарочной конторою, директор которой был одновременно и старостой, и выборным от купечества. Только 10 мая 1852 г. храм был переведен из губернского ведения в епархиальное подчинение.

Вопрос о церковной собственности достаточно остро встал в начале XX в. в связи с участившимися случаями расхищения и распродаж предметов церковной старины. В связи с этим 8 апреля 1908 г. председатель Императорского Московского археологического общества графиня Прасковья Уварова (1840—1924) предложила императору Ни­ко­лаю II объявить всю церковную древность государственной собственностью. На письме император начертал: «Заслуживает всякого вни­ма­ния». Однако 24 июля Совет Министров отклонил это предложение. Документ не совсем точно цитирует возражения, представленные министром юстиции Иваном Щегловитовым и обер-прокурором Синода Петром Извольским. Из ответа следовало, что «отобрание у Церкви издревле и на законном основании приобретенного ею имущества… явилось бы нарушением коренного начала действующего законодатель­ства, строго охраняющего неприкосновенность частной собственности». Однако в этом случае документ цитирует записку министра юстиции от 27 мая, где слова «частная» нет. Щегловитов просто указывает, что такое отчуждение повлечет за собой нарушение правовых начал, в частности ст. 77 Свода законов Российской империи (Т. 1, ч. 1. Изд. 1906 г.), где указано, что «собственность неприкосновен­на». При этом министр допускал, что право собственности не будет нарушено, если ограничить возможность «церковных установлений» распоряжаться памятниками старины. Министр и обер-прокурор лишь считали, что такое ограничение «вряд ли целесообразно». И тот и другой прекрасно представляли себе «загадочную русскую душу» и ее отношение к правам собственности: памятники ждала угроза при любой ее форме, особенно при попадании в руки бюрократии. Лишь идеалистка Уварова верила в закон и порядок. Таким образом, на момент октябрьского переворота Православная Церковь в России, в лице своих общин и учреждений обладала вполне заметной собственностью, существенной частью которой были памятники культуры.

В 1917 г. «мечта» ревнителей старины, считавших необходимым объ­явление памятников церковной культуры государственной собственно­стью, казалось бы, свершилась. Лучше, как и предполагали Извольский со Щегловитовым, не стало. Стало хуже. Принудительный атеизм, отменив принудительное православие, вскрыл настоящее отношение рос­сийского общества к этому православию. Взорванные соборы, заброшенные приходские храмы и костры из икон — все это было сделано руками некогда православных людей, любящих теперь прикидываться жертвами «мировой закулисы». Из «своего» церковное имущество вдруг стало «чужим». Своим оно осталось лишь для приходских подвижниц и российской интеллигенции, пытавшихся спасти хоть что-то из христианской старины, бросаемой в пасть революционному молоху.

Октябрьский переворот подменил взаимовыгодную секуляризацию принудительной национализацией. Репрессивные меры в области иму­щественного права имели не просто экономический характер, но ясно выраженный атеизирующий смысл. Декрет Совнаркома «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» 23 января 1918 г. лишил церковные общины прав юридического лица и собственности (ст. 12). Церковное имущество объявлялось народным достоянием, богослужебная часть которого могла передаваться прихожанам «в бесплатное пользование».

Реформы новой власти потребовали выразить существовавшие в Церкви отношения собственности в четких юридических понятиях. Они оказались достаточно противоречивы. Определение Поместного собора «О епархиальном управлении» (февраль 1918 г.) еще не знает четко сформулированного положения о составе епархиальной собственности. Определение «О правовом положении Православной Российской Церкви» от 2 декабря 1917 г. также не знает общецерковной собственности, а знает «имущества установлений Православной церкви», которые пользуются правами его распоряжения. Таким образом, иму­щество Православной Российской Церкви есть сумма имуществ ее «установлений», а «общецерковное имущество», упоминаемое Определением о круге дел Высшего Церковного Совета есть имущество органов Высшего Церковного Управления. Очевидно, что «Православная Российская Церковь» как «часть единой Вселенской Церкви Христовой» мыслилась не как отдельное юридическое лицо, а как совокупность юридических лиц, обладающих таковыми правами в силу принадлежности к Церкви. Пункт 6 Определения «О Православном приходе» от 20 апреля 1918 г. постановляет, что «в случае прекращения существования прихода вследствие перехода прихожан в другое исповедание или по каким-либо иным причинам, находящееся в приходе... имущество передается распоряжением епархиальной власти дру­гому... приходу». Таким образом, оно не становится епархиальной собственностью, а продолжает оставаться общинной.

«Общецерковное достояние» Определения «О церковном имуществе и хозяйстве» от 6 сентября 1918 г., нельзя рассматривать как «общецерковную собственность», хотя еще Предсоборное Присутствие в 1908 г. полагало, что «Православная Российская Церковь является собственником всего церковного, причтового и приходского имуще­ства». Помимо нарастания соборного внимания к вопросам общецерковного достояния, в деяниях явно ощущаются и следы концеп­ции «Божьей собственности», особенно в постановлении от 12 сентяб­ря 1918 г. «Об охране церковных святынь от кощунственного захвата и поругания». Представляется, что излишняя эмоциональность этого постановления и его оторванность от существующих реалий во многом способствовали трагическим событиям во время изъятия церковных ценностей.

Своим первым пунктом постановление недвусмысленно заявляло: «Святые храмы и часовни со всеми священными предметами, в них находящимися, суть достояние Божие, состоящее в исключительном обладании Святой Божией Церкви в лице всех православно верующих чад ее, возглавляемых Богоучрежденною иерархией. Всякое отторжение сего достояния от Церкви есть кощунственный захват и насилие». Христианин и приходские собрания не могут участвовать в изъятии святынь и передавать церковное имущество из обладания Церкви. Принятие церковных святынь на хранение от государственной власти может осуществляться лишь церковными организациями с разрешения епархиального архиерея: это была явная отсылка к новому закону, предусматривавшему «безвозмездное пользование» приходов своим имуществом, в одночасье ставшим общенародным. В случае перехода церковных свя­тынь в «фактическое обладание чуждых и враждебных Православной Церкви лиц, соединенное с прикосновением их к священным предметам», рассматриваемого как кощунство, их новое литургическое употребление возможно только после освящения. Категоричность данного определения необходимо рассматривать исключительно в контексте проведения в жизнь враждебных Церкви положений декрета об отделении церкви от государства. Как мы видели выше, отчуждение церковной собственности в полной мере допускалось каноническим правом.

С таким представлением о своих правах в условиях узаконенного бесправия Церковь подошла к решению главного вопроса — о повседневном пользовании богослужебным имуществом в атеистическом государстве и ока­залась к этому совершенно не готовой.

Об этом красноречиво свидетельствует рассказ Пантелеймона Романова «Верующие» (1923) о сель­чанах, так и не нашедших в себе смелости подписаться под кол­лек­тивным договором с местным советом и лишившихся храма «за отсут­ствием верующих». Это доказывается и прозвучавшими колебаниями ду­ховенства и епископата на Соборе в сентябре 1918 г. в отношении, как им казалось, чрезмерных прав «простецов» на пользование церковным имуществом. Опубликованная 30 августа 1918 г. инструкция Народного комиссариата юстиции от 24 августа по отделению Церкви от государства объявляла правомочной на заключение договоров и получение имущества лишь общину, состоящую из «двадцатки» мирян. Митрополиту Сергию (Страгородскому) приходилось убеждать епископат оставить словопрения и отправиться в епархии для выработки новых церковных инструкций по применению новых советских законов. Прихожан он призывал не медля подавать заявления и брать храмы под свою ответственность. Эта инструкция включала в себя и типовой договор как основу отношений между новой властью и религиозными организациями. Общины, в чьем фактическом обладании на­ходились храмы и богослужебное имущество, должны были представить в местные советы описи в 3 экземплярах. Совет тут же передавал общине указанное в описи имущество в пользование исключительно для религиозных потребностей с ответственностью «по круговой поруке». Пункт 9 указывал, что храмы, имеющие историческое, художественное и археологическое значение, передаются с соблюдением особой инструкции. Описи иму­щества и заключение договоров были завершены в основном к концу 1919 г., и в большинстве случаев духо­венство и прихожане даже не ощутили происшедшего изменения форм собственности.

Это ощущение пришло позднее. Декрет «О порядке изъятия церковных ценностей, находящихся в пользовании групп верующих», при­нятый 16 февраля и опубликованный 23 февраля 1922 г., предписывал местным Советам в месячный срок изъять из церковных имуществ, на основании описей, все драгоценные предметы из золота, серебра и кам­ней, отчуждение которых не может существенно затронуть интересы самого культа. Осуществление этого предписания привело к уничтожению уникальных храмовых ризниц. В массовом православном созна­нии тот факт, что государство владеет церковным имуществом и культурным наследием Церкви оказался запятнан официальным насилием и кровью новомучеников. Впрочем, объективная история разрушения культурного наследия Церкви, как и история изъятия церковных ценностей, еще не написана. Достоверно известно, что к 1 ноября 1922 г. было изъято золота, серебра и драгоценных камней на сумму 4 650 810 руб­лей 67 ко­пеек.

8 апреля 1929 г. ВЦИК и Совнарком принимают постановление «О религиозных объединениях». Основываясь на декрете 1918 г., оно под­твердило, что религиозные общества могут получать от райисполкома в бесплатное пользование специальные молитвенные здания и предметы. Избираемые общинами центральные органы вообще не имели пра­ва получать имущество по договору. Пункт 10 запрещал обществу использовать имущество для каких-либо иных целей, кроме удовлетворения религиозных потребностей. Иногда кажется, что требования не­которых современных церковных активистов и иерархии, в части исклю­чительно богослужебного использования произведений религиозной культуры, просто списаны с большевистского антирелигиозного законодательства, стремящегося изолировать Церковь от общества. Лишь 22 августа 1945 г. имущественное положение Церкви несколько изменилось. В этот день по представлению Совета по делам Русской Православной церкви Совнарком предоставил патриархии, епархии, приходам и монастырям юридические права на приобретение транспорта и недвижимости в собственность. Этим же распоряжением республиканским совнаркомам и областным исполкомам предписывалось снаб­жать приходы строительными материалами для ремонта церковных зданий «в пределах возможного».

Сталинское законодательство о культах в брежневской редакции 1975 г. просуществовало до 1990 г. К началу перестройки разные церковные группы научились если не решать имущественные вопросы, то улаживать их. Однако в истории Церкви существовала не только собственность, но и культура. Отношение Церкви к своему культурному наследию составляет другую сторону проблемы возвращения памятников церковной старины религиозным организациям.

 

Глава II.

Церковь и древность: два окна

В марте 1869 г. в Москве состоялся I Археологический съезд — уникальный смотр интеллектуальных сил России, озабоченных изучением и сбережением ее культуры. Михаил Погодин (1800—1875) на одном из заседаний с горечью сетовал, что для большинства соотечественников слово «памятник» ассоциируется исключительно с тем, что они сами воздвигли в напоминание о прошлом или о покойном: с плитой на могиле или с монументом на площади. Свою скорбь он проиллюстрировал примером из жизни: приходской староста представляет архиерею предложение о необходимости расширить окно, а архиерей никак не хочет понять, что это окно тоже есть памятник. Известны и другие случаи. Патриарх Алексий (Симанский) вспоминал, как в 1902 г., в бытность студентом Духовной академии, его сурово отругал ректор, впоследствии митрополит Новгородский Арсений (Стадницкий), всего лишь за то, что он разрушил в одной из лаврских келий подоконник, чтобы поставить туда свой письменный стол. Трудно сказать, чего было больше в преосвященном недовольстве — подлинного уважения к древности или заботы о сохранности казенного имущества. Но архиерей за окно вступился.

Кто их двух епископов более типичен для русской жизни и каково было отношение Русской церкви, ее клира и мирян к памятникам церковной старины? В современном сознании уже успел сложиться позитивный образ церковно-археологического общества в дореволюционной России. Одновременно раздаются и голоса о неудаче церковно-археологического опыта в целом как ведомственного и безграмотного «складирования древностей», не имевшего ни практического значения, ни общественного резонанса. И тот и другой взгляды представляются неисторичными. Отношение Православной Церкви к культуре и древности на всем протяжении ее существования обладало собственной спецификой и постоянно находилось в развитии.

Если Священное Предание является стержнем церковной жизни, то церковная реликвия — стержнем христианской культуры. Естественно, древность сама по себе никогда не являлась свидетельством религиозной истины. Согласно свт. Киприану Карфагенскому († 256), «обычай без истины — всего лишь древнее заблуждение». Однако древности определенных эпох позволяли осознать содержание евангельской керигмы как того, во что верили все, повсюду, всегда. Лишь те периоды церковной истории, лидеры которых сознательно рассчитывали порвать с традицией, разрушали христианскую старину.

«Реликварность» христианской культуры не ограничивалась исключительно литургией. Мемориальные вещи — материальные останки прошлого — включались в сакрально-богослужебное пространство как в реликварий, который, вмещая в себя историческую и культурную память, и был памятником в современном значении этого термина. Можно говорить о сложении в христианской культуре преконцептуальных схем культурного наследия, домузейных форм хранения памятников, протоархеологического сознания как способа восприятия древности. Императорские венцы в храме Святой Софии Константинопольской, описанные императором Константином Багрянородным, порты блаженных первых князей в Софийском соборе Киева, захваченные половцами в 1203 г., «агриков меч-кладенец» из-под «керамиды» Крестовоздвиженского храма в Муроме, которым князь поражает змия в «Повести о Петре и Февронии», псковичи, откопавшие в 1420 г. древний престол церкви св. Власия, Георгиевский собор 1234 г. в Юрьеве-Польском, «собранный изнова» Василием Ермолиным в 1471 г., — это явления, свидетельствующие о гармоничном развитии восточно-христианского общества в его отношении к древности.

На Руси уже в XI в. митрополит Иоанн (1077—1089) в канонических ответах черноризцу Иакову касался образа обращения с предметами церковной древности. Ветхий деревянный престол, крест и икона подлежали поновлению. В случае, если бы образ стерся совсем, его необходимо было погрести в «неоскверняемом месте», однако хранение и обновление оказывались предпочтительнее. В древнерусских храмах известны археологические свидетельства таких мест — стенные ниши, куда замуровывалась ветхая богослужебная утварь. В случае перенесения храма на новое место пространство прежнего алтаря подлежало ограждению, а на месте бывшего престола водружался деревянный крест.

Некоторые архитектурные приемы также были рассчитаны на сбережение древности как реликвии. Замена шлемовидной формы глав на луковичную, устройство «глухих» барабанов, не сообщающихся с основным объемом храма, были отчасти обусловлены климатическими условиями Руси и являлись мерами по улучшению режима содержания церквей. В XVII в. «Иконописный подлинник» Никодима Сийского указывал режимы проветривания храма в зимний и весенне-летний периоды. Существовал и «дедовский» способ определения возможности проветривания неотапливаемых церквей с помощью большой стеклянной бутыли с водой, которую периодически выносили на улицу. Если стекло запотевало, это означало, что наружный воздух, попадая внутрь храма, будет вызывать выпадение конденсата, и свидетельствовало о недопустимости проветривания. Следует вспомнить и «щадящую» храмы литургическую практику древнерусского времени, когда церкви не были рассчитаны на ежедневное богослужение и предназначались лишь для сезонных праздничных служб. Так, в Великом Новгороде во второй половине XV в. на 163 престола приходились 44 ежедневно совершаемые службы суточного круга.

В свое время было высказано немало упреков относительно «губительности» поновления иконописных шедевров и перестроек храмов в эпоху Средневековья. Такой взгляд оказывается в своем существе неверным. В контексте историчности сознания и истории жизни реликвии поновления и пристройки были не губительны, а спасительны для памятника, сохраняя его от растворения в потоке времени. Процесс старения святыни — ее археологизация — закономерен, и каждая эпоха находит свои способы противодействия ему. Подлинный интерес представляет не искусственно сконструированная композиция и стилистика памятника, а весь памятник во всей эклектической сложности разновременных и разнокультурных напластований, позволяющих увидеть историческую реликвию и её место в контексте истории и представлений людей прошлого.

Церковь была готова к культурному вызову Нового времени. Своеобразными протоколлекциями были соборные и монастырские ризницы и арсеналы. И. Иванчин-Писарев, находясь на Маковце, мысленно представлял себе в 1840 г. «полуротонду», в которой разместился бы музей лавры. Однако в то же время одной из крайностей реакции церковного сознания на секуляризацию и распространение европейской цивилизации стало отрицание значимости музейных форм культуры. Сам археологический музей иногда сравнивался с кладбищем и противопоставлялся «живому» организму храма как вместилище «мертвых вещей». Такое противопоставление было изначально присуще сторонникам преображения христианской жизни в России, в частности св. протоиерею Иоанну Сергиеву, св. архиепископу Иллариону (Троицкому), протоиерею Сергию Булгакову и др. Но в их устах это было не осуждение музеев как таковых, но призыв к деятельному использованию опыта Православия, плоды которого в эпоху «синодального паралича» оказались помещенными в витрину «официальной церкви». Музей в данном случае использовался как образ, но не как «образ врага». Современное осуждение музейной культуры через противопоставление ее Церкви есть недостойное искажение святоотеческого наследия, используемое для решения сиюминутных задач.

Естественность поновлений сменилась смешением форм, когда старину стали приспосабливать к современным вкусам. В самих художественно-архитектурных новшествах синодальной эпохи, связанных со стилистикой классицизма или барокко, не было ничего неканонического или неправославного. Это была та же «псевдоморфоза Православия», которая столетием раньше позволила ему выразить богатство восточно-христианской мысли языком латинской схоластики. В этом контексте культурную угрозу создавал скорее модный в Европе «византийский стиль», являвшийся не реконструкцией, а конструированием прошлого. Однако внедрение в церковную жизнь европейской эстетики не сопровождалось формированием соответствующего отношения к древности как к неприкосновенному и неизменяемому элементу современной культуры, ценность которого воспринималась тем отчетливее, чем скорее менялась церковная мода. Естественно, нелепо предъявлять претензии обществу в «варварском обращении» с памятниками истории и культуры в ту эпоху, когда не существовало самого понятия «памятник». Однако как только общество формулировало идею «исторического памятника», оно тут же оказывалось «под клятвой» за разрушение старины, даже если это разрушение мотивировалось необходимостью «церковного благолепия».

В 1433 г. новгородский архиепископ Евфимий II в Грановитой палате Кремля устраивает мемориальную келью архиепископа Ильи-Иоанна (1163—1186). Главным «экспонатом» кельи становится помещенная в нишу копия рукомойника, в котором святитель «заключил» беса для поездки в Иерусалим. Эта чуткость к древности находится в разительном противоречии с практиками XIX в. Вместо средневекового мемория синодальное благочестие потребовало строительства нового храма во имя свт. Иоанна, который и был построен в 1824 г. Классический иконостас «по живому» разрезал готические своды, дополнительно выкрашенные масляной краской. И тогда передовое церковное сознание увидело спасение в церковной археологии. Как писал в то же время Николай Помяловский, в общество проникло сознание не столько пользы науки, сколько неизбежности ее.

Истоки церковной археологии на Православном Востоке лежат в символическом толковании литургического обряда и его истории, с одной стороны, и в развитии богословия образа — с другой. Это богословие окончательно сложилось в VIII—IX вв. во время иконоборческих споров. Однако для настоящей постановки вопроса о роли древности в церковной культуре необходим был кризис литургического сознания, связанный с появлением временнóй дистанции между стариной и современностью. Этот кризис пришелся в Европе на эпоху Реформации и Контрреформации, а в России — на Великий Раскол XVII в. В это время в России появляется первое «церковно-археологическое сочинение»: патриарх Никон в 1656 г. издает книгу под названием «Скрижаль», которая ставила перед собой задачу разъяснить символическое значение богослужебных предметов и храмовых принадлежностей. Новые своды толкований, включая знаменитую «Новую Скрижаль» архиепископа Вениамина (Краснопевкова), выходили в 1792 и 1803 гг., пока, наконец, в Уставе Духовных семинарий 1839 г. рядом с литургикой окончательно не закрепилась и церковная археология. Целью науки было «изъяснение состава и чина Богослужения Православно-кафолической церкви и принадлежностей оного» с раскрытием их истории и «духовных знаменований».

Но еще в эпоху петровских реформ на смену обиходной культуре приходит предпочтение культуры событийной, культуры курьезов и сенсаций. Этот процесс в петровской России хорошо проявляется в Указе от 13 февраля 1718 г. о доставлении в Кунсткамеру предметов «необыкновенных», «не таких, какие у нас есть», и в расформировании уникального церковно-археологического собрания — Образной палаты Московского Кремля, известной нам по описи 1669 г. Собрание памятников церковной культуры, отражавшее повседневность, более не представляло интереса для общества и двора и было роздано в различные церкви и монастыри.

Церковное сознание, культурно неоднородное, постоянно колебалось в своем отношении к старине и новшеству. Полемика со старообрядцами предполагала особую постановку вопроса о церковной древности. Однако скептическое отношение синодальной бюрократии к историко-археологическому значению памятников проявилось уже в отзыве Синода об издании хронографов, задуманном в Императорской Академии наук в 1734 г.: «В Академии затевают истории печатать, в чем бумагу и прочий кошт терять будут напрасно, понеже в оных писаны лжи явственные. Того ради не безопасно, дабы не принеслось казенному капиталу какого убытка». Если Синод в XVIII в. и принимал меры по обеспечению сохранности святыни, то они страховали Церковь от главных напастей деревянной Руси — пожаров и воровства.

В Средневековье имущественные описи, предусмотренные нормами церковного права, были чаще всего уделом монастырской жизни и явлением отнюдь не повсеместным. Исправлению ситуации служили мероприятия по составлению описей Московских соборов 1725—1730 гг., их проверка в 1771 г. в связи с выявленными фактами хищений и датированный тем же годом указ об обязательности описей имущества в ставропигиальных и епархиальных монастырях. Передача утвари московских ружных церквей в Оружейную контору в 1777 г. опять преследовала уже известную цель: сохранить ризницы от разворовывания. Вторично попытка всеобщей инвентаризации церковного имущества состоялась лишь в 1853 г. Ее инициатором был государь Николай Павлович, который указал обер-прокурору графу Протасову на необходимость ведения описей в московских церквах. Толчком к этому должно было послужить издание Императорским Русским археологическом обществом в 1851 г. «Записки для обозрения русских древностей», представлявшей собой архетип для церковных описей. В марте 1853 г. св. митрополит Филарет (Дроздов) предложил новые правила для описания, которые должны были учитывать историческую информацию о литургических предметах. 31 мая 1853 г. последовал указ Синода о порядке хранения храмового имущества и составления описей.

Позднее возникла необходимость в самостоятельных епархиальных описях с индивидуальными формами вопросов. Так, в 1884 г. епископ Псковский Нафанаил (Соборов) составил и разослал «Программу для обозрения церковных и монастырских древностей в пределах Псковской епархии». Стоит отметить, что в «филаретовскую» опись не вносились неиспользуемые богослужебные предметы, собственно древность, которая продолжала распродаваться. В 1882 г. обер-прокуратура потребовала от епархиального начальства составления описей церковных и монастырских вещей, имеющих значение для церковной археологии, но не используемых при богослужении, и постановила провести ревизию описей 1853 г.

До конца система инвентаризации так и не заработала. Летом 1905 г. настоятель Муромского Богородицкого собора протоиерей Георгий Карпинский продал водосвятную чашу, облачения и воздухи, среди которых были вещи времен царя Михаила Федоровича. По сообщениям корреспондентов, «весь Муром на ногах, негодует на протоиерея и относится к вопросу как к личной обиде, нанесенной городу, его достоинству и истории». Только непосредственное обращение председателя Московского археологического общества графини Уваровой к епископу Владимирскому Никону (Софийскому) способствовало праведному решению вопроса. Будучи вызванным на «преосвященный ковер», протоиерей должен был выкупить чашу за 275 рублей, хотя продал ее за 50. Все это наглядно показывает, что инициатива уважения к древности в XIX—начале XX в. исходила не от синодальной бюрократии, а от мирян, вне зависимости от их социального и государственного статуса.

Еще одной печалью иерархии в XVIII в. была забота об уровне церковной эстетики в наиболее престижных храмах. Подобные мероприятия формировали основы прогрессивной для своего времени «церковно-археологической реставрации». 10 августа 1742 г. Синод предписал возобновить Федоровский образ Матери Божией в Костроме «пристойным образом» «во всем противу прежнего письма без отмены» и ограничил многочисленные крестные ходы с иконой двумя днями — 1 января и 14 августа, «чтоб за ветхостью оной святой чудотворной иконе от частых хождений не учинилось бы какого-либо наивящего повреждения». В 1770 г. последовал указ императрицы Екатерины II об исправлении икон и фресок в Кремлевских соборах Москвы — «возобновлении починкою», с условием, чтобы «живопистство писано было таким же искусством, как древнее, без отличия». Предполагалось, что «где было золото на стенах, тут и теперь употребить, а не краску желтую», хотя 22 июля 1770 г. архиепископ Амвросий (Зертис-Каменский) писал советнику императрицы Г. Н. Теплову о теоретических сложностях и эстетических проблемах такой реставрации. Древнюю позолоту невозможно вызолотить вновь, так как яркость «новодела» была бы слишком очевидна. Архиепископ предполагал подобрать специальную краску. Впрочем, императорский указ преследовал, скорее всего, цель предотвращения хищений золота под видом реставрации.

30 июня 1753 г. императрица Елизавета объявила Синоду именной указ о «поправлении» богослужебных предметов и облачений Патриаршей ризницы, потребовав расположить их в «удобных палатах», «где б и воздух мог проходить спокойно» при «соблюдении от пожарного случая». Делалось это для удобства осмотра древностей иностранными министрами и прочими знатными лицами. По сути, речь шла о создании музея современного типа с противопожарной охраной, соблюдением температурно-влажностного режима, кондиционированием помещений и предэкспозиционной подготовкой вещей. Свое упорядочение нашел и вопрос о ремонте-реставрации храмов. 5 мая 1774 г. Синод разрешил духовенству самостоятельно ремонтировать церкви за исключением алтарных пространств. Судя по контексту, речь шла не столько о контроле над каноническим содержанием работ, сколько о епархиальной «вертикали власти». Несмотря на наивность и ограниченность синодальных мер XVIII в., направленных на ограждение церковной старины от злого умысла, физического уничтожения и естественного старения, необходимо признать, что мы имеем дело с началом формирования современного цивилизованного подхода к охране культурного наследия.

В первой половине XIX в. под лоском европейской культуры стала просматриваться национальная идея. Положение Комитета министров «О правилах устроения церквей», высочайше утвержденное 9 марта 1826 г., предписывало постройку, ремонт и реставрацию храмов организовывать через Министерство внутренних дел и его строительный комитет. Под это правило подпадали казенные и приходские церкви, тогда как епархиальные архиереи могли производить ремонт и строительство без проекта и рабочей документации, но с разрешения Синода. Причиной такого распоряжения было стремление российской элиты к сохранению традиционной эстетики храмовых зданий, однако оно сразу же вызвало ревнивую отповедь свт. Филарета (Дроздова). 11 февраля 1828 г. он предоставил в Синод доклад о проблемах, вызванных необходимостью согласования каждого нового строительства в Министерстве. Задержки и проволочки вызывают «охлаждение ревности» прихожан к возобновлению храмов. Он предлагал, чтобы контроль над строительством и ремонтом взяли на себя губернские архитекторы, строительный комитет в Петербурге или строительная комиссия Москвы. Однако в конце концов надзор в губернских и уездных городах остался за Министерством.

Устав Духовных консисторий 1841 г. закрепил сложившуюся практику. Он предписывал епархиальным властям представлять проекты расширения и ремонта церквей на рассмотрение Синода (параграф 46), тогда как поновление иконостасов проводилось без предварительных проектов (параграф 52). Однако в 1865 г. Синод добился ослабления государственного контроля за церковным строительством. Если храмы в столицах, а также древние и знаменитые церкви ремонтировались на основе синодального разрешения, то остальные храмы могли реставрироваться по благословению епархиального архиерея без доклада Синоду. 17 декабря 1865 г. Синод разрешил причту, старостам и монастырям производить «мелкие починки» из кошельковых сумм, даже не испрашивая разрешения епархиального начальства. В новом Уставе Духовных консисторий 1883 г. ремонт, перестройка и расширение церквей, построенных до 1700 г. или позднее, но замечательных в историческом или художественном отношении, могли совершаться лишь с санкции императора или Синода (параграф 47). Исправление древней живописи допускалось лишь с разрешения Синода, которое предварялось согласованием проекта с местным археологическим или историческим обществом. К этому времени был принят и новый Строительный устав 1857 г., который статьей 207 выводил подобные ограничения на «поновление» храмов. Уложение об уголовных наказаниях 1852 г. определяло штраф от 20 до 100 рублей за самовольные перестройки или починки церкви «за исключением случаев крайней необходимости» (статья 1352).

Все эти требования, попавшие в консисторский Устав 1883 г., были вызваны драматическими событиями в Киеве и во Владимире. 12 ноября 1842 г. Синод издал указ, сообщающий о Высочайшем повелении, запрещающем замену древней живописи в храмах. 31 декабря был издан уточняющий указ, запрещавший приступать к обновлениям подобных памятников вплоть до Высочайшего разрешения. Поводом для повеления и указа были неудовлетворительные реставрационные работы в Успенской церкви Киево-Печерской лавры 1841—1842 гг., вызвавшие гнев императора Николая I.

В 1879 г. вновь последовало Определение Святейшего Синода № 2236 от 9 января о недопустимости самовольных переделок в древних храмах без Высочайшего разрешения и доклада Синоду. Тем же Определением епископату в случае необходимости ремонта и реставрации памятников старины было предписано обращаться за научным обеспечением к существующим археологическим обществам: Церковно-археологическому обществу при Киевской Духовной академии, Императорскому Русскому археологическому обществу в Петербурге, Императорскому Московскому археологическому обществу и Одесскому обществу истории и древностей. Указу 1879 г. предшествовал ремонт, произведенный архиепископом Владимирским Антонием (Павлинским) в 1877 г. в Покровской церкви на Нерли, в результате чего остатки фресок были закрашены масляной краской, а некоторые фрагменты каменной резьбы уничтожены. Российская общественность была возмущена свершившимся, а председатель Московского археологического общества граф Алексей Уваров (1825—1884) вошел в Синод с ходатайством о возобновлении распоряжения 31 декабря 1842 г. и участии в обсуждении проектов реставрации археологических обществ, что и было сделано.

Дальнейший анализ исторического отношения Русской Церкви к своему культурному наследию требует рассказа об археологических и церковно-археологических обществах в России. Общественный подъем и ощущение общей ответственности за судьбы страны в эпоху Александра Освободителя (1855—1881) способствовали пробуждению интереса к памятникам истории и культуры и возникновению архивных и археологических организаций в столицах и губерниях. Однако этот подъем стал бы невозможен без того интереса к древности и старине, который возник в обществе еще в царствование императора Николая I (1825—1855). В 1839 г. было создано Одесское общество истории и древностей. В 1846 г. в Петербурге возникло Археолого-нумизматическое общество, с 1851 г. получившее имя Императорского Русского археологического общества. В 1864 г. в Москве графом Алексеем Уваровым было создано Императорское Московское археологическое общество. С 1884 г. в губерниях повсеместно стали возникать ученые архивные комиссии, находившиеся в ведении Министерства народного просвещения. Изучение русской церковной старины занимало в деятельности обществ и комиссий одно из главных мест, что вызывало одобрение церковной общественности. «Церковный вестник» писал, что всякий, честно и искренно относящийся к интересам церковной археологии, должен только радоваться, что археологические общества заботятся об изучении и сохранении церковных древностей в отсутствие «ведомственных» специалистов. Особенно отмечалась коллегиальность, по сути дела, соборность в деятельности подобных обществ.

Однако почти одновременно начало складываться и церковно-археологическое движение, причем на первом этапе — исключительно по инициативе снизу. Цели этого движения, достаточно быстро оформившегося в виде региональных обществ, первоначально были связаны с церковным просвещением. В 1863 г. в Москве по инициативе архимандрита Иакова (Кроткова), впоследствии епископа Муромского, образовалось Общество любителей духовного просвещения. Уже в 1870 г. при Обществе был создан музей, а годом раньше — два отдела: иконоведения и историко-археологический, преобразованные в 1900 г. в церковно-археологический отдел. Окончательно приоритеты изучения церковных древностей были закреплены в уставе Общества 1906 г.

Охрана памятников церковной старины требовала музеефикации литургических памятников, материальное состояние которых более не позволяло использовать их в повседневном богослужении. На организации церковных музеев настаивал еще Ф. Буслаев во время I Археологического съезда в Москве в 1869 г., в чем его поддержали Д. Струков, П. Казанский и Н. Лошкарев. На II Археологическом съезде в Петербурге (1871) уже были предложены конкретные проекты образования церковно-археологических музеев при Духовных академиях (Н. Лошкарев) и при епархиальных управлениях (П. Савваитов). Насущная необходимость создания церковно-археологических обществ и музеев была поддержана профессором Московской Духовной академии И. Мансветовым в 1872 г. Наконец были созданы музеи при Духовных академиях — Киевской (1872 г., преобразован в 1881 г.), Петербургской (1878) и Московской (1880). Вместе с тем развитие церковно-археологической сферы несколько отставало от общественных потребностей: VIII Археологический съезд в Москве (1890) вновь ходатайствовал перед Синодом о преподавании археологии в Духовных семинариях и о создании епархиальных музеев.

Лишь к концу XIX в. началось массовое возникновение церковных учреждений в виде обществ, епархиальных комитетов и древлехранилищ и повышение их научного потенциала. В это время инициатива их создания начала переходить от мирян и академической профессуры к епископату. Успех или неуспех церковно-археологических начинаний в епархии стал зависеть от внимания или равнодушия архиерея к этому начинанию. В 1880-е гг. возникают 8 церковно-археологических учреждений, в 1890-е — 9, с 1900 г. по 1911 г. — 16, а с 1911 г. по 1914 г. — 23. Одним из первых возник Подольский епархиальный историко-статистический комитет в 1863 г. и Нижегородская церковно-археологическая комиссия в 1887 г. Основной целью этих учреждений было собирание местных исторических памятников и развитие в среде духовенства археологического интереса и знаний. В таких сокровищницах православной культуры, как Псков и Новгород, церковно-археологические учреждения были созданы архиепископом Арсением (Стадницким) в 1908 и 1912/1913 гг., соответственно. В 1912 г. в Москве состоялся Предварительный съезд по устройству I Всероссийского съезда деятелей музеев, на котором был учрежден особый церковно-археологический отдел. Тогда главной проблемой церковно-археологического дела в России было объявлено даже не отсутствие средств, а отсутствие правового статуса этого начинания, зависящего от благосклонности епархиальных преосвященных и держащегося исключительно на энтузиазме рядовых членов движения.

Роль этих учреждений в изучении и сохранении памятников церковной старины возрастала. Однако росли и присущие их деятельности противоречия. К тому же не только на губернском, но даже и на столичном уровне отнюдь не везде существовало понимание их необходимости. Характерный случай произошел на I Областном археологическом съезде в Ярославле в 1901 г., где с докладом «О мерах к сохранению церковных памятников» выступил протоиерей Сильвестр Соколов. Основной мыслью выступления была необходимость создания епархиальных церковно-археологических комитетов как гарантов сохранности памятников и документов, находящихся в ведении монастырей и духовных консисторий. Однако доклад вызвал критику присутствующих на заседании членов Архивных комиссий. В ней указывалось на приходскую занятость малообразованного духовенства, а также на то, что охрана памятников губернской старины возложена «Положением Комитета Министров о губернских исторических архивах и губернских ученых архивных комиссиях» от 13 апреля 1884 г. на эти самые комиссии.

Точку в дискуссии поставил авторитет профессора Санкт-Петербургской Духовной академии и директора Археологического института Николая Покровского (1848—1917), «отца церковной археологии» в России. Указав на «нежизнеспособность» епархиальных обществ, он посчитал, что параллельное существование комиссий и комитетов в губерниях не обеспечено достаточным количеством образованных сотрудников. Существование епархиальных учреждений, по его мнению, оправдано лишь там, где еще нет Архивных комиссий.

Однако позже Н. Покровский принципиально изменил свою позицию. В середине 1900-х гг. он видел «наиболее целесообразный путь к охране церковной старины» в учреждении центрального церковно-археологического органа при Синоде и епархиальных комитетов на местах. Привлечение к этой деятельности Архивных комиссий возможно, если при них будет создан специальный отдел церковных древностей. Подобный переворот во взглядах был вызван знакомством Н. Покровского с конкретной работой епархиальных учреждений на местах, в частности Тверского епархиального историко-археологического комитета, устав которого был утвержден Синодом 5 июня 1902 г. Здесь велась активная работа по каталогизации памятников церковной старины, и дважды, 29 мая—8 июня 1904 г. и 28 мая—8 июня 1912 г. проходили церковно-археологические курсы при участии крупнейших российских историков и археологов. Тверской комитет, насчитывавший в своих рядах до 200 членов, был одним из самых многочисленных в России. Во второй половине 1900-х гг. активность комитета несколько снизилась: из 53 заседаний Совета в 1902—1910 гг. половина пришлась на период 1902—1904 гг. Это было связано с переводом на Казанскую кафедру в 1905 г. основателя комитета архиепископа Дмитрия (Самбикина).

«Мелочи архиерейской жизни» создавали сложности и в деятельности других церковно-археологических обществ и древлехранилищ. Так, основатель епархиального древлехранилища в Туле (1884) Николай Троицкий (1851—1920) в 1894—1896 гг. был отстранен от работы, а музей практически прекратил свое существование по воле местного епископа Иринея (Орды). Однако наиболее вопиющий случай связан со Смоленским древлехранилищем и церковно-археологическим комитетом. Музей был основан епископом Никанором (Каменским) в 1896 г. в Тимофеевских покоях архиерейского дома. Однако его преемник Петр (Другов) в ноябре 1904 г. неожиданно ходатайствовал о закрытии музея. 8 декабря 1904 г. Синод запретил эту прихоть, однако в том же году музейные помещения были освобождены под жилье близких к епископу монахов. Экспонаты были частично отданы в семинарию и розданы по церквам, а в 1907 г. комитет исключается из списка епархиальных учреждений. В обществе появились слухи о продаже христианских древностей разным лицам, в том числе княгине Марии Тенишевой.

Считается, что именно эти слухи и письмо графини Уваровой императору стали причиной отправки в Смоленск синодальной комиссии в сентябре 1907 г. Однако письмо было написано 8 апреля 1908 г., когда комиссия уже завершила свою работу, а преосвященный Петр был отправлен на покой. Очевидно, у Синода были свои резоны в этом расследовании. Комиссию, вместе с обер-секретарем Синода П. Мудровым, возглавил епископ Могилевский Стефан (Архангельский), сменивший в свое время Петра на кафедре епископов Сумских, викариев Харьковской епархии. Ему были хорошо известны «художества» своего предшественника. Самым драматическим моментом работы комиссии стал пожар в древлехранилище в ночь со 2 на 3 октября 1907 г., уничтоживший 150 экспонатов. Уже 15 февраля 1908 г. Петр был отправлен на покой и до своей кончины в 1918 г. так и не назначался на кафедру. Описывая состояние Смоленского древлехранилища, К. Здравомыслов прямо указывает: музей «сгорел и расхищен», а обер-прокурор П. Извольский на заседании Совета Министров 24 июля 1908 г., защищая действенность синодальных мер по охране церковной старины, признал, что епископ Петр похитил и продал несколько предметов, за что был «немедленно уволен». Указом Синода 7 июля 1908 г. остатки музейных экспонатов были переданы на хранение в ризницу Успенского собора. Новый период в жизни музея и комитета начинается лишь в 1911 г. при епископе Феодосии (Феодосиеве) по инициативе А. Соболевского. Но и этого архиерея мало волновала церковная старина. Затеянный им ремонт помещения, предназначенного для музея, так и не был закончен, и экспонаты не покинули ризницы.

Однако особая роль в охране памятников православной старины в России принадлежит Императорской Археологической комиссии (ИАК), созданной 15 февраля 1859 г. Ее первым председателем был граф Сергей Строганов (1794—1882). Время председательства директора Эрмитажа Александра Васильчикова (1832—1890) в 1882—1886 гг. было переходным периодом. Однако этот человек во многом подготовил последующую славу этого государственного учреждения как органа охраны памятников. Как минимум трижды, 20 октября 1882 г., 22 декабря 1882 г. и 26 ноября 1883 г., он обращался к министру Двора с проектом реорганизации Комиссии в настоящий надзорный орган. Характерен разительный аргумент в пользу организации в России службы охраны памятников: «Даже в Турции есть нечто подобное».

Новая жизнь Комиссии начинается в 1886 г. с приходом на должность председателя графа Алексея Бобринского (1852—1927). «Высочайшим повелением» 11 марта 1889 г. ИАК была дарована функция согласования проектов реставрации памятников («реставрация монументальных памятников древности производится по предварительному соглашению с ИАК и по сношению ее с Императорской Академией художеств»). Положение об ИАК было внесено в Свод законов Российской Империи (Т. 1, ч. 2, ст. 914, разд. XII), а повеление 11 марта было доложено Правительствующему сенату министром юстиции и включено в Собрание узаконений и распоряжений Правительства за № 359.

Для графа Алексея Бобринского охрана памятников церковной старины и взаимоотношения с «ведомством православного исповедания» с самого начала стали приоритетом в его деятельности по спасению российской культуры. Впоследствии один из его сыновей вспоминал: «Часто отец ездил в другие места России, где были старинные храмы и монастыри. Приходилось иметь дело с духовенством, разные епископы и архиереи иногда не допускали археологов в ризницы своих церквей и противились реставрации икон и самих зданий, в каком бы плохом виде ни находились эти здания. Мой отец нашел выход из затруднений этого порядка, испрашивая благословения епископа на создание при его епархии „Архивных комиссий“, причем сам епископ становился покровителем и почетным председателем. Таких „ученых архивных комиссий“ мой отец создавал много в разных городах. Ученой архивной комиссии было трудно отказать в просмотре старинных Евангелий и других древностей, находившихся в ведении данного епископа...» Воспоминания, написанные не ранее конца 1950-х гг., явно смешивают архивные комиссии и церковно-археологические общества. Однако строки воспоминаний хорошо описывают непростую ситуацию взаимоотношений Церкви и культуры в конце XIX в., которая мало чем отличается от ситуации начала XXI в.

31 октября 1890 г. Министерством Двора были учреждены особые правила рассмотрения Археологической комиссией и Академией художеств поступающих от различных ведомств ходатайств о восстановлении или ремонте монументальных памятников. Ходатайства должны были сопровождаться тщательным проектом реставрации с чертежами и обоснованием, которые впоследствии оставались в архиве комиссии. Реставрационные заседания ИАК должны были проходить в присутствии представителей Академии, заинтересованного ведомства и других компетентных лиц. Так, в начале XX в. постоянными представителями от Синода в ИАК были А. Померанцев, Г. Котов и М. Преображенский. Явным недостатком правил было то, что надзор за работами осуществляло само ведомство, а не Археологическая комиссия, которая лишь «принимала» выполненные работы, хотя и могла отправлять своих представителей для проведения инспекций.

Отношения Археологической комиссии, епархиальных архиереев и Святейшего Синода складывались непросто. Существует два подхода к описанию истории охраны памятников культуры. Можно многозначительно перечислять принятые меры и сделанные распоряжения, подчеркивая этим заботу ведомства о сбережении культурного наследия. Можно посмотреть, как эти меры и распоряжения выполнялись на местах. Историческая правда находит свое выражение не только в реальном состоянии охраняемых предметов, но и в регулярности принимаемых мер и в периодичности настойчивых требований исполнить изданные ранее распоряжения. Регулярность, с которой Святейший Синод издавал распоряжения о необходимости сотрудничества епархий с Археологической комиссией и охраны церковной старины, свидетельствует не об их эффективности, а о печальном положении дел в этой области.

Определение Синода 10 октября—16 ноября 1890 г. подтверждало Указ 1879 г. о необходимости санкции Синода и согласия одного из археологических обществ на реставрацию памятников старины. Этим же Определением от духовенства требовалось ведение описей богослужебного имущества и стимулировалось развитие епархиальных древлехранилищ, куда не используемые за богослужением вещи могли передаваться с согласия духовенства, братии и прихожан. Интересно, что прошло более года со времени Указа 11 марта 1889 г., но он ни словом не упоминается в настоящем Определении. 4 ноября 1893 г. граф А. Бобринской был вынужден писать в Синод, дабы тот издал распоряжение по духовному ведомству об исполнении этого Указа и об обязательном обращении в ИАК. Синод оправдывал свою медлительность тем, что ему, в отличие от Сената, это повеление так и не было доложено. Начиная с 1894 г. в Археологической комиссии на специальных заседаниях все же началось «рассмотрение ходатайств о восстановлении, ремонте, сохранении и упразднении древних церквей». В этом году сюда поступило 12 проектов. Первым, кто в 1889 г. обратился в ИАК с просьбой согласовать реставрацию храма, был причт Преображенского собора в Переславле, а также епископ Черниговский Вениамин (Быковский), задумавший ремонт своей домовой церкви. В 1895 г. таких проектов было подано в ИАК уже 15, в 1896 г. — 17, в 1897 г. было 24 ходатайства. С этого времени их число стабилизировалось, но в 1903 г. резко подскочило до 39. В 1905 г. ИАК рассматривала уже 48 проектов. В 1914 г. к рассмотрению в ИАК было принято 217 дел, связанных с ремонтом и реставрацией древних зданий. В 1915 г. в Комиссию поступило 122 дела, в 1916 г. — 81, в 1917 г. — 25; всего за 1907—1917 гг. — 1498 дел (причем больше всего их пришлось на период 1912—1914 гг. — каждый год в Комиссию поступало более двухсот дел). Если в 1898 г. дела ИАК, связанные с вопросами церковной старины, занимали чуть более 4 %, то в 1916 г. это количество поднялось до 30 %. Основные категории дел, приходящих в ИАК, касались создания нового иконостаса, разборки ветхого храма, присылки архитекторов для составления сметы и проекта на ремонт церкви. Корреспонденция приходила в основном на бланках духовных консисторий, в редких случаях в Комиссию обращался церковный причт, еще реже — при необходимости ускорить дело — сам епархиальный архиерей. Кроме проблем церковной реставрации, Комиссия давала оценку уставам церковно-археологических учреждений, которые окончательно утверждались Синодом. В 1900 г. в ИАК были присланы уставы Воронежского церковного историко-археологического комитета и Калужского общества, в 1902 г. — Бессарабского общества и т. д.

В 1897 г. Синод должен был вновь напомнить духовному ведомству распоряжение обер-прокурора о представлении в ИАК проектов реставрации храмов, что надлежало делать до конца января наступавшего года. Но уже 20 января 1898 г. А. Бобринской пишет в Министерство двора рапорт о постоянном нарушении императорского указа от 11 марта 1889 г. духовным ведомством, особенно в Москве. При этом граф упоминает имевшее место изъятие из ведения Императорской комиссии проектов по реставрации Мирожского монастыря во Пскове и Софийского собора в Новгороде самим обер-прокурором К. Победоносцевым в 1895 г.

Начинается бюрократическая чехарда и юридическая неразбериха. Принятый в 1900 г. Строительный устав оказывается исполненным внутренних противоречий. Если статья 78 предписывала проводить реставрацию «монументальных памятников древности» по предварительному соглашению с ИАК и Академией художеств в полном соответствии с указом 11 марта 1889 г., то статья 95, касающаяся поновления древних памятников, основывалась на синодальном распоряжении 1879 г. и предполагала участие археологических обществ. 2 декабря 1901 г. издается новое распоряжение обер-прокурора о точном исполнении повеления 11 марта 1889 г. и Определения Синода 21 сентября—16 ноября 1894 г. При этом отмечается, что некоторые консистории, вопреки распоряжению, продолжают согласовывать свои действия с археологическими обществами, что, как это ни парадоксально, соответствовало новому строительному уставу.

Дополнительная сложность в построении внятных правовых норм церковной реставрации была связана с деятельностью Московского археологического общества. На основании статьи 4 своего Высочайше утвержденного Устава 1864 г. общество имело право профессионального осмотра церквей, что дополнительно подтверждалось синодальным указом 1879 г. Оспаривая полномочия ИАК, МАО 3 мая 1894 г. ходатайствовало перед Синодом о подтверждении прежнего порядка ремонта древних храмов. Еще в 1879 г. в рамках общества была создана «Комиссия для осмотра древних церквей». В 1882—1883 гг. она стала именоваться «Комиссией по сохранению древних памятников», в нее входили К. Быковский, И. Забелин, А. Мартынов, Н. Никитин, А. Попов, В. Румянцев и др. 23 апреля 1890 г. для этой Комиссии были утверждены специальные правила. Уже их первый пункт грубо вторгался в полномочия ИАК, нарушая императорский указ и присваивая МАО право рассматривать проекты о пристройках, перестройках, возобновлении и разборке памятников архитектуры на предмет предупреждения возможного ущерба произведениям, имеющим археологическое значение.

С 1891 г. протоколы Комиссии стали публиковаться в виде отдельного тома «Древностей» — официального издания МАО. Комиссия действительно вела работу огромного масштаба, о которой ИАК со своим ограниченным штатом и финансовыми возможностями не приходилось и мечтать. В 1909 г. на Комиссии рассматривалось 323 дела, посвященных вопросам архитектурных работ, в 1911 г. — 331, в 1912 г. — 477, в 1913 г. — 325, в 1914 г. — 360 г. Впрочем, отношения МАО и графини Уваровой складывались сложно не только с ИАК. Московский митрополит свщмч. Владимир (Богоявленский) в 1912 г. отказал членам общества в праве войти в комиссию по реставрации Успенского собора Троицкой Лавры, а еще ранее, 12 сентября 1902 г., была создана Комиссия по осмотру и изучению памятников церковной старины Москвы и Московской епархии при Обществе любителей духовного просвещения под председательством А. Успенского, очевидно, как некая альтернатива Комиссии МАО.

На укрепление позиций ИАК графиня Уварова вновь отреагировала письмом к императору (14 декабря 1901 г.), содержащим просьбу даровать МАО особые полномочия по реставрации памятников церковной старины, «по крайней мере», в районе Московского учебного округа, поскольку эти вопросы требуют «ближайшего надзора и быстрого рассмотрения дел». 4 января 1902 г. Государь ответил обществу через Синод. Суть ответа сводилась к тому, что повеление 11 марта остается в силе, но не служит к ограничению деятельности Общества, так как на местах консистории могут запрашивать мнение и отзывы МАО, а в исключительных случаях на заседания ИАК приглашаются и члены Общества. Графиня Уварова поняла ответ Государя по-своему и вновь написала в Синод письмо с просьбой разослать циркуляр о том, что синодальное распоряжение от 2 декабря 1901 г. о правах ИАК не служит к уничтожению силы Указа 1879 г. о правах МАО. Вообще же царь-мученик обладал удивительно трепетным отношением к древности и постоянно подчеркивал, что Церковь обязана в своей реставрационной деятельности следовать указаниям Императорской археологической комиссии.

В феврале 1905 г. последовало очередное распоряжение обер-прокурора о соблюдении Указа 11 марта, причиной чему стали безграмотные ремонты в Кирилло-Белозерском монастыре и в церкви свв. Козмы и Дамиана во Пскове. Однако 30 октября 1908 г. Московская консистория вновь предписала благочинным производить ремонт древних храмов только с согласия МАО. Борьба московской общественности с петербургской государственностью была неравной.

24 июня 1908 г. МАО обратилось в ИАК с предложением содействия в решении вопросов о ремонте и реставрации. Граф А. Бобринской ответил 2 декабря в достаточно уклончивой манере. Комиссия «не преминет просить предварительного заключения» МАО в тех случаях, когда сочтет специалистов Общества более компетентными.

24 января 1908 г. ИАК разослала в епархии новый циркуляр по вопросам реставрации памятников старины. Новый циркуляр был связан, как следует полагать, с инициированным Синодом обсуждением проекта преобразования Комиссии по разбору и описанию синодального архива в Архивно-археологическую комиссию, состоявшимся 6 марта 1908 г. Проект предполагал, что сама Комиссия и церковно-археологические общества на местах, подконтрольные епископату, будут самоуправно решать вопросы «охранения, описания и реставрирования памятников старины, находящихся в ведении св. Синода, в чем бы эти памятники ни заключались» (пункт 2.1), вне контроля со стороны ИАК и археологических обществ. Это обеспокоило МАО, и Прасковья Уварова в апреле 1908 г. написала озабоченное письмо в ИАК. В ответном письме 13 апреля А. Бобринской успокоил графиню тем, что право ведомственного надзора за реставрацией из проекта Устава уже изъято. Действительно, в правилах Комиссии, утвержденных Синодом в мае 1909 г., ее археологический отдел (пункты 9 и 12) решал частные вопросы, связанные с «охранением, описанием и поддержанием» предметов старины, находящихся в духовном ведомстве, а также должен был способствовать изысканию мер и средств к распространению интереса к старине.

На этом документе следует остановиться более подробно. Правила Архивно-археологической комиссии при Святейшем Синоде и Положение о Церковно-археологических комитетах на местах, утвержденные 25 апреля—5 мая 1909 г., предполагали, что почетным председателем комитета должен быть епархиальный преосвященный, хотя музеи, древлехранилища и архивы из непосредственного ведения владыки переходили в подчинение комитетам. Постановления синодальной комиссии становились обязательными для комитетов, а уже учрежденные церковно-археологические общества были поставлены перед выбором: становиться комитетами или оставаться обществами. При этом архиерей был обязан финансировать деятельность комитетов. В результате правила так и не были посланы на утверждение в Совет министров, и в период 1911—1916 гг. Синод занимал выжидательную позицию и более к этому проекту не возвращался, предпочитая обходить закон иными средствами.

Попытка создания ведомственной комиссии была связана с инцидентом 1907—1908 гг., в результате которого был издан синодальный Указ 30 ноября 1909 г. по Определению Синода от 28 сентября—2 ноября 1909 г. за № 7788, вновь запрещающий перестраивать и реставрировать древние церкви без согласования с Археологической комиссией. Поводом для него послужил запрос «одного из епархиальных архиереев» о предоставлении ему права самостоятельно решать вопросы перестройки и ремонта без сношений с Синодом. Речь шла о конфликте вокруг некоего храма 1670 г., когда ИАК обвинила архиерея в его самовольном переустройстве и разрушении. Синод постановил, что вопрос о перестройке древних храмов не может входить в компетенцию местных консисторий, и вновь подтвердил Указ 11 марта.

Нам удалось установить, что указанный конфликт связан с свщмч. митрополитом Московским Владимиром и Богоявленским монастырем в Москве. В свое время монастырская братия во главе с епископом Дмитровским Трифоном (Туркестановым) начала сносить древний надвратный храм в честь свт. Николая ради постройки четырехэтажного доходного дома. Работы были остановлены МАО, и 17 августа 1907 г. монастырское руководство сняло с себя всякую ответственность за сохранность полуразобранной церкви на Никольской улице. В то же время свщмч. Владимир 15 августа пишет, что ворота не были разобраны, а была сломана лишь их западная стена. Однако еще 3 августа осмотр установил, что митрополит был кем-то введен в заблуждение: к этому дню были снесены уже три стены и крыша храма. История 1907 г. закончилась тем, что МАО обратилось к митрополиту с запросом, не сочтет ли тот возможным предотвратить повторение подобного. Однако уже на будущий год преосвященный Трифон задумал устроить Никольский придел в галерее Богоявленского собора, используя для этого престол только что разрушенного храма. Поскольку это предусматривало серьезное переустройство галереи, МАО, а затем и ИАК ответили отказом. Св. митрополит Владимир обратился в Синод, что и вызвало постановление 12 января 1909 г. об обязательности согласования вопросов ремонта и реставрации в ИАК.

Это постановление было тут же опротестовано МАО как якобы не соответствующее закону. Графиня Уварова, используя расплывчатость юридических формулировок, выдвинула свое толкование статьи 78 Строительного устава, которая предписывала согласовывать с ИАК лишь реставрацию монументальных памятников, тогда как статьи 91 и 95, охватывающие, по ее мнению, все остальные случаи реставрационных работ, предписывают духовному ведомству контакты с МАО. Она и не подозревала, что через 5 лет именно это толкование позволит Синоду фактически избавиться от контроля государства над реставрацией памятников церковной культуры.

Отношения ведомства православного исповедания и ИАК продолжали поступательно развиваться. До начала 1915 г. ничто внешне не предвещало нового кризиса. 23 декабря 1914 г. Московская Духовная консистория сообщала в Комиссию, что ею вновь разосланы особые циркуляры об обязательности разрешения епархиального начальства на любые работы на памятниках после необходимого сношения с ИАК. 1 декабря 1915 г. Комиссия разослала консисториям статью архитектора Петра Покрышкина «Краткие сведения по вопросам ремонта памятников старины и искусства», которые епархиальные издания с удовольствием напечатали. Впрочем, случались и проблемные ситуации. 5 августа 1914 г. А. Бобринской с сожалением писал в Тульскую Духовную консисторию о ее нежелании представлять в ИАК нужные сведения, что делает ее «печальным исключением из других епархий». Главой епархии в это время был архиепископ Парфений (Левицкий).

Однако 20 июля 1915 г. был издан новый синодальный Указ о порядке разрешения споров между консисториями и Археологической комиссией. В основу Указа лег доклад Комиссии по вопросу «об устранении затруднений при перестройках и ремонтах церквей, имеющих археологическое значение», созданной Определением Синода от 28—29 января 1915 г. за № 702 и возглавляемой архиепископом Новгородским Арсением (Стадницким). Доклад был датирован 6 марта 1915 г. В нем отмечалось, что ИАК вступает в пререкания с духовным ведомством при разрешении вопросов «удовлетворения духовных потребностей православных прихожан», под которыми имелись в виду поновления и перестройки древних храмов. Археология настаивала на сохранении памятника в неприкосновенном виде, тогда как «духовные потребности» — на приспособлении храма для удобств паствы. Таким образом, ИАК лишала архипастырей возможности исполнять свой пастырский долг. В тексте доклада содержался прямой шантаж и передергивание фактов: церкви остаются без ремонта из-за запретов ИАК. Определение предполагало, что Синод должен иметь большее значение в подобных вопросах, чем ИАК, а «археологические потребности», в отличие от духовных, могут быть удовлетворены через фотографирование останков старины. В результате было определено, что епархиальные преосвященные в спорных случаях должны представлять дело в Синод, где председатель Строительного комитета сам решает этот вопрос со своим археологом, назначенным обер-прокурором.

Такая практика, по мнению Синода, соответствовала статье 91 Строительного устава 1900 г. и статье 47 Устава Духовных консисторий 1883 г. Эта была явная натяжка, поскольку в случае с древними памятниками, имеющими археологическое значение, должна была действовать статья 50 Консисторского устава, упоминающая археологические общества и статья 95 Устава строительного.

Синод пытался использовать лазейки в законодательстве, его несовершенство и несогласованность.

Граф А. Бобринской узнал о новом указе даже не из столичных, а из волынских газет. Председатель ИАК дважды, 30 сентября 1915 г. и 28 января 1916 г., писал в канцелярию Синода, прося подтвердить факт такого указа и прислать его полный текст. Очевидно, чувствуя юридические проблемы своего решения, Синод всячески затягивал с ответом. Лишь 12 февраля 1916 г. циркулярный указ № 20, разосланный во исполнение Определения Синода 24 апреля—19 июня 1915 г., был препровожден в ИАК. В ответ на это председатель Комиссии написал в Синод в марте 1916 г., возражая против принятого решения и ссылаясь на Закон 11 марта 1889 г. Ответом на это явилось письмо из синодальной канцелярии от 16 августа 1916 г.

Письмо отличается запутанным стилем и логикой бюрократической отписки. Оно начинается с упоминания о том, что уже в 1909 г. в Синоде рассматривался вопрос об отмене статей 78 и 95 Строительного устава и статьи 50 Устава консисторий. Напомним, что статья 78 предписывала производить реставрацию монументальных памятников древности по предварительному соглашению с ИАК и Академией художеств, статья 91, дублирующая статью 47 Устава Духовных консисторий, определяла, что постройка, перестройка и распространение храмов могут производиться с разрешения епархиального начальства, тогда как для столичных и древних церквей требуется разрешение Синода или Высочайшее соизволение, а статья 95 Строительного устава, аналогичная статье 50 Устава консисторий, напоминала, что обновления в древних церквах без Высочайшего соизволения запрещены. Согласно двум последним статьям, на исправление, возобновление и изменение живописи и других предметов древнего времени требовалось разрешение Синода после предварительного сношения с археологическими обществами.

Далее перечислялся целый ряд синодальных указов и определений (1894; 1908; 1909), где духовному ведомству предписывалось обязательное сношение с ИАК при осуществлении ремонта и реставрации. Рассказывалось о деятельности Комиссии 1915 г., передавалось содержание Указа от 20 июля 1915 г., и вновь подтверждалось, что все спорные дела должны поступать в Синод для решения их в последней инстанции, что якобы как раз и соответствует статьям 91 и 47. Однако, по сравнению с текстом Указа 1915 г., письмо содержит дополнительную информацию о работе Комиссии. К числу ее рекомендаций относилось пожелание, чтобы в состав ИАК входил один из епископов по назначению Синода. Однако, поскольку вхождение архиерея в Комиссию затруднено из-за штатного расписания, это было признано невозможным.

Существующее противоречие Синод полагал разрешить на более высоком уровне. Министр Двора должен был дать ИАК особое разрешение на непосредственный контакт с обер-прокурором с целью окончательного решения спорных дел. Одновременно Синод подтверждал, что Указ 1909 г., предписывающий духовному ведомству входить в сношение с ИАК, остается в силе и что новый циркуляр не предполагает ослабить закон, но лишь устанавливает контроль за деятельностью епархиального начальства со стороны Синода в случае споров между консисторией и Комиссией. Поскольку в этом случае соглашение достигается между центральными учреждениями — Синодом и ИАК, нет никакой нужды в особом циркуляре с соответствующими разъяснениями. В письме дело подается так, будто бы Синод берет на себя роль посредника в спорных делах и будет сам улаживать вопрос с археологами, тогда как по смыслу Определения 1915 г. ясно, что вопрос будет решаться без участия ИАК в Техническо-строительном комитете. Нельзя сказать, что в 1915—1916 гг. Русская Церковь вышла из общей системы государственного надзора за охраной памятников. Однако синодальная бюрократия воспользовалась тяготами страны и ослаблением государственной власти в условиях военного времени для создания себе привилегированного положения.

Подводя итого взаимоотношениям ИАК с духовным ведомством, необходимо отметить, что высокий авторитет Комиссии был обеспечен не только ее формальным статусом как «Императорской», но и возможностью непосредственно доклада министру Императорского Двора и через это — самому Императору. В целом необходимо признать, что, несмотря на традиционное равнодушие российского общества к памятникам своей истории и культуры, имперское чиновничество обладало более высокой исполнительной дисциплиной, чем современная бюрократия, что в конечном итоге и обеспечивало сохранность многих памятников культуры в Российской Империи.

Отчасти именно этим и стоит объяснить относительный успех в отношениях Комиссии с Синодом, епархиальными архиереями и духовными консисториями. Дилемма «сохранения старины» и «удовлетворения духовных нужд» прихожан, «археологической реставрации» и «сохранения памятника» зачастую решалась не столько за счет налаживания контактов с местным церковным начальством и воспитанием ответственной церковной интеллигенции из числа духовенства и членов церковно-археологических обществ, сколько за счет непосредственного обращения председателя ИАК к Обер-прокурору Синода. Распоряжения последнего становились обязательными для епархиального начальства и приходского духовенства. Парадоксально, но именно существование синодально-консисторской бюрократии оказалось в дореволюционной России фактором, обеспечивающим сохранение памятников церковной старины. К тому же стоит отметить и достаточно высокий культурный уровень дореволюционного клира, который позволял ИАК надеяться на сотрудничество и взаимопонимание в деле сохранения христианской древности. Десятилетия подобной практики создали более менее надежный механизм взаимодействия между ИАК и провинциальным духовенством и епископатом. Этот механизм оказался разрушен в 1915—1918 гг. даже не столько изменением общественной ситуации в стране, сколько амбициями высшей церковной иерархии, тяготившейся своей зависимостью от канцелярии Обер-прокурора и необходимостью согласовывать свои действия со специалистами-архитекторами из числа мирян.

Следующий этап развития церковно-археологического движения был связан с Поместным собором 1917—1918 гг. В условиях всероссийского общественно-политического кризиса Собор должен был высказаться по проблеме культурного наследия и церковного искусства, так же как он сделал это по вопросам собственности. Соборные деяния закрепили ту практику церковной археологии, которая сложилась к этому времени. Определение Собора от 8 декабря 1917 г. «О круге дел, подлежащих ведению органов Высшего Церковного управления» к вопросам Высшего Церковного Совета относило «учреждение церковно-археологических обществ, комитетов, древлехранилищ и утверждение их уставов, попечение об охране памятников церковной старины и развитии церковного искусства». К совместному ведению соединенного присутствия Священного Синода и Высшего Церковного совета относилось «наблюдение за строго православным и художественным направлением церковного искусства, зодчества, иконописи, пения и прикладных искусств».

Предполагалось создание Патриаршей палаты церковного искусства и древностей. Впрочем, эта идея принадлежала не соборянам, а думцам. Еще 13 марта 1914 г. бюджетная комиссия Госдумы, выделив деньги для строительства здания Патриаршей библиотеки в Москве, высказала пожелание о создании при ней общерусского церковного древлехранилища и даже предполагала найти сметные суммы для ее создания в 1915 г. На Соборе решению о создании палаты предшествовал концептуальный доклад В. М. Васнецова «О русской иконописи». В частности, он призвал беречь в церквах образцы европейского искусства как искусства «искреннего» и являющегося «памятником времени».

В докладе сохранился сравнительный анализ духовного и светского участия в охране памятников церковной старины. Главную причину разрушения памятников В. Васнецов видит в отсутствии научной и культурной просвещенности, низкой исполнительной дисциплине и халатности чиновников, а так же в искусственности реставрационных и исторических концепций, довлеющих над архитекторами. Ответственность за это несет как церковная, так и светская сторона, поэтому взаимные упреки и недоверие не могут привести к счастливому для памятников исходу: «До сих пор мы слышали упреки церковному управлению в небрежении о сохранении памятников церковного искусства... большей частью справедливые... Главные причины этого небрежения — отсутствие необходимых сведений... и нерадение. Само просвещенное общество, так ретиво обличавшее и обличающее наше духовенство, только в сравнительно недавнее время обратило серьезное внимание на эту область: пока у него самого... не все обстоит благополучно...». Он утверждал, что право Церкви на ее художественное достояние неотъемлемо и непререкаемо, а государство обязано помогать Церкви оберегать ее художественные сокровища. «Патриаршая палата церковного искусства и древностей» также должна принять меры к сбережению национальных сокровищ. Особую роль епархиальных древлехранилищ художник видел в том, чтобы предоставлять мастерам образцы росписей, соответствующие канонам и высокой церковной эстетике. Интересно, что художник считал эстетической проблемой использование электричества — «мертвого света мира сего» — в храмах, которое противоречит символическому значению свечи в литургии. Он выступал за использование для свечей чистого воска вместо церезина, а также древесного масла вместо «гарного», что частично снимало проблему копоти, портящей фрески и иконы.

Определение Поместного собора о епархиальном управлении (14, 20 и 22 февраля 1918 г.) 13-м пунктом постановляет в обязательном порядке, что «в каждой епархии действуют на основании особых уставов епархиальные церковно-археологические, церковно-исторические... общества и существуют епархиальные древлехранилища». Сами общества открывались епархиальным собранием с согласия епархиального архиерея и содержались из епархиальных источников. Ремонт древних храмов и поновление икон и иконостасов, ценных в археологическом отношении, производится только с разрешения епархиального архиерея. Однако порядок получения такого разрешения не был указан, как не была упомянута необходимость согласования этих проектов с Археологической комиссией или археологическими обществами. Воспользовавшись системным кризисом российской государственности, Собор, как и Синод в 1915—1916 гг., поспешил избавиться от «внешней» опеки, целиком положившись на «ведомственные» общества и комитеты.

В этой связи уместно вспомнить о долгом российском споре, касающемся Комиссии по охране памятников и соответствующего законопроекта. Законодательную основу для такого надзорного органа пыталась создать «Комиссия для обсуждения мер к охранению памятников древности», более известная как «комиссия Лобанова-Ростовского», товарища министра народного просвещения, созданная 26 мая 1876 г., которая к апрелю 1877 г. подготовила «Проект правил о сохранении исторических памятников».

В 1903 г. при Техническо-Строительном Комитете Министерства внутренних дел была образована особая Комиссия для рассмотрения проекта нового Строительного Устава, куда предполагалось включить отдельную главу, посвященную правилам по «сохранению и исправлению древних зданий и общественных памятников», причем ведущая роль в контроле над «сохранением и исправлением» должна была принадлежать Императорской Археологической комиссии.

В декабре 1904 г., вновь по предложению Государственно Совета, вызванному на сей раз безграмотной реставрацией храма в Муроме, была создана Особая комиссия при МВД по пересмотру действующих постановлений об охранении древних памятников и задний, которую возглавил член Совета МВД С. П. Суходольский. Предполагалось создать «центральный охранительный орган» и сеть местных учреждений, которые обладали бы наблюдательными и исполнительными функциями. Сами памятники предполагалось разделить на две категории: наиболее замечательные в художественном и историческом отношении должны были подлежать ведению центральной власти, остальные — попечению ведомств и губерний.

Комиссия, чьи занятия были прерваны в июне 1905 г. болезнью С. П. Суходольского и общественной нестабильностью в России, возобновила свою работу только 11 мая 1908 г. Председателем комиссии был назначен Н. В. Султанов, его заместителем — член Совета МВД И. Я. Гурлянд. В 1909 г. «комиссия Султанова» была преобразована в Межведомственную комиссию, уже под председательством самого Гурлянда, возглавившего эту структуру после кончины Султанова.

Главными предметами обсуждения межведомственной Комиссии стали «вопросы материального права охраны» и порядок «организации охраняющих учреждений». Для постановки памятников на государственную охрану Комиссия посчитала необходимой повсеместную регистрацию, которая бы подразумевала «изучение их на месте, классифицирование и занесение в особые реестры в точном порядке, имеющем значение юридического акта».

Результат деятельности комиссии в виде проекта «Положения об охране древностей» был 29 октября 1911 г. внесен в Государственную Думу. Статья 2 предусматривала особый порядок охраны предметов религиозного почитания, непосредственная охрана которых относилась к обязанностям Церкви. Статья 21 относила местные церковные древности к ведению церковно-археологических обществ. Статья 27 предписывала проводить регистрацию церковных памятников по согласованию с епархиальным начальством, а спорные вопросы выносить на обсуждение Синода.

В 1911—1912 гг. проект подвергся серьезной критике и так и не был принят, в том числе и из-за желания его разработчиков передать охрану церковных древностей в ведомство православного исповедания. Против него выступили Всероссийский съезд художников, комиссия Академии художеств, Общество защиты и сохранения в России памятников искусств и старины, думская комиссия Евграфа Ковалевского, а также МАО. В возражениях последнего было отмечено, что особый статус церковных памятников не означает обязательности передачи их охраны в руки лиц, «наименее в этом заинтересованных». В том же духе еще в 1908 г. высказался XIV Археологический съезд в Чернигове, который отметил, что за разрушение памятников духовенство должно отвечать наравне с другими российскими сословиями, и перед законом, а не перед своим синодальным начальством.

Защищая «честь рясы», со своими возражениями на подобную критику выступил А. И. Соболевский, председатель Комиссии по описанию Синодального архива. Только этими целями можно объяснить, что авторитетный ученый отрицал факты пренебрежения церковной стариной со стороны духовенства, признаваемые не только его коллегами, в частности Н. Покровским и В. Васнецовым, но и синодальным руководством. Выступая против замалчивания заслуг Церкви в деле сбережения собственной культуры, он полагал, что она смогла бы сберечь больше, если бы государство не отняло у нее в XVIII в. монастыри и архивы. Думский законопроект, с его точки зрения, еще больше сокращал права ведомства, а также смущал церковные власти натиском на них «ученых и неученых археологов». По его мнению, ситуация лишь усугубится, когда «специалисты» почувствуют себя господами положения и начнут хозяйствовать по-своему в храмах и ризницах. При этом он не считал нужным оговорить, что упомянутые «специалисты» в большинстве своем являются членами этой Церкви с соответствующими церковными правами.

В 1913 г. следующий вариант законопроекта по охране памятников был внесен на рассмотрение Думы, однако начавшаяся через год Мировая война остановила его обсуждение. Обстоятельства военного времени значительно ухудшили состояние дела охраны отечественных древностей в России. В печати неоднократно появлялись сообщения о непрекращающейся продаже частным лицам старинных икон.

13 сентября 1916 г. министр внутренних дел А.А. Хвостов в своем докладе Николаю II сообщил о необходимости образования Особого совещания для пересмотра законопроекта об охране памятников древности во главе с председателем ИАК А. А. Бобринской. 15 сентября в Ставке император наложил резолюцию: «Согласен».

В том же 1916 г. при Министерстве юстиции образовалось Особое совещание для выработки законоположения об охране памятников древнерусской иконописи. Возглавил работу совещания товарищ министра А. Н. Веревкин. Поводом к созыву этого совещания послужил факт судебного разбирательства о «растрате икон» одной сельской церкви в Тверской губернии, где священник церкви и староста тайно продали московскому иконописцу-реставратору 15 икон, заменив их копиями. Самая ценная из икон «Лицевое Евангелие» оказалась приобретена Русским музеем. При этом было непонятно, как следовало распорядиться ее дальнейшей судьбой: вернуть в церковную собственность или оставить в музее.

Одной из основных тем, обсуждаемых на совещании, были правила об охране предметов церковной старины, зафиксированные в уставе духовных консисторий. С точки зрения сегодняшней ситуации интересно отметить, что уже тогда обсуждался вопрос особого законодательного постановления о «неотчуждаемости всех попавших в музей тем или иным путем памятников древнего искусства». В течение весны и осени 1916 г. состоялось несколько заседаний нового Особого совещания, которое признало меры по охране памятников церковной старины не вполне достаточными и требующими дальнейшего развития. При этом наиболее целесообразным было признано усиление контроля за выполнением административных распоряжений Святейшего Синода с разъяснением епархиальным архиереям «значения для отечественного искусства старинных икон и прочих предметов церковной старины и с увещанием о вящем наблюдении за их сохранностью во вверенных им епархиях и принятии для сего соответственных мер». Совещание предложило также «установить в административном порядке воспрещение отчуждения без разрешения высшей духовной власти всех без исключения предметов церковной древности». Одновременно была разработан проект императорского указа, согласно которому предметы, имевшие научно-историческую или художественную ценность и приобретенные музеями, оставались бы в их собственности, даже если впоследствии судом было бы установлен факт их похищения у прежнего собственника.

Оценивая степень уважения клира и мирян в России к древности накануне октябрьского переворота, нам важно понять, какова действительная роль епископата и церковно-археологического движения в деле сохранения памятников культуры. Для того чтобы увидеть особенности отношения русского архиерея к церковной старине, стоит вспомнить историю с описанием древних храмов, затеянную Императорской Академией художеств. 17 февраля 1886 г. Т. В. Кибальчич обратился к президенту Академии Великому князю Владимиру Александровичу, указав на отсутствие в России цельной программы для учета и изучения русского церковного зодчества. С печалью писал он об «искажении и разрушении старины под видом усугубления благолепия храмов Божьих». Его предложение заключалось в проведении своеобразной переписи памятников как основы для будущего свода русского искусства. Для этой переписи он предложил свой образец опросного листа — «Метрики для получения верных сведений о древне-православных храмах Божьих, зданиях и художественных предметах». По сути, впервые в стране была сделана попытка создания «единого государственного реестра».

Запросы епархиальным преосвященным за подписью августейшего президента были разосланы уже 14 октября 1886 г. В письме содержалась просьба содействовать Академии в получении сведений о храмах и священных предметах до начала XVIII в. и предоставить их не позднее марта 1887 г. Самое интересное в письме — критерий предполагаемого отбора. Описанию подлежали те предметы, которые епископ «соизволит признать заслуживающими внимания как по оригинальности, так и по художественному качеству и историческим воспоминаниям». Вплоть до начала января 1887 г. архиереи, которые не могли отказать члену императорского дома в его «прихоти», присылали в Академию запросы с указанием потребного для епархии количества метрик в соответствии с количеством памятников, заслуживающих преосвященного внимания. Последней метрики запросила Олонецкая епархия — 40 штук, Тверская епархия — 1000, Рязанская — 250, Москва — 1300, Курская епархия — 1070, Архангельская — 300, а «бедный» историческими памятниками Смоленский архиерей запросил лишь 20 экз. Всего было разослано 9832 экземпляра, а получено в два раза меньше — 4563. В этой истории поражает не только отсутствие в Русской Церкви конца XIX в. четких критериев для выявления памятников культуры. Поражает осознанный волюнтаризм, отдающий эту старину на откуп не просто церковной бюрократии, а элементарной образованности и культурности каждого конкретного чиновника или архиерея. Произвол и субъективность в подходе к православной старине, преобладание личного фактора и персональной вкусовщины вместо объективных оснований, соборного мнения или элементарной коллегиальности были и остаются главной бедой церковной культуры внутри самой Церкви.

Вместе с тем, значение древности и ее музеефикации для демонстрации статуса епархии осознавалось высшей иерархией в полной мере и происходило при одобрении и поддержке православного народа. Никто не усматривал «кощунства» в перемещении церковных святынь в музей, которое, к тому же, зачастую совершалось путем выкупа. Запрещая в 1864 г. неизвестному архиерею продавать церковные сосуды и выжигать старинные облачения для добычи драгметаллов, Синод писал, что древность имеет ценность не по качеству и количеству материала, но как памятники состояния мастерства в ту эпоху, к которой относится их изготовление. Вещи, собранные в течение столетий, должны быть видимым памятником древности архиерейской кафедры и свидетельством того почитания, которым пользовались возглавлявшие ее иерархи. В качестве видимого украшения архиерейского дома, эти предметы должны быть поставлены в залах на приличном и безопасном месте.

В 1864 г. известный знаток церковных древностей Феодор Буслаев передал в дар Румянцевскому музею в Москве антиминс 1662 г. С момента основания Русского музея имени Александра III в Петербурге в 1898 г. в составе его художественного отдела существовало Отделение христианских древностей, основу которого составили произведения, переданные из Христианского музея Академии художеств, образованного в 1856 г. по инициативе князя Г. Гагарина. Христианский музей Академии во многом формировался с помощью архитектора А. Горностаева и В. Прохорова. В 1860—1861 гг. А. Горностаев, первый хранитель музея, привез много реликвий из новгородских монастырей и древлехранилищ, в частности деревянные резные надгробные изображения святых и амвон 1533 г., которые были сложены на полатях Софийского собора.

В 1861 г. заведующим музеем стал В. Прохоров, при котором сюда поступили коллекции церковной утвари из Мироваренной палаты и синодальной ризницы Московского Кремля. Всего Русским музеем было получено из Академии 1616 древних икон и около 3500 различных предметов церковного обихода. С 1913 г. император Николай II ежегодно жертвовал на развитие Отделения христианских древностей 30 000 рублей из своих средств. Была создана отдельная «Иконная палата» по проекту академика А. Щусева, открытие ее состоялось 18 марта 1914 г. 23 марта 1914 г. Отделение получило название «Древлехранилище памятников русской иконописи и старины имени императора Николая II». В 1910—1912 гг., в результате экспедиций П. Нерадовского, в музей поступили на основе выкупа памятники церковной старины из ризницы Иосифо-Волоколамского монастыря. В 1913 г. В. Георгиевский, сопровождавший Николая II при посещении Покровского Суздальского монастыря, обратил внимание Государя на древние иконы, вышедшие из богослужебного употребления и хранящиеся в ризничной палате. В 1914 г., после переговоров, иконы были доставлены в музей. В 1912 г. из Благовещенского собора в Муроме также был вывезен ряд церковных древностей.

Тогда же В. Суслов (1857—1921) передал в музей резной кивот в форме церкви из храма в Романове-Борисоглебске. В 1883—1886 гг. он провел ряд экспедиций в Архангельской и Олонецкой епархиях, где собрал значительное количество памятников церковной старины. В результате этого в 1886 г. возникли не только Архангельский епархиальный церковно-археологический комитет и древлехранилище. После соответствующей переписки 1886—1889 гг. иконы и литургическая утварь XVI—XVII вв., по личной просьбе великого князя Владимира Александровича, были пожертвованы Академии епископом Нафанаилом (Софийским) через канцелярию обер-прокурора Синода.

В этой связи стоит обратиться к анализу конфликтной ситуации, возникшей между Синодом и МАО в преддверии VIII Археологического съезда в Москве. В намерении организовать к открытию съезда в январе 1890 г. выставку, на которой был бы представлен обширный отдел церковных древностей, графиня Уварова обратилась в Синод с просьбой разрешить епархиальным преосвященным выдать предметы православной старины «во временное хранение». Ответ Синода от 16 марта—31 мая 1889 г. был достаточно жестким. Последовал отказ, мотивированный тем, что хотя большинство предметов и не используются литургически, но освящены богослужебным употреблением, поэтому их «перенесение из ризничных хранилищ на выставку для обозрения любознательными лицами, хотя бы и в научных целях, не соответствовало бы тем благоговейным чувствам, с коими православные относятся к сим священным предметам». В связи с этим Синод не признает возможным помещение на предполагаемой выставке священных предметов, тогда как возможность отправки в Москву других вещей оставляется на усмотрение преосвященных.

Однако выставка состоялась, не в последнюю очередь благодаря местным епископам, в частности Ростовскому Ионафану (Рудневу). Еще в 1886 г., по ходатайству графини Уваровой, он передает пелену с образом прп. Авраамия Ростовского из Авраамиева монастыря в древлехранилище. Теперь, получив, отношение МАО от 9 июля 1889 г., он, своей резолюцией от 12 июля № 2210, не только благословляет отправку церквами и монастырями в Москву испрашиваемых предметов, но и просит настоятелей «о скорейшем исполнении желания археологического общества». Он принял выставочное дело под свое покровительство и распорядился опубликовать отношение и резолюцию в Ярославских епархиальных ведомостях. Выступая на открытии Областного археологического съезда в Ярославле в 1901 г., он благожелательно отнесся к развитию в Поволжье археологических исследований, в том числе и связанных с изучением погребений и раскопками курганов. Возмущенная синодальным отказом, графиня уже после окончания съезда, 28 апреля 1890 г., пишет обер-прокурору К. Победоносцеву о том, что духовенству необходимо разъяснять, сколь важно сохранять церковные древности. В письме она перечисляет случаи уничтожения, продажи и безграмотного поновления древних предметов и предлагает, чтобы неиспользуемые за богослужением церковные предметы были выкуплены Российским историческим музеем.

20 декабря 1890 г. К. Победоносцев отвечает графине, что не видит необходимости в новых мерах по сохранению церковной старины. При этом он ссылается на практику церковно-археологических обществ и древлехранилищ, куда, в случае необходимости, и могут быть переданы вышедшие из употребления литургические предметы, но никак не в Исторический музей. Он как будто старается не замечать выявленных МАО случаев небрежения к памятникам литургической старины, которым якобы ничего не угрожает, «особенно ввиду глубокого уважения православного народа к предметам древности». Заметим, что это письмо появилось лишь после Определения Синода 10 октября—16 ноября 1890 г., где, очевидно не без влияния собранной МАО информации, духовенству было еще раз строжайше запрещено продавать древности своих ризниц.

В любом случае, последнее слово должно было оставаться за графиней. В ответном письме в декабре 1890 г. она не без ехидства замечает, что Императорский Российский исторический музей предоставляет более надежные гарантии сохранности старины, чем древлехранилища, зависящие от воли преосвященных, а уважение «православного народа» не мешает ему продавать и сжигать собственные древности. О неоднозначности Определения Синода 1889 г. свидетельствует и синодальный указ 31 октября—26 ноября 1903 г., разрешающий Русскому музею императора Александра III, по просьбе его «августейшего управляющего» великого князя Георгия Александровича, осматривать предметы древности в различных епархиях с целью дальнейшего доклада Совету музея и пополнения коллекций. Точно так же, 27 мая—7 июня 1911 г. Синод, по отношению великого князя Константина Константиновича, разрешил передать целый ряд предметов из храмов в распоряжение Комиссии по устройству выставки «Ломоносов и Елисаветинское время». Очевидно, отказ 1889 г. являл собой пример чисто ведомственных «разборок» и был связан со сложными отношениями между Синодом и МАО вообще. Синод знал, кому, когда и в чем можно было отказывать.

Церковно-археологическое движение в России было следствием той атмосферы общественной свободы, которая возникла в эпоху либеральных реформ императора Александра II. Однако гораздо важнее было происходившее в это время осознание церковным народом собственных прав и ответственности, в том числе и в вопросе понимания и сохранения старины. Нам неизвестны примеры, когда бы епархиальные церковно-археологические общества, подчиненные правящему архиерею, выступали против наиболее вопиющих проектов переустройства памятников церковной старины. Однако уже самим фактом своего существования и просветительской деятельности они, как представляется, смогли сократить их количество, по крайней мере, на епархиальном уровне.

Характерно, что именно прихожане и миряне в большинстве случаев выступали поборниками старины, препятствуя попыткам духовенства и старост переделывать храмы в соответствии со своими вкусами. Известно, что одной из причин Новгородского бунта в 1650 г. была попытка митрополита Никона, будущего патриарха, переделать иконостас в Софийском соборе. Разгневанные новгородцы явились к своему архиерею, говоря, что и до него тут многие власти были, а «старины не рушили».

Эта традиция сохранилась и позднее. В посаде Дубочки под Саратовом в Успенском храме архитектуры коринфского ордена (1796) находился барочный иконостас. Местный клир и гласные городской думы подготовили проект строительства новой алтарной преграды. Прихожане выступали за сохранение старого иконостаса и его реставрацию. Только вмешательство губернатора М. Н. Галкина-Враского, лично посетившего храм, и его письмо к епископу Тихону (Покровскому) от 2 декабря 1877 г. решили исход дела в пользу общины. Замечательно письмо прихожан (1908) Никольского храма, построенного в 1740 г. в Козельске Калужской губернии, просивших ИАК помочь им сохранить и не допустить «обезобразить» древний архитектурный и величественный вид храма закладкою окон, которую начал их староста.

Противостояние «любителей новизны» в лице пришлого духовенства и «ревнителей старины» в лице прихожан «с корнями» находило свое выражение не только в конфликтах между клиром и общиной. Против духовного произвола восставали целые города. В 1912 г. городское правление Селижарова в Тверской губернии обратилось в МАО с просьбой не допустить слома стены Троицкого монастыря и устройства на ее месте торговых лавок. Местный игумен Вассиан как раз намеревался пробить в ограде окна и двери для организации здесь рыночных мест и сдачи их внаем. Такое разрешение он получил от духовной консистории еще в феврале. Стена с контрфорсами действительно угрожала падением, и 15 апреля игумен запрашивает у консистории разрешение не реставрировать ее, а сломать. 7 июня консистория запросила мнение МАО. Но уже 14 июня Городское правление сообщило в общество, что игумен начал уничтожать городские липы возле монастыря. Дело кончилось тем, что тверской губернатор 31 августа запретил монашеские новшества.

Зачастую забота некоторых представителей духовенства о памятниках, особенно недвижимых, была продиктована вполне меркантильными соображениями и борьбой с экономическими конкурентами. В 1901 г. священник церкви вмч. Георгия в Старой Ладоге Георгий Добровольский обратился в ИАК с просьбой запретить разгрузку баржей с лесом у стен крепости XII—XVI вв., поскольку это разрушает древнюю кладку. Это и было сделано после обращения Комиссии к губернской земской управе в 1902 г. За единственным исключением. Выгрузка леса сохранилась на участке берега, принадлежавшем непосредственно георгиевскому причту, а 19 июня 1912 г. иерей Добровольский вообще сдал приходской берег под склад фирме Пониковского за 80 рублей. Эта история стала известна благодаря вмешательству староладожских прихожан.

О рождении церковно-археологической инициативы снизу свидетельствуют заявления епархиальных съездов духовенства в Архангельске в 1902 г. и в Вятке в сентябре 1909 г., каждый из которых выступил с собственной программой охраны памятников церковной старины. В качестве характерной черты подъема охранительного движения «снизу» надо отметить деятельность братств по организации церковно-археологических кабинетов и древлехранилищ. Инициатива их создания принадлежала братству св. вмч. Димитрия Солунского в Тобольске (1902), Крестовоздвиженскому братству в Луцке, Богородицкому братству в Холме (1882), Свято-Владимирскому братству во Владимире-Волынском (1887), братству св. князя Александра Невского во Владимире (1886), братству при «Назариевском доме» в Петрозаводске (1900).

Естественно, епископат пытался освоить эти инициативы к своей выгоде. Архиепископ Арсений (Стадницкий) один из первых осознал потенциальные возможности церковно-археологических обществ и «карманных мирян» в борьбе за независимость от государственных органов охраны памятников и независимых специалистов. 17 октября 1916 г. граф А. Бобринской, ознакомившись с отчетом Новгородского церковно-археологического общества за 1915 г., был вынужден писать новгородскому архиерею о недопустимости выдачи разрешений на производство росписей в старинных храмах от имени этого Общества. Однако подобного рода злоупотребления не должны подвергать сомнению значение самого церковно-археологического движения как попытки налаживания многостороннего диалога между клиром, епископатам, мирянами и обществом.

Одна из страниц драматического непонимания между клиром и мирянами — учреждение и деятельность Комитета попечительства о русской иконописи 1901—1921 гг., состоявшего изначально из представителей МВД, Синода, Министерства Императорского двора, Министерства народного просвещения, Министерства финансов и Института гражданских инженеров. До сих пор среди иерархии можно услышать мнение, что деятельность этого Комитета не увенчалась успехом, поскольку он был организован вне Церкви и не встретил со стороны духовенства должного понимания. Однако это, несомненно, церковное мероприятие, находящееся под попечением Государя, было инициативой мирян в Церкви (в частности графа Сергея Шереметьева и Никодима Кондакова), оказавшейся вне определенного контроля бюрократических церковных структур, что и вызвало недовольство Синода, «науськивающего» духовенство на новообразованный комитет, по образному выражению самого Н. Кондакова. Вряд ли Синод простил Н. Кондакову и резкую оценку подрядчика из Палеха Николая Сафонова († 1923), близкого к этому ведомству, как «археологического изверга или Герострата», покрывшего «гнусной иконописью» стены Софийского собора. В истории «иконописного комитета» прослеживается не только конфликт иерархии и мирян внутри Православной Церкви, но и конфликт двух культур в российском обществе: взыскующей культуры высокой церковной эстетики, настоящей наследницы «красоты церковной» эпохи Крещения Руси, и нетребовательной потребительской культуры приходского требоисправления, приспосабливающей «церковную красоту» к собственным вкусам, чувственному комфорту и бытовому удобству.

О существовании подобных конфликтов свидетельствует история отечественной реставрации и охраны памятников культуры. В 1910—1913 гг. происходила реставрация икон в храме Спаса на Бору в Московском Кремле, отчетливо выявившая определенную разницу подходов к реставрации. 2 марта 1913 г. на Комиссии возник спор о восстановлении первоначальных золотых надписей над клеймами чудес при образе нерукотворного Спаса.

Петр Покрышкин, представлявший Императорскую Археологическую комиссию, ссылаясь на нормы музейной реставрации, призывал пощадить и не записывать сохранившиеся подлинные фрагменты. Он, в частности, говорил о том, что нужно избегать реставрации там, где в этом нет крайней необходимости. Однако он встретил сопротивление с самой неожиданной стороны. С. Милорадович, академик живописи и представитель МАО, настаивал на том, что надписание есть совершенно необходимый элемент иконы, раскрывающий ее догматическую сущность. Эта традиция должна быть священна, и «археологический взгляд» должен быть принесен ей в жертву. Его поддержал архитектор Московского Дворцового управления А. Иванов, жестко заявивший, что нельзя превращать церковь в музей. Свое «особое мнение» о реставрации письменно изложил протоиерей И. Извеков. Согласно письму, в задачи реставрации входит восстановление чистоты картины на время ее написания, снятие наростов последнего времени и «обнажение примитива», который вышел из под руки первоначального художника. С точки зрения протоиерея, «музейная реставрация» может закрыть или ослабить содержащийся в иконе источник святого воодушевления, благочестивые мысли и святые чувства верующих: «Какое впечатление могут произвести на богомольцев иконы, на которых реставраторы, в угоду археологии, будут оставлять без исправления повреждения и разные пятна?» Все это вызвало удивление П. Покрышкина: религиозное чувство ничуть не оскорбляется при виде фрагментов подлинных надписей на иконах. К тому же прецедент уже существовал, когда без поновления были оставлены надписи на фресках Троицкого собора Ипатьевского монастыря.

Подобные споры возникали и позднее в отношении реставрации стенописи Успенского собора в Кремле в 1910—1918 гг. Несмотря на то, что в целом победила точка зрения сторонников «благолепия», во время дискуссии высказывались мнения о допустимости разных подходов к восполнению утрат фресок, расположенных в разных частях храма. Участники реставрации полагали, что если росписи наоса должны быть «приспособлены» к особенностям восприятия «богомольцев-простецов», то иконопись алтарных пространств вполне может быть оставлена без тонировок, поскольку созерцается лишь людьми богословски образованными, с развитым религиозно-эстетическим чувством.

Похожий конфликт вышел у П. Покрышкина с профессором Киевской Духовной академии и заведующим ее Церковно-археологическим музеем Николаем Петровым (1840—1921). В своих воспоминаниях Н. Петров выделяет в области охраны памятников церковной старины две тенденции, сложившиеся в начале ХХ в.: централистическую, идущую от ИАК и стремящуюся сохранить в неприкосновенности всякий остаток церковной древности, «поставив его под стеклянный колпак», и местную, связанную с епархиальными архиереями, приходскими и монастырскими настоятелями. Девизом первого направления было изречение «percat mundus, fiat archeologia». По смыслу закона археологической охране подлежали только памятники досинодальной эпохи, «но гг. Покрышкины стараются охранять и более поздние памятники». Он вспоминает эпизод, связанный с попыткой строительства в Михайловском Златоверхом монастыре в Киеве новой трапезной церкви, вместо обветшавшей прежней, созданной в 1760-е гг. В этот поздний храм оказался встроен портал боковой двери, оставшийся от древнего храма. Несмотря на заверения монастырской комиссии, что дверь может быть сохранена и при строительстве, П. Покрышкин, произнеся свой вердикт о нежелательности каких-либо перестроек, абсолютно утратил интерес к работе комиссии. На недоуменные вопросы собственников, что же им делать после запрещения вести переделки древних церковных зданий, П. Покрышкин, по свидетельству Н. Петрова, якобы отвечал: «Это не мое дело, я имею в виду только археологические интересы». Второе течение в области охраны памятников пыталось, хотя и не во всем успешно, сочетать задачу охраны церковной старины с повседневными литургическими и хозяйственными нуждами. Впрочем, Н. Петров сам признает, что зачастую эти «нужды» диктовались вкусами или пристрастиями архиерея или настоятеля. В обиход вошло создание «домашних» экспертных комиссий, принимавших выгодные преосвященному заказчику решения или же просто констатировавших факт перестроек.

Еще одна история, связанная с позицией ИАК и оппозицией ведомства православного исповедания произошла в 1910 г. и касалась Никольского храма в Московском Новоспасском монастыре (1652). Для целей «церковно-просветительской деятельности» монастыря было решено приспособить Никольский храм, который требовал капитального ремонта. Московская синодальная контора решила, что храм не имеет археологического интереса, и ремонт превратился в расширение церкви. Все это вызвало вполне предсказуемую реакцию МАО в письмах от 12 и 17 июня 1910 г. в синодальную контору, где требовалось «принять меры против варварского своеволия монахов».

В ответ настоятель ставропигиального монастыря архимандрит Макарий (Гневушев), только что назначенный на эту должность в 1909 г., сформулировал особую идеологию отношения к древности. Несвоевременное удовлетворение нужд приходов ведет к гибельным последствиям. Между тем среди археологов — «решительных специалистов», не имеющих никаких других занятий, ревность к «археологическим подробностям» нередко доходит до идолопоклонства перед каждым древним кирпичом. У церкви нет денег и места, чтобы строить новые храмы. Остается лишь одно — оставить храм разрушаться и пренебречь современными пастырскими обязанностями. Такие случаи ясно говорят, что вопрос о взаимных отношениях между археологией и насущными нуждами современности должен подвергнуться всестороннему обсуждению и должны быть положены пределы «запрещениям», исходящим от археологии в деле первостепенной важности для Церкви. Границы допустимого должны быть обусловлены не одним только мертвым служением старине, но и высшими побуждениями религиозно-нравственной жизни, постоянно развивающейся. Церковная власть должна понять, что любовь к старине у «варваров монахов» более целесообразна и глубока, чем у археологов. На заседании ИАК 23 февраля 1911 г. эта теория вызвала законное недоумение. Сохранение древних храмов в чистоте их исторических форм есть одна из важных форм православного служения, как и хранение канонов и традиций вообще. Для дела веры лучше отнюдь не то, что удобнее, просторнее, практичнее и блестит новизною. Религиозное настроение не достигается золотом. Собравшиеся отметили, что впервые столкнулись со столь решительной отповедью со стороны духовенства в адрес охраны памятников старины. В результате к Никольскому храму был пристроен обширный зал.

Двусмысленность и неординарность ситуации, связанной с конфликтом в Новоспасском монастыре, проистекает из личности его настоятеля, в миру Михаила Васильевича Гневушева (1858—1918). Начиная с 1906 г. он был активным членом монархического движения, в 1915 г. стал членом Совета монархических съездов, а некоторые из его выступлений были оценены современниками как антисемитские. Его настоятельская деятельность в монастыре неоднократно становилась предметом жалоб в Синод в связи с растратами монастырских денег и финансовыми махинациям, однако инициировать серьезное разбирательство так и не удалось. В 1914 г. архимандрит Макарий был рукоположен во архиерея, в январе 1917 г. стал епископом Орловским и Севским, однако уже 26 мая был отправлен на покой — по причине ангажированной политической позиции и в силу неоднозначности репутации в обществе и Церкви. В дальнейшем он проживал в монастырях Смоленска и Вязьмы, однако 22 августа 1918 г. был арестован и 4 сентября расстрелян. Суть предъявленных ему обвинений достаточно смутна, очевидно, они были как то связаны с его прошлой монархической деятельностью.

Несмотря на неоднозначную оценку его личности, епископ Макарий был канонизирован Архиерейским собором 2000 г. в чине новомучеников. Интересно, что целый ряд конфликтов начала ХХ в., порожденных охраной церковной старины, так или иначе связан с выдающимися церковными деятелями, впоследствии канонизированными. Очевидно, что факт признания святости современной Церковью не гарантирует высокой личной культуры и христианского отношения к древности со стороны самих новомучеников: «несть человек, иже жив будет и не согрешит».

Оценивая приведенные выше «церковно-археологические examplae», следует помнить, что элементарные нормы христианской антропологии подсказывают: христианин не может безусловно доверяться собственным чувствам и представлениям. Для описания плененности человеческой личности собственными чувствами в православной аскетике существует емкий термин — «прелесть». Если вид древности «оскорбляет» чьи-то «религиозные чувства», то человеку стоит задуматься, насколько развито его религиозное чувство. Археология и вера не могут находиться в противоречии, потому что вера не есть процесс «удовлетворения религиозных потребностей». Если ради создания «благолепия» древность уничтожается, значит, это благолепие антицерковно. Скорее, как явствует из манифеста архимандрита Макария (Гневушева), в оппозиции находятся археология и монастырские деньги. Парадокс заключается в том, что Петр Покрышкин и Археологическая комиссия оказались в своих требованиях более церковны, чем их церковные оппоненты, результаты деятельности которых, разрушающие образ старины, оказываются близки к плодам византийского иконоборчества и советского богоборчества. К тому же осуществление двойных стандартов в церковной культуре — для «грамотеев» и «простецов» нельзя признать соответствующим христианской порядочности.

Каким бы странным это ни показалось, но в истории церковной археологии в России, по нашему мнению, настоящим показателем меняющегося отношения православного клира и мира к древности стал все возрастающий интерес приходского духовенства к археологическим раскопкам. Твердо усвоив максиму апостола Павла о том, что благочестие не служит для прибытка, епископат и высшее духовенство с пренебрежением относились ко всему, что прибытку не служит. Конечно, нельзя исключить и страсть духовенства к кладоискательству, замаскированную в форму получения официального разрешения на раскопки. Археологическая комиссия, с 1859 г. имевшая обязанность производить раскопки древностей, относящихся к отечественной истории, в 1889 г. получает вместе с реставрационным надзором исключительное право выдачи Открытых листов на раскопки на землях казенных и общественных. Однако повсеместность явления опровергает это предположение. Естественно, методологические основы подобных предприятий были невысоки, а научный результат невелик. Но «раскопочный бум» начала XX в. среди священства и церковной общественности, вряд ли способствовавший обогащению, должен быть расценен как важный ментальный прорыв. При этом духовенство интересовалось преимущественно памятниками первобытной древности, а отнюдь не церковной археологией.

Так, священник Н. Предтеченский раскопал курганы древнерусского времени в Корчевском уезде в 1900 г.. В 1897 г. разрешение на раскопки запрашивает у ИАК священник В. Герасимов, исследовавший Липецкое городище в Березовском округе, в 1898 г. — священник Л. Павский с. Ульяны Гродненской губернии, а также представители приходского училища в Костроме, задумавшие раскопать Белый город близ Юрьевца. В 1900 г. их примеру следуют священник Александр Инфантьев с. Редутина Оренбургской губернии и священник Николай Полянский с. Михайловское Кубанской области. С 1900 г. в святом Эчмиадзине постоянные раскопки ведет «верховный архимандрит» Хачик (Дедян). В 1901 г. в области Войска Донского проводит раскопки священник станицы Кущевская Е. Авилов, в Семипалатинской области — священник с. Глубокое Борис Герасимов, в 1903 г. раскопки начинает диакон с. Васильевка Нижегородской губернии Н. Царевский. Открытый лист на раскопки был выдан Орловскому церковно-археологическому обществу в 1906 г. — на работы в Трубчевском уезде у д. Святое, в 1907 г. — на исследование городищ по р. Оке. В 1907 г. Минский церковно-археологический кабинет запрашивает лист на раскопки в Турове, в результате которых был найден знаменитый Туровский саркофаг. В 1908 г. к археологическим исследованиям скифских курганов приступает священник Острогожского уезда Воронежской губернии Стефан Зверев.

11 мая 1915 г. один из первых священномучеников епископ Пермский Андроник (Никольский) присылает в Археологическую комиссию телеграмму: «Пермский комитет церковно-археологического общества и архивная комиссия просят моего ходатайства выдаче им листа производить работы поскорее Соликамского уезда места бывшего монастыря, где открыт подземный ход. Работы будут производить члены археологического института Павел Степанович Богословский и архивной комиссии Иван Яковлевич Кривощеков. Посем прошу комиссию возможно незамедлительно ходатайство названных учреждений удовлетворить. Проект работ следует почтой». Открытый лист на работы в Пыскорском монастыре был выдан уже 20 мая.

Вообще взаимоотношения археологии и ведомства православного исповедания хорошо видны из истории исследования Херсонеса. Его археологическое изучение как церковными, так и светскими силами складывалось практически одновременно. В начале 1850-х гг., когда уже лейтенант Шемякин только начал «раскопку» базилики (1851—1853), впоследствии получившей название «Уваровская», председатель Одесского общества истории и древностей Николай Мурзакевич убедил архиепископа Иннокентия (Борисова) в неизбежности археологических раскопок. В 1852 г. на территории Херсонеса возникает киновия, в 1862 г. — монастырь, с 1861 г. начинается подготовка к строительству Свято-Владимирского храма на месте предполагаемого крещения св. князя Владимира. Еще в июле 1852 г. иеромонах Василий (Юдин) вскрыл фундаменты крестообразной церкви на месте будущего строительства. Впоследствии, будучи уже игуменом, по благословению архиепископа Иннокентия, он копал городище параллельно с графом Алексеем Уваровым и Одесским обществом. Христианские древности хранились в монастыре, а языческие, по «неудобности» их содержания в православной обители, отправлялись в Одессу.

В 1861 г. Херсонесский монастырь св. Владимира был возведен в первоклассный. 23 августа император Александр II и члены августейшей фамилии приняли участие в торжественной закладке фундамента херсонесского собора. В этом же году новый настоятель монастыря игумен Евгений (Отмарштейн) производил дополнительные раскопки на месте строительства собора, где среди прочих сооружений были открыта базилика и несколько храмов, о чем он сообщил в ИАК, надеясь на поддержу своих начинаний, однако сотрудничество монастыря и комиссии так не состоялось.

В 1875 г. бывший министр народного просвещения обер-прокурор Святейшего Синода граф Д. А. Толстой посетил Херсонесский монастырь и, заметив на строительной площадке храма св. князя Владимира многочисленные обломки древних архитектурных деталей, предложил Одесскому Обществу возглавить охрану и исследование древностей Херсонеса. В 1876 г. раскопки возобновились под надзором игумена Анфима (Казимирова) и инженера К. Геммельмана во взаимодействии с одесским музеем, 10 октября 1878 г. настоятель был назначен «начальником экспедиции». При этом вплоть до 1881 г. Синод выплачивал по 1000 рублей в год на эту «прихоть». Впоследствии, когда выявились случаи хищения древностей, суммы были урезаны, двоевластие ликвидировано, и с 1884 г. исследования были подчинены монастырю.

Надо сказать, что такое единоначалие не сказалось положительно на судьбе памятников. 21 апреля 1887 г. председатель Московского архитектурного общества Н. В. Никитин, со ссылкой на действительного члена Общества М. Ф. Беттихера, написал в МАО о бедственном положении древностей на территории Херсонесского Свято-Владимирского монастыря. В частности, со ссылкой на одного из братии, сообщалось, что колонны вдоль дороги предполагается распилить и использовать для пола в новых храмах. Сами же колонны из мест их обнаружения стаскивались к дороге, из чего следовало, что раскопки и сама охрана древних памятников находятся в руках людей, не понимающих их значения. Это послужило поводом к письму Прасковьи Уваровой государю от 2 июня 1887 г. за № 3562. Суть его сводилась к следующему: Херсонес — святыня, она должна быть известна и охраняема.

Письмо заканчивалось патетическим призывом: «Повели, Государь, и древний Херсонес станет Русскою Помпеею, заинтересует всю благомыслящую Россию, привлечет к изучению своих древностей не только русских ученых, но и путешественников из Западной Европы». Задачу археологического изучения Херсонеса графиня не без тайного расчета предлагала возложить на «одно из ученых обществ». При этом предполагалось упразднить монастырь, а новых хозяев обязать содержать священнослужителя для местной церкви. Обеспечение раскопок предполагалось осуществить за счет передачи этому обществу монастырских земель вокруг Херсонеса.

Реакция государя последовала практически мгновенно, однако она была совсем не такой, какой ее желала видеть графиня. Уже 14 июня 1887 г. И. Делянов, министр народного просвещения, написал П. Уваровой о высочайшем повелении, в котором говорится, что производство самовольных раскопок монахами на местности древнего Херсонеса строго воспрещается, а ежегодные раскопки следует возложить на ИАК и Одесское общество. Для находок организуется музей под руководством опытного специалиста, для чего назначаются ежегодные суммы не более 3—5 тысяч рублей в год. ИАК предлагалось сделать заключение о мерах к охране базилики, открытой графом Уваровым. Переписка по этому вопросу продолжалась до конца года. 29 ноября 1887 г. И. Делянов вновь сообщает графине об отзыве прокурора Синода: воля государя доведена до монашествующих, в настоящее время нет никаких слухов о продаже предметов древностей настоятелем монастыря.

Конфликт монастыря с Императорской Археологической комиссией возник почти сразу после начала систематических работ, и дело было отнюдь не в инославии заведующего раскопками Карла Косцюшко-Валюжинича (1847—1907). Монастырь привык чувствовать себя полновластным хозяином в Херсонесе, хотя эту власть ему приходилось делить с военными. В 1891 г. ИАК отмечала с прискорбием факт того, что громадное пространство городища без настоятельной надобности застраивается различными монастырскими службами. В 1893 г. Комиссия предложила монастырю и флоту провести раскопки в тех местах, которые могут быть застроены в ближайшем будущем, однако в 1895 г. монастырь безо всякого согласования провел земляные работы для устройства виноградника.

Похоже, конфликт с самого начала имел и экономическую подоплеку. 17 января 1889 г. А. А. Бобринскому было переправлено отношение Обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева министру народного просвещения. Речь шла о жалобе настоятеля, в которой сообщалось, что в процессе раскопок добывается и обычный камень, употребляемый для местных построек, который К. К. Косцюшко-Валюжинич продает для экспедиционных нужд: раньше монастырь был монополистом в продаже строительных материалов с городища.

В последующие годы монастырь не оставил своих попытки вмешаться в ход археологических исследований. Пик конфликта монастырской братии с ИАК пришелся на 1896—1897 гг., когда в Синод посыпались доносы на «католичество» главного археолога и его якобы равнодушие к погребениям похороненных в Херсонесе «православных христиан».

Противостояние не утихло даже тогда, когда в 1897 г. был открыт «храм с ковчегом», южная часть которого была уничтожена еще в 1860-е гг. при строительстве монастырской гостиницы. На месте престола в серебряном ковчежце константинопольской работы были обнаружены завернутые в истлевшую ткань частицы мощей. Приглашенный К. К. Косцюшко-Валюжиничем на место раскопок архимандрит Александр открыл ковчег в присутствии духовенства и рабочих и торжественно перенес его в новый храм.

12 августа 1899 г. В. Саблер, исполнявший тогда обязанности обер-прокурора Святейшего Синода сообщил в Министерство императорского Двора о ходатайстве епископа Таврического Николая (Зиорова) об учреждении при монастыре церковно-археологического древлехранилища. Он извещал министра, что Синод на своем заседании 16—30 июля признал осуществление этой идеи желательным, однако просил Комиссию сделать соответствующее распоряжение, дабы священные предметы, находимые при раскопках, не были пересылаемы за пределы епархии, а оставались для хранения в учреждаемом в монастыре древлехранилище.

Этому предшествовало письмо в Синод, написанное самим епископом Николаем еще 26 июня. Извещая, что в процессе раскопок на городище было найдено 37 храмов и многочисленные христианские древности, он отмечал, что многие святыни по личному «усмотрению» Косцюшко-Валюжинича отправляются то в Императорский Эрмитаж, то в Москву, то в другие места. Епископ писал, что «подобное отношение к делу не может быть названо вполне научным». Он предлагал — в целях охранения — создать особое хранилище для откапываемых святынь и таковые ни под каким видом не отдавать в музеи. При этом он предполагал «обойти» ИАК, приглашая в Херсонес специалистов по церковной археологии, в частности Н. Покровского, не предполагая, что тот с 1892 г. был сверхштатным членом Комиссии.

Прежде чем, ответить министру, А. А. Бобринской запросил мнение самого К. К. Косцюшко-Валюжинича. В своем письме тот, оставляя в стороне выдвигаемые против него обвинения, в целом приветствовал идею организации церковного музея в нижнем этаже храм св. Владимира и даже предложил проект положения о нем из 11 пунктов. При этом он выступал за научные правила экспонирования, а не случайное нагромождение отдельных вещей. Отбор вещей должен был производиться непосредственно ИАК, причем настоятель мог ходатайствовать о передачи ему тех или иных предметов. Все вещи, находимые монастырем при производстве хозяйственных работ должны передаваться начальнику склада древностей.

Последняя жалоба епископа, касающаяся недолжного обращения с костными останками, находимыми при исследованиях, по выражению К. К. Косцюшко-Валюжинича, поразила его, «как удар грома в тихий ясный день», поскольку погребения, найденные при раскопках некрополя, свозились на новое место и перезахоранивались.

2 ноября 1899 г. председатель ИАК направил письмо в канцелярию Министерства. В тексте указывалось на сознательные неточности, допущенные епископом в послании в Синод, дабы произвести нужный эффект. Так, не без причины утверждалось, будто бы раскопки в Херсонесе производятся членами некоего Археологического общества: по сути дела, здесь имела место попытка игнорирования Высочайшей воли 12 июня 1887 г. о поручении раскопок в Херсонесе ИАК, т.е. правительственному учреждению. А. А. Бобринской отмечал, что в том же повелении содержалось и распоряжение о том, чтобы добываемые в процессе раскопок древности были бы максимально доступны для обозрения публикой, что возможно лишь в центральных музеях. С этой точки зрения монастырское древлехранилище представляет очевидное неудобство. При этом монастырь не располагает специально подготовленными научными силами. Все это неминуемо приведет к еще более сильному распылению коллекции и войдет в противоречие со смыслом Высочайшее соизволения. ИАК была согласна на создание склада христианских древностей в качестве отделения при общем складе, которые бы находились под единым руководством.

Только в 1902 г., когда Херсонес посетили два Николая, Зиоров и Романов, новый епископ Таврический и император, конфликт пошел на убыль. Император высоко оценил найденные археологами древности. В 1903 г. Археологическая комиссия представила в Министерство императорского Двора проект ведения раскопок в Херсонесе на землях, занятых монастырем. Согласно этому документу, доставленному в канцелярию Синода 12 мая, монастырю вменялось в обязанность заблаговременно извещать заведующего раскопами о любых земляных и строительных работах на городище. Представителю Археологической комиссии должна была быть предоставлена возможность вести раскопки на неисследованных участках внутри ограды — при условии, что монастырским постройкам не будет причинено вреда. Все древности, находимые внутри монастырской ограды, должны были передаваться заведующему, монастырю категорически запрещалась их продажа. Предметы, оставшиеся от прежних раскопок и хранящиеся в монастырском складе древностей, должны были быть переданы по описи для хранения в музее комиссии. Кроме этого, монастырю запрещалось устраивать на городище пастбища для скота и свалки мусора и вменялось в обязанность вести надзор за нищими, приходящими за трапезой и ночлегом, с запретом для них раскапывать городище.

На этот документ последовала незамедлительная реакция. В отзыве К. П. Победоносцева от 16 октября, составленном на основе мнения Таврического епископа, указывалось, что в проекте учитывались только интересы заведующего раскопками, лица не православного и «даже не русской национальности». Для устранения имевшихся разногласий предлагалось учредить специальную комиссию из епархиального архиерея, настоятеля монастыря, заведующего раскопками, уполномоченного от Археологической комиссии и члена Симферопольской архивной комиссии. К 15 марта 1904 г. ИАК представила новое положение о раскопках, так никогда обоюдно и не утвержденное.

Вместе с тем отношения между заведующим раскопками и монастырем не исключали определенного сотрудничества. Находки раскопок первых лет хранились в монастырской гостинице в специально выделенном для этого помещении. Настоятель монастыря архимандрит Иннокентий консультировался с Косцюшко-Валюжиничем относительно мер предосторожности, которые необходимо было соблюдать во время проведения земляных работ при строительстве храма во избежание нарушений предписаний Археологической комиссии.

После кончины К. К. Косцюшко-Валюжинича, последовавшей 27 декабря 1907 г., перед Императорской Археологической комиссией встал вопрос о назначении в Херсонес нового заведующего раскопками. В этот момент Обер-прокурора Синода П. Извольский (1863—1928), которого Таврический епископ Алексий (Молчанов) уже проинформировал о грядущих переменах, направляет председателю ИАК А. А. Бобринскому письмо.

Внешним образом оно преследовало цель избежать возможных в будущем конфликтов между ИАК и монастырем, причину которых прокурор и епископ видели следующим образом: покойный Косцюшко-Валюжинич, будучи поляком и католиком, «нередко игнорировал в своих действиях справедливые заявления администрации... монастыря и вообще относился к этой обители без достаточного внимания и уважения», из-за чего и возникали частые недоразумения.

При этом П. Извольский указывал, что «личность заведующего раскопками имеет большое значения для монастыря», ибо «раскопки производятся не только в научных целях, но и в целях возвышения той обители, которая располагается на городище: для этого был нужен «не просто ученый археолог, но и православный верующий человек».

В результате летом 1908 г. в Херсонес был назначен Р. Х. Лепер «реформатского исповедания», бывший в то время ученым секретарем Русского археологического института в Константинополе. Однако в целом его руководство раскопками не было ознаменовано какими-либо громкими конфликтами: монастырь и Археологическая комиссия выработали к этому времени определенный образ сосуществования в условиях проведения на монастырской территории активных полевых исследований.

Итак, несмотря на попытку использовать церковно-археологическое движение в ведомственных интересах, его структуры — общества, комитеты, древлехранилища — были вполне адекватным ответом на вызов времени. Ответ несколько запоздал, что было связано как с консервативными особенностями церковного сознания, так и с неповоротливостью самой церковной организации. Несомненно, в оппозиции церковной археологии находились некоторые специфичные черты церковного менталитета. Однако это происходило в той же мере, в какой настоящее богословие находится в конфликте с самодовольным обыденным сознанием, не желающим подвергать сомнению сложившиеся установки религиозного быта. В определенной степени эти черты были связаны с прагматизмом, присущим части духовенства и епископата, которые заботой о благе Церкви и «удовлетворении духовных потребностей» прихожан прикрывали приспособление православной старины к современным сметам и вкусам.

Несомненно, части церковного люда, привыкшего потребительски относиться к святыне во время богослужения, была чужда идея помещения ветхой древности под музейное стекло. Однако представляется безусловным, что в случае естественного хода развития церковной жизни в XX в., нормы цивилизованного отношения к старине, включая музеефикацию и сохранение ее остатков при реставрации, в полной мере стали бы присущи церковной практике. На это позволяло надеяться активное развитие церковно-археологического движения и то медленное, но верное влияние, которое оно оказывало на христиан России.

* * *

Как бы ни были противоречивы итоги развития церковной археологии в России в начале XX в., весь накопленный ею положительный потенциал, как и сама наука, был уничтожен новой системой общественных отношений. С церковной культурой после октябрьского переворота произошло то же, что и с церковной собственностью. Будучи экспроприированной, она либо эксплуатировалась вне своего целевого назначения, либо продавалась на Запад, где как раз по достоинству ценилось художественное значение русской иконы, либо разрушалась во имя светлого будущего. Главной обидой, нанесенной режимом церковному сознанию, была даже не конфискация христианской культуры государством, а ее использование в антирелигиозных целях. И музей, и реставрационная мастерская начали восприниматься частью православных как антицерковные структуры, отмывающие «краденое», а их сотрудники — как сознательные агенты режима. Это наблюдение не может оправдать современного агрессивно-негативного отношения значительной части клира и мирян к музейно-реставрационной субкультуре, но оно способно показать одну из исторических составляющих этого многослойного явления. Восстановление исторической справедливости в 1990—2000-е гг. в церковном сознании требовало не только освобождения храмовых икон из «музейного плена», но и демонстративного отказа от тех норм, которые выработались в области обращения с культурным наследием за 70 лет «вавилонского пленения», своего рода «компенсирующей дискриминации» учреждений культуры и сотрудников.

Свою роль в формировании такого отношения сыграла и сложившаяся в советское время специфика музейного дела в России. Традиционная закрытость и инертность музейных структур, их недоступность контролю со стороны гражданского общества, ориентация музейной системы на задачи консервации, а не коммуникации, собирания, а не показа, преобладание корпоративных интересов над общественными потребностями всегда приводили к доминированию объема фондов над масштабами экспозиции и сложению системы внутренних противоречий. К тому же противоречивость советского музейного опыта была сродни неоднозначности отношения коммунистической идеологии к христианской культуре. Обилие постановлений, касающихся охраны памятников культуры, в том числе и культовых, отражает те же нежелание и неспособность сберечь и защитить их, что и многократно повторяемые распоряжения Синода.

В 1918 г. был создан Государственный музейный фонд как спецраспределитель конфискованных или спасенных от уничтожения культурных ценностей. Именно через него происходило формирование основных музейных коллекций, представленных церковными памятниками. Нам уже известно, что они начали создаваться на свободной основе еще в условиях церковно-государственной симфонии на рубеже XIX и XX вв. Однако характер поступлений церковных памятников в эти собрания резко меняется после 1917 г.: стихийно, без всякого плана, в музеи свозятся памятники из закрывающихся монастырей и церквей. Уникальные коллекции, в течение столетий собиравшиеся в ризницах и представлявшие неподдельное единство историко-культурной жизни региона и в силу этого — исключительный научный интерес, в одночасье оказались расформированы. В 1919 г. в Русский музей поступили иконы и утварь из отдела охраны памятников искусства и старины, в 1922 и 1925 гг. — из Зимнего дворца и Александро-Невской лавры. Ценности стали стекаться сюда особенно активно после закрытия северных монастырей в 1923 г. и позднее (Соловки, Кирилло-Белозерский монастырь, Александро-Свирский монастырь). В конце 1920-х—начале 1930-х гг. в музей поступила коллекция Н. Покровского из Церковно-археологического музея Петербургской Духовной академии, пройдя перед этим целый ряд мытарств. В 1924 г. было создано Бюро по учету и реализации государственных фондов произведений искусства и культуры для продажи внутри страны и за рубежом, деятельность его распространялась и на уже существующие музейные коллекции, в том числе из Эрмитажа и других ведущих музеев страны. Одновременно с продажей продолжалось разрушение. Согласно самой общей статистике, из церковных зданий, которых в 1917 г. было около 70 000, оказалась разрушена половина, среди них уникальные памятники архитектуры XI—XVII вв. Все это вызывало справедливое недоверие церковного сообщества к сложившейся в советское время государственно-общественной системе охраны памятников.

Однако вместе с разрушением церковной культуры в обществе формировалась и другая позиция, вернее, оппозиция интеллигенции властям. Ее правильно вычислил Лев Троцкий, написавший в своем письме от 22 марта 1922 г., адресованном в Комиссию по изъятию церковных ценностей: «Среди археологов... имеется немало лиц... связанных с церковными кругами и стремящихся сорвать работу по изъятию».

Еще в 1918 г. Народным Комиссариатом по просвещению был составлен список из 30 предметов художественного значения из Великого Новгорода, подлежащих эвакуации в Москву, в том числе вся Софийская ризница. В этих условиях П. Покрышкин был вынужден 14 августа, в самый разгар реорганизации Российской Государственной Археологической Комиссии, обратиться к ее главе Н. Я. Марру с тем, что эвакуация памятников искусства и древностей из Новгорода в Москву не допустима. Опыт войны показал, по его мнению, что эвакуация не достигает своей главной цели: безопасного хранения. Об этом свидетельствовали драма патриаршей ризницы, опасность, которой подверглись вещи из Эрмитажа при расстреле Московского Кремля, знамена из Артиллерийского музея, которые подверглись бомбардировке в Ярославле. П. Покрышкин писал, что вывоз памятников древности недопустим как с точки зрения музейного строительства, так и с точки зрения народного просвещения; подобные действия справедливо называются «обескровлением» провинции. Он приводил исторические параллели, напоминая, как во времена Иоанна Грозного Новгород был ограблен едва ли не подчистую, обезличенный для возвышения центра. А ныне Москва пытается довершить это преступное деяние! Он призывал не забывать, что при перемещении в значительной мере обезличиваются и сами памятники: если сейчас к ним совершаются паломничества, после переселения многие из них будут забыты. К тому же он указывал, что большинство икон, намеченных к эвакуации, пребывают в таком состоянии, что перевозить их невозможно без весьма длительных работ по укреплению. Больше того: вывоз иконы Знамения Божией Матери опасен и в смысле возможности народного возмущения.

Еще в феврале 1919 г. член Археологической комиссии Константин Романов, выступавший в императорское время за объявление памятников церковной старины государственной собственностью, предложил создать музей церковного быта как способ охраны и изучения православной культуры.

20 апреля 1920 г. был издан декрет Совнаркома «Об обращении в музей историко-художественных ценностей Троицко-Сергиевской Лавры». В 1920 г. возникает музей в Ново-Иерусалимском монастыре, в 1921 г. — в обителях прп. Саввы Сторожевского и прп. Иосифа Волоцкого, в 1922 г. — в Новодевичьем монастыре в Москве, еще ранее, в 1919 г., — в Иверском монастыре на Валдае и в Оптиной пустыни, в 1924 г. — в монастыре прп. Кирилла Белозерского. Всего таких комплексов насчитывалось по стране не менее 60, а не позднее 1925 г. при Наркомпросе было создано Управление музеями-усадьбами, музеями-храмами и музеями-монастырями.

Однако страну ожидала смена курса. Союз воинствующих безбожников требовал закрытия таких музеев как «очагов религиозных настроений». В 1927 г. Управление было закрыто, а сами уникальные комплексы расформированы и превращены в очаги антирелигиозной пропаганды.

В музейном строительстве был широко востребован опыт церковно-археологических учреждений и их сотрудников. В описи и сохранении лаврских древностей приняли участие священник П. Флоренский и граф Ю.А. Олсуфьев. В Петрозаводске церковным древлехранилищем, переданным в ведение Наркомпроса, продолжает заведовать протоиерей Дмитрий Островский, в Киеве академиком становится заведующий церковно-археологическим кабинетом Духовной академии Николай Петров. Специалисты по церковной археологии и литургике профессора Петербургской академии Николай Малицкий и Иван Карабинов нашли пристанище в Российской Академии истории материальной культуры. В 1920—1928 гг. в музее Троице-Сергиевой лавры в качестве сотрудника Главархива работал монастырский насельник и эконом Алексей (Серафинович), трудами которого была осуществлена передача архива Духовного собора лавры в Российский государственный архив древних актов. На путях создания музеев-храмов и музеев-монастырей должен был сформироваться не только единственно возможный способ сбережения церковной культуры в атеистической стране. Здесь складывался основанный на сохранении целостной культурно-исторической среды грамотный и цивилизованный подход к памятникам православной старины вообще, который неизбежно в течение XX в. был бы выработан внутренними императивами церковной жизни. Этот подход был связан с сознательным ограничением ежедневного богослужебного использования святыни как способа «удовлетворения религиозных потребностей» ради ее сохранения для почитания будущими поколениями.

Одновременно, в результате работ Комиссии по раскрытию памятников древнерусской живописи (1918—1924) формировалась идеология и практика отечественной реставрации. Впоследствии Комиссия И. Грабаря была преобразована в Центральные государственные реставрационные мастерские, просуществовавшие до 1934 г.

С самого начала деятельность Комиссии получила поддержку св. патриарха Московского Тихона (Беллавина), который передал ее членам свою благословенную грамоту следующего содержания: «Комиссия по реставрации памятников искусства и старины в лице председателя И. Э. Грабаря и членов В. Т. Георгиевского и А. И. Анисимова приступила ныне к изучению древних памятников русского иконописания великих мастеров Андрея Рублева и Дионисия. С этой целью члены Комиссии предпринимают путешествие по древнейшим святыням нашего Отечества. Желаю успеха этому полезному для Святой Церкви начинанию, призываю благословение Божие на тружеников науки». Грамота не имеет даты, но очевидно, что она получена в конце июля-августе 1918 г., по некоторым предположениям, после ряда недоразумений, случившихся между членами Комиссии и братией Боголюбского монастыря во Владимире. Деятельности Комиссии способствовал и священномученик епископ Кирилловский Варсонофий (Лебедев, † 1918).

Впрочем, уже тогда методы работы «Комиссии Грабаря» вызывали споры. Уже упоминавшийся нами член ИАК П. Покрышкин был в 1918—1919 гг. председателем «Новгородской комиссии» Археологического отдела Народного Комиссариата по просвещению, которая выполняла роль «иконописно-реставрационной секции» этого отдела. 23 августа 1919 г. им был подан рапорт о деятельности «комиссии Грабаря» в Новгороде. В конце декабря 1918 г. тот прибыл сюда в сопровождении 4-х членов Московского отдела по делам музеев и 6 иконописцев.

Инструкция по реставрации была разработана К. К. Романовым, и в январе Петроградский археологический отдел признал работы И. Грабаря опасными для икон, так как имели место отступления от инструкции: иконы с отставанием левкаса, доставленные в мастерскую, не закреплялись, происходило уничтожение слоев поздних записей безо всякой попытки их фиксации и т. д. Желание изменить положение к лучшему постоянно натыкалось на сопротивление, прежде всего со стороны сотрудника И. Э. Грабаря А. И. Анисимова.

П. П. Покрышкин был поражен количеством икон, которые находились в результате действий московской комиссии в угрожающем состоянии. В рассматриваемом случае имели место не одни только ведомственные склоки, но столкновение разных концепций, принципиально различных подходов к памятникам. И. Э. Грабарь и А. И. Анисимов были искусствоведами нового поколения, стремившимися извлечь древнерусскую живопись из-под позднейших записей. Но, как бывает всегда на первых порах, открытие не обходилось без крупных потерь и издержек. «Традиционалисты» из ИАК, к числу которых принадлежали П. П. Покрышкин и К. К. Романов, часто были правы, предостерегая от слишком поспешного смывания поздних слоев живописи — в погоне за древнейшими.

В академической среде не принято публично обсуждать исторические противоречия советской реставрационной школы. Помимо очевидного стремления вписать ее деятельность в рамки внешнеэкономической активности с целью придать культурному наследию товарный вид для «Торгсина» и «Интуриста», здесь ощущалось влияние методического эксперимента и субъективного элемента. Реставрационная деятельность государства на памятниках церковной старины стала возможна лишь с момента объявления этой старины государственной собственностью. Обязательность реставрации, приходящей «извне», стала своеобразным средством депривации клира и мирян в условиях атеистических гонений. Со стороны некоторых специалистов такая возможность подсознательно расценивалась как определенный реванш за годы «закрытости» церковных памятников для их исследовательского таланта. Здесь вновь столкнулись мир и клир, творческая церковная интеллигенция и ревниво относящееся к своим хранительским правам духовенство.

Однако этим противоречия не исчерпывались. Стремление придать памятнику «первоначальный» вид в соответствии с собственными гипотезами сочеталось с консервацией и раскрытием как мерами, направленными на сохранение исторического облика памятника. Однако концепция реставрации, сложившаяся после Второй Мировой войны, предусматривала реставрацию имперского величия, в том числе и за счет восстановления памятников древности. Консервацию заменила «реставрация с приспособлением», по сути — новое строительство в историзирующем стиле, отвечающее идеологическим представлениям о самобытности древнерусской культуры. Самые печальные последствия «плановых» приспособлений и раскрытий наблюдались там, где они не были вызваны жизненной необходимостью, а стали следствием псевдонаучного вмешательства в памятник.

Сегодня специалисты признают, что ухудшение температурно-влажностного режима в древних храмах связано с последовавшим в советское время удалением позднейших наслоений. Разборка в 1958 г. застекленной лоджии-тамбура Архангельского собора Московского Кремля, специально созданной в XIX в. после проведения отопления в собор, привела к прогрессирующему разрушению белокаменной резьбы портала. В упреках В. Васнецова и А. Соболевского в адрес «нецерковной» реставрации церковных памятников много справедливого. Однако обвинять реставраторов в последствиях этих экспериментов — значит уподобиться организаторам «чисток» и фальсификаторам уголовных дел 1930-х гг., которые ставили в вину специалистам применение непроверенных способов размывки фресок каустической содой и уксусной кислотой. Известно, что причины гонения состояли в другом. «Уполномоченный 4 отделения СПО ОГПУ Штукатуров» в своем обвинительном заключении писал, что реставраторы поставили «советское учреждение... на службу религии, содействуя церковному благолепию».

Вместе с реставрационной практикой формировалась теория современного искусствоведения, построенная на историко-стилистическом методе и объективации личных эстетических переживаний. Направление, которое в 1910-е гг. лишь намечало себе дорогу, наблюдая за тем, как «линии текут и перетекают», было построено на ревизии иконографического метода Никодима Кондакова. Его упрекали в пренебрежении художественной формой иконы и возможностями реставрационного раскрытия образа для его понимания. Советское искусствоведение обретало себя в осознанном противостоянии церковной археологии Николая Покровского и его представлениям об иконографии как воплощенном Священном Предании. В соответствии с новым пониманием искусства создавалась и новая музейная практика экспонирования иконы: по стилистическим особенностям, по регионально-хронологическим школам, «по пятну» на стене. Даже в академической среде отмечалось, что такое построение экспозиции, в которой образ оказывается изолированным от всего литургического ансамбля, не учитывает те функции иконы, которые она выполняла, находясь в церковном интерьере. Церковная интеллигенция ходила в Третьяковку и Русский музей молиться перед хранящимися там образами, церковная масса с ужасом отвергала мысль о посещении этого «кладбища икон». Все это воспринималось как покушение на основы христианской жизни и вызывало ответную реакцию в виде массового увлечения «иконологией» и «богословием иконы» Леонида Успенского, догматическая ценность которых весьма сомнительна.

Эксперименты в реставрации вместо консервации и поновлений, сдерживаемых рамками утрат, субъективистский эстетизм в искусствоведении вместо объективной строгости иконографического метода, использование государством того и другого в качестве репрессивного средства, направленного против Церкви и религии, — все это способно до некоторой степени объяснить сегодняшнее противостояние «церковников» и «музейщиков». Но основания культурного конфликта находятся гораздо глубже. Многие современные установки музейного и реставрационного дела были заимствованы из дореволюционной практики, основные традиции которой нам уже известны.

В результате Музей и Реставрационные мастерские оказались ориентированы на сохранение реликвии, тогда как церковная практика, характеризуемая безудержной эксплуатацией святыни ради удовлетворения религиозных чувств и корпоративных амбиций, зачастую способствует ее физическому разрушению. Этим принципам, окончательно оформившимся в светском обществе, в гораздо большей степени присуще благочестивое уважение к «материальному телу» святыни, чем приходскому обиходу, постоянно приспосабливающему старину к «злобам» сегодняшнего дня. К тому же одним из главных достижений реставрации стала ее совещательность и коллегиальность в принятии окончательных решений. Эта процедура, одновременно демократическая и соборная, рассчитанная на «многую мудрость» и «совет мног», действительно способна обеспечить сохранение святыни в отличие от авторитарного стиля епископского-настоятельского руководства, господствующего в современном православном сообществе. Традиции отношения к церковной старине, которые мы наблюдали в трудах Императорской Археологической комиссии и археологических обществ, сегодня вновь вступают в противоречие с прагматизмом церковной жизни...

Еще в конце 1980—начале 1990-х гг. вопросы, связанные с проблемой церковной собственности и последствиями ее реституции, с глубинным отношением православного сознания к музейному делу и реставрации, с видением иерархией роли памятников христианской культуры в деле решения текущих задач церковной жизни и проповеди казались несущественными. За прошедшие лета эти вопросы отяготились политическими коллизиями, экономическими интересами, властными амбициями и ментальными особенностями, о существовании которых общество и не подозревало. У историка есть одно преимущество перед современником — он знает, чем все закончится. Тогда, на рубеже 1980-х и 1990-х гг. мы не догадывались и не загадывали...

 

Глава III.

Радужные надежды и первые разочарования: 1990—1992

На волне либеральных преобразований в бывшем СССР общество выдвинуло броский призыв — восстановить историческую справедливость в отношении религиозных организаций. Именно тогда скла­дывается игра слов, ставшая, наравне с заклинанием «Вся – власть Советам!», одним из политических лозунгов страны: «церкви — Церкви!». Его выполнение понималось как шаг к свободе, в Европу, который должен послужить лучшему сбережению и осмыслению куль­турного наследия России. Возвращения храмов общинам и икон храмам ожидала не только общественность, полагавшая, что возрождение духовности приведет к возрождению страны. Молча ждало этого события руководство Русской Православной Церкви, с тревогой наблюдавшее за крушением привычной стабильности. Предчувствие экономических перемен заставляло партийную номенклатуру и ее капитал обратить внимание на будущий передел бывшей церковной соб­ствен­ности.

С самого начала выдвинутое требование было для общества средством борьбы с коммунистическим режимом. Чем шире был фронт давления на власть, тем больше уступок она была вынуждена делать. Церковь, пострадавшая от безбожной власти, рассматривалась как естественный союзник в этой борьбе. Ей причиталась своя доля в грядущем политическом трофее. Сформировавшийся у части общества комплекс вины перед Церковью препятствовал объективному взгляду на происходящее и требовал безусловного возвращения религиозным организациям собственности и памятников. Мнение о недостаточном культурном и образовательном уровне духовенства, о не всегда адекватной психологии современных верующих, построенной на обрядовом благочестии и личной сублимации, расценивалось как антирелигиозная пропаганда. В ответ назывались имена деятелей религиозно-философского возрождения начала XX в., иерея Павла Флоренского, протоиерея Александра Меня, Сергея Аверинцева... Людям казалось, что для общего блага нужно лишь вернуться на «круги своя», отдать церкви Церкви, не задумываясь, что эта Церковь состоит из людей, чья идеология может вступить в конфликт с ценностями современного общества. Но эти круги в проточной воде истории давно уже разошлись, и вступить в них дважды еще никому не удавалось. «Круги своя» для памятников церковной культуры стали «кругом первым». Изначально и, возможно, из самых лучших намерений старина была превращена в средство.

Свою роль в привлечении общественного внимания к церковной старине сыграло празднование 1000-летия крещения Руси. Впрочем, уже в начале 1980-х гг. коммунистическая власть предчувствовала неизбежность собственного краха и пыталась заручиться новыми союзниками. В преддверии празднования юбилея патриархии был передан ряд монастырских комплексов. Одним из первых, в 1983 г., церкви был возвращен Данилов монастырь в Москве. Впрочем, арендная плата за его использование была отменена только через 9 лет постановлением правительства Москвы от 10 декабря 1991 г. Обитель, в качестве административного центра, было необходимо восстановить за 5 лет. В 1984 г. игумен Зинон (Теодор) со своей артелью из Псково-Печер­ского монастыря написал для Покровского храма, выполненного в стиле классицизма, иконостас в традициях XV—XVI вв. Уже в этих работах наметился культурный излом, отражающий массовые православные представления о наследии Церкви: стилистическое единство памятника как цельного организма было нарушено. Это предвещало дальнейшее развитие церковной реставрации на основе персональной вкусовщины. Однако самым грубым вторжением в ансамбль монастыря явилось построенное к 1988 г. по проекту архитектора Ю. Рабаева здание Синода и патриаршей резиденции, получившее у патриархийных острословцев прозвище «Три гроба» из-за его п-образного плана и формы крыши.

Непосредственно в связи с юбилеем были предприняты меры по возвращению Курско-Коренной пустыни, Толгского монастыря под Ярослав­лем, Волоколамского монастыря под Москвой. Митрополит Волоко­ламский Питирим (Нечаев), тогда народный депутат, вспоминал, как в 1989 г. он напрямую обратился к генсеку компартии Михаилу Горбачеву, и тот, минуя все бюрократические процедуры, передал монастырь непосредственно владыке. Однако инициатива возвращения Иосифо-Волоцкого монастыря была совместной: ее активно поддерживали руководство и коллектив Ново-Иерусалимского музея, где этот ансамбль тогда числился филиалом.

Однако не все возвращения конца 1980-х гг. происходили столь мирно. Это была эпоха общественного подъема, веры в то, что человек может противостоять несправедливости государства. Инициатива снизу, исходящая от общин, была главным нервом церковной жизни этого времени. Самая громкая история, потрясшая общество, произошла с возвращением «Красной церкви» — Введенского храма в Иваново-Вознесенске, построенном в 1901—1907 гг. В 1938 г. церковь была закрыта, и в ней расположился областной архив. 23 ноября 1988 г. новая приходская община была зарегистрирована в Совете по делам религий при Совмине СССР. Однако городские власти категорически отказывались передавать приходу «архивный» храм. Бюрократическая волокита и нежелание местных чиновников принимать ответственные решения вынудили православных на крайние меры. Однако, в отличие от событий в Кадашах в августе 2004 г., когда верующие заблокировали реставрационные мастерские и их сотрудников, эти меры были обращены не на других, а на себя. На 17 марта 1989 г. был назначен митинг перед храмом, так и не разрешенный властями. А 21 марта Лариса Холина, Валерия Савченко, Маргарита Пиленкова и Галина Ящуковская, расположившись у кинотеатра «Современник», объявили голодовку, вывесив лозунг: «Мы не едим и не пьем до открытия Красного храма и готовы умереть на родине первых Советов». 22 марта с помощью милиции голодающих перевезли за ограду Введенского храма. 1 апреля, на 12-й день голодовки, ночью, женщины были насильно посажены в «Скорую помощь» и доставлены в областную больницу. 5 апреля их посетил секретарь облисполкома Л. Дубов, убеждая прекратить протест и обещая, что в течение месяца вопрос о передаче Введенского храма будет рассмотрен.

Беспрецедентная в то время христианская акция была прекращена, но прошел не месяц, а год, прежде чем общине, в Страстной Четверг 1990 г., власть вручила ключи от храма. В Пасхальную ночь на паперти священник совершил для исповедниц нового времени первую литургию. Этим священником был архимандрит Амвросий (Юрасов).

Если бы не это имя, то подвиг ивановских женщин навсегда бы остал­ся для нас образцом соборной ответственности мирян за судьбы Церкви. Однако тень духовника общества «Радонеж» с его фундаменталистскими идеями заставляет увидеть в этой истории элементы серьезной режиссуры. В марте 1992 г. архимандрит становится не просто духовником, а настоятелем сложившейся вокруг Красного храма женской монашеской общины. Подобная акция не могла начаться без благословения этого человека. Оказавшись в Ивановской епархии в 1983 г., архимандрит достаточно быстро приобрел себе духовных чад в различ­ных слоях общества, чья верность «батюшке» основывалась на контроле над всеми проявлениями личной жизни. Это позволяло ему осу­ществлять акции, немыслимые в то время для остальной страны. В сен­тябре 1985 г., используя свои связи, он организовал перенесение мо­щей блаженного Алексия, который подвизался на р. Елнати в 1920—1930-х гг. Тогда же из Красноярского края были привезены останки исповедника епископа Кинешемского Василия (Преображенского). Позднее, 31 июля 1993 г. во Введенский монастырь были перенесены мощи еще не канонизированных Василия и Алексия, заранее приготовленные предусмотрительным архимандритом, что обеспечило дополнительную привлекательность это­го места для паломников.

Если оставить в стороне внутрицерковные особенности происшед­шего, в ивановских событиях просматривается одна из главных внешних причин общественных конфликтов из-за возвращения храмов в богослужебное пользование. Она заключается в противоречиях, существующих между государством и обществом, в несогласованности интересов различных ветвей и уровней власти, в отсутствии перспективной политики в отношении передачи церкви недвижимости и памятников культуры. С момента принятия политического решения о пере­даче храма до конкретных действий, связанных с предоставлением бывшему пользователю равноценного помещения, проходили годы и десятилетия. К тому же регистрация общины и передача ей требуемого храма совершались различными инстанциями. Эфемерный сиюминутный результат регистрации и пустых обещаний, приносивший местным и федеральным чиновникам политические дивиденды, оборачивался затяжным общественным кон­фликтом.

Власть самоустранялась от его разрешения, сталкивая тем самым общину с представителями организации, продолжавшей занимать храм на законном основании.

Характерно, что наиболее острые конфликты разворачивались пре­имущественно между общинами, с одной стороны, и архивами, музеями и реставрационными объединениями — с другой. Дело не только в том, что именно эти структуры получали в советскую эпоху преимущественный приют под крышами церковных зданий и тем самым оказывались главным «препятствием» на пути развития приходской и монастырской жизни. И даже не только в том, что епархиальная власть хорошо понимала, с кем можно вступать в спор. Дра­матичность ситуации объяснялась еще и тем, что власти сознательно шли на передачу зданий, используемых самыми «бесполезными» с их точки зрения организациями — организациями культуры, подталкивая тем самым будущее развитие событий в определенном направлении.

До принятия закона 1990 г. «О свободе вероисповеданий» регистра­ция религиозных общин совершалась органами местной исполнительной власти. Рассказ о событиях, происшедших на родине первых Советов, заставляет вспомнить, что кроме лозунга «церкви — Церкви» эпоха выдвинула другой призыв, также направленный против 6-й статьи Конституции СССР и закрепленной в ней «руководящей и направляющей» роли компартии в жизни советского общества, — «Вся власть Советам!» Получив в свои руки всю власть в регионах страны и лишившись сдерживающего начала в виде партийных обкомов, облсоветы и облисполкомы начали бесконтрольно распоряжаться этой властью, игнорируя мнение специалистов и профессионалов. Передача памятников культуры религиозным организациям зачастую совершалась с нарушением действовавшего законодательства, а регистрация общин, претендующих на церковное здание, занимаемое учреждением культуры, происходила без учета реальной ситуации на местах. Одним из наиболее действенных политических факторов, повлиявших на раздачу государственной собственности в виде памятников культуры в руки религиозных организаций, стал «парад суверенитетов» России в составе Союза, и республик, краев и областей в составе России. Культура и право распоряжаться ею стали способом самоутверждения региональных элит. Этой эйфории способствовал и до сих пор до конца не решен­ный вопрос о разграничении прав собственности России и ее субъектов на памятники культуры. После общесоюзного закона от 26 апреля 1990 г. «О разграничении полномочий между СССР и субъектами Федерации» 24 декабря того же года был принят закон РСФСР № 443-1 «О собственности в РСФСР». Правовой вакуум позволял местным со­ветам без серьезного обсуждения вопроса с Министерством культуры вершить храмовые передачи. Лишь 27 декабря 1991 г. было принято постановление Верховного Совета № 3020-1 «О разграничении государственной собственности в Российской Федерации». Здесь объекты историко-культурного наследия и художественные ценности учреждений культуры общероссийского значения были отнесены исключительно к федеральной собственности независимо от того, на чьем балансе они находятся. Однако до принятия этого закона многие памятники, в том числе и «общесоюзного» значения, были переданы церкви распоряжениями местных советов. Легитимность этих раздач до сих пор не подвергалась сомнению, хотя именно это и было весьма сомнительно. Отсутствовала и законодательно утвержденная процедура передачи религиозным организациям памятников культуры.

События конца 1980-х—начала 1990-х гг. создали опасные прецеденты в области церковного права. Вопросы обоснования правопреемства новых общин по отношению к действительным историческим собственникам или пользователям храмов не ставились. В СССР существовала лишь одна форма гражданского объединения, за которой закреплялось право пользования церковным зданием, — пресловутая «двадцатка». Любой амбициозный человек, организовавший общину и заручившийся поддержкой епархиального архиерея, мог претендовать на любой храм, вне зависимости от той формы собственности, в которой храм находился до октябрьского переворота: частной, ведомствен­ной, общинной и т. д. Так были зарегистрированы общины храма Покрова Богородицы в Филях, собора свв. апп. Петра и Павла в Петропавловской крепости в Петербурге, Ипатьевского монастыря в Кост­ро­ме, усадебного храма в Кусково и многие другие. Зачастую юриди­че­ский адрес новых общин совпадал с адресом музеев, которые распо­лагались теперь в этих зданиях. Согласие музейного руководства на предоставление своего адреса практически никогда не запрашивалось. Одновременно возникла практика передачи церковных зданий не конкретным общинам, а епархиальным управлениям, что еще больше запутывало вопросы правопреемства.

В значительной степени все это было связано не только с правовой, но и с канонической безграмотностью, порожденной искажениями церковного сознания. Приходы Русской Православной Церкви Московского Патриархата автоматически рассматривались как «дочерние предприятия» патриархии, что и наделяло их, по аналогии с централизованной организацией, признаками правопреемства. Уже 30 мая—1 ию­ня 1990 г. в Москве состоялась конференция представителей патриархии и деятелей православной культуры под названием «Церковь. Музей. Культура». В ее резолюции единственным законным право­пре­емником церковных святынь признавалась Русская Церковь в лице Мос­ковского Патриархата, который мыслился как юридическое лицо. Стоит сопоставить подобную практику «перераспределения» бывшего церковного имущества с Определением Поместного собора «Об охране церковных святынь» от 12 сентября 1918 г. Здесь соборные отцы указывали, что «храмы и предметы, взятые мирской властью в обладание, могут быть принимаемы на хранение не случайными соединениями лиц, именующих себя православными, а лишь действительными православными на общих церковно-канонических основаниях». Де­леж бывшей церковной собственности удивительно похож по формам и последствиям на «дикую приватизацию» начала 1990-х гг., тогда как в конфликтах конца 1990-х—начала 2000-х гг. патриархия и ее структуры действовали в соответствии с практикой «черных рейдерских поглощений» и «гринмейлерского» шантажа. С середины 2000-х гг. получение патриархией церковной собственности и памятников культуры можно рассматривать как запоздалый вариант «олигархической приватизации», когда государство передает солидную и приносящую доход собственность в руки надежных партнеров, рассчитывая в ответ на всестороннюю политическую лояльность. В то же время строительство новых храмов в сложившихся городских районах справедливо уподобляется горожанами «уплотнительной застройке».

Заместитель председателя Комиссии по вопросам религиозных объ­единений при Правительстве РФ Андрей Себенцов вспоминал, что во время жарких баталий при обсуждении закона СССР о свободе совести весной 1990 г. друзья подарили ему флакон валерьянки с надписью «Средство от юридического лица». Чиновник отстаивал тогда вполне правовую позицию, что «юридическое лицо» — термин гражданского права, связанный с обособлением имущества, поэтому говорить о юридическом лице Церкви в целом недопустимо: юридическое лицо может быть у московской патриархии как канцелярии патриарха, а не у Московского Патриархата как объединения общин — юридических лиц. Его главные оппоненты митрополиты Ленинградский Алексий (Ридигер) и Смоленский Кирилл (Гундяев), поддержанные председателем Верховного совета СССР Анатолием Лукьяновым, настаивали на обратном. Победили право и здравый смысл, однако со временем патриархия ввела в уставы своих приходов положение, ограничивающее принадлежащие им права пользования и распоряжения церковным имуществом, изобрела «централизованную религиозную организацию» и к 2009 г. фактически лишила приходы прав юридического лица в области распоряжения собственностью.

Очевидные нарушения закона при передаче объектов культурного наследия разрушали главную составляющую этого процесса — стремление к справедливости. Кризис коснулся и стержня христианской жизни — нравственной сферы. Вместо персональной и соборной ответственности за происходящие перемены и судьбы церковной старины возникала коллективная безответственность, равнодушная или неприязненная по отношению к людям, волею судеб оказавшихся в церковных зданиях. На фоне этой агрессивности, ставящей во главу угла исторический реваншизм и «удовлетворение религиозных потребностей», благодушные рассуждения о том, что «верующих можно понять», лишь подливали масла в огонь. Претензии религиозных организаций начали восприниматься болезненно. Реакция общественности на них становилась жестче, сопровождаясь зачастую резкими антицерковными выпадами. Такие выпады использовалась патри­архией как доказательство невменяемости своих оппонентов и необос­нованности отказа в передаче бывшей церковной собственности, вы­зван­ного неприязненным отношением к религии.

Нарастающий вал требований религиозных общин породил первые робкие сомнения в правильности тех «большевистских методов», которыми восстанавливались попранные большевиками права Церкви. 28 марта 1990 г. в «Литературной газете» появляется открытое письмо деятелей науки и культуры «О будущем наших храмов», одним из инициаторов которого стал реставратор памятников древнерусского искусства Сав­ва Ямщиков. В нем говорилось о необходимости «оказать государственное содействие в повсеместном возвращении Церкви всех выдающихся памятников религиозной культуры и придать им на законодательной основе статус церковных музеев». Требование безусловного отказа от революционных возвратов, разрушающих сложившиеся музейные и реставрационные структуры, о перспективном подходе, сочетающем интересы Церкви, общества и культуры, оказалось не услы­шанным. Тогда же отреагировали на вышеупомянутое обращение ведущие российские искусствоведы Алексий Комеч, Геннадий Попов и Энгелина Смирнова. В их письме были впервые сформулированы основ­ные причины обеспокоенности интеллигенции процессом безответственной передачи памятников церковной старины религиозным организациям. Формулировки становятся впоследствии хрестоматийными и начинают «кочевать» из одного протеста в другой. Вне музейного опыта и особых условий будет сложно сохранить памятник, а при еже­дневной богослужебной эксплуатации станет невозможно достойно его представить. Передача храмов и святынь в непосредственное пользование верующим возможна лишь при гарантиях нормальных условий хранения. В качестве первоочередной меры авторы письма предполагали передачу тех храмов, которые не используются в культурных целях. Иконостасы этих храмов могли формироваться за счет некоторых категорий икон из музейных запасников, а также за счет создания копий. Создание церковно-археологических музеев, которые должны, по мысли их инициаторов, создаваться на основе уже существующих коллекций, рассматривалось как шаг назад. В письме был приведен и список первых утрат и угроз: Успенский собор во Владимире, Успенский собор на Городке в Звенигороде, врата Троицкого собора Александровской слободы и некоторые другие памятники. Чуть позже в Ферапонтовом монастыре при попытке захвата церковных помещений пострадали фрески Дионисия (XV в.).

Процесс возвращения храмов, в котором основную роль играли требования «с мест», грозил стать неконтролируемым, а паства — неуправляемой. Инициативу снизу нужно было заменить регулируемым епископатом процессом, предполагающим проявление «волеизъявления прихожан» в нужном месте и в нужное время. Именно на это время и пришлось избрание на московскую кафедру ленинградского митрополита Алексия (Ридигера), с именем которого будет связана последующая культурная политика патриархии вплоть до его кончины 5 декабря 2008 г. Инициатива в это вопросе в начале 1990-х гг. окончательно перешла от мирян к архиереям.

30 августа 1990 г. патриарх — народный депутат СССР направляет письмо председателю Совета Министров РСФСР Ивану Силаеву. Письмо за исходящим номе­ром 1721 было посвящено централизации вопроса передачи церковной недвижимости. К нему прилагался список храмов, монастырей и пред­метов культа, о возвращении которых, как явствовало из заголовка, «ходатайствуют епархиальные преосвященные». Список содержал 544 по­зиции на всей территории России, из которых значительное число принадлежало 54 музеям. При знакомстве с ним удивляет произвольность в его формировании. Если в Ижевской епархии упоминалось 72 храма, на возвращение которых претендовала епархия, то по всей Москве — только 32. По Кировской епархии таких церквей числилось 51, тогда как православному Новгороду нужно было всего 4 объекта. При этом список в большинстве случаев не содержал указания на то, кем эти храмы и монастыри используются в настоящее время. Часто в общем перечне списка присутствовали «церковная утварь, иконы, царские врата, богослужебные книги и бого­словская литература, хранящаяся в областном художественном и краеведческом музеях». Епархия в Вологде претендовала на Софийский собор и Кремль, а также Спасо-Прилуцкий монастырь. В Ипатьевском монастыре в Костроме архиерею были нужны лишь Троицкий собор, колокольня и церковь свв. Хрисанфа и Дарьи. В Петербурге это были Александро-Невская лавра, Исаакиевский собор, Казанский собор, храм Спаса на крови, а так же безадресные «церковные дома и здания социального назначения, ранее национализированные». В ряде случаев в списке содержались заведомо недостоверные сведения. Так, сообщалось, что в Хутынском монастыре под Новгородом располагалась «валютная гостиница», хотя всем было известно, что обитель находится в руиниро­ван­ном состоянии.

В любом случае, список не был по всем позициям согласован с епархиальными архиереями и тут же оказался пополнен их амбициями. Один из первых конфликтов на этой почве разразился в Петербурге уже в сентябре 1990 г. Новый митрополит Иоанн (Снычев) потребовал вернуть церкви Рождественский собор Смольного монастыря, который не входил в патриарший список и в котором до сих пор рас­по­лагается концертный зал. Обращение вызвало полемику в прессе и не­довольство патриарха. Его интерес к церковному Петербургу в ущерб местному епископу, традиционно назначаемому из числа «благодарных провинциалов» с кругозором сельского священника, был очевиден. В январе 1991 г. патриарх практически согласился с предложением мэра города Анатолия Собчака организовать ставропигию Казанского и Исаакиевского соборов и храма Спаса на крови в виде «особого патриаршего попечения» над ними. Интересно, что тогда патриарх еще считал возможным сосуществование в Казанском соборе действующего храма и Музея русской воинской славы 1812 г., а храм Спаса на крови предложил приписать к Казанскому собору и сделать его музеем русской мозаики.

Текст сопроводительного письма патриарха от 30 ав­густа премьеру представляет самостоятельный интерес. Мы присутствуем при продолжении неоконченного диалога. Текст начинается словами «в качестве первого этапа — препровождаю Вам список храмов, которые необходимо вернуть в собственность церкви». При этом предлагалось «долевое участие государства и общественных организаций и фондов» в финансировании восстановительных работ, а также выделение «на все передаваемые объекты через систему материально-технического снаб­жения РСФСР достаточного количества строительных материалов». В официальных биографиях И. Силаева, с июня 1990 г. по сентябрь 1991 г. занимавшего пост председателя Совета Министров РСФСР, постоянно говорится: «Одним из первых шагов правительства Силаева была инициатива передачи 500 церквей и храмов Русской Православной церкви, которая была поддержана его святейшеством Патриархом Московским и всея Руси Алексием II». Так кому же принадлежала инициатива — председателю или патриарху? Очевидно, у каждой из сторон здесь были свои интересы. Возрождение церковной жизни в сознании большинства россиян связывалось исключительно с открытием храмов. Правительство «шло навстречу пожеланиям народа», одновременно рассчитывая передать «на баланс» церкви многочисленные хра­мовые здания. К тому же предстояло противостояние российской и союзной бюрократии, и поддержка со стороны «патриарха всего СССР» была важна для исхода этой борьбы. 18 сентября И. Силаев накладывает на письмо резолюцию, обращенную к совминам автономных республик, край- и облисполкомам, Московскому и Ленинградскому горисполкомам: «Прошу рассмотреть и сообщить, в какие сроки можно освободить». После этого премьер задумался и о культуре: «т. Соломину Ю. М. Прошу переговорить». Характерна реакция местных властей на поручение премьера, выразившаяся в практически повсеместном отказе исполнить «московскую волю». Однако в стране назревали более важные для церковной жизни события, чем келейные договоренности между государственной и церковной властью о разделе собственности. Закон СССР «О свободе совести и о религиозных организациях» № 1689-1 был принят 1 октября 1990 г., а 25 октября 1990 г. Верховный Совет России принимает Закон «О свободе вероисповеданий». Они предусматривали возвращение религиозным организациям не только прав юридического лица, но и имущества религиозного назначения на основе договора с государством.

Чуть позже, 25 декабря 1990 г., Верховный Совет принял постановление № 447-1 «О неотложных мерах по сохранению культурного и природного наследия народов РСФСР», подписанное Борисом Ельциным. Местным советам предлагалось (пункт 5) предусмотреть приоритетное право использования культовых зданий по их первоначальному назначению с одновременным отводом земель и строений, необходимых для выполнения религиозными организациями их функций. Порядок передачи государством зданий и культовых предметов религиозным объединениям определяется законодательством РСФСР. Естественным развитием этого постановления становилось совершенство­вание законодательства, посвященного передаче памятников культу­ры религиозным организациям и усилению ответственности за порчу и разрушение этих памятников. Однако Россия так и не приняла подобного акта в отличие от СССР. Закон № 2284-I (Д) «Об уголовной и административной ответственности за нарушение законодательства об охране и использовании памятников истории и культуры», подписанный Михаилом Горбачевым 2 июля 1991 г., фактически сразу же утратил силу и не обрел правоприменительной практики на территории России.

Одновременно патриарх обращается в Моссовет с предложением вернуть патриархии 175 церквей и 8 часовен, в которых размещаются 68 культурно-просветительских учреждений, в том числе 28 музеев. Если комиссия Моссовета изначально настаивала на дифференцированном подходе к памятникам, то более радикальный Ленсовет намеревался пойти по пути всеобщей передачи. К июлю 1991 г. из 4578 памятников культового зодчества в РСФСР 900 было передано патриархии, 635 были заняты музеями и учреждениями культуры, 1236 вообще не использовались, а в остальных располагаются мастерские, склады, организации, жилые дома.

Восстановление справедливости по отношению к одним сопровождалось попранием ее по отношению к другим. 4 декабря 1990 г. подписывается постановление Мосгорисполкома «О передаче Московской патриархии памятника архитектуры XV в. „Новоспасский монастырь“», при этом ВНИИ реставрации предписывалось «освободить за­нимаемые площади после предоставления помещений». К концу 1991 г. ситуация здесь приобрела резко конфликтные черты. Патриархия увеличила арендную плату с 2 до 248 рублей за квадратный метр, а город выделил несравненно малую площадь для переезда — всего 900 кв. м. Со стороны монашеской общины поступали угрозы привлечь ОМОН для разрешения конфликта и сбить институтские замки. Глава общины архимандрит Алексий (Фролов), нынешний епископ Орехово-Зуев­ский, заявил тогда: «Я искать выход не буду, пусть его ищет институт». При этом прозвучало и обвинение в адрес реставраторов в доведении Преображенского собора до аварийного состоя­ния. Вселение в Сретенскую церковь в Москве «интеллигентной» общины священника Георгия Кочеткова также не обошлось без конфликта с отделом скульптуры Всероссийского реставрационного центра.

В 1991 г. общественность страны попыталась противопоставить ке­лейным церковно-государственным договоренностям собственную открытую концепцию возвращения памятников церковной старины рели­гиозным общинам. В начале года в Советском Фонде культуры состо­ялось совещание по вопросу передачи Русской Православной церкви храмов и монастырей, в нем приняли участие представители всех заинтересованных сторон. Итогом работы стало общее письмо-обра­ще­ние к патриарху Алексию (Ридигеру) и Президенту Борису Ельцину. Авторы письма настаивали на дифференцированном подходе к процессу возвращения Церкви памятников культуры. Все памятники подразделяются здесь на четыре категории. Храмы первой группы, не имеющие выдающегося историко-художественного значения, могут быть переданы патриархии безо всяких условий. Вторая, немногочисленная группа объединяет обладающие художественной ценностью и имеющие музейное значение памятники, которые, однако, возможно передать Церкви. При совершении в них богослужений необходимо соблюдать температурно-влажностный режим, а также гарантировать возможность их экскурсионного посещения, всестороннего изучения и соблюдения научно обоснованных норм при ремонтно-реставраци­он­ных работах. Такие храмы могут быть церковными музеями, в которых возможно проведение праздничных и воскресных служб. К этой группе относятся уже переданные Церкви Успенский собор во Владимире и Успенский собор в Звенигороде с фресками прп. Андрея Рублева. В ряде случаев предполагалось ограни­чить богослужебное исполь­зование таких храмов по отношению к status quo, сложившемуся к тому моменту.

Третью группу составляют храмы, которые остаются музеями, но при этом в них могут совершать праздничные богослужения с ограниченным количеством присутствующих. В письме перечисляются 16 хра­мов — собор Андроникова монастыря в Москве, Успенский собор Мос­ковского Кремля, Смоленский собор Новодевичьего монастыря, церковь Святой Троицы в Останкино, храмы Пафнутьево-Боровского мо­настыря (Калужская область) и Марфо-Мариинской обители (Москва), собор Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде, Казанский со­бор в Санкт-Петербурге, Успенский собор в Рязани, церкви апостолов Петра и Павла и архангела Михаила в Смоленске, церковь Святого Ду­ха во Фленово, Успенский собор в Ростове и Крестовоздвиженский со­бор в Тутаеве (Ярославская область).

В четвертую группу входят единственные в своем роде памятники, которые в силу их художественной ценности и хрупкости не могут использоваться для богослужений и должны продолжать сохранять музейный статус. К таким шедеврам отнесены: церковь Покрова Богородицы в Филях (Москва), Рождественский собор в Суздале, Софийский собор в Вологде, Преображенская церковь в селе Большие Вяземы Одинцовского района Московской области, Троицкий собор Ипатьевского монастыря в Костроме, собор Мирожского монастыря во Пскове, церковь Ильи-пророка в Ярославле и София Новгородская. Дополнительно подчеркивалось, что вывод музея из культового здания возможен лишь при условии предоставления помещения, соответствую­щего требованиям хранения и экспонирования музейных фондов. При этом авторы письма ссылаются на пункт 7 постановления Совета Министров СССР от 2 июня 1965 г. «О музейном фонде СССР», где говорилось: «Перевод музеев в здания (помещения), не отвечающие условиям хранения музейных экспонатов... запрещается». В письме предлагалось также создание строгого и единообразного порядка передачи памятников Русской Православной Церкви, подчиненного задаче сохранения культурных ценностей. Одним из действенных шагов в этом направлении могла стать деятельность региональных экспертных комитетов, специальное заключение которых являлось бы основанием для передачи. В рамках этого заключения должны быть выработаны рекомендации обязательного характера, касающиеся не только исполь­зова­ния памятника, но и способов и методов его реставрации. В экспертные советы, деятельность которых должна носить согласительный и публичный характер, помимо специалистов должны входить представители Церкви.

В рамках дискуссии был высказан ряд интересных предложений: активнее подключать Русскую Православную Церковь к реставрации культовых памятников, находящихся в собственности государства, вос­становить «де-юре» право собственности Церкви на музейные предметы, что позволит защитить святыни от опошления и сохранить целостность церковной культуры. В качестве первого шага предполагалась передача религиозным организациям алтарных частей музейных храмов, восстановление их первозданного вида, освобождение от экспонатов, не соответствующих духу храмового пространства. С самого начала возникла идея церковно-музейной конференции с обсуждением возникших проблем, которая сменилась впоследствии разговорами о соглашении между патриархией и Минкультом. Одновременно происходило и обсуждение проекта Закона Российской Федерации о собственности религи­оз­ных объединений, пункт 5 которого гласил: «Решение по вопросу об уникальности указанных памятников и передаче их в пользу религиозных объ­единений принимается Президиумом ВС РСФСР после заключения соответствующих комитетов ВС РСФСР. Порядок пользования указанным имуществом определяется Советом Министров РСФСР с участием заинтересованных сторон».

Естественным развитием и своеобразным итогом такого подхода стало «инструктивное письмо» министра культуры СССР Николая Губенко от 25 июня 1991 г. за № 1238-04-4/10-47. В прилагаемой декла­рации говорилось о необходимости возвращения церковных зданий Церкви, причем подчеркивалось, что 95 % могут быть возвращены немедленно. Процесс реабилитации духовных и художественных ценностей признавался необходимым и содержательным, но требующим обеспечения их сохранности. Основой декларации, с одной стороны, был отказ от противопоставления религии и культуры, с другой — нормальная жизнь Церкви в существующей социальной и правовой сре­де, а не жесткое подчинение этой среды церковному началу. И обществу и Церкви стоило признать свершившуюся секуляризацию культуры и изменившееся отношение к культовому и культурному наследию. Музеефикация и реставрация рассматривались как общественная потребность в восприятии исторических предметов как произведений искусства и религиозных святынь, и Церковь должна была считаться с этой позицией. Однако патриархия абсолютизирует молитвенную пред­назначенность церковных памятников как единственный источник духовной жизни общества.

В целом, согласно декларации, процесс передачи может состояться лишь в правовом поле, гарантирующем существование государственных музеев как части системы охраны памятников. Особой заботой государства должна стать судьба организаций культуры, выводимых из хра­мовых зданий. Однако уже сейчас используемые церковью здания ста­новятся объектом варварских пристроек и поновлений, не согласо­ван­ных со специалистами и органами надзора. Предлагалось, что еще до начала массовых передач в структуре самой патриархии должны по­явиться соответствующие органы по охране старины, сотрудничающие с государственной инспекцией.

В декларации отмечалось, что в области культуры в СССР уже начались насильственные действия. Вместо решающего мнения компетентных комиссий в нарушение союзных и российских законов все совершается постановлениями местных советов, их комитетов и комиссий. Уже выработалась порочная схема принятия решений: наверху договариваются церковные и государственные руководители, решение спускается вниз как обязательное, и начинается борьба специалистов с невежественным произволом местной власти. Письмо появилось накануне того дня, когда президиум Новгородского облсовета принял решение о передаче местной епархии Софийского собора и иконы Знамения Божией Матери.

Беспокойство интеллигенции вызвало неоднозначную реакцию и в Церкви, и в обществе, и за рубежом. Информационный бюллетень «Ser­vice orthodoxe de presse» из своего «прекрасного парижского далека» рас­ценил эту тревогу как ревизию процесса передачи Церкви памятников ее культуры под видом «защиты наследия». Определенными силами в обществе начал формироваться искаженный образ музейщика и искусствоведа, антицерковно настроенного, материально озабоченного и стремящегося сохранить монополию на использование памятников цер­ковной старины.

«Августовский путч» и «Преображенская революция» изменили не только политическую физиономию страны, но и ее культурное лицо. События развивались стремительно, их участники не утруждали себя следованием надежной колеей законов и подчинением светофорам инструкций. О порядке в деле передачи патриархии храмов и святынь, как, впрочем, и о порядочности в этой сфе­ре, можно было забыть.

Осенью 1991 г. Минкульт РСФСР подготовил проект указов Президента о пользовании соборами и храмами в Кремле и в центре Москвы. Первая литургия в Успенском соборе состоялась еще 23 сен­тября 1990 г. Проект, предложенный патриархией, был более радикален. Патриарх Алексий (Ридигер) упомянул, что Министерство куль­­туры вряд ли может быть правопреемником Министерства Императорского двора, в ведении которого находились кремлевские соборы.

Единственное законное решение вопроса, по патриаршему мнению, — понятие общецерковной собственности необходимо предусмотреть законодательством. Сохранение государственных дотаций на содержание храма будет обусловлено как общенациональным статусом этой святыни, так и отказом от совершения здесь индивидуальных треб. Музейные работники и экскурсанты должны будут соблюдать нормы канонического поведения в храме. Сами экскурсии должны быть подвержены церковной цензуре. Кадровая политика патриархии, основываемая на прин­ципе компетентности и образованности клириков, будет проводиться по согласованию с музеем. В результате у посетителя возникнет ощу­щение цельного образа культурного комплекса, тогда как здание, поочередно превращаемое то в храм, то в музей, способно породить лишь фрагментарное и разрозненное восприятие. Директор музеев Московского Кремля Ирина Родимцева, со своей стороны, заявила, что соборы Кремля — это олицетворение государственности, и их передача может быть расценена обществом как молчаливое признание главенства православной религии над другими. В условиях этнонациональных конфликтов в стране непродуманные манипуляции культурным наследием могут быть чреваты новыми обострениями. К тому же сотрудники музеев, несмотря на высокую квалификацию, могут потерять доступ к изучаемым памятникам, если они неверующие или придерживаются другой религии. Это угрожает стране «запретом на профессии».

19 октября 1991 г. газета «Культура» привела данные социологического опроса, подготовленного службой «Мнение». На вопрос «Церкви на территории Кремля надо передать Московской Патриархии или оставить музеям?» «за» высказались 40,5 %, «против» — 48,1 %, затруднились с ответом — 3,3 %. Более подробная статистика выглядит следующим образом:

Женщины: за 38%, против 51%

Мужчины: за 43%, против 45%

18—24 года: за 56%, против 45%

35 и старше: за 34%, против 54%

Коренные москвичи: за 40%, против 49%

Москвичи по прописке: за 42%; против 47%

Окончившие ПТУ: за 48%, против 41%

Студенты: за 48%, против 44%

Высшее образование: за 34%, против 54%

С ученой степенью: за 36%, против 54%

За границей не бывали: за 40%, против 48%

С заграницей знакомы: за 38%, против 53%

В общежитиях: за 45%, против 35%

В коммуналках: за 45%, против 47%

В отдельных квартирах: за 40%, против 49%

В кооперативных квартирах: за 38%, против 51%

Верующие: за 48%, против 40%

Не очень верующие: за 41%, против 47%

Неверующие: за 30%, против 59%

18 ноября 1991 г. был подписан Указ Президента РСФСР № 220 «Об использовании Московской патриархией отдельных храмов Московского Кремля», в котором упоминались храмы: Успенский, Благовещенский, Архангельский соборы, храм 12 апостолов, церковь Иоанна Лествичника с колокольней Ивана Великого, церковь Ризоположения и собор Покрова на рву. Порядок использования должен быть определен на основе долгосрочного соглашения между Министерством культуры и Московской патриархией. Пожалуй, первый настоящий договор о сотрудничестве между Церковью и культурой был подписан в Вологде в декабре 1991 г. по инициативе архиепископа Михаила (Мудьюгина), человека действительно высокой культуры. Пока столица демонстрировала политические амбиции, провинция проявила особую мудрость: создавалась согласительная комиссия, уполномоченная передавать культовые предметы во вновь открываемые храмы.

Несмотря на то, что соборы оставались государственной собственностью, в прессе Указ оценивался как «дарственная» патриархии. Союзное министерство вообще не было в курсе принятия подобного указа. Жизни СССР оставалось чуть более месяца. Ельцинский указ, отнимавший у союзного руководства права на основной символ советской империи — Кремль, стоит рассматривать как гвоздь в крышку гроба, стремитель­но захлопывающуюся над режимом Михаила Горбачева.

Под конец 1991 г., 5 декабря, Борис Ельцин обратился к главам конфессий и верующим России с программным обращением, которое стоило бы назвать «храмы в обмен на мир», вернее, на политическое миротворчество или даже социальную психотерапию. Обращение было приурочено к 60-летию уничтожения храма Христа Спасителя в Москве. Осудив сталинский вандализм, Президент подтвердил стремление российского руководства передать святыни и храмы тем, кому они по праву должны принадлежать. Но сначала он призвал верующих и духовенство к врачеванию душ во время болезненных реформ. Начиналась новая эпоха использования Церкви государством. Конец 1991—начало 1992 г. знаменовался новым витком полемики в прессе и откровенно хамскими выпадами в адрес Церкви, рассчитанными на дискредитацию религиозного сознания в глазах российского обще­ства. Михаил Чулаки написал сразу и обо всем: о «жрецах в золоченых одеж­дах», о богослужениях как необходимом приложении к этнографической экспозиции, о духовной цензуре и об отсутствии у Церкви до революции своей собственности. Небрежение к сохранению икон со стороны православных он объяснил равнодушием религиозного чувства к художественному качеству произведения и приоритетным вниманием к «святости содержания». В других публикациях причиной конфлик­та называлась неинтеллигентность обеих сторон. Попытка отдать церкви бесхозные и наиболее разрушенные памятники вызывала протест определенных кругов. Развивается теория «тюремно-клад­бищенского» отношения православной общественности к музеям, которые рассматривались одновременно как тюрьма и кладбище для икон. Небогослужебное использование храмов и помещение икон в музей называется «повседневным кощунством». Делались сравнения, сознательно рассчитанные на физический шок: музеи, претендующие на сохранение древ­нерусской культуры, отличаются от действующих храмов, как мумифицированный труп отличается от живого челове­ка. Нравственное и культурное просвещение общества через демонстрацию в музеях церковного искусства признавалось рядом изданий невозможным, посколь­ку формирование музейных коллекций осуществлялось на основе «без­нравственного и бескультурного» способа — путем закрытия храмов и изъятия церковных ценностей. В подлеправославной прессе отмечалось, что духовная слепота искусствоведов, не позволяющая видеть в памятниках святыни, вызывает встречную неприязнь верующих. Церковная иерархия не только не препятствовала этой истерии своей проповедью уважения к труду, но и активно ее подогревала.

Редкие статьи искусствоведов и музейных работников не могли ни переломить формировавшегося настроения, ни заменить деятельность, направленную на пропаганду собственных взгля­дов, ни идейно подготовить неизбежную реформу музейного дела в России.

В процессе полемики указывалось, что в ряде случаев музей мог предоставить верующему бóльшие возможности для общения со святыней, чем храм, поскольку только в экспозиции человек может так непосредственно со­прикоснуться с созданием человеческого гения, вдохновленного Премудростью Божией. Отмечалось, что проблемы во взаимоотношениях между реставраторами, музейщиками и прихожанами создаются как отсутствием художественного вкуса у новых и старых православных, так и «рев­но­стью не по разуму», свойственной неофитам из числа комсомольских активистов. В целях разрешения конфликтов предлагалось, чтобы в ученые советы музеев, хранящих в своих фондах произведения религиозного искусства, вводились представители соответствующих конфессий, а фон­довым комиссиям предлагалось по согласованию с Министерством культуры заранее составить списки вещей, которые могут быть переданы Церкви.

Дело не ограничивалось одними публикациями. 14 марта 1992 г. груп­па общественности обратилась с письмом к председателю Верховного Совета РФ Руслану Хасбулатову. В письме выражалась озабоченность требованиями патриархии и предлагалось прекратить практику разбазаривания государственных музейных собраний, а также были обозначены новые объекты претензий, в том числе Владимирская икона Божией Матери, образ Троицы, ризница Троице-Сергиевой лавры. Весной того же года началась подготовка к соглашению между Мини­стер­ством культуры и патриархией. Однако одновременно в кулуарах Верховного Совета готовилось положение о «Комиссии по рассмотрению предложений местных советов об использовании па­мят­ни­ков истории и культуры в культовых целях» и предлагался ее персональный состав. Кто был непосредственным автором идеи, из сохранившихся документов не вполне ясно. Комиссию должен был возглавить Р. Смир­нов, заместитель председателя Комитета Совета национальностей РСФСР по развитию культуры и сохранению наследия. Здесь предполагалось участие таких специалистов, как Герольд Вздорнов, Иван Пуришев, Игорь Столетов, Алексей Владимиров и Вячеслав Клыков, от Верховного Совета в нее должны были войти протоиерей Алексей Злобин, Вера Бойко и Михаил Сеславинский, от Минкульта — Александр Шкур­ко, Борис Любимов, Виктор Булочников и Галина Бражникова, от патриархии — епископ Подольский Виктор (Пьянков) и архимандрит Иннокентий (Просвирнин), от Моссовета — Сергей Колбанов и Михаил Филимонов. Комиссия должна была вырабатывать предложения по усовершенствованию хранения, экспонирования и изучения памятников церковной истории.

Предполагалось перевести коллекции церковного искусства в отдельное хранение с учреждением попечительских советов разных уров­ней. Члены Комиссии имели право доступа к фондам и залам в любое время. Для церковных экспозиций предусматривалось создание отдель­ных входа, выхода и специального обслуживания. Если музей не мог предоставить подобных условий, то Комиссия имела право запретить экспонирование церковных предметов. Предполагалась де­идеологиза­ция выставок в церковных комплексах, а алтари не могли более служить подсобными помещениями. Попечительские советы должны были в полном объеме осуществлять надзор за памятниками церковного искусства и церковного зодчества, находящимися во владении Русской Православной Церкви, и возбуждать вопрос об изъятии этих памятников у общин перед «Высшим попечительским советом хранилищ церковного искусства» в случае их ненадлежащего использования. Бюджет Высшего совета должен был финансироваться Верховным Советом, а деятельность местных советов — из муниципальных бюджетов. Этому замыслу не было суждено реализоваться.

Патриархия соответственно реагировала на происходящее в обществе. В докладе на архиерейском соборе 31 марта 1992 г. патриарх говорил, что происходит недостойное обыгрывание имущественного вопроса, а справедливое стремление Церкви к возвращению отобранных у нее в послереволюционный период храмов объявляется «неоправданной претензией». Уже тогда он отмечал, что музеи всячески тормозят возвращение святынь Церкви, несмотря на постоянные предложения патриархии о последующем сотрудничестве в области сохранения и использования этих памятников. Выступления патриарха всегда были рассчитаны на целевую аудиторию. На епархиальных собраниях в Москве основные претензии за существующие конфликты уже предъ­являлись столичному духовенству. 11 декабря 1992 г. он отмечал, что со стороны управления по охране памятников поступают постоянные претензии на действия некоторых приходских общин, не желающих согласовывать проектные работы, а также допускающие самовольную перепланировку исторических памятников и уничтожение сохранившейся живописи. При этом патриарх отметил требования представителей клира, имеющих специальное искусствоведческое образование, положить конец безграмотной реставрации живописи, иконописи и хра­мовой архитектуры, осуществляемой некоторыми собратьями по сану.

Патриарх неоднократно говорил о необходимости создания церковного отдела по архитектуре и церковному наследию при Московской патриархии, где верующие архитекторы и искусствоведы могли бы стать не только руководящими работниками, но и посредниками при возникновении конфликтных ситуаций. Далее патриарх потребовал от духовенства «показать», что патриархия способна реставрировать и содержать храмы и другие ценности на должном уровне, но показать так, чтобы не усилить возникающего противостояния между Церковью и работниками культуры, чтобы не спровоцировать издание нового закона, который поставит Церковь в еще более трудное положение. Почти в тех же выражениях эти рекомендации были повторены и через год, 20 декабря 1993 г. В своих письмах государственным деятелям патриарх писал, что Церковь не требует от музейных храмов прекратить выполнение своих культурных функций и не намеревается «выбросить на улицу» музейных работников. Патриархия лишь желает, чтобы для всех была ясна перспектива и цель движения по возвра­щению Церкви ее нормального статуса и имущества.

Однако существовали обращения не только собора, но и к собору. 30 марта 1992 г. Ассоциация реставраторов направила в его адрес пись­мо с призывом проявить здравый смысл в решении вопроса о выселении художников из московских церквей, в частности из Новоспасского монастыря, Сретенской церкви и Марфо-Марьинской обители. Канонизация великой княгини Елизаветы была расценена частью общества как попытка создать дополнительные основания для приватизации последнего из упомянутых комплексов. К лету 1992 г. обостряются во­просы, связанные с Валаамским монастырем и Троице-Сергиевой лаврой. Для Валаамского архипелага был установлен указом Президента новый статус «единой и целостной особо ценной исторической и природной территории Российской Федерации и Республики Карелия», а правительству Карелии с участием Русской Православной Церкви было поручено срочно подготовить предложения о порядке передачи земель и лесов архипелага в «бессрочное и безвозмездное пользование Церкви». Указ вызвал протесты в парламенте Карелии, где посчитали, что Президент не имеет права распоряжаться памятниками и собственностью на карельской земле.

Тогда же патриарх обратился к Президенту с просьбой о полной передаче патриархии Троице-Сергиевой лавры и лаврской ризницы. В юбилейный год 600-летия со дня преставления прп. Сергия Радонежского необходимо было восстановить историческую справедливость. 23 июня 1992 г. действительно после­довало распоряжение Президента о подготовке правительственного по­становления по вопросу передачи Сергиево-Посадского музея-запо­вед­ника Русской Церкви. 20 июля 1992 г. Музейный совет Российского международного фонда культуры и Российский комитет ИКОМ направили письмо протеста Борису Ельцину. Осуждая произвол по отношению к Церкви в советское время, авторы письма заявляли, что только в музейный период предметы лаврской коллекции стали доступ­ны широкой публике. На основе Лавры предлагалось развивать опыт двустороннего сотрудничества религиозных организаций с музеями. В письме звучали угрозы сотрудников закрыть музей и подать на Президента в Конституционный суд. В связи с этим в околоцерковной прессе писалось, что Церковь настаивает на прекращении не фактического, а юридического положения вещей, главной причиной сопротивления музейщиков назывался их непрофессионализм и боязнь остаться без работы.

Одновременно разворачивались конфликты в Святогорском монастыре Псковской области, где настоятель препятствовал до­ступу экскурсантов и паломников к могиле Пушкина, намекая на его масонские заблуждения, и в Александровской слободе (Владимирская область), где рядом с музеем с 1991 г. существовал монастырь. Обитель протестовала против киносъемок на территории слободы, а директор музея Алла Петрухно обвиняла верховную светскую и церковную власть в провоцировании местных конфликтов. В сентябре Ген­надий Вдовин опубликовал в «Независимой газете» официальную идео­логию сопротивления церковным претензиям. Дело не в угрозе со­хран­­ности передаваемых Церкви памятников культуры, а в опасности кле­рикализа­ции культуры. За этими ожесточенными спорами незаметно и подошел юбилей смиренного Сергия. Накануне праздника, 29 сен­тября 1992 г., в «Известиях» было опубликовано обращение к руководству России, подписанное постоянными членами Синода, архиереями, клириками и мирянами, деятелями науки, литературы и искусства. Цель все та же: вернуть Лавру Церкви. Музей-заповедник в его нынешнем виде однозначно воспринимался авторами обращения как порождение эпохи воинствующего атеизма. Уже после праздника, 15 октября 1992 г. было подписано распоряжение Президента «О Троице-Сергиевой лавре», где поэтапное возвращение зданий предусматривало окончательный вывод музея до 2001 г.

Определенная типология конфликтов из-за приходских храмов к этому времени успела сложиться в Москве. 25 июня 1992 г. распоряжением премьера правительства Москвы № 1557-р было отменено дав­нее решение Мосгорисполкома № 344/45 от 4 сентября 1956 г. о передаче храма Преображения на Песках (Арбат) на баланс киностудии «Союзмультфильм». Одновременно был отменен заключенный за полгода до этого договор со студией на аренду помещения вплоть до 21 де­кабря 2091 г. Зарегистрированный приход дал свое согласие на пребывание студии в храме лишь до мая 1993 г. 21 декабря 1992 г. в храме был отслужен первый молебен. Прихожане жаловались, что сотрудники студии всячески препятствовали проведению служб, а во время молебна выставили в окне плакат «Религия — опиум для народа». Верующим пришлось войти в храм под охраной казаков, после чего они отказались выйти оттуда. Студия также отказывалась переезжать в новые помещения под предлогом отсутствия средств на их ремонт. Очевидно, что причиной конфликта стали не только обоюдные странности менталитета, но и вполне конкретные действия чиновников, предоставивших этим странным людям самостоятельно решать вопросы, решить которые они были не в состоянии. Конкретные недоработки правительство Москвы попыталось учесть к лету 1993 г. Впредь в постановлениях должны указываться реальные сроки выезда арендаторов и конкретные адреса предоставляемых им помещений. В это время список правительства включал в себя 25 храмов, арендаторы которых подлежали первоочередному перемещению, прежде всего с территории Китай-города и Марфо-Мариинской обители. Однако уже в 1995 г. мэрия и патриархия в ультимативном порядке потребовали от ВХНРЦ покинуть помещения обители, хотя новые площади так и не были предоставлены.

Набирал силы и конфликт вокруг Казанского собора — Музея истории религии в Петербурге, который переехал в новое здание лишь в 2000 г. Его директор Станислав Кучинский рассчитывал на европейский опыт, где использование здания как храма и как музея было привычным. В сентябре 1990 г. дирекция музея и митрополит Иоанн (Снычев) договорились о совместном использование храма при условии освобождения алтарей и обновления экспозиции. Однако 13 сен­тября 1991 г. президиум Ленсовета передал собор епархии в безвозмездное пользование с сохранением государственного финансирования реставрационных работ. Это спровоцировало новое требование общины и епар­хии немедленно освободить собор и опечатать фонды. Одновременно митрополит направил в Ленсовет требование, где говорилось о необходимости «сформировать компетентную комиссию для изучения состава, учета и хранения фондов и предметов экспозиции музея с целью передачи культового имущества музея и литературы в ближайшее вре­мя соответствующим конфессиям».

20 августа 1992 г. Совет Нижегородской области одним из первых в стране принял решение «О порядке передачи религиозным организациям культовых зданий, сооружений и архитектурных комплексов, являющихся объектами историко-культурного наследия». Однако в сен­тябре 1992 г., в условиях, когда стоило усилить контроль над охраной и реставрацией памятников культуры, меняющих своего пользователя, министерство культуры и туризма ждала очередная реконструкция, а Федеральная служба по сохранению культурных ценностей, созданная лишь накануне — в июле, была упразднена. Полноценный Федеральный научно-методический совет по охране и сохранению культурного наследия взамен Высшей комиссии по охране культурного и природного наследия был создан при Министерстве культуры лишь 25 августа 1998 г., а 27 января 2005 г. последовал новый приказ о его реструктуризации. Система государственных органов охраны памятников на местах в 1990-е гг. деградировала, статус этих учреждений был понижен, в некоторых областях вместо полноценных комитетов были созданы про­изводственные группы, зачастую переводимые на хозрасчет. В условиях складывающегося союза региональных элит с епархиальным руководством государственный контроль над деятельностью религиозных организаций по использованию и приспособлению переданных им памятников культуры был фактически утрачен. Утрата ГИОПами авторитета, сокращение финансирования и отток специалистов усугубляли ситуацию бесконтрольности. В ряде случаев местные органы охраны памятников не только не препятствовали нарушениям закона со стороны приходов и монастырей, но и активно помогали им обходить существующее законодательство. Правовые отношениия заменялись просто «добрыми отношениями», которые на юридическом языке должны быть названы коррупцией. Наступали годы великого перелома...

15 ноября 1992 г. после литургии в Успенском соборе Московского Кремля в Белом зале Моссовета министр культуры Евгений Сидоров и патриарх Алексий (Ридигер) подписали долгосрочное соглашение об использовании храмов Московского Кремля и храма Покрова на Рву на Красной площади. Подписание акта было приурочено к годовщине президентского Указа об использовании московской патриархией храмов Кремля. Пользование храмами со всем движимым иму­ществом было постоянным и безвозмездным при соблюдении законов и нормативных актов Министерства культуры. В соглашении особенно оговаривалось, что храмы не могут быть предоставлены другим религиозным объединениям, а Успенский собор рассматривался в качестве Патриаршего кафедрального собора. Музей осуществлял госконтроль за сохранностью памятников вообще, а патриархия обеспечи­ва­ла эту сохранность во время богослужений совместно с МВД и комен­датурой Кремля. За счет госбюджета продолжалось финансирование текущего содержания соборов и оплата коммунальных расходов, тогда как церковные средства частично компенсировали труд уборщиц, специалистов по освещению и сигнализации и смотрителей. Был установлен запрет на проведение в соборах нецерковных мероприятий, представлений и концертов. Мероприятия на территориях, прилегающих к храмам, должны проводиться по согласованию с патриархией. Обеими сторонами согласовывалось максимальное число участников богослужений. Патриархия имела право не только совершать в соборах все канонические службы и требы, но и проводить экскурсии для своих гостей своими силами. Продажа церковной утвари осуществлялась по согласованию с комендатурой. Особо оговаривалось качество лампадного масла и свечей, используемых за богослужениями. Соглашение предусматривало обязательное составление актов состояния храмов до начала службы и после ее окончания. Богослужебная утварь патриархии могла храниться в музейных помеще­ниях, однако ключевое хозяйство продолжало оставаться в руках музея. Проведение реставрации и научных исследований в соборах могло осуществляться с ведома патриархии. Для надзора за исполнением соглашения должен быть создан Попечительский совет с консультативными полномочиями. Ин­тересно, что принятое правительством РФ впоследствии (6 июля 1994 г.) «Положение о государственном историко-культурном музее заповеднике „Московский Кремль“» ни словом не упоминало о правах патриархии на кремлевские соборы.

Накануне подписания газета «Известия» (1992 г., № 247) опубликовала программное интервью патриарха Алексия (Ридигера). Общество готовили к грядущему соглашению, создавая имидж патриархии как ответственной структуры, заинтересованной в партнерских отношениях с культурой. Патриарх говорил о «добросовестной и заинтересованной совместной работе», выражал благодарность подвижникам музеев, сохранивших культуру от варварского уничтожения. Он выразил сожаление, что часть духовенства и мирян, в силу атеистического про­ш­­лого, разделявшего Церковь и общество, не понимают значение и необходимость сотрудничества с представителями науки в деле охраны и реставрации церковной старины. В интервью он подчеркнул нормальность ситуации, когда икона находится в музее, объявив о праве патриархии создать свои собственные музеи. «Оскорблением чувств верующих» было лишь помещение в музей чтимых икон.

В отношении музейных организаций, которые оказываются на ули­це в результате передачи храмов Церкви, соответствующую заботу, по мнению патриарха, должно проявлять государство. Однако сами учреж­дения не хотят менять привычную обстановку, нередко оставляя храмы в удручающем состоянии. Реальные восстановительные работы начинаются лишь после передачи зданий патриархии, как это было в Новоспасском и Донском монастыре в Москве, хотя раньше ими пользовались именно реставраторы. Он заявил также, что при Синоде созда­ется научный совет по культурному наследию Русской Православной церкви, который объединит духовенство и специалистов, который так и никогда и не был создан. Ему предстояло выработать рекомендации по реставрации и режиму охраны памятников церковной старины, которые будут обязательны для исполнения. Патриарх заявил категорическое несогласие со стремлением некоторых искусствоведов и музейных работников не допустить возвращения памятников или «всячески ограничивать их нормальное использование» установлением предела количества молящихся, запретом на возжжение свечей и украшение икон живыми цветами, а также другими требованиями, нарушающими сакраментальную сторону поль­зования храмом.

В заявлении в полной мере сказалась склонность покойного патриарха к двой­ным стандартам и неразличимое на первый взгляд желание возложить вину за происходящие конфликты на противоположную сторону. Заявив, что конфликт между церковью и государственными учреждениями куль­туры искусственно раздут, он тут же нашел этому причину: «...стрем­ление иных чиновников, поставленных в свое время на музейное дело, сохранить свою монополию на народные святыни, хозяевами которых они привыкли себя чувствовать». Отводя замечание о том, что передача памятников патриархии остановит научную работу по их изучению, он переадресовал упрек Российской Государственной библиотеке, не способной обеспечить доступ к рукописным собраниям крупнейших русских монастырей как по причинам длительных ремонтов, так и из-за отсутствия микрофильмов. При этом интервьюируемый упомянул и пожар в библиотеке Академии наук в Петербурге. Он тут же предложил «совместно решать вопросы размещения церковных рукописных собраний», очевидно, путем их перемещения на площади, контролируемые патриархией.

Напоследок было выражено отношение к музеям, которое и определяло стратегическую цель тактического маневра по сотрудничеству с музейной общественностью: культурное достояние должно жить не в гробах (Лк. 8:27), а там, откуда оно родом, — в Доме Божием. Напомним, что в евангельских строках, на которые ссылался патриарх, речь идет о «гадаринском бесноватом», который жил в пещере-гробе. Изгнанный из него легион бесов был послан в свиное стадо, которое утонуло в озере. Сравнив учреждения культуры, давшие приют церковным святыням, с жилищем одержимых, первосвятитель обозначил конечную цель своей деятельности.

Если приведенная интерпретация покажется кому-то натянутой, то стоит привести эпизод, рассказанный директором Владимирского музея-заповедника Алисой Аксеновой. Во время посещения патриархом Суздаля у нее завязался разговор с не названным по имени лицом из ближайшего патриаршего окружения. В результате функционер заявил: нет никакой разницы в том, что находится в бывшей церкви — хлев или музей.

Стоит назвать вещи своими именами. В благодарности музейщикам за спасение церковных реликвий, постоянно декларируемой патриархом, нет никакого другого смысла, кроме самой благодарности. Светская сторона всегда стремилась видеть в этом расположенность патриархии к равноправному сотрудничеству. Музейщики слышали в этих декларациях то, что хотели услышать, пытаясь читать между строк. Однако эти благодарности однозначно понимались теми, кто их произносил: спасибо, ваша миссия окончена, будьте любезны вернуть украденное и освободить помещение. Именно этому, по нашему мнению, и было посвящено патриаршее интервью накануне подписания одного из самых важных соглашений о сотрудничестве с Министерством культуры. То, что, по соображениям об­щественной дипломатии, патриарх не имел прав внятно выразить, за него сделали другие идеологи церковно-музейного конфликта.

 

Глава IV.

Годы великого перелома: 1993—1995

Новый виток споров о культурных ценностях Церкви был связан с новым уровнем политического противостояния в российском обществе. 20 апреля, накануне референдума о доверии Президенту, за­планированного на 25 апреля 1993 г., Борис Ельцин встретился с главами и представителями религиозных конфессий в России. Проблема передачи культовых зданий была обозначена здесь как одна из самых сложных. На встрече говорилось о необходимости государственной программы для ее решения, рассчитанной на 5—10 лет, а может быть и на более длительную перспективу, и обеспеченной бюджетным финансированием. Итогом встречи явилось распоряжение Президента № 281-р от 23 апреля 1993 г. «О передаче религиозным организациям культовых зданий и иного имущества», где говорилось о поэтапной передаче имущества религиозного назначения, находящегося в федеральном ведении, в собственность или пользование. В двухмесячный срок, совместно с советской властью, нужно было подготовить перечень имущества, передаваемого в первоочередном порядке, а также определить сроки, порядок и условия их передачи. Шедевром законотворчества был следующий пункт: «При передаче культовых зданий и иного имущества учитывать по возможности интересы культуры и науки, имея в виду обеспечение сохранности памятников культуры, доступа к ним туристов, экскурсантов, всех граждан». Специалисты в области права расценивают принятие подобного распоряжения как «неправомочное действие», поскольку передача культурных ценностей в чье-либо пользование являлась совместной прерогативой законодательной и исполнительной власти.

Тем временем общество пыталось выработать свою модель взаимоотношений с патриархией. В начале 1993 г. С. Ямщиков от имени Ассоциации реставраторов России выступил с инициативой создания фонда «Сохранение», в задачи которого входило приобретение икон и их реставрация с целью дальнейшей передачи в храмы. Первые 20 икон были переданы в церковь Большого Вознесения у Никитских ворот в Москве. В 1994 г. фонд передал Казанскому храму на Красной площади еще 25 икон XVIII—XX вв. Позднее подобный вклад был сделан в Пафнутиево-Боровский монастырь. Другая часть общества в лице «кандидата исторических наук Владимира Сидорова» призывала государство отказаться от «заигрывания с казенной церковью в вопросах передачи памятников культуры».

Летом 1993 г. продолжал разрабатываться вопрос, связанный с под­готовкой закона о реституции имущественных прав Церкви. Лидер Рос­сийского христианско-демократического движения Виктор Аксючиц предложил несколько вариантов постановления правительства, определяющего конкретную процедуру передачи имущества с учетом ситуации на местах. Накануне посещения Президентом Валаама 28 ию­ня 1993 г. был подписан Указ № 964 «О создании Международного фон­да возрождения Валаамского архипелага и Спасо-Преобра­женского Ва­лаамского монастыря». Государственный взнос фонда составил 1 мил­лиард рублей. Продолжался и конфликт вокруг Лавры и Сергиево-По­садского музея. Основные трения монастыря и музея, вплоть до при­менения обеими сторонами физической силы, начались после распо­ря­жения Президента, которое было истолковано монастырем в свою поль­зу. Режим пребывания экскурсантов и паломников на территории мо­настыря устанавливался совместно с музеем-заповед­ником, однако в январе 1993 г. Лавра выпустила правила, одобренные патриархом Алек­сием (Ридигером), где говорилось об исключительном праве паломнического центра на проведение экскурсий по территории Лавры. К лету 1993 г. так и не было составлено требуемого договора о совместной деятельности. Установление платы за вход на территорию монастыря вызвало негативную реакцию Московского облсовета.

Одновременно общественное мнение подготавливалось к возвраще­нию Церкви таких святынь, как иконы «Пресвятая Троица» прп. Анд­рея Рублева и образов Богоматери «Владимирская» и «Донская». С такой просьбой в Верховный Совет РФ обратилась группа православной общественности и политических деятелей в августе 1993 г.

Именно Владимирская икона становится символом трагических событий 21 сен­тября—4 октября 1993 г. 2 октября, в субботу, к 14.00 замминистра культуры К. Щербаков вызвал заведующую древнерусским отделом Третьяковской галереи Н. Розанову. В отсутствие хранителя Надежды Бекеневой замминистра распорядился под его личную ответственность передать образ для молебна в Елоховском Богоявленском соборе. Одновременно Лидия Иовлева, заведовавшая в то время галереей, была приглашена к патриарху в Данилов монастырь для обсуждения этого вопроса.

В результате Министерством был издан приказ № 614 о доставлении иконы на богослужение, упоминавший соответствующую прось­бу патриархии, поддержанную правительством. 3 октября икона отсутствовала в музее 7 часов, с 9.30 до 15.30. Температурные перепады привели к изменению сохранности образа, что было зафиксировано 5 октября протоколом реставрационного осмотра: на ликах Богородицы и Младенца кракелюр авторского грунта стал еще более рельефным, на хитоне Младенца в верхней части отстал красочный слой, были замечены выходы реставрационного клея и отставание грунта под мафорием Богородицы и ее рукой, держащей Младенца.

Одновременно появились слухи о готовящемся в 5-дневный срок Указе Президента о передаче Владимирской иконы и рублевской Трои­цы. 6 октября 1993 г. в адрес Бориса Ельцина поступил проект указа как реакция на обращение московских епископа и мэра. 7 октября проект указа поступил к главе президентской администрации Сергею Филатову с сопроводительной запиской: «В принципе предложение можно было бы и поддержать. Проработайте правовую сторону вопроса и внесите предложения. Срок — 5 дней».

В те же дни общественность узнала, что такое расконсервация и ниточное вздутие красочного слоя.14 октября собрался реставрационный совет Третьяковской галереи, а 18 октября состоялся расширенный совет, обратив­шийся к Президенту и премьеру. В обращении говорилось о невоз­мож­­ности возвращения в повседневный церковный быт «хронически боль­ного памятника». Здесь же содержалось предложение приостановить передачу музейных экспонатов патриархии до начала деятельности межведомственной комиссии при правительстве, которая должна быть создана на основании апрельского распоряжения № 281. Этот совет породил множество откликов в околоцерковной прессе, утверждающих, что профессиональная лексика реставраторов («икона-хроник», например) оскорбляет чувства верующих.

Впервые публично в СМИ были подвергнуты сомнению методиче­ские основы искусствоведения и реставрации. Акты экспертизы, сделанные в Третьяковской галерее, признавались смехотворными, посколь­ку носили ведомственный характер. Появились заявления, что под видом подлинных памятников древнерусской культуры обществу пода­ют кабинетные реконструкции и реставрационные опыты. В результате пе­ред зрителем оказывается икона, состоящая из вставок XIII—XIX вв. Каждая вставка живет своей жизнью, и для сохранения этой мешанины икона неоднократно получала дополнительные порции клея, что при­вело образ к перенасыщению этим составом. Теперь невозможно вынести ее из Третьяковки — клей сразу станет пухнуть, разрывая краску. Икону сделали «наркоманкой» — ее насильно посадили «на иглу», по своему усмотрению, переделав так, чтобы в храме она погибла.

Министр культуры Евгений Сидоров обратился к общественности с открытым письмом в «Известиях» (26 октября 1993 г.), пытаясь спасти свои добрые отношения и с музеями, и с патриархией. Он публично признал, что к этому времени церкви было передано более 10 000 икон и литургических предметов и что этот здоровый процесс не должны прервать ни политическая конъюнктура, ни популистские обещания. Однако во время освящения Казанского собора на Красной площади 4 ноября 1993 г. Президент сообщил о принятии решения по вопросу передачи Церкви из Третьяковки Владимирской иконы Божией Матери и Троицы прп. Андрея Рублева, которые будут храниться в Успенском соборе Московского Кремля в герметических кивотах.

5 ноября 1993 г. по горячим следам Галерея публикует собственный пресс-релиз, излагающий историю вопроса и видение ситуации изнутри. На фоне политической суеты вокруг иконы отмечалось молчание патриарха, который ни в какие переговоры с Музеем не вступал. Справедливо указывалось, что интересы верующих не требуют сокращения срока жизни гениальных произведений. Здесь впервые публично было сформулировано предложение поместить икону в домовую цер­ковь свт. Николая в Толмачах, существующую при Галерее. Уже 6 но­ября в «Известиях» было опубликовано интервью патриарха Алексия (Ридигера) и протоиерея Владимира Дивакова о предстоящем изготовлении специальных кивотов для икон с автоматическим поддержанием необходимого микроклимата для перенесения святынь в Успенский собор. Эти проекты вызывали недоумение музейных хранителей непредсказуемостью новых экспериментов над невосполнимыми шедеврами.

9 ноября сотрудники Третьяковки вновь обратились к обществу с заявлением, в котором выражали протест против действия властей, всту­пающих в противоречие с Указом Президента № 1483 от 30 ноября 1992 г. о государственных гарантиях целостности и неотчуждаемости музейных коллекций. Одновременно авторы письма пытались играть на существующих политических противоречиях между законодательной и исполнительной властями, указывая на необходимость участия парламента в принятии подобных решений. На фоне этой полемики совершенно потерялось из виду, что Церковь и Музей тем временем сами пытались выработать альтернативные меры по сохранению православных святынь. Газета «Вечерняя Москва» от 28 октября 1993 г. опубликовала интервью с протоиереем Николаем Соколовым, настоятелем храма свт. Николая в Толмачах. В здании было предусмотрено специальное техническое оснащение, соответствующее музейным тре­бованиям и церковным канонам. В целях поддержания микроклимата проход в храм станет осуществляться через внутреннюю галерею. В то же время, обществу совершенно не было известно о существовании такого храма при Третьяковской галерее.

По поводу ситуации с Владимирской иконой высказались Георгий Вагнер и Борис Рыбаков. Г. Вагнер справедливо говорил, что икона открыта молитве, где бы она ни находилась. Радостное созерцание ико­ны в музее является не следствием атеизма, а развитием собственно религиозной культуры. Б. Рыбаков писал о том, что русская культура не перенесет нового передела, и отмечал виртуальность церковных му­зеев, в частности церковно-археологического кабинета в Московской ака­­демии. В связи с происходящим высказался декан факультета церковных художеств Свято-Тихоновского института и председатель «Общества ревнителей православной культуры» протоиерей Александр Салтыков. Он, в частности, утверждал, что сведения об изменении состо­яния иконы недостоверны: «Никаких доказательств, что имело место вздутие, нет». Одновременно он признал, что христианские древности, переданные в храмы патриархии, не содержатся в должном состоянии, и заявил, что не является сторонником поспешной передачи всех православных реликвий, призвав к сотрудничеству между государством, Церковью и научной общественностью.

22 ноября 1993 г. было принято соответствующее распоряжение Президента РФ № 745-р об использовании в богослужебных целях икон Пресвятой Троицы и Владимирской Божией Матери. Здесь предлагалось «согласиться с предложением» московской патриархии и правительства Москвы с учетом того, что эта федеральная собственность будет оставаться неотъемлемой частью фондовой коллекции Третьяковской галереи. Правительству РФ совместно с патриархией было поручено определить правовые, финансовые и материальные условия передачи икон, их сохранности и использования за богослужением. Правительство Москвы по согласованию с патриархией и Минкультом должно обеспечить изготовление специальных средств защиты реликвий. Академик Валентин Янин вспоминает, что в ответ на персональное обращение к Президенту о необходимости принятия взвешенного решения по Владимирской иконе тот ответил: «Не волнуйтесь, эту проблему мы решим трезво». Однако пройдет еще достаточно времени, прежде чем в декабре 1999 г. будет исполнено такое трезвое решение о перенесении образа в храм свт. Николая в Толмачах. Последовавшее же в начале 1994 г. назначение в Галерею нового директора Валентина Родионова было однозначно воспринято околоцерковной общественностью как очередная мера, направленная против передачи реликвии патриархии.

Одновременно достоянием гласности становятся проблемы с Ми­рожским монастырем во Пскове. Письмо замминистра культуры РФ Т. Никитиной было опубликовано в газете «Новости Пскова» от 7 де­кабря 1993 г. Здесь отмечалось, что уникальность росписи XII в. в Пре­ображенском соборе и состояние ее сохранности требует поддержания строгих условий температурно-влажностного режима, что исключает совместное использование храма. Решение было оценено псковской общественностью и духовенством как поспешное и неудовлетво­ри­тель­ное по отношению не только к церковным, но и к культурным интересам России, поскольку здесь предполагалось организовать иконописный Центр под руководством архимандрита Зинона (Теодора). Открытие такого Центра все-таки состоялось в 1994 г., что не помешало образованному архимандриту через несколько лет без соответ­ству­ю­щих разрешений соорудить на охраняемой территории мо­настыря русскую баню, врезавшись в культурный слой архео­логиче­ско­го памятника.

2 марта 1994 г. патриарх Алексий (Ридигер) и министр культуры Е. Сидоров подписали долгосрочное соглашение о сотрудничестве. На следующий день, 3 марта, Министерство отправило этот текст для руководства органам культуры исполнительной власти субъектов федерации (письмо № 01-41/16-11). При исполнении соглашения должны были приниматься во внимание канонические правила и гражданские уставы религиозных объединений, предполагавшие, что эти объединения могут иметь памятники культуры как в собственности, так и в пользовании. Кроме совместного участия в проведении торжественных мероприятий, предполагались создание гарантированной системы охраны и безопасности памятников культового характера (1.2) и организация совместных контрольных служб, осуществляющих надзор за качеством проектных и реставрационных работ на памятниках православной культуры (1.3). Передача движимых и недвижимых памятников в пользование или совместное использование должна была совершаться по согласованию обеих сторон (1.4). В соглашении было прописано, что вывод учреждений культуры из культовых зданий при их передаче патриархии может производиться лишь после предоставления этим организациям равноценных помещений. В центре и на местах предполагалось создание согласительных комиссий и экспертных советов с участием представителей епархий для совместного утверждения документов передачи (1.5). В совместном режиме должна была проводиться работа в библиотеках по выявлению в их фондах бывших церковных книжных собраний, очевидно для последующей передачи патриархии. Минкульт, со своей стороны, должен был обеспе­чить сохранность наиболее ценных памятников, участвовать в финансировании реставрационных работ и оказывать представителям патриархии содействие в копировании икон, а также научную и методическую помощь в вопросах учета и хранения памятников. В обязательном порядке должна была состояться передача мощей и реликвариев, чудотворных икон и икон с мощами, антиминсов и синодиков, хранящихся в музейных собраниях. Учреждения культуры сохраняли за собой функ­ции балансодержателей памятников православной культуры при их сов­местном использовании (2.8).

Патриархия со своей стороны обязалась оказывать методическую и консультативную помощь учреждениям культуры, создать единую систему учета и хранения древностей (3.3) и обеспечить доступ специалистов для осмо­тра памятников церковного искусства при соблюдении канонических норм (3.5). Читатель вправе сам решить, что из принятых договоренностей было исполнено, а что осталось лишь на бумаге. К тому же к этому времени среди епископата сложился и иной взгляд на сотрудничество с Минкультом и его структурами, не предполагавший равноправных отношений. «Архиерейское наставление о поновлении и реставрации святых икон в православных храмах Нижегородской епархии», подписанное покойным митрополитом Николаем (Кутеповым) от 26 июля 1993 г. (№ 457) гласило: «Указываем и напоминаем... что смыслом и целью реставрации святых икон должно быть выявление не абстрактной художественно-исторической, а литургической, моленной сути об­раза. Русская Православная Церковь не может больше выступать в роли наблюдателя за реставрацией святынь: роль Церкви — определяющая характер реставрационных работ и указующая формы их ведения».

К 1994 г. возник конфликт вокруг храма Вознесения в Коломенском (1532). Община, претендовавшая на часть территории заповедника, была зарегистрирована без ведома администрации музея. Прихожане жаловались, что музей и его директор Людмила Колесникова довели храм до ужасающего состояния и превратили его в салон для платных концертов.В Твери епархия потребовала вернуть и приспособить под свою канцелярию здание конца XVIII в., некогда бывшее архиерейской резиденцией. В этом здании размещался музей декоративно-прикладного искусства, получивший его в 1992 г. в аренду на 50 лет. Само здание было когда-то губернаторским домом, а 25 декабря 1898 г. председатель Госсовета великий князь Михаил подписал указ об «уступ­ке» его «ведомству православного исповедания». В результате дом все-таки был передан, и в процессе «приспособления» здания к нему была сделана пристройка из силикатного кирпича.

На этом фоне церковная и светская интеллигенция попыталась серь­езно задуматься о происходящем с церковной культурой и собственностью, подвести своеобразный итог 5-летнему промежутку истории. Полемика со страниц периодики переместилась в научные издания. Ю. Малков, Л. Воронцова, О. Шведов и другие по-своему решали эти вопросы.

В том же году, по благословению патриархии, группа специалистов, искусствоведов и реставраторов, в частности Константин Маслов, Андрей Жолондзь, Ирина Качалова и другие приступили к разработке инструкции по использованию памятников церковной старины, передаваемых православным приходам и монастырям — «Наставление для ризничих по приему, учету и хранению имущества храмов Русской Православной церкви».

Инструкция, о подготовке которой патриархийные функционеры любили публично упоминать, так и не была принята в повседневную церковную жизнь, а сам факт ее составления был расценен частью московского духовенства как следствие «заговора» темных сил с целью поставить Церковь под контроль чуждому ей элементу.

В ноябре–декабре 1994 г. в Москве состоялся очередной архиерейский собор, уделивший много внимания вопросам собственности и культуры. Было принято Определение «О взаимоотношении Церкви с государством и светским обществом на канонической территории Московского Патриархата в настоящее время». Здесь говорилось о необходимости разработать и принять закон и подзаконные акты, обеспечивающие верующим возможность богослужебного использования святынь и реликвий, являющихся памятниками культуры, без ущерба для их сохранности. В явном диссонансе с этим благим пожеланием оказалась жалоба патриарха на то, что новые тексты охранных договоров, которые регламентируют использование переданных храмов, похожи на документы «времени антицерковного законодательства» и существенно ограничивают возможности реконструкции и реставрации памятников православной старины. Было заявлено, что эти договора нуждаются в пересмотре в срочном порядке.

Сравнение охранных договоров с «антицерковным законодательством» выглядело несколько странно. Существовавшая в это время типовая форма была принята еще до перестройки и не разделяла памятники на культовые и светские. Так, пункт 5 охранного обязательства говорил о недопущении использования территории памятника под новое строительство и хозяйственные нужды, запрещал пристройки и переделки как снаружи, так и внутри, а также земляные работы. Пункт 6 не допускал побелку и покраску стен, несущих на себе художественные элементы. Пункт 15 требовал, чтобы все искажения памятника немедленно ликвидировались за счет самого пользователя. На­рушение договора предполагало выплату финансовых неустоек. В слу­чае угрозы памятнику со стороны пользователя он, согласно пункту 18, мог быть изъят со взысканием ущерба в размере стоимости работ. Пункт 17 предполагал, что если использование памятника создает угрозу для сохранности находящихся здесь произведений монументальной живописи и других произведений искусства, то надзорный орган вправе предложить пользователю изменить характер использования памятника, а пользователь обязан выполнить это предписание.

Подобная претензия объяснима лишь тем, что в это время религиозные организации активно принялись приспосабливать храмы к собственным нуждам и вкусам, воспользовавшись для этого финансовыми возможностями и попустительством власти. Это вступило в противоречие с общественными интересами, заключавшимися в сохранении подлинного облика отечественной культуры, и подписанными самими архиереями охранными договорами. Требование соблюдать за­кон и ува­жать общество, в котором Церковь осуществляет свою миссию, было объявлено очередным «гонением на Церковь».

В 1995 г. конфликтные ситуации, связанные с передачей памятников культуры патриархии, практически не возникали. Это было связано с появлением Комиссии по вопросам религиозных объединений при Правительстве РФ и особенностями регламента ее неторопливой работы. Еще 6 мая 1994 г., со ссылкой на распоряжение Президента № 281, Правительство издало постановление № 466 «О порядке передачи религиозным объединениям культовых зданий и иного имущества религиозного назначения, относящихся к федеральной собственности». Согласно документу, полномочия по решению проблем передачи были вручены новому коллегиальному органу. 9 июля 1994 г. было утверждено положение о Комиссии, которую возглавил заместитель Председателя Правительства Юрий Яров. Стоит отметить, что, согласно по­становлению, имущество религиозного назначения, обладающее правовым статусом памятника культуры, не передавалось религиозным организациям в собственность. Однако целый ряд культовых памятников, находившихся в региональной собственности, уже были обращены в частную собственность еще в период действия первоначальной редакции Указа Президента от 26 ноября 1994 г. № 2121 «О приватизации в Российской Федерации недвижимых памятников истории и куль­туры местного назначения». Минкульт выступил тогда против приватизации религиозных объектов, предвидя конфликт с патриархией, и добился 20 января 1997 г. внесения в текст Указа соответствующих изменений. Однако еще 20 февраля 1995 г. Указ Президента № 176 утвердил перечень объектов исторического и культурного наследия федерального значения. Это породило новые споры между федеральным центром и регионами по вопросу распоряжения объектами культурного наследия, отразившиеся впоследствии и на взаимоотношениях епар­хиальных структур и учреждений культуры.

Коллегиальное решение вопроса о передаче церковной собственности религиозным организациям показалось некоторым обременитель­ным и неэффективным. Процедура, предполагавшая предоставление исторических справок и соответствующих рекомендаций Минкульта и Минимущества, была признана громоздкой. Ее отмене способствовали и трудности ведомственного учета передаваемых храмов. Новое поста­новление Правительства № 248 от 14 марта 1995 г. предполагало, что передача будут осуществляться на основе соответствующих приказов Министерства культуры и распоряжений Министерства имущества. На комиссию выносились лишь спорные вопросы. 21 июня 1995 г. был издан приказ Минкульта № 442 о процедуре передачи религиозным организациям памятников культуры в безвозмездное пользование.

Однако подобная практика требовала общероссийской правовой базы, где были бы прописаны права и обязанности религиозных объединений. К этому времени нормы принятых законодательных актов находились в противоречии с действующим в России законом об охра­не памятников культуры 1978 г. В декабре 1995 г. в Государственную думу был внесен проект нового акта, разработанный Министерством культуры. Однако эффективное рассмотрение закона было блокировано появлением амбициозных альтернативных проектов, подготов­ленных комитетом по культуре Госдумы и ВООПИК.

К этому времени складывался и новый, вполне меркантильный аспект возвращения патриархии церковных памятников и их реставрации, в котором могли быть заинтересованы некоторые чиновники. 17 июня 1995 г. было разослано циркулярное письмо Министерства культуры № 01-145/16-14 «Об опыте организации службы заказчика в религиозных организациях» за подписью замминистра В. Демина. Во

исполнение решения правительственной комиссии по вопросам религиозных объединений от 7 июня 1995 г. Министерство обобщило существующий опыт и рекомендовало его к повсеместному использованию. В основе положения о едином заказчике лежало постановление Госстроя СССР от 2 февраля 1988 г. К его функциям относились заключение договоров-подрядов, планирование подрядных работ, контроль за ходом работ и их приемка.

Такая единая служба заказчика при ремонтно-строительном управлении патриархии существовала до 1 января 1992 г., пока практика отчислений от епархиальных управлений в Москву с последующим централизованным распределением средств не была упразднена. Новая структура была создана к 2000 г. Служба единого заказчика московской патриархии в то время оказалась представлена ООО «Стройтехнопром XXI». Именно оно устраивало торги и определяло подрядчиков для производства ремонтно-реставрационных работ на федеральных памятниках, находящихся в пользовании у патриархии. Так, в 2003 г. общая сумма заказываемых работ на 82 объектахза счет федерального бюджета согласно целевой программе «Культура России 2001—2005 гг.» составила 62 110 000 рублей. Основным критерием при выборе победителя была объявлена «минимальная стоимость работ, подтвержденная сметным расчетом».

При таком подходе к реставрации можно было не ожидать бережного отношения к историческому облику памятников церковной старины, а также использования реставрационных методик и аутентичных материалов. Подобный прагматизм не был сочтен оскорблением чувств верующих и препятствием к удовлетворению религиозных потребностей.

Однако существование единой службы заказчика в патриархии, предположительно, породило и проблемы иного рода. В июне 2005 г. министр культуры Александр Соколов в эфире ТВЦ фактически обвинил главу ФАККа (Федеральное агенство по культуре и кинематографии, упраздненное в 2008 г.) Михаила Швыдкого и его подчиненных в коррупции. Было заявлено, что в Министерстве «процветало взяточничество на всех этажах», а нынешнее агентство по кинематографии «коррумпировано и погрязло в откатах». В результате в суд было подано два иска о защите чести и достоинства — от самого агентства и от его руководителя. В сентябре, после соответствующих рекомендаций из Крем­ля, оба чиновника отказались от взаимных претензий. Однако, по сообщению ряда информаторов, факт существования «отката» в размерах от 10 до 17 % от финансирования реставрации храмов из федерального бюд­жета подтверждался некоторыми архиереями, епархиальным духовенством, проектировщиками и исполнителями работ и чиновниками на местах, связанными с такой целевой реставрацией.

Можно предположить, что централизация существующего заказа на подобные работы, идея которой возникла еще в 1995 г., была непосредственно связана с финансовыми интересами определенных чиновных кругов. Одной из форм удовлетворения таких интересов, судя по всему, становится осуществление искусственных проектов. Так, в 2006 г. в Новгородской епархии появился амбициозный план воссоздания колокольни Георгиевского собора в Старой Руссе. Несмотря на наличие необходимых согласований и намерение епархии провести весь цикл предварительных исследований, проект, существенно меняющий городскую среду и закрывающий вид на собор, не был вынесен на общественные слушания. Непосредственную заинтересованность в его реализации проявили единая служба заказчика патриархии, объединение «Межрегионреставрация» и руководство территориального управления Росохранкультуры в Северо-Западном округе, которое непосредственно выезжало на место предполагаемого строительства. Именно эти структуры порекомендовали епархиальному управлению дорогостоящее «воссоздание» утраченного ансамбля вместо необходимой приходу простой деревянной звонницы...

В это время «Единую службу заказчика Московской Патриархии», преобразованную с самостоятельное «некоммерческое партнерство», возглавлял Е. А. Пархаев, бессменный и всесильный руководитель художественно-производственного объединения патриархии «Софрино», наводнившего православные храмы безобразными штамповками.

Активную роль здесь также играл В. И. Петришин, фамильно близкий к старорусскому настоятелю протоиерею Амвросию Джигану. Служба удачно вписалась в новый виток Федеральной целевой программы «Культура России» на 2006—2011 гг.

Приказ тогдашнего руководителя Федерального агентства по культуре и кинематографии М. Е. Швыдкого от 21 сентября 2006 г. за № 466 «О внесении изменений в состав конкурсной комиссии, утвержденный приказом Роскультуры от 23 июня 2006 г. № 278» был принят «в целях повышения эффективности работы конкурсной комиссии по размещению государственных заказов на выполнение научно-проектных и производственных работ в 2006 г., направленных на сохранение памятников истории и культуры религиозного назначения»; в результате в состав этой комиссии был включен и В. И. Петришин. До этого в марте 2006 г. вместе с заместителем начальника отдела по реставрации Министерства культуры Г. А. Сидельниковым, бывшим главой органа охраны памятников в Новгороде, о котором речь еще впереди, а также с генподрядчиком ЖСК объектов Псковской епархии Д. А. Ждановым он посещал Псковскую епархию, договариваясь о предстоящих реставрационных работах — на таких памятниках, как Снетогорский и Спасо-Елеазаровский монастыри, Свято-Благовещен­ская Никандрова пустынь, храм Воскресения со Стадища и др.

Во второй половине 2006 г. Счетная палата РФ провела проверку использования средств федерального бюджета по организации и проведению ФАККом конкурсов на право заключения государственных контрактов по Программе реставрации памятников истории и культуры — объектов религиозного назначения. В программе была задействована сумма в 1 миллиард 35 миллионов рублей, в ней участвовали 362 объекта культурного населедия, которыми пользовалась РПЦ. Непосредственный отбор заявок для Комитета Государственной Думы РФ по культуре проводила как раз Единая служба заказчика патриархии. В конкурсе победило ФГУ «Дирекция по строительству, реконструкции и реставрации», подведомственное Роскультуре. Однако 11 октября 2006 г. Служба заказчика отказалась от осуществления функций технического надзора за реставрацией, что противоречило ее прямым обязанностям.

В результате проверки Счетная палата установила, что реставрация проводилась в условиях отсутствия необходимых правовых документов — подзаконных актов, которые Министерство культуры должно было подготовить сразу после принятия Федерального закона об объектах культурного наследия в 2002 г., а также отметила, что рынок подрядчиков по выполнению реставрационных работ не сформирован в достаточной степени. Отсутствовали и нормативные расценки на реставрационные работы, и правила самой реставрации.

18 января 2007 г. под председательством Иосифа Кобзона в Госдуме состоялось расширенное заседание Комитета по культуре, на котором были отмечены нарушения, выявленные Счетной палатой. Особое внимание обсуждавших привлек тот факт, что Роскультура, заключая государственные контракты, не учитывала предусмотренные законодательством обязательства собственников и пользователей объектов РПЦ по их содержанию. Иными словами, работы финансировало только государство, тогда как религиозные организации, несмотря на существующие законы и соглашения, не принимали в реставрации финансового участия. Всего было заключено 25 государственных контрактов на выполнение работ на объектах, находящихся в пользовании РПЦ, — при условии проведения части реставрационных работ за счет пользователей, что так и не было выполнено. Расходы федерального бюджета по этим контрактам составили более 70 миллионов рублей. Присутствовавший на заседании протоиерей Александр Абрамов, исполняющий обязанности директора «Единой службы заказчика» патриархии, признал, что недостатки «имели место», в связи с чем патриарх Алексий (Ридигер) «предпринял ряд мер», в частности, с 1 января 2007 г. директор службы  был уволен, а с ним был вынужден уйти целый ряд ближайших сотрудников. Новый руководитель выразил надежду, что в будущем проблем с проведением конкурсов со стороны патриархии не будет.

После проведения новым патриархом Кириллом (Гундяевым) реформы аппарата патриархии Служба единого заказчика была включена в Финансово-хозяйственное управление.

Однако в 2009 г. В. И. Петришин снова занимался тем же самым, лишь поменяв должность: теперь он является начальником управления по объектам религиозного назначения ФГУП «ГИВЦ Роскультуры» и продолжает быть членом все той же «Единой комиссии по размещению государственных заказов» в рамках все той же Федеральной целевой программы «Культура России» на 2006—2011 гг.

Последний год великого перелома — год 1995 — был временем своеобразного подведения итогов, отраженных в двух программных интервью — с академиком Валентином Яниным и патриархом Алексием (Ридигером). Если первый опасался грядущего разлома исторически единой российской культуры на мирскую и клерикальную, то второй требовал от государства возвратить собственным гражданам возможность молиться в некогда отобранных храмах. Перелом действительно произошел. В результате правительственных постановлений 1994—1995 гг. была выработана пусть не всегда учитывающая общественные и культурные интересы, но все-таки процедура передачи. К тому же к этому времени «рынок религиозных потребностей» оказался в значительной степени насыщен — приходам и монастырям было передано основное количество храмов, необходимых для нормальной церковной жизни.

Однако главное, что оформилось к этому моменту, — это отказ от коллегиальности, совещательности и соборности в вопросе передачи памятников церковной старины Русской церкви и их охраны. На государственном уровне функции возвращения церковной собственности были переданы от правительственной комиссии — Министерству культуры и Мин­­истерству имущества. Ни одна из общественных инициатив, предлагающих сначала обсуждать, и лишь затем передавать, так и не была реализована. Так и не возникли региональные экспертные комитеты, создание которых было предложено на совещании в Фонде культуры в январе 1991 г. Попечительские советы либо не были созданы, хотя это было предусмотрено, в частности, в отношении храмов Московского Кремля соглашением 1992 г., либо достаточно быстро прекратили свое су­ществование, как это случилось с Научно-кон­сультативным советом Новгородского Софийского собора, «почившим» к 1996 г.

Обещания патриарха Алексия (Ридигера) организовать Научный совет по культур­ному наследию Русской Православной церкви (ноябрь 1992 г.) оказались несостоятельными.

Не были созданы ни межведомственные экспертные советы, ни согласитель­ные комиссии, ни совместные контроль­ные службы министерства и патриархии, предусмотренные соглаше­ни­ем 1994 г., так же как и в самой Русской церкви не появилась единая система учета и хранения памятников православной старины.

Искусствоведческая и архитектурная комиссия при патриархе, некогда возглавлявшаяся протоиереем Владимиром Силовьевым, и Епархиальная комиссия по архитектурно-художе­ственным вопросам в Санкт-Петер­бурге во главе с игуменом Алек­сандром (Федоровым), выполнявшие декоративные функции, так и не стали серьезным надзорным и контролирующим органом. Более того, в церковной печати совершенно прекратились публикации, посвященные реставрации храмов и компетентному обращению с реликвиями и святынями, характерные для 1991—1992 гг. Тема соблюдения реставрационных норм в обращении с памятниками православной культуры ушла вместе с интеллигентным председателем Издательского отдела митрополитом Волоколамским Питиримом (Нечаевым). Передача памятников вообще вышла из сферы законодательной власти и общественного мнения. Это отражало стремление чиновников разных ведомств решать вопросы кулуарно. К тому же зависимость от специалистов расценивалась епископатом как сознательное унижение архиерейского достоинства. Церковные и светские чиновники натешились игрой в соборность и демократию...

 

Глава V.

Эпоха «нового застоя»: 1996—1999

Наступивший застой не смогло преодолеть даже заключение Пар­ламентской ассамблеи Совета Европы № 193, принятое в начале 1996 г. Вступление России в «советскую Европу» сопровождалось целым списком рекомендаций, в частности, «в кратчайшие сроки возвратить собственность религиозных организаций», независимо от того, у кого на данный момент находилось имущество. Рекомендации ПАСЕ № 1556, принятые весной 2002 г., вновь предлагали странам-участ­ни­цам гарантировать религиозным организациям реституцию ранее национализированного имущества или выплату справедливой компенсации в определенные сроки.

26 мая 1996 г. Президент подписал федеральный Закон № 54-ФЗ «О музейном фонде Российской Федерации и музеях в Российской Фе­дерации». В понятие «культурные ценности» были включены «предметы религиозного и светского характера», что в законодательстве о культуре было отмечено впервые. Очевидно, это было сделано в качестве определенной уступки церковному сообществу, настаивавшему на возможности передачи предметов культа из музейных коллекций в ведение религиозных организаций. Признавая специфику памятников религиозной культуры, Закон провозгласил статьей 15 неотчуждаемость предметов и коллекций, включенных в состав государственной части музейного фонда, а сами музейные коллекции признал неделимыми. Мера, направленная на сохранение музейного дела и культурных ценностей в России, не была безукоризненной. Понятие неделимости коллекции оказывалось неисторичным. Закон защищал сложив­шийся status quo, который возник, в частности, в результате расформи­рования уникальных собраний в церковных и монастырских ризницах и епархиальных древлехранилищах, которые отражали естественный ход сложения русской культуры. Возможность воссоздания таких уникаль­ных комплексов духом Закона не исключалась, но требовала принятия экстраординарных мер. Такие попытки, произошедшие позднее и связанные с Троице-Сергиевой лаврой и Ипатьевским монастырем, сопро­вождались драма­тическими ситуациями, разрушением музейных струк­тур и обществен­ной нестабильностью.

6—8 июня 1996 г. в Москве состоялась конференция «Проблемы современной церковной живописи», которая, помимо всего прочего, вновь предложила патриархии создать отдел по вопросам православной культуры с научно-методическим советом в его составе. Новый орган должен был осуществлять надзор за церковным искусством, наблюдение за реставрацией и хранением культурного наследия Церкви и разработку программ преподавания и исследования церковной археологии. Одновременно было принято обращение к Президенту и Гос­­думе по поводу нового закона о музеях. Это было сделано по инициативе участвовавшего в обсуждении законопроекта протоиерея Алек­сандра Салтыкова. Было заявлено, что его текст игнорирует религи­оз­ное значение художественных ценностей, что является оскорблением святыни и противоречит закону о свободе совести. Обращение предлагало учитывать насильственный характер формирования фондов после 1918 г. при определении дальнейшей судьбы музейных коллекций. При этом государство должно декларировать право собственности Русской Церкви на все хранящиеся в музеях реликвии. Обращение предлагало дополнить статью 3 нового Закона понятием «рели­ги­озные святыни», которые могут быть отчуждены из музейных фондов. Статью 15 также предлагалось существенно изменить: религиозные святыни, изъятые у Церкви, возвращаются в ее собственность, а наиболее ценные из них находятся под наблюдением и охраной государства, которое оказывает Церкви необходимую финансовую поддержку.

Впрочем, закон был уже принят. Сложнее обстояло дело с законом об охране культурного наследия. До 2002 г. в стра­не оставался в силе Закон РСФСР от 15 декабря 1978 г. «Об охране и использовании памятников истории и культуры» и документы Совмина СССР «Положение об охране и использовании памятников истории и культуры», утвержденное постановлением от 16 сентября 1982 г., и «Инструкция о порядке учета, обеспечения сохранности, содержания, использования и реставрации недвижимых памятников истории и куль­туры» от 13 мая 1986 г. Новый закон с апреля 1996 г. готовился рабочей комиссией Госдумы под руководством Тамары Гудима и Алексея Комеча. Однако к октябрю вновь дала себя знать практика блокировки закона с помощью альтернативного варианта, предложенного на сей раз петербургскими депутатами. Закон был снова снят с рассмотрения, а в декабре 1996 г. была создан новый коллектив для составления консолидированного проекта.

26 декабря 1997 г. проект федерального Закона «Об объектах куль­турного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации» был принят Думой в первом чтении. На представлении закона Т. Гудима отмечала, что депутатам известны крайне тревожные факты о варварской «реставрации» переданных патриархии па­мятников. На вопрос депутата фракции «Наш дом — Россия» Г. Вол­кова, не ужесточит ли закон возможность передачи храмов церкви, она отметила, что ограничения в этой области должны существовать, особенно в связи со зданиями, где располагаются учреждения культуры. Дума рекомендовала не стимулировать искусственно уже начавшийся процесс. Ее поддержал и депутат от КПРФ бывший министр культуры СССР Н. Губенко, сославшийся на заверения патриарха Алексия (Ридигера) о том, что у церкви недостаточно средств для возвращения всех полуразрушенных культовых объектов.

Второе чтение состоялось 20 мая 1999 г. Т. Гудима отметила активность представителей патриархии в рабочей группе, при этом в проект было включено до 80 % предложенных ими поправок. Этот вариант предполагал активное участие религиозных организаций в составлении федеральных целевых программ, а также содержал положение о передаче культовых объектов в пользование или собственность только религиозным организациям. Было подробно прописано участие религиозных организаций в охране духовного наследия. Однако законопроект был по требованию правительства снят из-за проблем процедурного характера и возвращен в стадию первого чтения в сентябре 1999 г. Принятие закона в 2002 г. было заслугой уже третьей Думы.

Тем временем архиерейский собор 1997 г., вопреки обыкновению, уделил значительно меньше внимания проблеме возвращения культурных ценностей, сделав акцент на их охране и учете. Это предполагалось осуществить за счет тесных контактов с МВД, Управлением вневедомственной охраны и Главным управлением уголовного розыска, которые никак не могли получить от патриархии опись всех церковных ценностей на случай похищения. Тема отсутствия среди духовенства подлинной церковной культуры, меры и вкуса в вопросах реставрации, что оказывает негативное влияние на внутренний духовный мир верующих и вызывает нарекания специалистов, прозвучала из уст патриарха Алексия (Ридигера) на епархиальном собрании в 1996 г. Впоследствии он к этой теме не возвращался. Очевидно, она считалась исчерпанной.

15 апреля 1997 г. министр культуры Е. Сидоров издал приказ № 253 «Об утверждении и введении в действие типовых форм документов, обеспечивающих сохранность памятников религиозного на­зна­чения». Сами формы были разработаны в соответствии с решением правительственной Комиссии по вопросам религиозных объединений 24 апреля 1996 г. и соответствовали пожеланиям архиерейского собора Русской церкви 1994 г. Нормы, содержащие требования к охране памятников, существенно не изменились, однако тексты договоров были приведены в соответствие с существующим разнообразием форм использования культовых памятников. Появились договор и обязательство о сохранности и использовании недвижимого памятника истории и культуры религиозного назначения, а также соглашение о совместном исполь­зовании памятника истории и культуры рели­гиозного назна­че­ния. К документам прилагались акт тех­нического состояния и пере­чень ремонт­но-реставрационных работ, согласованный обеими сторо­на­ми. Пользователь был обязан содержать памятник в надлежащем состоянии и нести соответствующие расходы, не допускать пристроек и не возводить зданий на его территории без согласования с госорганом, не производить переделок здания, его конструктивных и декоративных элементов как в экстерьере, так и в интерьере, допускать в здание памятника и на его территорию, при соблюдении конфессиональных правил, представителей госоргана для проверки и исследований. Госорган был обязан осуществлять финансовую поддержку по реставрации памятника, принимать на себя функции государственного заказчика на выполнение ремонтно-рестав­рационных работ, выдавать задание на проектирование и техническую документацию. Специально отмечалось, что религиозное объединение не несет ответственности за ущерб, причиненный памятнику в процессе ремонтно-реставраци­он­ных работ при соблюдении с его стороны условий договора. Если договор заключался общиной, являвшейся пользователем памятника, то обязательство предназначалось для собственника храмового здания. При идентичности прочих условий, в данном случае госорган не выступал в роли государственного заказчика при производстве работ. Совместное использование предусматривало распределение обязанностей по содержанию памятника, а двустороннее соглашение рассматривалось как не­обходимое приложение к договору. Как договор, так и обязательство содержали предписание, заключающееся в необходимости восстановления прежнего вида памятника в случае причинения ему вреда.

Несмотря на установившееся в целом затишье в области возвращения памятников православной культуры религиозным организациям, в этот период произошло несколько достаточно острых конфликтов. На VII Рождественских образовательных чтениях 1999 г. вновь об­суждалась проблема возвращения Церкви культурных ценностей. В рамках этого мероприятия 27 января проходила конференция «Христианство и культура». Священник Борис Михайлов говорил о хранящихся в запасниках музеев 60 000 икон, среди которых есть и чудотворные образа. В условиях нехватки икон во вновь открывающихся храмах такая ситуация представлялась ему недопустимой, тем более что передаваемые Церкви иконы оказываются у нее в пользовании, а не в собственности. Досталось и бывшим коллегам по цеху: «Непонимание значения иконы как святыни есть культурная поврежденность деятелей культуры». Чуть позже, выступая 1 апреля 1999 г. на «Радио Свобода», директор Эрмитажа Михаил Пиотровский говорил о том, что церковные ценности, находящиеся в фондах музея, принадлежат государству на 99 %, поскольку искусство есть достояние народа, а не конфессии. Касаясь, в частности, вопроса передачи петербургской епар­хии серебряной раки св. князя Александра Невского, изготовленной в XVIII в., он говорил о возможности изготовления за государственный счет соответствующей копии и установки ее в Троицком соборе.

Новые проблемы возникли во Владимире. Требования Церкви, по мнению директора музея Алисы Аксеновой, поставили под угрозу целостность заповедника. Музей уже демонтировал в храмах экспозиции, не имеющие отношения к церковной культуре, в частности, Музей хрусталя в Троицкой церкви. Всего заповедник передал приходам 16 храмовых зданий. Была передана и часть фондов, в том числе 300 икон для богослужебных целей. Для музея ситуация осложнялась тем, что во Владимирской области, кроме патриархии, действовала Российская Православная автономная церковь. С каждой из двух ветвей Российского Православия нужно было найти свою линию взаимоотношений. Однако общины, по мнению директора, пока не пришли к пониманию того, что памятники надо уметь хранить. Так, имела место попытка несанкционированно возвести алтарную преграду в храме Покрова на Нерли (XII в.). В Покровский монастырь был передан иконостас XVII в., и, несмотря на просьбы музея позволить продолжить наблюдение за его состоянием, монахини не допускали профессионалов к осмотру.

Особое внимание привлек вопрос о реструктуризации Сергиево-Посадского музея-заповедника и вывода его с территории Троицкой лавры. События, ожидаемые со времени президентского распоряжения в октябре 1992 г., стали активно развиваться с лета 1997 г. Основным решением проблемы стала идея создания Музея православной культуры на основе части коллекций заповедника. В феврале 1998 г. президиум Российского комитета Международного совета музеев обратился к Президенту с протестом против планов расчленения российской культуры на светскую и церковную. 23 августа 1998 г., выступая на праздновании 600-летия Саввино-Сторожевского монастыря, патриарх Алексий (Ридигер) утверждал, что в России «нет двух культур, у нас единая культура неразделимая — духовная и светская». Именно в это время, в качестве акции, рассчитанной на общественный резонанс, бы­ли внесены изменения в структуру епархиального совета Москвы. В июне 1998 г. здесь была создана Искусствоведческая и архитектурная комиссия во главе с протоиереем Владимиром Силовьевым. В ее задачи входили контроль над привлечением к реставрации и строительству храмов квалифицированных работников, знакомых с канонами церковной живописи, рецензия предлагаемых иконографических программ, а также выработка предложений относительно мест строительства новых храмов.

После активных переговоров летом 1998 г. о судьбе лаврской ризницы в прессе появилась информация о том, что вице-премьер Валентина Матвиенко поручила Минкультуры подготовить проект передачи 27 000 единиц хранения Сергиево-Посадского музея в фонды нового государственного Музея православной культуры. В «Известиях» со статьей, получившей редакционное название «Музей принадлежит народу, а не патриархии», выступили Герольд Вздорнов и Валентин Янин. Первый и являлся автором текста. Основной претензией к проекту была планируемая передача патриархии в бессрочное и безвозмездное пользование наиболее ценной части коллекции государственного музея. Предложение передать ризницу в ведение церкви расценивалось как «разбазаривание» золотого запаса страны в пользу общественной неподконтрольной государству организации. К тому же предстоящий акт рассматривался как стремление заполнить идеологический вакуум и средство клерикализации общества, которое тянут «в православие», в то время как «в цивилизованных странах вера и религия теряют свою прежнюю привлекательность». Проблему предлагалось решить, объединив усилия государственных музеев и церковных организаций в вос­становлении целостности русской культуры. В этих условиях экспозиция государственного музея стала бы осмысленной составляющей пра­вославного монастыря. Письмо заканчивалось призывом к синоду и патриарху не разрушать сложившиеся музейные структуры, предпочесть общенациональные потребности конфессиональным интересам и создать Музей православной культуры при храме Христа-Спасителя. Одновременно в прессе прозвучала критическая оценка опыта домового храма Третьяковской галереи. По мнению автора статьи, искусственность этого новообразования, стремящегося оградить музей от при­­тязаний клерикалов, не избавила общество от потенциальных конфликтов, поскольку стремление патриархии заполучить образ в без­раз­дельное пользование сохраняется, а посетителю музея навязывается клерикальное восприятие церковного искусства.

В результате подготовленные документы для создания государственного учреждения культуры Музей «Троице-Сергиева лавра», директором которого действительно должен был стать лаврский наместник, так и не были утверждены. В 2000 г. ввиду правовой и организационной невозможности создания подобного церковно-государ­ствен­­но­го музея, был найден новый компромисс, выделивший лаврскую риз­­ницу и коллекцию древнерусской иконописи в самостоятельный от­дел — филиал государственного музея-заповедника во главе с намест­ни­ком. Прочие экспозиции и помещения музея оттуда были выведены.

Параллельно разворачивался и нарастал конфликт между некоторыми представителями московского духовенства и Центральным музеем древнерусской культуры прп. Андрея Рублева, где часть церковной интеллигенции планировала создать свой альтернативный Музей православной культуры. Очередной виток противостояния был связан с возвращения коллекции икон Сергею Григорьянцу, который был осужден в советское время как диссидент. В результате у него был конфискован ряд храмовых икон, переданных в 1977 г. в музей. 25 февраля 1997 г. Бабушкинский межмуниципальный суд Москвы вынес ре­шение вернуть иконы их бывшему владельцу. Директор музея испол­нил решение суда, что вызвало возмущение околоцерковной общественности, обратившейся в прокуратуру.

Именно в это время в свет вышло уникальное издание «Сохранение памятников церковной старины в России XVIII—начала XX в.» Сборник документов был подготовлен в ГосНИИ реставрации коллективом, в который входили В. Дедюхина, С. Масленицина, Л. Шестопа­лова, Л. Лифшиц и Н. Потапова. Книга предоставляла читателю возможность ознакомиться с 218 документами 1720—1918 гг. Собранный материал был призван убедить православные общины береж­но, в соответствии с предшествующей традицией, относиться к памят­никам ста­рины, оказавшимся у них в литургическом обиходе, и дать в руки реставраторам и искусствоведам аргументы для церковно-обще­ственного диалога. Авторы сопроводительной статьи писали, что сегодня обществу и Церкви надлежит вновь начать трудный путь, который однажды уже был пройден в России, и постараться избежать на нем новых потерь.

В августе 1999 г., перед совместной поездкой с патриархом Алексием (Ридигером) на Валаам, новый министр культуры Владимир Егоров в одном из интерьвю назвал себя сторонником деликатного подхода к проблемам церковно-музейных отношений. Он отметил особенность нынешнего про­тивостояния: стороны обязательно хотят выиграть, но это поле культу­ры, а не футбольное поле. В. Егоров подчеркнул неоднородность куль­турного поля патриархии: если в Москве есть понимание того, что ежедневная эксплуатация храмов Московского Кремля ведет к их разрушению, то во Владимире настаивают на каждодневном богослужении в полном объеме. К сожалению, говорил он, даже образованное духовенство считает, что обрядовые предметы могут использоваться только для богослужения и музеефикации не подлежат. Он положительно оценил инициативу Вологодского музея по созданию иконных копий и передаче их церкви, поскольку после освя­щения «новоделов» их литургическая ценность равнозначна подлинникам. Министр пообещал, что, насколько хватит сил, он будет поддерживать взаимоприемлемые решения, учитывающие права и интере­сы каждой из сторон. Вскоре он был смещен. Другие знали, чьи инте­ресы и права должны учитываться в первую очередь... В феврале 2000 г. и. о. Президента РФ Владимир Путин назначил министром куль­туры председателя ВГТРК Михаила Швыдкого.

 

Глава VI.

В поисках нового курса: 2000—2010

Смена власти предвещала смену курса. В последние годы правления Бориса Ельцина наметилось сокращение количества храмов, передаваемых патриархии, а сама передача стала осуществляться более дифференцированно. Одновременно иерархией были сформированы новые требования к государству, связанные с передачей памятников церковной культуры не в пользование, а в собственность Церкви, а также с установлением контроля патриархии над общественнозначимыми музейными коллекциями и храмовыми ансамблями. Кандидату в президенты нужно было расширить фронт собственной поддержки и по возможности дистанцироваться от прежнего курса. К тому же наметился дефицит как государственного бюджета, так и национальной идеологии. Обе недостачи государство намеревалось преодолеть за счет очередного этапа олигархической приватизации. И бремя формирования идеологии, и бремя содержания культуры было решено переложить с государственных плеч на церковную выю. Госаппарат стремился стать «эффективным собственником» и избавиться от «непрофильных активов», передавая их близкому по профилю предприятию: храмы возвращались РПЦ.

Уже 28 марта 2000 г. Владимир Путин подписал правительственное распоряжение № 464-р о передаче в безвозмездное пользование патриархии церкви Покрова Богородицы в Филях. Деяние было оценено в диапазоне от «первый подарок Путина Православной церкви» до победы общины в многолетней борьбе. Распоряжение явилось полной неожиданностью как для музея прп. Андрея Рублева, так и для Министерства культуры. Возможность возобновления богослужений в Филях спровоцировала новую волну критики в адрес Музея древнерусского искусства. История музея представлялась православной общественностью так, будто бы уже в конце 1980-х гг. он был назначен «сверху» в экспериментальные площадки по отработке взаимодействия с патриархией и зародышем будущего Центра православной культуры. Со стороны очевидно, что как Свято-Тихоновский институт, созданный в 1992 г. белым московским духовенством, стал альтернативой Московской Духовной академии и лаврскому монашеству, так и новый музей в Андрониковом монастыре должен был превратиться в оппозицию ультрамонтанскому «загорскому» церковно-археологическому кабинету и лаврской ризнице, которую возглавил архимандрит Феогност (Гузиков). Православный менталитет допускал, что икона может находиться в музее, но это должен быть «свой музей». Уход в мир иной прежнего директора Софии Вашлаевой в 1994 г. и приход Геннадия Попова обозначал резкую смену курса и переход сторонников создания Центра в оппозицию. Директора обвиняли в кадровой политике, связанной с увольнением «православных кадров» и в нецелевом расходовании средств, выявленном в ходе проверок. Сообщалось, что к началу 2000 г. в Таганском суде Москвы слушались 11 дел уволенных и сотрудников Музея и что 23 декабря 1999 г. на общем собрании музейного коллектива директору было выказано недоверие. Руководство обвинялось и в отказе от выработки новых принципов экспонирования церковных памятников. Этот конфликт привел к многочисленным проверкам музея Счетной палатой РФ в 1995—1997 г. и министерством культуры в 2003 и 2007 г. Так, в приказе министерства от 11 марта 2003 г. за подписью заместителя министра А. А. Голутвы «О результатах проверки финансово-хозяйственной деятельности Центрального музея древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева» говорилось о фактах финансово-хозяйственных и дисциплинарных нарушений.

Приказ о новой проверке был подписан М. Е. Швыдким 29 октября 2007 г. Околоцерковная общественность интенсивно обсуждала проблемы музея, пытаясь доказать его ненужность…

В то же время достоянием гласности стали разрушения церковной старины в Дмитрове. В 1993 г. в Борисоглебском монастыре с собором свв. Бориса и Глеба первой половины XVI в. и другими постройками XVII в. возобновилась монашеская жизнь во главе с архимандритом Романом (Гавриловым). Уже тогда он попытался разобрать Святые врата для проезда личного автотранспорта. Следующим деянием был слом и золочение деревянного креста надвратной Никольской церкви. Книги, оставленные городской библиотекой в настоятельском доме, были сожжены братией во главе с иеромонахом Филаретом на большом костре. Была разобрана Северо-западная башня XVII в., на стене которой сохранился темперный рисунок того же столетия, изображавший монастырь. Часть монастырского кладбища была отправлена на свалку. Туда же были свезены остатки фундаментов «дмитровлагского дома», частично сложенного из могильных плит, и первоначальные белокаменные пороги, часть сводов погребов и цоколя собора XVI в. Были полностью переделаны настоятельские кельи XVII в., отреставрированные на 70 % в 1988 г. В публикации утверждалось, что реставрационные работы на культовых памятниках Подмосковья за счет средств патриархии повсеместно проводились с грубейшими нарушениями закона об охране памятников. При этом Управление охраны памятников области в лице начальника С. Анохиной обвинялось в заинтересованности «сбагрить» с рук аварийную «развалюху» и не отвечать за ее состояние.

Одновременно обострилась ситуация в Тобольске в связи с передачей Тобольско-Тюменской епархии части зданий архитектурного музея-заповедника на территории кремля для организации там архиерейской резиденции и семинарии. Софийский собор был передан церкви еще в 1991 г.

12 октября 2000 г. появилось обращение сотрудников музея, направленное министру культуры, представителю Президента по Уральскому округу, патриарху и местным губернаторам, в этом обращении епархия обвинялась в «уничтожении культурных памятников». Письмо свидетельствовало о рассеивании иллюзий местной интеллигенции по поводу роли Русской Церкви в ее нынешнем виде в возрождении культурной и духовной жизни. 17 ноября в прямом эфире Тобольского телевидения мэр города В. Воробьев распорядился создать комиссию по проверке изложенных в письме фактов и обратился в городскую прокуратуру. Протоиерей Алексий Сидоренко выступил на защиту епархии, сразу же перейдя в нападение на музейщиков. Музей обвинялся в том, что превратил Софийский двор в бомжатник. Епархия, имея лицензию на реставрационную деятельность, напротив, привела в порядок собор, территорию вокруг здания бывшей консистории, монашеского корпуса и Красной гостиницы. Спорным оставался лишь архиерейский дом. Осложнилась ситуация вокруг другого Софийского собора. Вологодская епархия выразила протест против раскопок у церковных стен, поскольку в этой части соборной площади в 1883 г. был похоронен протоиерей Василий Нордов, и археологические работы были интерпретированы епископом Максимилианом (Лазаренко) как глумление над могилой.

Впрочем, Тобольской епархии в это время было что защищать и от чего защищаться. Еще в декабре 1999 г. в Калининском районном суде Тюмени под председательством судьи Галины Черкасовой и с участием прокурора Грачева началось повторное рассмотрение уголовного дела по обвинению наместника Свято-Троицкого монастыря игумена Тихона (Бобова; р. 1954) по ст. 243, ч. 2 Уголовного кодекса РФ: «Уничтожение памятника истории и культуры общероссийского значения». Первый суд состоялся 4 октября. Наместник обвинялся в сносе деревянного здания на территории монастыря и его «восстановлении в кирпичном исполнении», однако был оправдан «за недоказанностью вины». Прокуратура подала кассационный протест, поскольку судебное решение было принято под давлением общественности. Подлеправославная пресса действительно обвинила местную инспекцию по охране памятников и ее руководителя А. Панфилова в том, что, обладая функциями заказчика, эти органы своевременно не разработали проектно-сметную документацию.

Двумя годами позже, 13 августа 2003 г., губернатор Тюменской области Сергей Собянин давал пресс-конференцию. На вопрос ГТРК «Регион-Тюмень», сможет ли церковь достойно содержать памятники культуры, вызванный только что состоявшейся передачей епархии Петропавловской церкви Свято-Троицкого монастыря, губернатор обвинил музеи в доведении церквей до безобразного состояния. Он также заявил, что все изъятое у церкви должно быть ей возвращено и что выставлять в церквах мамонтов, медведей и «прочие наглядные пособия» является кощунством. К тому же он подчеркнул, что после подобных передач государственный бюджет перестает содержать церковные здания, в чем видится несомненная государственная выгода. В 2006 г. он стал главой президентской администрации.

Новая Дума вновь вернулась к закону, призванному охранять культуру. 26 апреля 2000 г. консолидированный проект был предпочтен «петербургскому варианту» и принят к рассмотрению в первом чтении. При его обсуждении депутат из «Регионов России» Анатолий Грешневиков не просто поставил вопрос, поддерживается ли данный законопроект церковной иерархией, но и предложил, чтобы в законопроекте был четко определен «хозяин» церковных памятников, который бы единолично определял уровень их сохранности. Представлявшая закон Елена Драпеко отвечала, что «определение уровня сохранности» должно быть возложено не на хозяина, а на государственную экспертизу, а хозяин, будь это и религиозная организация, обязан нести бремя содержания.

В то же время 5 августа 2000 г. новый налоговый кодекс (часть 2, раздел 8, глава 21, статья 149) к числу операций, не подлежащих налогообложению, отнес ремонтно-реставрационные работы, выполняемые на культовых зданиях, находящихся в пользовании религиозных организаций, за исключением археологических работ, а также строительные работы по воссозданию утраченных культовых сооружений. Подобный процесс облегчения церкви финансового бремени при обращении с культурным наследием происходил и на региональном уровне. 28 января 2000 г. Дума Великого Новгорода освободила от налога на недвижимость памятники культуры культового назначения, находящиеся в собственности, владении, пользовании или распоряжении у религиозных организаций.

Однако событием года в области отношения патриархии к культурному наследию и имущественному вопросу стал архиерейский собор 13—19 августа 2000 г. В принятых здесь «Основах социальной концепции» раздел о культуре (XIV.2) понимает этот феномен исключительно в его актуальном значении. Из контекста совершенно очевидно, что под «наследием прошлых веков» и «культурными традициями» имелась в виду лишь та система ценностей, которую определяет и формирует синодальная бюрократия. Этот «новодел» и предлагался обществу в качестве собственной истории. Вопросы охраны, восстановления и развития исторического и культурного наследия, включая заботу об охране памятников истории и культуры, были отнесены концепцией к области соработничества Церкви и государства (III.8д). Вопрос соотношения законодательных норм и сиюминутных приходских потребностей в деле реставрации и приспособлении памятников церковной старины в документе не ставился.

Напряженный уровень взаимных ожиданий отразило обращение собора к Президенту. Здесь, в частности, говорилось: «Государство беззаконно изъяло у Церкви собственность, посвященную Богу... заведомо не подлежащую никакому отчуждению». В пример России ставились страны Центральной и Восточной Европы, осуществившие реституцию: «В России этот процесс не только не завершен, но по-настоящему и не начат». Тогда же первый и единственный раз В. Путину поставили в пример его предшественника, много сделавшего для возвращения церкви ее имущества: сегодняшнее государство не предпринимает для этого почти никаких усилий. Прозвучало требование передавать культовое имущество не в пользование, а в собственность. Собор предложил Президенту начать переговоры о полной или частичной компенсации утраченного. Проблемы нынешних пользователей были собором проигнорированы — они не считались препятствием к возврату церковной собственности.

Общество было поражено жесткостью заявлений. Заместитель начальника Главного управления внутренней политики Президента С. Абрамов назвал письмо «излишне категоричным» и «не совсем корректным». Однако в социальной концепции упоминалась возможность акций гражданского неповиновения. Это заставляло серьезно отнестись к требованиям патриархии и заняться разработкой собственной концепции церковно-государственных отношений. В результате промежуточный ответ на вызов архиерейского собора сформулировал замначальника отдела по взаимодействию с религиозными организациями администрации Президента Александр Кудрявцев на семинаре «Религия и СМИ» в Нижнем Новгороде в марте 2001 г. Подчеркнув светский характер российского государства, он заявил, что вопрос о реституции имущества, в том числе и церковного, в дореволюционное состояние должен быть снят с повестки дня.

7 декабря 2000 г. мэр Москвы подписал новое распоряжение «Об упорядочении передачи объектов недвижимости религиозным организациям Русской Православной церкви и других конфессий», усложнившее существующую процедуру. Заявление общины, которое должно быть рассмотрено в двухмесячный срок, сопровождалось пакетом архивных справок и документов, подтверждающих как факт религиозного назначения здания, так и его конфессиональную принадлежность. Очевидно, на столице обкатывалась будущая общероссийская практика. Именно с 2001 г. в общественной жизни наметилась тенденция к инициативе государства в деле передачи памятников, которая в 2004 г. обрела конкретные очертания. Вообще в это время именно имущественный аспект церковно-государственных отношений выходит на первый план.

7 июня 2001 г. закон об охране культуры был принят Госдумой во втором чтении. Тема «религиозных» поправок привлекла всеобщее внимание. Представлявший фракцию «Единство» и интересы патриархии Александр Чуев предложил поставить на отдельное голосование поправки 134 (к статье 49.2: возможность нахождения памятников и ансамблей религиозного назначения, входящих в число особо ценных объектов культурного наследия, в собственности религиозных организаций), 143 (памятники религиозного назначения, в том числе входящие в состав историко-культурных заповедников, могут передаваться в собственность только религиозным организациям), 153 (к статье 52: религиозные организации осуществляют право пользования передаваемыми объектами культурного наследия религиозного назначения в соответствии со своими внутренними установлениями) и 179 (к статье 59.2: в случае, если объект культурного наследия религиозного назначения входит в состав историко-культурного заповедника и находится в собственности, пользовании или на ином законном основании у религиозных организаций, режим использования этих объектов устанавливается с учетом внутренних установлений религиозных организаций.

Во время полемики депутат утверждал, что запрет на передачу патриархии в собственность особо ценных объектов блокирует возврат церковной собственности вообще и препятствует сохранению этих памятников, поскольку религиозные организации справляются с этой задачей значительно лучше государственных учреждений. Е. Драпеко парировала эти замечания существующей статистикой: из 5000 объектов, которые могут быть переданы церкви, планируется временно изъять только 250, причем лишь 168 из них — это особо ценные памятники. Нонсенсом было признано и то, что местной общине — «двадцатке» передавались бы памятники всемирного значения. В ее выступлении отмечалось, что патриархия не готова принять особо ценные памятники как по уровню своего отношения к культуре, так и в связи с отсутствием научно-реставрационной базы. По поводу «внутренних установлений» было справедливо отмечено, что это внутреннее дело конфессии, и они признаются государством в той мере, в которой не противоречат законодательству. Это делает излишним их упоминание в законе. А. Чуев пытался возразить, что особо ценные памятники могут быть переданы централизованным религиозным организациям и что упоминание внутренних установлений есть всего лишь следствие уважения государства к конфессии, но в результате поправки были провалены большинством голосов.

Пресловутые «внутренние установления» религиозной организации, которые в жизни Русской Церкви зачастую сводятся к известной формуле «аще настоятель изволит, такожде и творим» или «архиерей всегда прав», впервые появились в федеральном Законе «О свободе совести и о религиозных объединениях» 9 сентября 1997 г. Статья 15 гарантировала, что религиозные организации действуют в соответствии со своими внутренними установлениями, если они не противоречат законодательству Российской Федерации. Внутренние установления упоминаются в Трудовом кодексе Российской Федерации (декабрь 2001 г.), в частности в главе 5 «Особенности регулирования труда работников религиозных организаций». Так, их соблюдение предполагалось при заключении трудового договора (статья 343), установлении режима рабочего времени (статья 345) и определении материальной ответственности работника (статья 346), но лишь в том случае, если они не противоречат Конституции, настоящему кодексу и иным федеральным законам. Вообще же «внутренние установления» в жизни церкви оказываются настолько расплывчатым и неопределенным явлением, что само их четкое и однозначное определение в рамках существующего канонического права оказывается не всегда возможным.

5 июля проект федерального Закона «Об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации» № 99109360-229 был принят в третьем чтении, однако уже 20 июля Совет Федерации наложил на него свое вето. Лидеры столичных субъектов посчитали, что отсутствие в Законе четкого разграничения собственности на памятники между субъектами и федерацией существенно нарушает их права. В результате демаршей региональной элиты была создана депутатская согласительная комиссии для преодоления разногласий по указанному Закону. Закон будет принят летом 2002 г.

Уже 6 июля в Думе прошли парламентские слушания на тему «Проблема законодательного обеспечения государственно-церковных отношений в свете социальной концепции Русской Православной церкви». Правительству было рекомендовано совершенствовать порядок передачи религиозных памятников культуры патриархии. Однако правительство, судя по всему, исполнило рекомендацию ранее, чем она появилась на свет. 30 июня 2001 г. Председатель Правительства Михаил Касьянов подписал постановление № 490 «О порядке передачи религиозным организациям находящегося в федеральной собственности имущества религиозного назначения». Оно касалось не только религиозных зданий, но и недвижимого имущества, исторически связанного с культовыми организациями, окружающих их земельных участков, а также находящихся в музеях икон и реликвий. Впоследствии постановление неоднократно редактировалось: 3 октября 2002 г. (№ 731), 8 августа 2003 г. (№ 475), 1 февраля 2005 г. (№ 49). Основной формой передачи было бессрочное и безвозмездное пользование. Бессрочность не предполагала вечности, а была рассчитана на добрую волю собственника-государства.

Согласно постановлению, передача имущества в собственность могла осуществляться при условии обеспечения его сохранности и использования в уставных целях. Передача памятников культуры осуществлялась Минимуществом по согласованию с Минкультуры. Основанием для рассмотрения вопроса было письменное обращение религиозной организации, дополненное копией устава и свидетельства о госрегистрации, согласием третьих лиц в случае наличия ограничений, документами о конфессиональной принадлежности имущества и справкой госоргана охраны памятников. В случае принадлежности имущества к объектам культурного наследия список расширялся за счет заключения госоргана охраны памятников о возможности передачи, копии паспорта памятника или исторической справки, акта о техническом состоянии памятника и проекта охранного договора или обязательства. Музейные предметы и коллекции могли передаваться религиозным организациям в пользование или совместное использование на основании договора, условия которого определялись по согласованию с патриархией или епархией, а сам договор утверждался в Минкульте. Указанные предметы могли быть переданы религиозной организации в безвозмездное пользование на определенный срок или на период существования самой организации. В этом случае предоставлялись дополнительные документы: справка органа внутренних дел о состоянии охраны объекта, пожарной и охранной сигнализации и письмо учреждений культуры, за которыми было закреплено указанное имущество, с упоминанием характера его использования и согласием (несогласием) с передачей его церкви. Минимущества должно было принять решение о передаче или отказать в ней в двухмесячный срок. Впоследствии такое решение принималось распоряжением Правительства, подготавливаемым федеральным агентством. 9 ноября 2001 г. распоряжением № 3236-р Минимущества делегировало своим территориальным органам полномочия по передаче религиозным организациям имущества, находящегося в федеральной собственности. Тогда же были утверждены методические рекомендации, определяющие порядок рассмотрения этими органами текущих дел.

Противники идеи передачи патриархии памятников культуры усмотрели в этом распоряжении реванш «церковников» за принятие в новом чтении закона об объектах культурного наследия, в который не были включены патриархийные поправки. По их мнению, документ не только покушался на целостность музейных собраний, гарантированную законом 1996 г., но и неоправданно расширял перечень имущества религиозного назначения, включая сюда не только здания, предназначенные для богослужений, но и «иные культовые комплексы», построенные для обеспечения религиозных обрядов и церемоний.

Издание распоряжения № 490 подстегнуло местные амбиции. 5 октября 2001 г. староста Казанского собора в Санкт-Петербурге протодиакон Василий Марков обратился с письмом № 905 к директору Русского музея Владимиру Гусеву, где содержалось предложение вернуть находящиеся в музейном собрании иконы и религиозные картины, исторически принадлежавшие собору. В своем письме № 1970/1 от 17 октября директор напомнил соборянам, что еще в 1998 г. им была направлена справка с перечнем хранящихся в музее икон из Казанского собора: кроме указанных, других не было. В письме сообщалось, что музей категорически возражает против изъятия из музейного собрания художественных ценностей, что нарушило бы закон о музейном фонде 1996 г., тогда как пресловутое постановление № 490 лишь определяет механизм передачи, но не обязывает ее осуществлять. Наиболее приемлемым решением вопроса признавалось изготовление копий. На основе соглашения между Духовной академией и Академией художеств на безвозмездных началах для собора уже были изготовлены копии 12 картин из соборного иконостаса кисти В. Боровиковского, В. Сазонова, Г. Угрюмова, С. Щукина и М. Воинова. Копирование проводилось в период 1996—2001 гг. в помещениях Русского музея. В 1990—1991 гг. художниками-реставраторами Музея были воспроизведены еще четыре картины, а в настоящее время изготавливаются иконы для Царских врат. Еще 5 картин с 1994 г. находятся на временном хранении в соборе (акты выдачи № 4044 от 2 июня 1994 г. и № 4049 от 5 июля 1994 г., последний акт сверки экспонатов № 30 от 6 июня 2001 г.).

Настоятеля Казанского собора протоиерея Павла Красноцветова такой ответ не удовлетворил. Уже 11 ноября в новом послании он утверждал, что в «религиозном смысле разница между подлинными иконами и современными копиями огромна», поскольку «иконы содержат память о молитвах бесчисленного количества верующих, которые в течение более чем ста лет молитвенно обращались перед ними к Богу». Он предложил, чтобы копии, по мере их изготовления, заменяли иконы в музейной экспозиции, что позволило бы вернуть их на свое законное место без ущерба для музея. Осмотрительность Русского музея была продиктована не только корпоративным интересом. К этому времени в Казанском соборе уже произошли существенные искажения первоначального облика святыни, продиктованные исключительно утилитарными интересами митрополии. Вопреки своему первоначальному историческому месту соборный иконостас в 1999 г. был выдвинут к солее. Это требование патриарх Алексий (Ридигер) и митрополит Владимир (Котляров) пытались обосновать тем, что для проведения помпезных архиерейских служб с участием многочисленного духовенства алтарное пространство должно быть максимально расширено. Из этих же соображений широкие мраморные подъемы, ведущие из соборного подпола в алтарь, были закрыты железными крашеными щитами и вместо них были устроены узкие металлические лестницы. В жертву епископскому тщеславию была принесена церковная память и красота.

В то же время появился ряд законопроектов, подготавливающих идею реституции в умах законодателей. Осенью 2001 г. Сергей Глазьев опубликовал проект закона «О социальном партнерстве государства и религиозных организаций». Такое взаимодействие должно было осуществляться на основе договоров (статья 5), в том числе и в области совместного использования, охраны и восстановления культовых объектов, являющихся памятниками истории и культуры (статья 10). Статья 7 вводила понятие религиозного правопреемства, на основе которого должны были быть признаны имущественные права религиозных организаций на отчужденное имущество. Предполагалось, что государство принимает необходимые меры для передачи традиционным религиозным организациям отторгнутых у них культовых комплексов за рубежом (статья 24).

Закон не обсуждался и не был принят. Однако активное участие российского МИД и консульства в Ницце (Франция) осенью 2005—зимой 2006 г. в возвращении православного собора свт. Николая, построенного здесь в 1912 г., принадлежавшего царской семье и находящегося в юрисдикции Вселенского Патриархата, в ведение Российской Федерации идеально соответствовало нормам, прописанным в этом документе. 20 января 2010 г. суд высшей инстанции г. Ницца признал право собственности на этот храм за Российской Федерацией, посчитав ее таким образом «наследницей династии Романовых».

Состоявшееся решение вызвало удовлетворение министра культуры Александра Авдеева, который до этого был послом РФ во Франции. Во Франции же подобное решение было расценено как очередная попытка Кремля использовать Церковь и церковную старину в политических целях, теперь уже — в области международных отношений. После совершившегося в 2007 г. воссоединения Русской Православной Церкви за границей с московской патриархией Архиепископия Русских церквей во Франции осталась крупнейшим религиозным объединением в Европе, исторически связанным с русской культурой, но пребывающим вне сферы влияния московской патриархии. Попытка утверждения контроля над этим объединением хорошо вписывается в концепцию создания идейно-политического блока за рубежом, получившего название «Русский мир». И это не единственный случай: в 2009 г. в российскую собственность вернулось храмовое подворье в г. Бари, Италия, а также комплекс зданий Русской Духовной миссии в Иерусалиме. Настоятель собора в Ницце протоиерей Жан Гейт в этой связи заметил, что «эта традиция, когда политические лидеры используют символы русской славы для укрепления поддержки режима, уходит корнями во времена Ивана Грозного». Впрочем, судебное решение, вызвавшее шок во французском обществе, будет опротестовано Русской православной культовой ассоциацией, которая, в соответствии с французским законодательством, в 1909 г. заключила с царской семьей договор аренды на 99 лет и теперь может рассматриваться как законный правопреемник расстрелянного императора.

Почти сразу же за этим событием 27 января 2010 г. появилась информация, что администрации Президента РФ, в соответствии с решением правительства, будет участвовать в торгах, объявленных Французской республикой, по приобретению участка земли на набережной Бранли в Париже. В официальном сообщении не скрывалось, что участок приобретается с целью строительства здесь православного храма московской патриархии и русского религиозно-культурного центра — с видом на Эйфелеву башню. Разговор о возможности приобретения или выделения в Париже земли для строительства храма РПЦ поднимался еще в октябре 2007 г. во время визита во Францию патриарха Алексия (Ридигера). Стоимость участка составляет более 60 миллионов евро, которые весьма пригодились бы в России, в том числе и будучи выделенными на грамотную реставрацию церковной старины. Участие в торгах именно в это время далеко не случайно: 2010 г. объявлен годом России во Франции. Это создало благоприятную общественную конъюнктуру для покупателей из России, и уже 8 февраля РФ была объявлена победителем. Совпадение? Везение? Неофициальная сделка с властями? Внешнеполитическая цель такого строительства — вытеснение русской православной эмиграции из общественной жизни во Франции — очевидна. Таким образом, (ре-)конструкция православной культуры оказывается тесно связана с далеко не религиозными задачами…

Этим же целям служила и передача церковной старины в самой России. В начале 2000-х гг. законопроект С. Глазьева, готовивший общество к расставанию с памятниками культуры, не был единственным. К 2004 г. появились новые идеи подобного свойства, а также появилась информация о намерении Госдумы включить их в планы ближайшего рассмотрения. Предположительно, это был вброс информации, рассчитанный на проверку общественного мнения. Речь шла о реституции в обмен на исполнение Русской Православной Церковью ряда общественных функций. Новые проекты были связаны с именем депутата А. Чуева. Закон именовался «О восстановлении прав религиозных организаций на имущество религиозного назначения и иное принадлежащее им имущество, национализированное или муниципализированное до 1991 года и находящееся в собственности Российской Федерации, субъектов Российской Федерации или муниципальных образований» и был подготовлен еще 18 ноября 2003 г. В реституции могло быть отказано только в том случае, если имущество не принадлежало религиозной организации или же если это имущество, прежде всего особо ценные объекты культурного наследия, в соответствии с действующим законодательством находилось исключительно в государственной собственности. В этом случае религиозной организации должна быть предложена иная форма его использования. В случае с объектами культурного наследия срок возвращения мог быть установлен в соответствии с созданием религиозной организацией необходимых условий для хранения памятников старины, но не мог превышать трех лет. Музейные предметы религиозного значения должны были быть переведены в негосударственную часть музейного фонда России. Решение о реституции принималось соответствующими органами власти на основе заявления религиозной организации. В то время еще трудно было предположить, что эти проекты были лишь прелюдией к подобному документу, подготовленному Министерством экономического развития Германа Грефа в сентябре 2004 г.

24 мая 2002 г. в редакции, предложенной согласительной комиссией, был, наконец, принят Закон № 73ФЗ «Об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации». 14 июня Закон был одобрен Совфедом и 25 июня подписан Президентом. На этом этапе принятия Закона поправки, выгодные руководству патриархии, но отвергнутые Думой, лоббировались уже сенаторами. Появился, в частности, пункт об обязательном согласовании с религиозными организациями всех вопросов, касающихся использования памятников «религиозного назначения» и о расширении понятия «памятники религиозного назначения». Однако все поправки клерикального характера были отклонены. В результате Закон определил памятник как особый вид имущества (статья 1.2). Специфика памятников религиозной культуры была ограничена их богослужебным использованием, однако существовало и понятие ансамбля религиозного назначения, более сложного по составу. Статья 8 предусматривала, что религиозные объединения наравне с общественными организациями вправе оказывать содействие органам охраны памятников в сохранении, использовании и популяризации культурного наследия, однако Закон признавал приоритет государства в области научно-методического обеспечения такого сохранения и использования. Статья 47.2 предполагала, что воссоздание утраченного объекта культурного наследия религиозного характера принимается правительством с учетом общественного мнения и мнения религиозных организаций. Однако отсутствие положений о государственном реестре памятников и историко-культурной экспертизе, принятие которых откладывалось до 31 декабря 2010 г. открывало возможности для безнаказанного искажения и разрушения памятников культуры, в том числе и религиозными организациями.

24 сентября 2002 г. в Издательском Совете патриархии состоялся круглый стол «Сохранение и пропаганда культурного наследия: взаимодействие государства и Православной церкви», созванный совместно с аппаратом уполномоченного по правам человека и фондом Конрада Аденауэра. Выступавший здесь священник Борис Михайлов посчитал принятый закон антицерковным, поскольку в момент его принятия были «вероломно» исключены поправки, перечеркнувшие участие патриархии в его разработке. Было отмечено, что сохранение памятника культуры всегда связано с ограничением его функционального использования, тогда как нещадная богослужебная эксплуатация храмов приводит к настоящему вандализму в отношении святынь. Одной из конкретных проблем сохранения была названа лишь неготовность к диалогу конкретных священников и чиновников, поскольку, по словам протоиерея Бориса Даниленко, на место Павла Флоренского к престолу встали вчерашние трактористы и маляры. В этой связи прозвучало пожелание связанного с патриархией Сергея Белякова не замыкаться на личностях, а создать общественный орган, способствующий разрешению конфликтов.

В 2002 г. приоритеты в определении норм взаимоотношений церкви и культуры начали определенно переходить от законодательной власти и Минкульта к Минимущества. Именно им был предложен новый типовой договор между музеем и религиозной организацией по совместному пользованию имуществом культового назначения. Документ оперировал понятием «внутренних установлений», которое было отвергнуто законодателями. Нормы контроля были ограничены исполнением этих установлений. Осмотр объекта мог производиться в любое время в течение рабочего дня с соблюдением установленного режима богослужений. В случае, если интерьер не относился к предмету охраны, обеспечение доступа лиц во внутренние помещения не должно было вменяться в обязанность религиозной организации. Остальные положения наследовали пунктам документов 1997 г. Запрещалось производить работы, изменяющие предмет охраны объекта, в том числе побелку и покраску стен, покрытых живописью, а также работы по восстановлению, подновлению и ремонту живописи, лепнины и предметов внутреннего убранства, без письменного разрешения госоргана охраны памятников и соблюдения других требований. Воспрещалось заселять помещения объекта и другие расположенные на его территории здания жильцами для проживания как временного, так и постоянного характера, за исключением помещений, специально предназначенных для проживания монашествующих и церковного причта.

Кроме Минимущества в качестве стороны, заинтересованной в церковной реституции, проявили себя полпред Президента в Центральном округе Георгий Полтавченко и его аппарат. 25 января 2002 г. в Москве состоялась научно-практическая конференция «Государство и традиционные религиозные объединения. Концептуальные основы взаимоотношений на примере субъектов Российской Федерации Центрального федерального округа». Ее рекомендации предлагали правительству усовершенствовать порядок передачи памятников культуры религиозным организациям. Церковно-общественный форум «Духовно-нравственные основы демографического развития России» 18—19 октября 2004 г. в Москве также проходил при активном участии полпредства. Обращаясь к руководителям органов государственной власти, форум в своей резолюции предложил им «разработать действенный механизм передачи памятников культуры и архитектуры религиозным организациям в целях их дальнейшего использования как в богослужебной практике, так и для социального служения». Рекомендации расширенного заседания Совета руководителей Центрального федерального округа «Духовно-нравственное возрождение регионов: опыт взаимодействия с Русской Православной церковью» (21 июля 2004 г., г. Курск) содержали установку о социальном партнерстве церкви и государства. В перечень поручений по итогам заседания, утвержденный Г. Полтавченко 20 августа 2004 г., были включены такие положения, как: Министерству культуры — изучить возможность более широкого участия религиозных организаций в федеральной целевой программе «Культура России», распространить опыт Троице-Сергиевой лавры в практике управления государственным музеем на другие музеи Центрального федерального округа, расположенные на территориях монастырей, разработать действенный механизм передачи памятников культуры религиозным организациям в целях их дальнейшего использования как в богослужебной практике, так и в качестве объектов духовного и культурного наследия.

Именно в это время общество в различных его проявлениях задумалось о культурных потерях. Было отмечено катастрофическое сокращение государственного финансирования на реставрацию памятников старины — с 2,5 миллиарда рублей в современных ценах в 1979 г. до 661 миллиона рублей в 2000 г. Издание «Век» привело удручающую статистику, собранную Константином Михайловым: за последние десять лет в России погибло более 2500 памятников истории и культуры со скоростью 151 памятник в год. В этом списке памятники культуры, находящиеся в распоряжении у Русской Церкви, составили заметную часть. 10 августа 1997 г. после праздничной службы сгорел храмовый ансамбль (1753—1757) в селе Верхняя Мудьюга Архангельской области. В 1990-е гг. в Ломоносовском районе Ленинградской области сгорела часовня свт. Николая Чудотворца, в 1994 г. в с. Мелихово Чеховского района Московской области пожар уничтожил деревянную церковь Рождества Христова (1757), в сентябре 2000 г. — церковь Богоявления Господня (1673) в с. Семеновское Мытищинского района той же области, в 1995—2000 гг. в Новгороде вместо реставрации епархия снесла дом Передольского, в Твери была разрушена часовня Христорождественского монастыря (начало ХХ в.). По инициативе настоятеля в 1993 г. были уничтожены настенные росписи XIX в. в церкви свв. мчч. Флора и Лавра на Зацепе в Москве. Список оставался открытым.

В условиях, когда Русская Церковь не только не возвышала голос в защиту культурного наследия, но и сама оказалась в авангарде его приспособления, искажения, а иногда и разрушения, в роли защитников культуры выступили националистические и неоязыческие организации. Так, 1 марта 2004 г. был зарегистрирован региональный общественный фонд содействия возрождению русских традиций «Верность и Жизнь» во главе с Семеном Токмаковым, более известным как руководитель группировки «Русская цель» и лидер Народной национальной партии. За изменением имиджа скрывалось стремление к легализации собственной националистической деятельности через патриотизм. Одной из целей движения являлось содействие в восстановлении храмов, а современное разрушение культурного наследия объяснялось «западным мышлением» и строительством капитализма в России.

Свои права отстаивали и язычники. Содружество Природной Веры «Славия» проповедовало народное поклонение природным объектам и памятникам старины и обвиняло Русскую Церковь в безразличии к народным святыням — селищам, городищам, курганам, источникам, ручьям, камням, почитаемым деревьям, священным рощам и другим объектам, которым в условиях принятия нового земельного кодекса грозило уничтожение. Содружество предложило свой «План действий в защиту святынь народов России», предусматривающий сбор соответствующей информации и четкую систему взаимодействия с научными учреждениями, государственными чиновниками и общественными организациями.

Проблемы сохранения церковных памятников, переданных патриархии в 2003—2004 гг., постепенно стали преобладать над вопросами, связанными с передачей их религиозным организациям. Однако эти проблемы не были исключительно церковными — в православной среде они лишь обретали свою специфичность. Разрушение и приспособление памятников приходами и монастырями в значительной мере были следствием общественного равнодушия и прагматизма в отношении собственной истории и культуры. Аналитический доклад Счетной палаты в 2003 г. охарактеризовал состояние объектов культурного наследия, принадлежавших государству, как неудовлетворительное. Значительная часть памятников нуждается в принятии срочных мер по спасению их от разрушения, повреждения и даже уничтожения. Нормативные правовые акты для урегулирования правовых отношений в области сохранения, владения, пользования, распоряжения и государственной охраны памятников истории и культуры оставались неразработанными, а существующие инструкции не соблюдались. Официальные документы 34 особо ценных объектов культурного наследия народов Российской Федерации, в том числе по Троице-Сергиевой лавре, не были утверждены в установленном порядке.

В 2005 г. Счетная палата предъявила отчет о результатах проверки исполнения законодательства при использовании объектов исторического и культурного наследия федерального значения и распоряжении ими в период 1992—2002 гг. в Москве и Санкт-Петербурге. В качестве одного из основных чиновных нарушений были отмечены снос и изменение памятников, в том числе и в виде их «воссоздания» из современных материалов. Не были приняты меры по созданию нормативно-правовой базы государственной охраны объектов культурного наследия и формированию единой структуры органов государственной власти и подведомственных организаций, осуществляющих мероприятия по государственной охране объектов культурного наследия федерального значения. К тому же созданное Минимуществом и Минкультуры агентство по управлению и использованию памятников истории и культуры не являлось государственным органом исполнительной власти и не было уполномочено принимать решения в области государственной охраны объектов культурного наследия.

Однако факт существования серьезных проблем, связанных с охраной и реставрацией используемых патриархией памятников, получил официальное признание, по крайней мере, в Москве. 17 апреля 2003 г. здесь была создана межведомственная комиссии по объектам культового назначения, подлежащим ремонту и реставрации. Этому предшествовал скандал, вызванный уничтожением четырех колонн нижнего яруса Монетного двора в охранной зоне Кремля при строительстве церковной лавки Казанского собора, которые помощник старосты прихода Иван Шинкарев посчитал «новоделами 1994 г.». Решение о строительстве-«воссоздании» церковной лавки в виде нового двухэтажного магазинчика вместо прежнего маленького киоска общей площадью 235 кв. м. в формах XIX в. было принято еще в декабре 2001 г., хотя весь ансамбль проекта собора претендовал на XVII в. Впрочем, 27 ноября 2003 г. патриарх Алексий (Ридигер), отвечая на вопросы преподавателей и студентов Российской академии государственной службы, утверждал, что все ремонтные или восстановительные работы патриархия проводит только при согласовании с управлением по охране памятников и с Министерством культуры. Что было отчасти справедливо – многие разрушения и искажения церковных памятников были согласованы именно этими органами.

Тогда же было заявлено, что в России найден компромиссный вариант решения конфликтной ситуации между музеями и церковью. Речь шла об открытии в храме Христа-Спасителя в Москве выставки 94 предметов Патриаршей коллекции, представлявшей древнейшие памятники христианского искусства IV—XIX вв. Однако ее предыстория была окутана тайнами. 12 миллионов долларов для ее приобретения выделил премьер-министр Виктор Черномырдин еще в 1998 г., а в 2000 г., несмотря на обещания патриархии, она так и не была продемонстрирована общественности. Своеобразным эхом этого сообщения прозвучали известия о серии очередных церковно-музейных конфликтов. В феврале 2003 г. вновь появились слухи о возможном закрытии музея Андрея Рублева в связи с проектом оптимизации сети учреждений министерства культуры. Из документа следовало, что коллекция музея могла быть передана Третьяковской галерее, а сам Спасо-Андроников монастырь — в ведение патриархии. В августе появилась информация, что Димитриевский собор во Владимире, после археологических и реставрационных работ, вероятно, не будет возвращен патриархии, как об этом сообщалось ранее. В ноябре 2003 г. стало известно о конфликте между Ставропольской епархией и музеем-заповедником в Карачаево-Черкесии из-за древних храмов в районе поселка Нижний Архыз.

Однако самый вопиющий случай произошел в Мартириево-Зеленецком монастыре в Ленинградской области (настоятель игумен Пахомий (Трегулов), правящий архиерей — митрополит Владимир (Котляров)). 15 сентября 2003 г. монастырский эконом монах Гавриил обрезком металлической трубы сломал руку археологу Алексею Липатову, осуществлявшему надзор за строительными работами по поручению НИИ «Спецпроектреставрация». До этого эконом всячески препятствовал производству археологических работ и изымал обнаруженные при исследовании находки, подлежащие фиксации и сдаче в государственный музейный фонд РФ. Органы внутренних дел Волховского района отказались регистрировать инцидент, монах не был наказан церковным руководством, и сам конфликт, в результате переговоров монастырского руководства с дирекцией института, был предан забвению. Уголовное дело не возбуждалось, пострадавшему же монастырские власти неофициально предлагали денежную компенсацию, от которой тот отказался.

К началу 2004 г. подзаконные акты в области охраны объектов культурного наследия так и не были разработаны, чему способствовала и административная реформа. Одновременно с новым Министерством культуры и массовых коммуникаций в 2004 г. были созданы Федеральное агентство по культуре и кинематографии и Федеральная служба по надзору за соблюдением законодательства в сфере массовых коммуникаций и охраны культурного наследия. Поскольку функции охраны принадлежали каждой из трех структур, единый орган, соблюдающий культурную память страны, так и не был создан. Не было создано и единой системы органов охраны объектов культурного наследия в центре и на местах. Становление территориальных управлений Росохранкультуры привело к тому, что местные органы охраны оказались в ряде случаев поставлены перед фактом сделанных «наверху» согласований и утратили ранее существовавшие рычаги воздействия на пользователя. Сложившаяся система «двоевластия» негативно сказалась на положении дел с охраной памятников культуры, переданных в ведение религиозных организаций.

9 марта 2004 г. в своей рабочей резиденции в Чистом переулке патриарх Алексий (Ридигер) принял новоназначенного министра культуры Александра Соколова. После некоторого периода охлаждения двусторонних отношений было найдено полное взаимопонимание в деле «сохранения национальной культуры». Обращаясь к министру, патриарх отметил, что «здесь необходимо взаимодействие, которое, я надеюсь, с Вашим приходом... мы будем осуществлять». К числу первоочередных проблем были отнесены передача общине Покровского храма в Филях и подготовка нового договора между Министерством и патриархией. Одновременно наблюдатели отмечали, что сближение позиций происходит у патриархии не с федеральной властью в целом, а — преимущественно — с ее антилиберально настроенным крылом.

2004 г., год появления в России нового министра культуры, запомнился обществу захватом общиной храма Воскресения в Кадашах (Москва) помещений, где еще размещались реставрационные мастерские центра имени Игоря Грабаря; драмой областного Костромского музея, который совместными усилиями местной епархии и Росимущества был выжит из ансамбля Ипатьевского монастыря, а его коллекция была расчленена государством по принципу «религиозного» и «краеведческого» назначения, и началом претензий Рязанской епархии на городской кремль, в котором располагался музей-заповедник. События в Кадашах заставили московскую интеллигенцию вспомнить и о Донском монастыре, чьи памятники и надгробия стали недоступны для осмотра. Еще осенью 2001 г. Музей архитектуры, выдавленный в свое время патриархией из монастыря, провел у себя выставку «Святыни, мерзости и редкости в Донском монастыре» и издал сборник статей, поднимавших существующие проблемы. Архимандритом Агафодором (Маркевичем) были закрыты для посещения монастырский сад, Малый собор, нижний храм Большого собора и усыпальница Голицыных. Практически отсутствует доступ в покои Патриарха Тихона, где открыт Музей патриарха. Исторический облик святыни разрушают как боевые машины танковой колонны им. Дмитрия Донского, так и новоделы храма св. патриарха Тихона и часовни над колодцем. И совершенно не ясно, как изменится ситуация с назначением сюда 25 декабря 2009 г. нового наместника, епископа Павлово-Посадского Кирилла (Покровского).

В апреле 2004 г. Министерство культуры Свердловской области заявило протест против строительства Екатеринбургской епархией гостиницы на территории двух памятников историко-культурного наследия («Дом жилой» и «Станция вольных почт»), которое началось еще в сентябре 2003 г. Проект не был согласован с органами охраны памятников, и возникла угроза обрушения исторических зданий, так как вырытый котлован вплотную подходил к их фундаментам. Одной из новых болевых точек во взаимоотношениях церкви и культуры стал Псков. Еще 2 ноября 2003 г. в Пскове археологами был обнаружен нижний ярус трапезной палаты XVI в., принадлежавший подворью Снетогорского монастыря, он тут же был пробит трубой строящегося магистрального водопровода. Депутат Госдумы Сергей Митрохин еще тогда же потребовал от генерального прокурора Владимира Устинова возбудить уголовное дело по факту разрушения памятника. 30 марта 2004 г. в Москве в конференц-зале ВООПИК состоялся круглый стол «Древний Псков сегодня. Проблемы экологии, сохранения историко-культурного наследия и современной застройки». Выездное заседание президиума Общества, состоявшееся в Пскове 19 мая, отметило факты грубого нарушения Закона «Об объектах культурного наследия» со стороны государственных и религиозных организаций и частных лиц. Предмет особой тревоги вызвало состояние иконостаса Троицкого собора. Проект теплофикации храма не рецензировался на федеральном уровне, рекомендации Е. Скрынниковой, ведущего специалиста ЦНРПМ, не были учтены, в результате резко — с 75 до 35 % — снизилась влажность в помещении, что привело к разрушению икон и угрожало сохранности интерьера собора. Согласно сделанным рекомендациям, иконостас XVII—XVIII вв. должен был быть демонтирован, отреставрирован еще до включения отопления и возвращен на место лишь при установлении в храме оптимальной температуры. К тому же, исторический хорос собора, соответствующий интерьеру, был заменен похожим на «консервную банку» софринским современным изделием, которое закрыло иконостас. В результате епархии было рекомендовано провести неотложные работы по сохранению интерьера Троицкого собора, а органам охраны осуществлять постоянный мониторинг состояния икон. По сообщению некоторых участников совещания, шелушение и опадание красок, вызванное изменением температуры, было видно невооруженным глазом.

На этом фоне особого внимания заслуживали отзывы некоторых представителей местного духовенства о судьбе и использовании икон. Протоиерей Владимир Попов, настоятель церкви свт. Николая в Любятове, говорил, что сам он по возможности старался воздерживаться от требования забрать иконы из музеев, потому что Церковь не всегда имеет возможность их сохранять, и нельзя огульно обвинять музеи в том, что они являются «местами заключения» икон. Иерей Андрей Давыдов, настоятель церкви Рождества Иоанна Предтечи, признавал, что священнослужители не всегда могут понять ценность того, чем владеют. Новооткрытую экспозицию икон в Новгородском музее он назвал лучшей в мире: «Если надо объяснить кому-то, что такое православие, я бы в первую очередь посоветовал посетить музейную экспозицию икон, постоять перед каждой иконой, посмотреть, вдуматься».

В декабре 2004 г. Алексей Комеч в интервью изданию «НГ-Религии» заметил: «В целом с большими искажениями по России восстановлено около 10 000 храмов. Мы знаем о большинстве этих случаев, об искажениях, нарушениях и т. д. Сожалеем, что у нас такая Церковь, но если бы этого не было, памятники бы вообще погибли... Я сейчас согласен на любые искажения, лишь бы сохранить то, что осталось. Поэтому мы не должны стоять на пути общин, готовых взять на себя ответственность за храм, монастырь или часовню». Однако эти факты никак не повлияли на процесс передачи памятников Церкви и качество их последующей реставрации в 2000-х гг.

После возвращения в 2004 г. Толгской и Тихвинской икон в их обители достаточно широко распространилась практика выдачи святынь из музейных собраний на храмовые праздники. Так, в Кирове 21 октября 2005 г., в день памяти прп. Трифона Вятского, в Успенский собор был доставлен келейный крест святого, который хранился в Кировском областном художественном музее имени В. М. и A. M. Васнецовых. 3 июня 2005 г., в день празднования Владимирской иконе Божией Матери, Нижегородский краеведческий музей выдал на один день в восстанавливаемый Оранский Богородицкий мужской монастырь для праздничного богослужения чудотворный Оранский список Владимирской иконы Божией Матери.

Одновременно проявились попытки контроля патриархии за туристическим потоком к культовым местам. Еще весной 2003 г. Межрелигиозный совет России решил, что паломничество не относится к туристической деятельности, и внес соответствующее предложение о законодательном разграничении этих понятий в Госдуму. В октябре-ноябре 2004 г. представители ОВЦС митрополит Смоленский Кирилл (Гундяев) и его заместитель епископ Егорьевский Марк (Головков) вновь вернулись к этой идее. 12 октября 2005 г. Межрелигиозный совет принял решение внести в Госдуму поправки к Закону «Об основах туристической деятельности в РФ». При этом предполагалось, что паломнические центры, как некоммерческие структуры, должны быть освобождены от налогов. Характерно, что в 2004—2005 гг. крупнейшие монастырские островные комплексы — Валаам и Соловки — либо подписали документы о координации своей деятельности в сфере приема паломников и туристов с соответствующими музеями, либо обратились к властям с призывом административно ограничить поток «диких» туристов цифрами, примерно соответствующими числу посещающих остров по линии паломнических служб.

На этом фоне события 2005 г. в Ярославле и Рязани, связанные с требованием предоставить в пользование местным епархиям храма св. Ильи-пророка и Рязанского кремля как «духовно-административного центра», вызвали неожиданный всплеск общественной напряженности. После того как Комиссия Минкульта сочла ярославскую инициативу нецелесообразной, губернатор Анатолий Лисицын заявил, что подготовил обращение к Президенту с просьбой оказать содействие в передаче Ильинского храма, и почти одновременно выступил с предложением провести общероссийскую акцию по передаче патриархии икон и церковной утвари, хранящейся в музеях. Инициатива, поддержанная патриархией, вновь обвинившей музейщиков в «укрывательстве краденого», вызвала ряд резких откликов в прессе. Вениамин Архангельский, директор Нижегородского государственного историко-архитектурного музея-заповедника, сообщил, что в 1991—1992 гг. из музея в храмы было передано около 1500 икон, и теперь епархия не всегда может ответить, где они находятся. В качестве положительного примера он привел факт передачи образа прп. Макария Желтоводского, написанного в 1661 г. Симоном Ушаковым. Передача состоялась, только когда епархия выполнила все необходимые условия, и в Макарьевском монастыре фактически был создан небольшой музей одной иконы. Кроме руководителя Третьяковской галереи Валентина Родионова в адрес инициативы критически отозвалась гендиректор Владимиро-Суздальского музея-заповедника Алиса Аксенова. Она сообщила, что в 1990-е гг. Музей передал в церкви и монастыри 726 предметов церковного обихода XVI—XX вв., в том числе 183 иконы. Спустя несколько лет выяснить судьбу большинства икон и утвари оказалось невозможным, так как в епархии нет установленного порядка учета икон.

Подобные конфликты оказались связаны со сменой поколений епископата и с восшествием на кафедры новых амбициозных архиереев, действия которых разрушали не только сложившийся порядок вещей. Кроме Ярославля и Рязани, сходные оказались характерны для Брянска, Саратова, Перми и Ставрополя. Еще в ноябре 2003 г. стало известно о конфликте между епархией и музеем-заповедником в Карачаево-Черкесии из-за древних аланских храмов середины X в. в районе поселка Нижний Архыз. Только что назначенный сюда епископ Ставропольский и Владикавказский Феофан (Ашурков) предложил передать их епархии. В одном из храмов местный приход уже совершал литургию с согласия дирекции музея. Однако возможность тотального контроля над заповедником со стороны епархии вызвала беспокойство общественности, которая начала собирать подписи под обращением к главе республики с требованием не передавать храмы патриархии.

Подобным образом изменилась ситуация и в Калининградской епархии в 2009 г., после того как ее глава стал патриархом Московским и всея Руси, оставив непосредственно за собой управление бывшей вотчиной. Уже в мае того же года он лично обратился к премьер-министру Владимиру Путину с просьбой передать РПЦ местный «кафедральный собор» — ныне музей, некогда протестантскую кирху, а еще ранее — католический костел. В сентябре список расширился: сюда попали не только несколько разбросанных по области кирх, но и здания кукольного театра и симфонического оркестра, также относящиеся к бывшей «протестантской недвижимости», а еще — ряд средневековых замков крестоносцев, в частности Георгенбург, «недвижимость католическая».

В 2005—2006 гг. по стране прокатилась серия «садово-парковых» конфликтов, связанных с претензиями епархий и монастырей на принадлежавшие им исторически территории, на которых сегодня располагаются места общественного отдыха. Конфликт отразил новую сторону культурных претензий патриархии и был связан с проблемой возвращения прихрамовых территорий. В ноябре 2005 г. возник конфликт между Саратовским отделением ВООПИК и епископом Саратовским и Вольским Лонгином (Корчагиным), только что ставшим членом общественной палаты при Президенте. Епархиальное управление и Троицкий собор обвинялись в «захвате сквера», вырубке деревьев и начале несанкционированного строительства на Музейной площади в Саратове. В своем открытом письме местной общественности епископ отвечал, что территория, прилегающая к храму, была передана ему в бессрочное пользование постановлением мэрии № 790-405 от 30 октября 2001 г. Тогда же было выдано разрешение на проектирование церковно-административного здания и благоустройство территории. Епископ писал о недостатке служебных помещений при храме и о необходимости их строительства в виде «малоэтажного здания, в котором могли бы разместиться культурно-просветительский и социальный центр». Он упомянул, что два здания, находящиеся на Старособорной, ныне Музейной, площади, занимаемые сегодня Музеем краеведения и классической гимназией, до октябрьского переворота принадлежали Церкви. Одновременно епархия выразила обеспокоенность строительством на Музейной площади торгово-развлекательного центра и возможным искажением ее облика, обвинив власть и общество в разрушении находившегося здесь памятника истории и культуры «Дом Акимова». К тому же геологические особенности местности, в частности «рост» Соколовой горы и наличие карстовых пустот, в процессе строительства могут негативно сказаться на состоянии собора.

В начале июля 2009 г. епископ Лонгин предложил передать епархии территорию, на которой расположен единственный действующий в центре Саратова стадион «Динамо». Претензии на эту территорию оказались связаны с тем, что у епархии имелся амбициозный проект строительства собственного «храма Христа Спасителя» — восстановление кафедрального собора св. блгв. кн. Александра Невского, построенного в 1815—1826 гг. Точная дата его разрушения нигде не приводится: сообщается лишь, что после окончания Второй Мировой войны «было принято решение» о строительстве на его месте стадиона. Вопрос о восстановлении собора и переносе стадиона уже поднимался в 1996 г. бывшим мэром города Александром Маликовым, но с его уходом про это забыли. В декабре 2009 г. в Саратове наметилась еще одна точка противостоянии епархии с на этот раз солидным противником: глава ГУВД Сергей Аренин предложил перенести все разбросанные по городу структуры его ведомства в комплекс зданий расформированного в 2008 г. Военного института биологической и химической защиты, расположенного в городском районе «Стрелка». Известно однако, что на этом месте находился Спасо-Преображенский мужской монастырь, о необходимости восстановления которого на историческом месте неоднократно говорили представители местного монашества…

Подобного рода скандал разразился и в Брянске. В 1968 г. в этом городе на набережной Десны был взорван кафедральный собор. Новый проект нового епископа получил благословение патриарха. Для строительства Архитектурный совет решил выделить необходимую территорию, а попечительский совет возглавил губернатор Николай Денин. Однако областная дума 29 сентября 2005 г. посчитала решение горсовета о выделении гектара земли неправомерным, поскольку пятно застройки частично попадает на памятник природы «Верхний Судок», характеризующийся к тому же неустойчивостью и подвижностью грунтов. Председатель комитета по экологии Людмила Колмогорцева утверждала, что вместо профессиональной экспертизы епархией были предоставлены «какие-то сомнительные бумажки», которые думцев совершенно не убедили, как не смог их убедить и председатель правления фонда «Брянский кафедральный собор» глава «Эргобанка» Валерий Мешалкин, угрожавший привлечь паству к процедуре отзыва депутатов. В итоге епархии припомнили историю со стелой и парком.

Практически одновременно Брянской епархии была передана церковь Рождества Богородицы, расположенная ныне на территории парка-музея имени Алексея Толстого. 21 сентября, после одной из первых служб в храме, епископ Брянский и Севский Феофилакт (Моисеев), незадолго до этого назначенный на кафедру, потребовал убрать из парка 30 деревянных скульптур и уникальный фонтан «Чертова мельница», созданные по мотивам сказок Александра Пушкина. Именно они позволили парку получить статус музея, и именно их имел в виду архиерей, говоря, что «православные святыни должны окружать те изображения и ваяния, которые соответствуют православному мировоззрению, — крестные ходы и языческие идолы: водяные, лешие, русалки — несовместимы». О культурном уровне архиерея говорит и то, что он перепутал двух Толстых, заявив, что не потерпит рядом с церковью парк, носящий имя человека, отлученного от Церкви. Против сноса скульптур выступили местная общественность и губернатор области, заявивший, что область и город не пойдут на поводу у епархии на снос скульптур, ставших их визитной карточкой. А в октябре в Интернете появился сайт защитников парка, «на котором можно (и нужно) внести свое имя в список протестующих против закрытия» (http://bryanskpark.org.ru). На следующий день, 22 сентября, епархиальное руководство снесло один из городских символов — стелу «1000-летие Брянска», установленную на въезде в город, и поставило вместо нее поклонный крест. Срезанная стела осталась валяться рядом, что стало полным сюрпризом для городской власти, которая, однако, не предприняла никаких правовых мер.

Только в 2010 г. архиерею удалось добиться своего. 16 февраля новый мэр Брянска заявил, что деревянная скульптурная группа и фонтан «Чертова мельница», разобранные на реставрацию, в парке восстанавливаться не будут. Впрочем, пытаясь соблюсти приличия, он объяснил свое решение не только позицией епархии, но и дороговизной реставрационных работ. При этом, по его словам, «заготовленные на реконструкцию 40 кубометров дуба даром не пропадут», поскольку, в соответствии с пожеланием РПЦ, вместо героев сказок светских в парке должен появиться герой церковной легенды — монах Александр Пересвет, один из предполагаемых участников Куликовской битвы.

Конфликт аналогичного характера случился в Екатеринбурге. Женский Ново-Тихвинский монастырь, возрожденный в 1993 г., оказался расположен в центре города на территории зоны отдыха «Зелёная Роща». В ноябре 2005 г. патриарх Алексий (Ридигер) обратился к представителю Президента в Уральском округе Петру Латышеву с просьбой о передаче этих земель обители, что вызвало негативную реакцию горожан и серию публикаций в СМИ на тему: «Православная церковь хочет лишить горожан любимого парка», «Свежий воздух только для монахинь?», «Женщин — на кухню, кино — на помойку». Околоправославные круги сразу же обвинили город и журналистов в отстаивании интересов коммерческих структур.

В марте 2002 г. епископом Перми стал Иринарх (Грезин), бывший благочинный одного из московских округов. Это назначение серьезно обострило ситуацию с памятниками православной культуры и церковным имуществом в области. Он сразу же заявил, что в решении проблемы возвращения церковного имущества Пермь лет на десять отстала от других регионов. О культурном и церковно-историческом уровне нового архиерея свидетельствовало интервью с ним. На вопрос «Почему на Западе священники выбриты и подстрижены, а у нас все с бородами?» он отвечал: «Дело в том, что Иисус Христос носил бороду и длинные волосы. Этот образ Христа сохранен в православном священстве», очевидно, забыв совершенно слова апостола Павла, отражавшие практику древней Церкви: «Если муж растит волосы, то это бесчестье для него». Однако епархия тут же, в ноябре 2005 г., выступила с инициативой проведения конференция «Роль церковных искусств в возрождении духовно-нравственной жизни и культуры народа» при поддержке нефтяной компании «Лукойл-Пермь». Тогда же к Министерству обороны был подан иск о возвращении здания бывшей семинарии. Сразу обострились вопросы, связанные с выведением краеведческих музеев из бывших кафедральных соборов Перми и Соликамска. Если в Перми было найдено взаимоприемлемое решение, заключавшееся в переезде Краеведческого музея в новое здание и приспособлении его помещений, то соликамские власти отказались выводить музей из Богоявленской церкви.

В октябре 2007 г. администрация Пермского края приняла решение о перемещении коллекции Пермского областного краеведческого музея из Спасо-Преображенского кафедрального собора в здание Дома Мешкова. 28 декабря 2007 г. состоялось подписание акта о передаче епархии бывшего здания архиерейского дома, где также до этого располагался краеведческий музей. В бюджет 2008 г. была заложена и реставрация собора, проект которой уже подготовлен. Однако медлительность в этом процессе продолжает раздражать местного иерарха…

Еще ранее раздались требования вернуть епархии из Пермского краеведческого музея посох свт. Стефана Пермского. В результате переговоров резчику из Великого Новгорода Матвею Гребенникову была заказана копия посоха, которая будет преподнесена в дар патриарху Алексию (Ридигеру). Обострились и споры относительно сохранности икон в пермских церквах. В июле 2005 г. директор Пермской художественной галереи Надежда Беляева заявила, что некоторые из образов, возвращённых епархии в сносном виде, «доведены до ужасного состояния». Так, икона XVII в. «Похвала Пресвятой Богородице» из храма поселка Орел была испорчена пожилой прихожанкой, которая оттирала ее кирпичным порошком. Этот факт был признан епархиальным руководством, однако само признание произошло на фоне конфликта архиерея с местным настоятелем протоиереем Владимиром Лобановым. Против его отставки выступили сами прихожане и газета «Пермский обозреватель». Стало известно, что в начале 2005 г. из орловской церкви по распоряжению епископа Иринарха (Грезина) под предлогом реставрации была вывезена в Пермь местночтимая Иверская икона Божией Матери середины XIX в., которая так и не вернулась обратно. Прихожан возмутило, что образ был вывезен путем обмана. По мнению заслуженного работника культуры России Людмилы Коржавкиной, такое «силовое перемещение иконы, вопреки воле настоятеля церкви и прихожан, выглядело очень даже неэтично». Вывезенная икона была помещена в храм св. Иоанна Предтечи в Березниках «до решения вопроса с реставрацией». Однако в епархии циркулируют слухи, что образ планируется передать в домовую часовню во имя Иверской иконы Божией Матери на Центральном рынке Перми или даже в московский храм иконы Божией Матери «Отрада и Утешение» на Ходынском поле, где пермский архиерей является «почетным настоятелем».

Активности некоторых архиереев в возрождении своих обителей могли способствовать и внешнеполитические причины, которые, как мы видели выше, определяли и отношение российских властей к построенным за границей еще до октябрьского переворота православным храмам. Приход на Курскую кафедру архиепископа Германа (Моралина) предшествовал активизации переговоров об объединении Русской Православной церкви и Русской Православной церкви за границей. На территории это епархии находится Курская Коренная Рождество-Богородицкая пустынь, главная святыня которой, икона Знамения Божией Матери, обретенная на этом месте в 1295 г., ныне является главной святыней зарубежной церкви и пребывает в Нью-Йорке. Она была вывезена архиепископом Курским Феофаном из России в Сербию в 1919 г., в 1920 г. по просьбе генерала Врангеля находилась в Крыму, потом снова, до 1944 г., пребывала на Балканах, а в 1957 г. через Женеву прибыла в США. Еще 7 августа 1989 г. исполком Курского областного Совдепа принял решение о передаче епархиальному управлению Коренной пустыни, восстановление которой с тех пор совершалось весьма неспешно. Однако 1 апреля 2003 г. патриарх Алексий (Ридигер) обратился к православным русским в рассеянии с призывом собраться под омофором Московской патриархии, а в октябре 2003 г. Президент лично пригласил главу РПЦЗ митрополита Лавра (Шкурло) посетить Россию, куда тот и прибыл в мае-июне 2004 г. В июле 2004—марте 2005 гг. состоялась серия консультативных встреч двух церквей, посвященных поиску путей восстановления канонического единства. В этих условиях нужно было продемонстрировать православной эмиграции не только действительное обновление церковной жизни в России, но и деятельную заботу об общих святынях. Естественным образом выбор пал на Курско-Коренную икону и ее пустынь. В том же 2004 г. был создан попечительский совет и Фонд по комплексному возрождению Коренного монастыря. Его возглавил полпред Президента в Центральном округе Г. Полтавченко. Специально к этому событию на осеннем Синоде 2004 г. архиепископ Герман освободил архимандрита Иоанна (Рудакова) от обязанностей наместника пустыни и назначил на это место «своего» иеромонаха Вениамина (Королева). Не отставал и внешнеполитический фронт. Уже 12 декабря 2004 г. в Свято-Николаевский Патриарший собор Нью-Йорка, принадлежащий патриархии, с согласия митрополита Лавра была временно принесена Курская икона Божией Матери. В сентябре-октябре 2005 г. в местной и региональной прессе активно пропагандировалась идея всероссийской помощи Коренной пустыни. В апреле 2006 г. губернатор Курской области Александр Михайлов утвердил план мероприятий по возрождению Коренной пустыни, предусматривающий выделение на эти цели 48 миллионов рублей. На 2006 г. общее финансирование работ из средств Фонда должно было составить 65 миллионов рублей. К этому времени московский предприниматель Николай Маслов, построивший на территории монастыря небольшой завод по розливу минеральной «коренной» воды, предложил часть акций предприятия передать в управление монастырю и Фонду (10 и 15 %, соответственно).

Вся эта суета могла быть объяснена лишь одним: в мае 2006 г. в Сан-Франциско должен был состояться Всезарубежный Православный собор, призванный одобрить будущее воссоединение и утвердить акт о каноническом общении. Буквально накануне Собора в Курске произошло неожиданное. В ночь с 30 апреля на 1 мая из Знаменского кафедрального собора был украден список с чудотворного образа. В похищении подозревался работник храма. 10 июня икона была найдена правоохранительными органами. 21 июня министр внутренних дел РФ Рашид Нургалиев передал патриарху Алексию (Ридигеру) возвращенную икону. Одним из результатов подписания межцерковного акта в Москве в 2007 г. стал привоз Курской иконы в Россию новым предстоятелем заграничной Церкви Илларионом (Капралом) 14 сентября 2009 г. Большую часть времени икона провела в Москве, в храме Христа-Спасителя, но 23—25 сентября была отвезена в Курск — в Коренную пустынь, где прошли основные торжества.

Внешняя политика готова повлиять и на судьбу других святынь Российского Православия. В преддверии перенесения праха императрицы Марии Федоровны (1847—1928) 26—28 сентября 2006 г. в Петербург министр культуры Александр Соколов упомянул о возможном изменении статуса Петропавловского собора, который может стать одновременно и музеем и храмом. Еще в 2005 г. эфемерный соборный приход обратился к Президенту с просьбой вернуть храм епархии. В обращении говорилось, что усыпальница императоров «незаконно эксплуатируется администрацией Санкт-Петербурга, хотя является федеральной собственностью», а поток экскурсий, приходящих посмотреть на останки династии Романовых, рассматривался как «мировой позор».

Если «спецсвятыни», предназначенные для спецопераций, находились в зоне особой заботы, то на остальные церковь и общество традиционно не обращали внимания. В январе 2006 г. разразился скандал, связанный с Успенским собором в Туле (правящий архиерей — архиепископ Алексий (Кутепов)). Этот холодный храм был предназначен только для летних служб. Проведение богослужений в условиях необычно жестоких морозов привело к многочисленным трещинам штукатурки и разрушению фресок…

* * *

Отношение к подобным явлением тех, кто должен был непосредственно следить за сохранностью памятников церковной старины, нельзя охарактеризовать иначе как противоречивое. Система госорганов охраны памятников, созданная в 2004 г., претерпела с того момента существенные изменения, однако в целом ситуация не изменилась. В рамках проведения административной реформы, согласно президентскому указу 12 марта 2007 г. № 320 «О Федеральной службе по надзору в сфере массовых коммуникаций, связи и охраны культурного наследия» Росохранкультура и Россвязьнадзор, подчинявшийся Ранее Мининформсвязи, были объединены. Новая служба напрямую подчиняется правительству РФ. Если Россвязьохранкультуру возглавил бывший «культурист» Борис Боярсков — из питерских «чекистов», то в остальном победили «связисты». Реформа показала, что охрана памятников в России не относится к числу государственных приоритетов, гораздо важнее оказался вопрос лицензирования СМИ.

Уже результате очередной реформы после выборов президента Дмитрия Медведева премьер-министр РФ Владимир Путин вновь изменил схему руководства культурой. ФАКК Михаила Швыдкого, традиционно обвиняемое в коррупции, было упразднено, а охранные функции были вновь сосредоточены в Росохранкультуре, созданной 12 мая 2008 г. и подчиненной непосредственно Министерству культуры, во главе которого встал бывший посол РФ во Франции Александр Авдеев. Федеральную службу возглавил музейщик и униформист Александр Кибовский. Естественно, многочисленные перекройки системы охраны памятников не способствовали их сохранности. Так, новый Экспертный совет по охране культурного наследия в составе трех секций — археологического наследия, достопримечательных мест и градостроительства и памятников истории и культуры — был создан лишь 12 февраля 2009 г.

Характеризуя методы хозяйствования РПЦ на объектах культурного наследия, новая структура всячески подчеркивала свое удовлетворение тем, что у памятников появляется «эффективный пользователь». Однако территориальные управления Росохранкультуры не могли не реагировать на многочисленные факты небрежения новых пользователей в отношении переданным им святынь. Северо-западное управление дважды (в 2006 и 2007 гг.) обращалось в прокуратуру по факту разрушения ледника и уничтожения росписи XVIII в. при реставрации Иверского монастыря в Новгородской епархии. Управление по Приволжскому федеральному округу в 2006 г. оштрафовало в Нижнем Новгороде приход церкви Жен Мироносиц и Благовещенский мужской монастырь на 30 000 рублей. В ноябре–декабре 2006 г. Рязанская Духовная семинария, размещающаяся в «Архиерейской гостинице» в Рязанском кремле, провела работы по замене стропил и кровли без разрешения федерального органа охраны культурного наследия — в противоречии статье 7. 14 Кодекса об административных правонарушениях РФ, в связи с чем управление по Центральному округу 2 февраля 2007 г. наложило на религиозную организацию административный штраф. Тогда же были высказаны претензии и к использованию Спасо-Преображенского и Богоявленского храмов Рязанского кремля. В 2008 г. предписание было направлено настоятелю Свято-Успенского мужского монастыря в Сарове.

11 апреля 2007 г., выступая на правительственном часе в Госдуме, М. Швыдкой говорил, что РПЦ достается непропорционально много средств, выделяемых на восстановление архитектурных памятников: из 25 000 федеральных памятников 6402 используются РПЦ, т. е. четверть, тогда как из 2 миллиардов 191 миллионов рублей, отпущенных на их реставрацию, эта четверть поглощает две трети сумм. Он говорил тогда и о содержательных проблемах такой реставрации. Ситуация не изменилась и после реформы 2008 г.

В этом году Росохранкультура провела 155 проверок состояния памятников и хода реставрационных работ, выдала 27 предписаний о приостановлении работ, рассмотрела 49 дел об административных правонарушениях и направила 6 обращений в прокуратуру. Естественно, не только в связи с церковными объектами.

4 марта 2009 г. А. Кибовский отметил, что из бюджета на памятники религиозного назначения денег выделяется в четыре раза больше, чем на светские, и выразил озабоченность тем, что качество проводимых работ не всегда удовлетворяет его ведомство, посетовав: «То, что охрана культуры является делом универсальным, понимают не все служители Церкви». Также он указал на непонимание важности контроля над процессом церковной реставрации со стороны правоохранительных органов: стоит предъявить претензии «в отношении священнослужителей, правоохранительные органы тут же отворачиваются, а батюшки пишут через архиереев гневные письма о том, что опять начинаются гонения на Церковь». В итоге «охранным органам становится неловко» говорить о нарушениях закона православными священниками, часть которых руководитель федеральной службы назвал «непросвещенным духовенством».

Однако виновато не одно лишь «непросвещенное духовенство». В марте 2009 г. Генпрокуратура РФ выявила нарушения законодательства об охране и использовании объектов культурного наследия и внесла соответствующее представление руководству Росохранкультуры. По подсчетам прокуроров, в России из-за противоправных действий граждан и организаций ежегодно утрачивается около 200 памятников, а Росохранкультура не в полной мере реализует свои функции, в частности в области надзора за работой органов госвласти субъектов РФ. Это приводит к тому, что переданные еще 1 января 2008 г. полномочия в области охраны и использования памятников фактически не исполняются в 40 субъектах РФ, а в большинстве регионов даже не определен орган государственной власти, на который возложены данные полномочия. Памятники используются без надлежащей реставрации и соблюдения требований безопасности, многие объекты культурного наследия не имеют паспортов, а утвержденные зоны охраны имеют только 8515 памятников истории и культуры федерального значения из 61395. По результатам проверок было решено привлечь к дисциплинарной ответственности виновных должностных лиц, однако сведения о принятых мерах в общество не просочились.

Очевидно под впечатлением прокурорской проверки на «правительственном часе» в Госдуме министр культуры заявил, что некоторые памятники фактически сносились под покровом ночи, а существующие меры наказания выглядят совершенно неадекватно содеянному. Он уточнил, что современное законодательство не способствует привлечению виновных к ответственности. Впрочем, это вина и тех, кто формирует это законодательство, в том числе и самого министерства. Из 12 подзаконных актов, подготовленных этим ведомством к федеральному закону № 73 2002 г. об охране памятников, было приняты только четыре!

Тогда же министр уточнил, что по состоянию на 1 января 2009 г. в России на госучете состояло более 80 000 объектов культурного наследия, из них 25 757 — федерального значения, 62 384 — регионального. В октябре 2009 г. А. В. Кибовский, глава Росохранкультуры, выступая на VIII Всероссийском съезде органов охраны памятников в Екатеринбурге, фактически признал, что эти цифры ничем не подтверждены. По его мнению, на составление «паспортов» всех российских памятников культуры потребуется не менее 10 лет. А пока что не подготавливается даже предусмотренный законом ежегодный национальный доклад о состоянии охраны памятников.

18 сентября 2009 г. президент Дмитрий Медведев на заседании президиумов Госсовета и Совета при президенте по культуре поручил правительству РФ создать единый электронный каталог культурных ценностей, доступных каждому. Пожелания президента могут остаться лишь благими пожеланиями, особенно в свете последующих заявлений главы Росохранкультуры. В России не существует не только предусмотренных законном паспортов на объекты культурного наследия, но и Положения о едином государственном реестре памятников истории и культуры, который должен быть создан до 31 января 2010 г. Согласно решению совещания органов охраны памятников РФ, прошедшему 11—13 декабря 2007 г., важность составления положения о реестре была поставлена на последнее место.

* * *

Нарастание этих проблем, возникших отнюдь не вчера, никак не повлияло на набиравший обороты процесс получения патриархией имущества и объектов культурного наследия в 2007—2009 гг. Последний год министра Александра Соколова ознаменовался борьбой Рязанского музея-заповедника за свои права и его поражением, слухами о передаче РПЦ всего комплекса Соловецкого монастыря, попыткой выселить Угличский музей из Спасо-Преображенского собора, а Музей истории духовной культуры народов Западной Сибири — из бывшего Архиерейского дома в Тобольском кремле. В тоже время органы управления культурой стали более активно применять новые принципы кадровой политики, которая бы позволила им избежать вовлеченности в церковно-общественные скандалы. Несмотря на то, что Рязанский музей-заповедник согласился передать епархии часть требуемых зданий в Рязанском кремле, М. Швыдкой решил упростить властям последующую приватизацию памятника местным владыкой. Своим распоряжением в декабре 2007 г. он уволил директора музея — в справедливой надежде, что новый будет более сговорчивым. Вновь, как и ранее, всю ответственность за принятие конкретных решений федеральные чиновники перелагали на местный уровень. Подобная ситуация имела место и в событиях, развернувшихся вокруг музея в Тобольске, с той лишь разницей, что тамошний музей подчинялся областным властям.

Той же осенью 2007 г. управляющий делами патриархии митрополит Климент (Капалин), выступая на объединенном заседании комиссии Общественной палаты по сохранению культурного и духовного наследия и президиума Союза музеев России, в очередной раз сообщил, что РПЦ собирается создать систему собственных музеев, по поводу чего ведет переговоры с Министерством культуры.

Возрождая традицию дореволюционных древлехранилищ, патриархия рассчитывала вовлечь в свои планы музейных сотрудников и использовать их опыт, что позволило бы в дальнейшем облегчить процесс передачи РПЦ памятников древнерусского искусства, а равно избежать новых конфликтов с музейными сотрудниками. Правда, митрополит не уточнил, что должно составить коллекции новых хранилищ, и это породило подозрения в возможной реквизиции уже существующего государственного музейного фонда. Стоит ли говорить, что ничего из сказанного не было сделано, и до сих пор в РПЦ не существует ни одного жизне- и конкурентоспособного собственного музея…

И тем не менее конец года был ознаменован «набегом» федеральных властей на федеральные музеи. 19 ноября 2007 г., на торжествах по случаю 90-летия восстановления патриаршества в России, Президент передал патриарху Алексию (Ридигеру) ковчег с Ризой Господней из собрания Музеев Московского Кремля. И музей и общество были попросту поставлены перед фактом передачи. Позднее (на епархиальном собрании Москвы 24 декабря) патриарх сообщил, что «подписан указ президента Российской Федерации о том, что все мощевики и святыни, находившиеся до сего времени в запасниках музеев Московского Кремля, будут переданы РПЦ».

Ковчег с Ризой ныне находится в храме Христа Спасителя. Приложиться к нему можно, посмотреть — нет…

Начатое в ноябре новый Президент РФ Дмитрий Медведев завершил 30 июня 2008 г., передав патриарху во время проведения очередного Архиерейского собора целый ряд ковчегов-мощевиков из Московского Кремля — в присутствии почетного караула Президентского полка. Всего было передано 9 реликвий: риза Божией Матери в уникальном ковчеге работы иранских мастеров XVIII в., гвоздь от Креста Господня, частицы мощей св. Иоанна Крестителя, св. равноап. кн. Владимира, свтт. Григория Богослова и Василия Великого, вмч. Феодора Стратилата и др. Вещи были переданы без отчуждения из музейного фонда, что должно гарантировать возможность контроля за их состоянием, однако никаких практических механизмов для осуществления подобного контроля на «территории Церкви», экстерриториальной по отношению к государству, не существует. О том, что эти реликвии так и не обрели достойного места в интерьере Успенского и Благовещенского соборов, где бы они стали доступны и почитанию и осмотру, можно только сожалеть: единый культурный комплекс, способствующий правильному пониманию российской истории, оказался разрушен. Равно достойно сожаления то, что святыни, идейно связанные с местопребыванием верховной российской власти, попали в аляповатый интерьер храма Христа Спасителя. Специалисты не раз вспоминали по этому поводу, что собрание реликвий императоров Священной Римской империи до сих пор пребывает в венской Штаатскамер…

Однако не все передачи проходили столь мирно. 19 декабря 2007 г. во время визита патриарха Алексия (Ридигера) в Николо-Угрешский монастырь директор Московского государственного объединенного музея-заповедника «Коломенское» Людмила Колесникова передала в дар обители икону-мощевик и складень середины XIX в, которые ранее достоверно принадлежали старообрядческой общине. Это вызвало возмущение некоторых руководящих органов «ревнителей старой веры» и требование «возврата церковных святынь их законным владельцам».

После громкого скандала подобные передачи стали совершаться с оглядкой. 6 ноября 2008 г. Федеральная таможенная служба РФ передала главе Русской Православной старообрядческой Церкви митрополиту Корнилию (Титову) 108 икон XVIII—XX вв., конфискованных в Шереметьево. Правда, еще до этого 82 иконы из этой «партии» были переданы РПЦ.

Определенное изменение ситуации, связанное с насыщенностью церковной жизни возвращенными предметами, еще в конце февраля 2007 г. отметил новый директор Санкт-Петербургского государственного музея истории религии Борис Аракчеев, который в одном и своих интервью сказал, что «такой агрессивной позиции: "Отдайте все!", как в начале 1990-х», у РПЦ уже нет. Впрочем, через незначительное время музей был вынужден заключить договора о передаче богослужебных предметов в «безвозмездное пользование» на 3—5 лет Казанскому собору в Санкт-Петербурге (88 предметов) и Вознесенскому собору в Царском селе (75 предметов). Заключение договоров являлось лишь формальным документированием сложившейся ситуации: эти предметы в свое время были отданы в храмы на временное хранение, но так в музей и не вернулись.

Однако не все довольствовались уже имеющимся. 10 декабря 2007 г. секретарь Ярославской епархии направил руководству Угличского государственного историко-архитектурного и художественного музея письмо с требованием в месячный срок освободить здание Спасо-Преображенского собора и передать существующую там коллекцию икон на «ответственное хранение» церкви, одновременно подав на музей в суд. Действительно, еще 29 октября Росимущество заключило с епархией договор об использовании здания, однако музею, естественно, ничего взамен предоставлено не было. Более того, директор музея Валерий Денисов не получал от «федералов» никаких официальных бумаг по этому поводу. Больше того: службы в соборе велись уже начиная с 2004 г., а благотворительные пожертвования делились между собором и музеем поровну. Очевидно, эта равночестность не пришлась протоиерею Александру Шантаеву по душе, и он решил установить в данном деле единоначалие.

Летом 2008 г. по заявлению епархии прокуратура провела проверку и сочла требование о выселении незаконным. По словам председателя комитета историко-архитектурного наследия Ярославской области Юрия Аврутова, вопрос о передаче РПЦ Спасо-Преображенского собора в Угличе находится в стадии обсуждения, поскольку здесь необходимо учитывать интересы музея, которому должны быть предоставлены равноценные площади. Всего же, по его подсчетам, с 2002 г. в Ярославской области патриархии были переданы 277 храмов и 21 монастырь.

Весной 2007 г. продолжился конфликт вокруг Архиерейского дома в Тобольском кремле, где располагался Музей истории духовной культуры народов Западной Сибири. На него претендовал местный архиерей Дмитрий (Капалин), брат тогдашнего управделами патриархии. 30 марта директор Тобольского государственного историко-архитектурного музея-заповедника Е. Акулич подписал приказ о демонтаже экспозиции и закрытии музея для посещений, что нужно было сделать до 28 апреля. Выполнить приказ было невозможно технически, к тому же это было небезопасно для коллекции. Дело дошло до угроз: в книге отзывов музея неизвестным была оставлена запись «Вам стоит переехать в другое здание, а то мы взорвем вас!». 13 апреля УВД Тобольска было возбуждено уголовное дело по факту угрозы взрыва. Сотрудники музея обратились к общественности, и 18 апреля была принята резолюция, протестующая против закрытия музея. Тогда же возник общественный Комитет спасения Тобольского государственного историко-архитектурного музея-заповедника и был начат сбор подписей за сохранение музея в кремле. Правда, за это время власти успели поменять местного директора — им стала экс-заместитель главы Нижнетавдинского района Светлана Сидорова. 9 июля она успела повторить приказ о закрытии музея, однако 13 июля, после ряда общественных акций, Тюменский областной комитет по культуре отменил его. Впрочем, миссия нового директора — передать музей епархии любой ценой, для многих была очевидна…

Подобный спор в г. Старица Тверской области может разрешиться более-менее благополучно. Здесь с 1975 г. Введенский храм Успенского мужского монастыря занимал краеведческий музей. 28 августа 2007 г. состоялась церемония закладки нового здания музея, на строительство которого федеральный бюджет выделил 320 миллионов рублей. Предполагается, что к 2009 г. музей обретет новое пристанище, а в 2010 г. в Введенском храме возобновятся богослужения.

Как и в предшествующую эпоху, «забота» власти о памятниках церковной культуры оказывалась тесно связана с сиюминутными политическими интересами, в частности — с выборами в Государственную Думу, прошедшими 2 декабря 2007 г.

15 ноября 2006 г. председатель Государственной Думы РФ и одновременно председатель Высшего совета Всероссийской политической партии «Единая Россия» Борис Грызлов на встрече с митрополитом Петербургским Владимиром (Котляровым) объявил о том, что новая «партия власти» берет на себя заботу о восстановлении храма Феодоровской иконы Божией Матери близ Московского вокзала в Санкт-Петербурге. По итогам встречи был создан эффективно действующий Попечительский совет — с тем же Б. Грызловым во главе. В результате «лоббирования» интересов храма «Единой Россией» в бюджете на 2008—2010 гг. было запланировано 660 миллионов рублей на его восстановление, и уже в 2009 г. были восстановлены золоченые храмовые купола. Стоит добавить, что благодаря позиции общины и настоятеля восстановление Федоровского собора — одно их немногих реставрационных мероприятий в России, которое не вызывает претензий у общественности и специалистов.

Храм был построен в 1913 г. в честь 300-летия дома Романовых и с тех пор был своеобразным «уголком московской архитектуры» в Северной столице. В 1932 г. приход был закрыт, а помещения храма —переданы молокозаводу. Есть некоторая историческая логика в участии современной «партии власти» в реставрации здания: одна «партия власти» его построила, другая — разрушала, а третья — восстанавливает. К тому же одной из существенных проблем, которые община решить не могла, поскольку не имела ни финансового, ни тем более административного ресурса, была частная собственность на пристройки к храму.

Однако другая петербургская история, связанная с партией «Справедливая Россия», возглавляемой спикером Совета Федерации РФ Сергеем Мироновым, и созданным ею «попечительским советом», обернулась чистым фарсом. 26 декабря 2006 г. митрополит Владимир на епархиальном собрании посетовал, что епархии никак не удается добиться возобновления регулярных богослужений в соборе свв. апп. Петра и Павла в Петропавловской крепости, который, по его мнению, должен быть «кладбищем, а не музеем». Эфемерная община собора была зарегистрирована вопреки существующему законодательству еще в начале 1990-х гг. Политтехнологи подсуетились, и уже 31 января 2007 г. митрополит письменно пригласил С. Миронова принять участие в судьбе собора. 14 февраля состоялась встреча митрополита и спикера, на которой было объявлено о создании… «попечительского совета Императорского Петропавловского собора Санкт-Петербурга», который возглавил не кто иной, как С. Миронов. Главной задачей было, естественно, объявлено содействие подписанию «в ближайшее время» договора между епархией и Государственным музеем истории Санкт-Петербурга о совместном использовании Петропавловского собора и об организации в храме регулярных богослужений. В дальнейшем предполагалось создать «условия» для полноценной социально значимой приходской деятельности.

Подобная «приватизация» приходской общиной открытого для всего общества музея не может быть расценена иначе как явление антикультурное. В этом смысле политическое «обезьянничание» (а «справоросский» попечительский совет был явно скопирован с «единоросского»!) оказалось вдвойне обесцененным. В конце 2007 г. «справороссы» на думских выборах с трудом взяли 7% барьер, необходимый для проникновения в высший орган законодательной власти. На этом интерес С. Миронова к Петропавловскому собору себя исчерпал, а попечительствующий совет благополучно «почил в бозе» — до следующего политического обострения…

В целом Санкт-Петербург показал себя в это время особым городом, где вопрос о сохранении церковной старины и строительстве церковной новизны многих горожан задел за живое и явил обществу специфику отношения священноначалия РПЦ к этим проблемам. Основным местом противостояния стала Петроградская сторона.

В 2006 г. община Князь-Владимирского собора предложила построить в расположенном рядом с храмом Успенском сквере (площадью 2375 кв. м.) административный комплекс и воскресную школу. Здания высотой 10—20 м должны были занять, согласно проекту, площадь 1 196 кв. м. Против постройки выступили жители окрестных домов и некоторые общественные движения. В октябре 2006 г. движение «Зеленая волна», возглавляемое Михаилом Новицким, устроило в сквере праздник «Зеленая веточка», во время которого приглашенные знаменитости, в том числе Михаил Веллер и Борис Гребенщиков, должны были посадить несколько деревьев, что привело к столкновению общественников с духовенством и прихожанами. 26 ноября того же года губернатор Валентина Матвиенко, присутствовавшая на освящении часовни св. Александра Невского рядом с Владмирским собором, осмотрела спорный сквер и однозначно отказалась от возведения здесь каких-либо построек, пообещав собору помощь в приискании другого места для воскресной школы. Однако уже в марте 2009 г. настоятелю Владимирского собора протоиерею Владимиру Сорокину самому пришлось защищать свой храм от угрожающего строительства: проект создания многофункционального комплекса «Набережная Европы» между Тучковым и Биржевым мостами полностью закрывал вид на собор со стороны Васильевского острова и центра города, позволяя созерцать его лишь сквозь узкий «видовой коридор». Впрочем, настоятель считает протесты бесперспективными, поскольку за проектом стоят «большие деньги».

В сентябре 2008 г. Петроградка (так называют Петроградскую сторону — исторический район Санкт-Петербурга) выступила с протестом против строительства храма в честь св. блаж. Ксении Петербургской, который предполагалось возвести на месте единственного в округе сквера — на пересечении Малого проспекта и Лахтинской улицы. Было также выражено опасение, что в ходе строительства могут пострадать соседние ветхие здания. Между тем храма здесь прежде не было, просто разработчики проекта (в частности архитектор Геннадий Фомичев) полагали, что в конце XVIII в. блаженная Ксения проживала где-то поблизости.

Другой конфликт развернулся неподалеку. Еще в 2001 г. петербургский Комитет охраны и использования памятников поставил на охрану фундаменты храма св. апостола Матфея на Большой Пушкарской улице, построенного в 1790 г. и перестроенного в 1889—1890 гг. Матфеевская церковь была разрушена в 1932 г. — на ее месте был разбит сквер. В 2008 г. фонд «Православие» во главе с Сергеем Аракеловым получил в Комитете по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры разрешение на археологическое исследование фундаментов (естественно, с целью последующего восстановления храма). Это вызвало протест местных жителей, озабоченных сохранением зеленой зоны в центре города, которые не были согласны ни с проведением раскопок, ни с будущим строительством. Летом того же года горожане отправили соответствующее письмо в администрацию Санкт-Петербурга, собрав более 100 подписей под ним. Радетели строительства обвиняли своих противников, выгуливавших на месте бывшего храма собак и детей, в кощунстве. Однако после того, как выяснилось, что фонд «Православие» не имеет разрешения-благословения от епархии на организацию в планируемом храме приходской жизни и что С. Аракелов не рассчитался с археологами за проведенные исследования, дело о Матфеевском храме само собою заглохло.

Подобные протесты горожан против «церковного строительства» в свободных зонах хорошо вписываются в местную гражданскую активность против «уплотнительной застройки» вообще. Известен единственный протест горожан с околорелигиозной мотивировкой против нецерковного строительства, отчасти поддержанный епархией. 2 июля 2008 г. рядом со станцией метро «Ломоносовская» состоялся митинг против строительства здесь торгово-развлекательного центра «Микромир». Поводом для протеста послужила информация, что непосредственно здесь и поблизости располагались православное кладбище, Преображенский собор и церковь Святого Духа, что были снесены в тридцатые годы прошлого века.

Нужно упомянуть еще одно событие. Осенью 2008 г. игуменья Новодевичьего монастыря в Петербурге София (Силина) обратилась в правительство Петербурга и его Законодательное собрание с протестом против строительства компанией «ЛЭК» высотного комплекса «Империал» в районе Киевской и Черниговской улиц. По мнению игуменьи и сестер, строительство в охранной зоне монастыря зданий высотой 74 метра портит вид на храмовый комплекс, являющийся памятником федерального значения. По ее мнению, новые постройки вокруг монастыря разрушают храмовую доминанту купола главного монастырского собора. Из письма настоятельницы следовало, что проектно-сметная документация не прошла необходимых согласований, строительные работы велись без разрешения, была нарушена санитарная охранная зона Новодевичьего кладбища, проект не обсуждался на общественных слушаниях, отсутствовала виза федеральных органов охраны памятников. Согласно проекту «Правил землепользования и застройки», высота зданий в данном районе не может превышать 35 м. Однако разрешение на строительство было дано Комитетом по градостроительству и архитектуре еще 27 февраля 2006 г.! Эта история показательна для отношения городской администрации к своему городу, но тема охраны памятников в Петербурге эпохи Валентины Матвиенко несомненно заслуживает отдельного разговора…

Ревность игуменьи Софии о сохранении монастыря в качестве пространственной доминанты была бы похвальна, если бы не была столь избирательна и эгоистична. Если бы не непосредственная «угроза» собственной обители, строительство вряд ли бы вызвало монашеские протесты. Пример тому — гробовое молчание и духовенства, и митрополита, и патриарха по поводу строительства пресловутого «Охта-центра» в Петербурге. Здесь как нигде пригодилась бы фраза из игуменского письма: «высотность жилых зданий 74 м при высотности Казанского храма до 20 м, Воскресенского собора 43 м, проектируемой колокольни 57 м нарушает традиционные принципы городского зодчества Санкт-Петербурга». Между тем высота газовой высотки (403 метра!) в 5 с половиной раз превосходит высоту «Империала», вызвавшего недовольство новодевичьих сестер.

Молчание Петербургской епархии по поводу предполагаемого строительства башни Газпрома — один из наиболее характерных примеров демонстрируемого московской патриархией равнодушия к судьбам культуры, а равно и нежелания вступать в конфликт с властными структурами. Редкие исключения лишь подтверждают правила. В сентябре 2007 г. приглашенный на заседание Градостроительного совета председатель Епархиальной комиссии по архитектурно-художественным вопросам игумен Александр (Федоров), ссылаясь на достоверный факт существования на месте будущего строительства храмов и кладбищ, высказался (правда, в частном порядке) следующим образом: «в цивилизованном обществе полагается учитывать мнение и Церкви и народа о том, имеет ли смысл вообще строить на месте церквей и захоронений». По поводу самого проекта он заметил, что «любое вторжение в невскую панораму губительно».

Предлагаемый «газоскреб», который стремится вознестись «главою непокорной» много выше знаменитого Александрийского столпа, нарушает не только существующий высотный регламент. Подавляя купола Смольного собора, он нарушает устоявшуюся традицию, ограничивающую высоту зданий в центре города не столько крышей дворца царя земного, сколько главой храма Царя Небесного. Впрочем, было бы странно, если бы в светском государстве строительство регламентировалось соображениями подобного рода: ведь еще Устав строительный, принятый в Российской Империи, 198-ой статьей своей соотносил высоту зданий не с вертикалями храмов, но с шириной улиц. И тем не менее православный голос в защиту местных традиций мог бы занять достойное место в петербургском хоре несогласия.

Молчание можно было бы объяснить привычным сервилизмом епископата, для которого Газпром и госвласть есть основные источники материальной и политической выгод. Однако к проблеме стоит подойти и с культурологической стороны. Пользуясь архетипами церковной истории, я не могу рассматривать проект строительства небоскреба на невских берегах иначе, чем акт иконоборчества, направленный на уничтожение образа града святого Петра. Иконоборчество всегда было императорской ересью, в которой охотно принимало участие провинциальное духовенство. Однако в каждую эпоху иконоборчество имело свои конкретно-исторические причины, и в данном случае они видятся нам в глубинной и подсознательной неприязни к городу и его культуре со стороны его руководителей.

Одно из главных действующих лиц этой истории, представляя проект, высказалось в том духе, что «горожане должны быть счастливы», когда к ним приходит такая компания, как Газпром. Сказанное — проговор по Фрейду. Подобная позиция противопоставляет руководителей города всему остальному городскому сообществу. Из-под спуда культурных наслоений подчас выглядывает мелкий провинциал, которому чужд культурный облик имперской столицы. Подобное можно объяснить проблемами индивидуального характера, в духе знаменитого лермонтовского:

И что за диво?.. Издалека...

На ловлю счастья и чинов

Заброшен к нам по воле рока;

Смеясь, он дерзко презирал

Земли чужой язык и нравы… —

и так далее. Только дело, увы, не в отдельных персонах, но в резком общем изменении культурного фона города, а также в провинциализации его руководства (в том числе и церковного). Глубинное противостояние старого города и новых горожан — закономерный итог миграционных процессов, зорко подмеченный выдающимся исследователем русской культуры Александром Михайловичем Панченко, процитировавшим известные строки: «Питер меня вытер, а я ему отомстил — в лаптях по Невскому походил». Сегодня лапти приобретают форму дерзких небоскребов…

Изменение культурной среды Петербурга хорошо почувствовала Елена Шварц, истинно петербургский поэт, которая написала в поэме «Черная пасха»:

Я думала — не я одна, —

Что Петербург, нам родина, — особая страна,

Он запад, вброшенный в восток,

И окружен, и одинок...

Но рухнула духовная стена —

Россия хлынула — дурна, темна, пьяна.

Где ж родина? И поняла я вдруг:

Давно Россиею затоплен Петербург...

Где ж картинка голландская, переводная?

Ах, до тьмы стая мух засидела, родная,

И заспала тебя детоубийца —

Порфироносная вдова,

В тебе тамбовский ветер матерится

И окает, и цокает Нева…

Сегодня разрушение Петербурга продолжается, и митрополия культурной столицы России немало способствует тому — своим отношением к происходящему. Впрочем, не только митрополия, но и патриархия. Так совпало, что на время одного из последних визитов патриарха Кирилла (Гундяева) в Санкт-Петербург, а именно 10 октября 2009 г., пришлось не только самое крупное выступление горожан против строительства «Охта-центра», но и начало прокурорского расследования по поводу него, начатое по запросу министра культуры А. Авдеева. Его Святейшество был в курсе. И жил он близ Охты, и служил в тот день на Охтинском кладбище панихиду по своим родителям — протоиерею Михаилу и Раисе. И люди шептались: «Он же умный, он же питерский, ну не может он не высказаться, такой день, одно к одному сходится». Но патриарх не высказался — ни кулуарно, ни в прессе. Зато о ту же самую пору председатель правления ОАО «Газпром» Алексей Миллер был приглашен на 200-летний юбилей Духовной Академии.

Молчание патриарха объясняется не только тем, что все «питерские», переезжающие в Москву, перестают быть «питерскими» и становятся «московскими», коих судьба петербургской культуры уже не занимает. В этой истории патриарх ясно продемонстрировал свои общественные приоритеты: вопросы сохранения Петербурга и его культуры днесь подчинены «добрым отношениям» с властями предержащими и крупным бизнесом, поскольку именно от них зависит материальное благополучие властей церковных. Впрочем, как известно, подобной болезни подвержено не только священноначалие РПЦ, но и другие замкнутые профессиональные объединения. За строительство «Охта-центра» публично высказались некоторые культработники Петербурга, в частности, М. Боярский и В. Гергиев. А группа ведущих российских археологов не только признала «недостаточно обоснованным с научной точки зрения и практически неосуществимым с точки зрения методов консервации и сохранения объектов наследия предложение по сохранению фортификационных сооружений» Ландскроны и Ниеншанца ««in situ» на значительной площади в рамках археологического музея-заповедника», допустив лишь «возможность музеефикации отдельных элементов построек и фрагментов фортификационных сооружений на участке строительства», но и выразила готовность раскопать средневековые укрепления «на снос», что уничтожает выявленные объекты культурного наследия и расчищает дорогу будущему строительству.

Все это происходило на фоне празднования 150-летнего юбилея Императорской Археологической комиссии, наследницей которой является вся современная отечественная археология. В свое время председатель Комиссии А. А. Бобринской не боялся выступить против строительства «доходных и безобразных небоскребов» в исторических городах России. Впрочем, 17 января 2010 г. группа ученых, среди которых археологи академик А. Н. Деревянко и профессор А. Н. Кирпичников, обратилась к министру культуры РФ А. А. Авдееву с просьбой принять меры к сохранению объектов археологического наследия на месте предполагаемого строительства «Охта-центра», ссылаясь на историко-культурную экспертизу значимости открытых памятников и реальной возможности их сохранения, ранее проведенную Институтом истории материальной культуры РАН.

* * *

В целом 2008 г. прошел неожиданно спокойно. И не только из-за насыщенности рынка духовных потребностей церковной стариной. Этому существовало политическое объяснение: новые премьер и президент формировали основы своей дальнейшей деятельности, а общество к этому внимательно присматривалось. К тому же основные силы патриархии были брошены на организацию искусственного юбилея 1020-летия Крещения Руси. Юбилей был задуман в Киеве как средство консолидации украинского Православия, однако в Москве решили сделать все, чтобы представить патриархию главным действующим лицом данного события. Лишь защитники Рязанского кремля были постоянно теснимы властями и местным епископом в рамках того процесса, что был запущен с увольнением директора музея Л. Максимовой в конце 2007 г.

Впрочем, передача президентом РФ Дмитрием Медведевым ковчегов с мощами — из Московского Кремля в храм Христа Спасителя  —во многом задала вектор будущего развития. Передача состоялась 30 июня 2008 г., а уже осенью в нашей истории произошло несколько важных событий. Еще в июне Нижегородская епархия обратилась в Министерство культуры с просьбой передать икону «Богоматери Владимирской Оранской» в Оранский мужской монастырь. Икона, список с Владимирской Богоматери из Успенского сбора Московского Кремля, была создана в 1634 г. и стала духовной основой созданной в местности Орано поле пустыни (с 1866 г. — общежительного мужского монастыря). В 1920 г. монастырь был закрыт, и в последнее время икона хранилась в фондах Нижегородского государственного историко-архитектурного музея-заповедника. Однако в 1993 г. обитель была возрождена, и к 2008 г. здесь завершился первый этап восстановления церковных зданий.

В соответствии с распоряжением нового министра культуры РФ А. Авдеева за № 1543-01-57/07 от 21 августа 2008 года Владимирская Оранская икона Божией Матери передавалась Нижегородской епархии. О подробностях события рассказали на совместной пресс-конференции (Данилов) и руководитель Росохранкультуры по Приволжскому федеральному округу Дмитрий Мусин. Икона передавалась епархии на три года — при условии контроля над ее состоянием со стороны музейных работников. В случае надлежащего с иконой обращения срок передачи мог быть продлен. При этом было отмечено, что епархия выполнила все требования, касающиеся безопасности и температурного режима хранения. Подобный опыт у епархии имелся: в 2005 г. Макарьевскому Желтоводскому монастырю была передана икона основателя данного монастыря — прп. Макария; состояние ее за истекшие три года не вызвало нареканий специалистов. 5 сентября икона Божией Матери была перенесена в Спасский кафедральный собор Нижнего Новгорода, а 8 сентября — в монастырь в селе Оранки, где была помещена в зимний храм Рождества Пресвятой Богородицы. А. Авдеев был назначен на должность министра 12 мая, и это был его первый самостоятельный ход в отношениях с РПЦ, ввиду чего он решил присутствовать на передаче лично. При всем при том и общество и сам чиновник прекрасно понимали, какой «месседж» формулировала власть, назначая министром культуры профессионального дипломата.

10 сентября 2008 года, сразу после поездки министра в Нижний, состоялась его первая встреча с патриархом Алексием (Ридигером). Кроме разговоров о возможности передачи иконы Ветхозаветной Троицы, приписываемой руке прп. Андрея Рублева, из Третьяковской галереи в Троице-Сергиеву лавру, обсуждался вопрос и о важности правильной реставрации переданных патриархии храмов.

Последняя проблема не переставала быть одной из драматичных. Заместитель министра культуры Андрей Бусыгин, выступая 30 октября на научно-практической конференции Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, предложил РПЦ самой готовить в своих учебных заведениях специалистов по реставрации и охране памятников старины, что в будущем должно облегчить создание в храмах музеев и древлехранилищ.

В тот же день патриарх направил официальное письмо в Государственную Третьяковскую галерею с просьбой передать икону Троицы в Троице-Сергиеву Лавру — на время престольного праздника. Общее мнение расширенного реставрационного совещания, основывавшееся на физическом состоянии иконы, было практически единогласным — икону нельзя перемещать за стены хранилища. Общим было и мнение, что «если бы мы были цивилизованной страной, министр, осмелившийся озвучить это предложение, на следующий день подал бы в отставку». Музейные чиновники не рискнули войти в конфликт с ведущими экспертами в области иконописи и реставрации. Патриарху вежливо отказали. 5 декабря патриарх скончался… Совершившийся отказ словно подвел итог его культурной политики.

С избранием в 2009 г. нового патриарха Кирилла (Гундяева) на церковно-музейном фронте воцарилось некоторое затишье, подобное тому, что случилось в 2008 г. при смене государственной власти. Пожалуй, только в Пскове ситуация накалилась в связи с неопределенностью судьбы Спасо-Мирожского монастыря — с уникальным Преображенским храмом и фресками XII в. Два события начала года практически совпали: 17 февраля в Псков прибыл новый и. о. губернатора Андрей Турчак, а 19 февраля заместитель министра культуры А. Бусыгин направил в администрацию Псковской области письмо № 1001-01-55\5-АБ, в котором говорилось, что «органы исполнительной власти Псковской области неправомерно распорядились федеральной собственностью, закрепив объекты монастыря на праве оперативного управления» за местным музеем. Ведь еще 1 декабря 2007 г. появилось распоряжение территориального управления Росимущества о передаче заповедника в казну РФ. Здесь же сообщалось, что Псковская епархия обратилась в министерство с просьбой передать ей монастырский комплекс, «исключив» из него только Спасо-Преображенский собор. Министерство «полагало целесообразным рекомендовать администрации Псковской области провести согласительное совещание с участием представителей всех заинтересованных сторон для выработки консолидированного решения по указанному вопросу». «Передача в казну», по аналогии с событиями в Костромском музее-заповеднике, рассматривалась в Пскове как однозначный предлог для передачи всего комплекса зданий РПЦ. Государственный комитет Псковской области по культуре (в лице его тогдашнего председателя Натальи Сергеевой) возражал по поводу передачи архитектурного ансамбля Мирожского монастыря в пользование епархии.

Возможность такой передачи вызвала недовольство местной общественности, которая скептически относилась к способностям митрополита Евсевия (Савина) распоряжаться памятниками культуры. Это мнение разделяли и московские реставраторы, в частности Владимир Сарабьянов, давший обширное интервью газете «Псковская губерния», и Савва Ямщиков. Незадолго до кончины, заставшей его в Пскове 19 июля 2009 г., он с болью говорил о «безразличии представителей церкви к градостроительной политике отдельных начальников и чиновников, позволяющих возводить жилые дома, театры, магазины рядом с редкими по красоте церквями». По его мнению, священноначалие Псковской епархии словно не замечает трагедии гибнущего древнего города, но только подливает масла в огонь своими неадекватными поступками. Говорил он и о церкви Богоявления в Запсковье XV в., подвергшейся евроремонту (!).

Не менее категоричен был и губернатор, возглавивший весной 2009 г. попечительский совет по восстановлению Мирожского монастыря, который заявил, что Псковская епархия не способна «правильно, грамотно и профессионально не то чтобы восстанавливать фрески Спасо-Преображенского собора Мирожского монастыря, а просто содержать собор в должных условиях температурного режима и режима влажности». Поэтому реставрацией будет заниматься музей, а епархия, как и ранее, «раз в год будет проводить там службы, не более того». Впрочем, это произошло после того как из федерального бюджета Псковской области было выделено 45 миллионов рублей на реставрацию памятников культуры. Новый глава областного комитета по культуре Зинаида Иванова заявила, что хранителем собора останется Псковский музей-заповедник, а остальные объекты монастыря (Стефановская церковь, дом настоятеля, братский корпус) останутся в безвозмездном пользовании монашеской общины. Однако «безвозмездное пользование» протекало далеко не безоблачно. В 2008 г. монастырский настоятель иеромонах Николай (Биличенко) вознамерился организовать «православное кафе» в охранной зоне Мирожи рядом со Стефаниевской церковью.

Это были не единственные проблемы Псковской епархии. За год до того комиссия управления Россвязьохранкультуры по Северо-Западному федеральному округу, приехавшая в Псков 6 декабря 2007 г., подтвердила существенные «нарушения» в епархиальной реставрации храма св. ап. Иоанна Богослова XVI в. в Савво-Крыпецком монастыре, основанном в 1485 г. и закрытом в 1923 г. Собственно, еще 28 сентября 2007 г. председатель псковского отделения ВООПИК Ирина Голубева, ее заместитель Антонина Тарасова, археолог Борис Харлашов, архитектор-реставратор Галина Гофман и начальник отдела охраны объектов культурного наследия комитета Псковской области по культуре и туризму Людмила Солдатенко посетили монастырь и увидели, что в ходе проводимой «реконструкции» памятник церковной старины XVI в. оказался фактически уничтоженным. Реставрация велась безо всякого проекта; монастырский архитектор Александр Кузнецов прямо заявил, что «главный архитектор» здесь отец наместник — архимандрит Дамаскин (Сахнюк, 1946—2007) из постриженников Псково-Печерского монастыря. В результате его «архитектуры» была разрушена старинная галерея, соединявшая собор и колокольню — на ее месте возник новодел; трапезный храм был надстроен современным кирпичом, а древняя кирпичная кладка была обмазана цементом, который ее погубит. В Святом озере били фонтаны, соответствующие провинциальному вкусу настоятеля… Монастырь собирался согласовать новоделы задним числом.

Никто не понимал сути претензий, полагая, что если разрушается старый храм, надо просто построить новый, поскольку монастырь «должен развиваться». 27 октября 2007 г. информационная служба Псковской епархии ответила агрессивной отповедью на сформулированные претензии «общественных проверяющих». Она заявила, что работа шабашников обходится раз в двадцать дешевле, чем реставрационные услуги псковских организаций. Говорилось также, что неверующий человек, который относится к монастырю как к памятнику, «не понимает сути Православной веры и не принимает законов нашей Церкви, не может заниматься реставрационными работами такого уровня». Из всего сказанного в епархии поняли, что главная суть претензий — в том, что работы были проведены без разрешения, а не в том, что уничтожается церковная старина. Так думают не только во Пскове, за этим скрывается официальная позиция священноначалия РПЦ. Дальнейшее развитие драмы было перервано свыше. 29 ноября архимандрит погиб в ДТП буквально в нескольких километрах от монастыря…

На этом фоне появилось сообщение о возможности скорой передачи РПЦ собора Рождества Богородицы Снетогорского монастыря — с сохранившимися фрагментами уникальных фресок начала XIV в. Еще в январе 2007 г. председатель Государственного комитета Псковской области по культуре Виктор Остренко провел рабочее совещание по данной проблеме. Было предложено разработать проект использования храма; только после этого можно было бы вести разговор о передаче собора монастырю.

Еще в 1996 г. было подписано соглашение с монастырем о возможности проведения в храме единственной службы в году (на престольный праздник). Во время посещения монастыря комиссией Россвязьохранкультуры в декабре 2007 г. епархия выразила просьбу о восстановлении высокого иконостаса, а также о возобновлении в соборе регулярных богослужений. Тогдашний глава Северо-западного управления В. Калинин считал, что главное в решении вопроса — «правильно составленные охранные договора», а не их исполнение. Однако органы охраны ничего не сказали по поводу строительства в монастыре огромного четырехэтажного корпуса, закрывавшего вид на Рождественский собор: меж тем по проекту корпус был двухэтажный. Впрочем, к началу 2010 г. никаких изменений в статусе храме не произошло.

Недоумение вызывало не только отношение псковского духовенства к собственной исторической памяти, но и к современному церковному искусству. Так, печальная судьба ожидала иконостас работы известного иконописца архимандрита Зинона (Теодора), созданный в 1988 г. для придела прп. Серафима Саровского в Свято-Троицком соборе Пскова. В 2008 г. стало ясно, что иконостас разрушается, в том числе и из-за проведенной в собор в 2003 г. системы отопления. Поскольку епархия не предпринимала никаких мер для спасения иконы, 5 ноября в малом зале Псковского областного Собрания депутатов прошел круглый стол, на котором обсуждался вопрос о постановке на государственную охрану икон работы архимандрита. Удивляла не только позиция епархии, но и то, что «реставрация» икон была поручена Александру Кетросану, местному иконописцу, в чьей компетентности приходилось сомневаться. Состояние и судьба этих икон остаются неизвестными…

* * *

Мнимое затишье 2008—первой половины 2009 г. в области передачи памятников церковной старины для нужд РПЦ и патриархии обернулось очередной бурей в конце того же года, чтобы продолжиться и в следующем. Похоже, процесс поиска нового курса, вынесенный в заглавие этой главы, завершился. Курс был найден.

Однако для создания цельной картины происходящего стоит несколько переместиться во времени. Взирая на повседневные споры о культуре и принимая в расчет экономические сложности нового времени, власть убедилась в необходимости закрепить решение указанных проблем на законодательном уровне, как если бы передача имущества религиозным организациям не в пользование, но в собственность снимала с государства ответственность за охрану памятников культуры и существенно облегчала финансовое бремя их реставрации.

В череде событий, сопутствующих процессу передачи патриархии памятников старины в «эпоху Путина», знаковой стала встреча Президента с членами Архиерейского собора 6 октября 2004 г. Характерно, что право задать ключевой вопрос было предоставлено архиепископу Тобольскому и Тюменскому Дмитрию (Капалину), родному брату тогдашнего управделами патриархии митрополита Климента. Епископ попросил принять «специальный закон о возвращении в собственность церковного имущества». Он подчеркнул, что речь не идет о полной реституции, но нужно определить рамки будущего процесса возвращения церковной собственности. Он указал на первостепенную важность возвращения икон и святынь из музейных собраний, а также передачи вместе с храмами имущественной «инфраструктуры», обеспечивающей социальную деятельность церкви. Возможные исключения и особый подход касались объектов, внесенных в список всемирного наследия ЮНЕСКО. В ответном слове Президент предложил восстанавливать историческую справедливость исходя из реалий современности: «Вопрос в том, как это сделать аккуратно, чтобы не навредить ткани отношений, которые сложились на сегодняшний день в обществе, не навредить самим объектам». Если сегодня вернуть все, то церковь будет просто не в состоянии это «все» восстановить и содержать. Но готовить такое решение, безусловно, нужно. Президент пообещал «эту тему потихонечку двигать дальше» вместе с патриархом.

Знали ли участники диалога, что в сентябре 2004 г. в Министерстве экономического развития уже были готовы концепция и проект подобного закона, получившего название «О передаче находящихся в государственной или муниципальной собственности зданий и сооружений религиозного назначения, а также земельных участков, на которых расположены указанные здания и сооружения»? Законопроект был направлен на формирование открытых процедур предоставления имущества, предназначенного для использования в функциональных целях только религиозными организациями. Он предусматривал, что передача в собственность объектов недвижимости, являющихся объектами культурного наследия, должна осуществляться с соблюдением порядка, предусмотренного статьей 29 Федерального закона от 21 декабря 2001 г. № 178-ФЗ «О приватизации государственного и муниципального имущества». Этой статьей предписывалось, что объекты культурного наследия могут приватизироваться при условии их обременения обязательствами по содержанию, сохранению и использованию. Охранное обязательство оформляется одновременно с заключением сделки приватизации (в случае с религиозной организацией — одновременно с принятием решения о передаче имущества в собственность). Оно должно включать в себя требования к содержанию объекта культурного наследия, условия доступа граждан, порядок и сроки проведения реставрационных работ. Однако сами «требования» до сих пор продолжают оставаться неопределенными. Предусматривалось, что переход прав на имущество религиозного назначения, обремененное охранным обязательством, не влечет за собой прекращение этого обязательства, а ограничения прав собственника, предусмотренные им, простираются вплоть до их отмены. Характерно, что именно в этих условиях со стороны правительства устами А. Себенцева был поставлен вопрос об установлении «пределов полномочий контролеров и прав самой религиозной организации при проведении контрольных мероприятий».

Вопросы о практике передачи имущества религиозным организациям в контексте новых законодательных инициатив рассматривались уже на заседании Комиссии по вопросам религиозных объединений при правительстве РФ 18 февраля 2005 г. Эпоха председательства в Комиссии министра культуры Александра Соколова полностью преобразила культуру ее взаимоотношений с обществом — деятельность Комиссии осуществлялась гласно и прозрачно. К заседанию была подготовлена Справка к вопросу о существующем порядке передачи. Здесь отмечалось, что статья 63 Федерального закона № 73-ФЗ, вводя мораторий на приватизацию объектов культурного наследия, не имеет в виду запрета на передачу их в собственность религиозных организаций. Вместе с тем указанный мораторий запрещает регистрацию прав собственности на объекты культурного наследия. Поэтому, исходя из требований Закона от 23 июля 1997 г. № 122-ФЗ «О государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним», передача любого объекта культурного наследия в собственность или пользование противоречит законодательству.

Подготовленная справка позволила сделать общественнозначимое заключение, что в современных условиях законодательная инициатива «О передаче в собственность религиозных организаций находящихся в государственной или муниципальной собственности культовых зданий и сооружений» представляется излишней, а текст законопроекта не содержит новых правовых норм, хотя имеет несомненное стимулирующее значение. Оценивая существующую практику передач, Росимущество указывало, что процедура требует подачи в общем пакете документов именно проекта охранного договора, а не уже подписанного документа. Приводилась некоторая статистика за 2001—2004 гг.: в территориальные управления Росимущества поступило 415 обращений от религиозных организаций о передаче объектов культурного наследия религиозного назначения, по 133 обращениям заключены договоры безвозмездного пользования, по 5 были даны мотивированные отказы, по 30 обращениям даны промежуточные ответы из территориальных управлений, без рассмотрения осталось 100 обращений.

Однако за полгода ситуация изменилась, возможно из-за давления сверху. На заседании Комиссии 24 июня 2005 г. вновь шла речь о проблемах передачи имущества религиозным организациям. Минэкономразвития России совместно с Минюстом России и Росрегистрацией было предложено при участии заинтересованных сторон проработать предложения о внесении изменений в существующее Положение о передаче. Основные претензии были высказаны Роскультуре, в частности, в области соблюдения сроков рассмотрения проектов решений правительства, направляемых в этот орган на согласование, а также о необходимости обязательного участия его представителей в заседаниях Комиссии. Было рекомендовано, очевидно, по горячим следам событий вокруг Ипатьевского монастыря в Костроме, подготовить предложения о порядке рассмотрения обращений религиозных организаций, претендующих на имущество, в котором размещаются музеи субъектов Российской Федерации и муниципальных образований. Несмотря на то, что еще в феврале принятие нового закона было признано нецелесообразным, Минэкономразвития было предложено разработать и представить на рассмотрение Комиссии в сентябре-октябре 2005 г. проект концепции федерального закона, регулирующего вопросы передачи религиозным организациям имущества религиозного назначения. Также было сообщено и о разработке Минкультуры России проекта федерального закона о внесении изменений в Федеральный закон «Об объектах культурного наследия» в части ответственности владельцев указанных объектов за нарушение положений охранных обязательств.

К этому заседанию Комиссии была предложена очередная справка Росимущества к вопросу о проблемах передачи и предложениях по совершенствованию нормативно-правовой базы, регулирующей эту передачу. Были отмечены проблемы, связанные с передачей патриархии объектов технического назначения, построенных на территории культовых зданий в советский период. Предполагалось, что в законодательстве необходимо предусмотреть возможность передачи религиозным организациям зданий с пристройками и надстройками как «неотделимыми улучшениями» в виде единых имущественных комплексов. Предлагалось уточнить перечень объектов, подлежащих передаче, в том числе упоминаемое в распоряжении № 490 понятие «иные культовые комплексы». Это предложение было вызвано тем, что Роскультура не согласовывала передачу указанных объектов, обосновывая свой отказ тем, что они используются в религиозных целях.

Было отмечено, что согласование вопросов передачи с Роскультурой занимает по времени от 1,5 до 6 месяцев, значительно тормозя весь процесс. К тому же этот орган не согласовывает передачу религиозного имущества, когда в объектах находятся музеи субъектов Российской Федерации и муниципальных образований, и требует предоставления федеральных площадей для перевода областных и республиканских музеев. В своем ответе на претензии (№ 02-11-818пр от 20 сентября 2005 г.) в аппарат правительства заместитель руководителя Роскультуры А. Голутва признал, что срок рассмотрения проектов решений правительства о передаче религиозных памятников не должен превышать 30 дней. Однако вопрос освобождения культовых памятников связан с судьбой расположенных в них учреждений культуры, вывод которых требует времени и больших финансовых затрат. Поэтому, в качестве промежуточной стадии, религиозным организациям традиционно предлагается вариант совместного использования здания на основе соответствующего договора.

Одной из проблем было признано и то, что в большинстве случаев подразделения Росрегистрации отказываются регистрировать право безвозмездного пользования, поскольку Гражданским кодексом не установлены требования об обязательной государственной регистрации договора пользования как сделки. Сторонники регистрации указывали, что в силу статьи 131 Гражданского кодекса и статьи 4 Федерального закона «О государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним» право, возникающее на основании договора безвозмездного пользования, является ограничением права собственности и подлежит государственной регистрации в Едином государственном реестре прав. Такая регистрация может производиться по инициативе лица, не являющегося правообладателем, в том числе и по заявлению религиозной организации.

Непосредственно после заседания управделами патриархии митрополит Климент (Капалин) прокомментировал существующие проблемы. Среди них он отметил сложность получения религиозного имущества в собственность. Дальнейшая судьба передаваемых объектов, по его словам, зависела от разделения государственной собственности на федеральную и муниципальную, что до сих пор законодательно не закреплено, тем более что муниципалы охотнее передают культовые здания в собственность церкви. Митрополит упрекнул Федеральный закон «Об объектах культурного наследия» в том, что он тормозит и без того громоздкую процедуру передачи, и отметил, что нынешнее законодательство не предусматривает специальной формы передачи изъятого в свое время имущества религиозных организаций. Из этого выступления стало очевидно, что предложение разработать специальный закон, который регулировал бы вопросы возвращения имущества религиозного назначения, исходило непосредственно от патриархии.

Новый законопроект и концепция вновь рассматривались на заседания Комиссии 25 октября 2005 г. Проект Закона «О передаче находящихся в государственной или муниципальной собственности зданий и сооружений религиозного назначения, а также земельных участков, на которых расположены указанные здания и сооружения» включал в себя всего 4 статьи. Первая утверждала, что религиозные организации имеют право безвозмездно приобрести в собственность для использования в функциональных целях здания, построенные для совершения богослужений и религиозного образования. Ограничения вводились для объектов, которые закреплены за учреждениями или предприятиями на праве оперативного управления или хозяйственного ведения. Таким образом, в проекте речь шла не о восстановлении прав собственности, а об их приобретении вновь. В том случае, если эти объекты уже переданы в безвозмездное пользование, право возникает автоматически с момента вступления в силу федерального закона. Передача в собственность предусматривала обращение религиозной организации в уполномоченный орган. Ограничения были предусмотрены в соответствии с Законом № 178-Ф3 «О приватизации государственного и муниципального имущества», в частности статьями 31 и 29, касающимися возможного обременения и самой процедуры. Для принятия решения отводился двухмесячный срок при наличии оснований для передачи, под которыми понимались функциональное назначение, конфессиональная принадлежность и отсутствие пользователей. Передача объектов культурного наследия сопровождалась обременением по сохранению, содержанию и использованию в соответствии с «требованиями», которые так и не были сформулированы законодательно.

Концепция проекта свидетельствовала о необходимости установления единообразного порядка передачи культовых зданий и сооружений религиозным организациям на праве собственности или безвозмездного пользования. Несмотря на то, что в феврале признавалось, что к настоящему времени сложилась детально проработанная процедура передачи имущества религиозным организациям, новая концепция отмечала, что в стране не были законодательно установлены многие важные моменты, связанные с такой передачей. К подобным моментам были отнесены критерии признания религиозного имущества таковым; критерии выбора способа передачи имущества в собственность или в пользование, основания для прекращения договора о безвозмездном пользовании; порядок инициирования передачи; исчерпывающие требования к документам, подтверждающим права религиозных организаций; порядок и критерии передачи имущества, не имеющего религиозного назначения, но необходимого религиозным организациям для осуществления своих функций и связанного с объектом религиозного назначения по территориальному, архитектурному или иному признаку; порядок рассмотрения ходатайств о передаче имущества; основания отказа в их удовлетворении; особенности порядка передачи имущества религиозным организациям, если оно уже используется государственными или муниципальными органами; согласительные процедуры урегулирования отношений с фактическими пользователями имущества, являющегося объектом передачи, и др. По мнению разработчиков, процедура не должна была нарушать принцип безвозмездности передачи, однако не могла и препятствовать религиозным или общественным организациям оказывать содействие фактическим пользователям имущества в поиске иного места размещения.

Закон и концепция были приняты за основу. Законопроект было рекомендовано включить в план деятельности правительства на 2006 г. Эта тема была продолжена на Комиссии 21 декабря 2005 г. Здесь обсуждались очередные предложения по внесению изменений и дополнений в положение о порядке передачи, а также вопросы распределения и использования финансовых средств, предусмотренных в бюджете для поддержки реставрационных работ по сохранению памятников истории и культуры, переданных в пользование религиозным организациям. Было указано, что финансирование таких работ может быть осуществлено только при наличии у религиозных организаций согласованной проектно-сметной документации. Минкультуры и Роскультуре было поручено провести совместную проверку своевременности финансирования таких работ.

Не секрет, что появление нового законопроекта было частью общей политики правительства, которое в июне 2004 г. выдвинуло законодательную инициативу по . Это было подано как единственно возможная мера по сохранению культурного наследия. Правительство Санкт-Петербурга, одним из первых выдвинувшее идею приватизации памятников, 11 мая 2005 г. утвердило постановление о передаче в собственность религиозным организациям их имущества, находящегося в государственной собственности и являющегося имуществом казны Санкт-Петербурга. По статистике на балансе города тогда находились 94 культовых здания и 29 зданий религиозного назначения, 19 из которых состояли в федеральной собственности и под действие Закона не подпадали.

В сентябре законопроект был принят в первом чтении петербургским парламентом. 8 февраля 2006 г. закон был принят окончательно. Под его действие подпадали объекты недвижимого имущества, построенные для совершения и обеспечения богослужений, а также профессионального религиозного образования, и движимое имущество. Статья 2.3 предполагала, что передача имущества, относящегося к объектам культурного наследия, осуществляется при условии обременения данного имущества в установленном порядке в соответствии с требованиями, предъявляемыми к сохранению таких объектов.

Одновременно в 2006 г. появились комменатрии чиновников к подготавливаемому закону. Основные комментарии давала начальник отдела политики управления государственным имуществом департамента имущественных и земельных отношений Минэкономразвития Ольга Соколова. Было очевидно, что Министерство, как и в случае с приватизацией памятников, стремилось избавить государство от платы за то, чем оно не пользуется. Новые «прибыльщики» рассматривали снятие памятников православной культуры с государственного баланса при их передаче в собственность Церкви как избавление от балласта и соответствующего бремени содержания. Новая прибыль была налицо. Однако в соответствии с новым законом, религиозные организации не смогут претендовать на объекты всемирного наследия, а в случае подачи заявок на передачу в собственность «непрофильных», не собственно культовых объектов приходы и монастыри должны будут обосновать их будущее использование. Во время обсуждения все стороны отмечали, что в случае принятия законопроекта патриархия станет крупнейшим негосударственным собственником недвижимости.

Возможно, общественный резонанс, вызванный обсуждением, повлиял на формирование повестки дня очередного заседания Комиссии по вопросам религиозных объединений 21 февраля 2006 г. Вопрос о законопроекте был заменен вопросом о сохранности памятников культуры, передаваемых религиозным организациям. Росохранкультура подготовила соответствующую справку. Было отмечено, что в ряде случаев пользователь не справляется с задачами сохранения и восстановления объектов культурного наследия. Массовое осуществление работ по приспособлению храмов к современным приходским и монастырским нуждам производится с нарушением законодательства, а отсутствие согласованной в установленном порядке научно-проектной и разрешительной документации приводит к утрате этими зданиями их историко-культурной ценности. Вместо реставрационных работ на памятниках проводятся «поновления» в целях придания храмам «благолепия». К числу наиболее распространенных нарушений было отнесено применение цементного раствора вместо известково-цементного, что приводило к отслоению и обрушению штукатурного слоя, намоканию и разрушению стен и кирпичной кладки, отслоению живописи; использование недопустимых в реставрации материалов, в том числе «неаутентичных»; нарушение гидроизоляции и естественного температурно-влажностного режима; замена деревянных оконных переплетов стеклопакетами и др. Были названы самые неблагоприятные по отношению верующих к собственной исторической культуре регионы страны: Республики Бурятия, Карелия и Татарстан, Архангельская, Брянская, Владимирская, Кировская, Костромская, Рязанская Тверская, Тюменская, Читинская, Ярославская области, Хабаровский край, «другие регионы Российской Федерации».

В результате выявленных фактов нарушения существующего порядка передачи культового имущества религиозным организациям, отсутствия согласований при проведении реставрации, неквалифицированной реставрации и откровенного разрушения памятников, в том числе и нерелигиозного характера, самой патриархии и другим «централизованным организациям» было рекомендовано провести внутреннюю координацию своей деятельности по сбережению и реставрации памятников культуры. Органам охраны памятников предлагалось разослать религиозным организациям «методические рекомендации» относительно соблюдения законодательства и принципов реставрации. Кроме подписания соглашений о «взаимодействии» между учреждениями культуры и патриархией было решено расставить приоритеты и для федерального бюджета и составить список наиболее ценных объектов культурного наследия, требующих неотложных работ. Этому предшествовал целый ряд публикаций обещающего характера, затрагивающих те же проблемы. Вместе с тем, курс на передачу памятников оставался прежним: «Одним из важных факторов сохранения памятников истории и культуры является их использование по первоначальному назначению», несмотря на то что такое использование ведет к утрате культурно-исторической ценности храмов, икон и зданий. Одновременно отмечались не менее острые проблемы с сохранением заброшенных храмов и монастырей — памятников религиозного назначения, не имеющих пользователей, что в первую очередь и приводит к разрушениям и утратам. Росохранкультуре было поручено к заседанию правительственной Комиссии в ноябре 2006 г. представить исчерпывающую информацию о соблюдении законодательства об охране объектов культурного наследия религиозными организациями.

Это было весьма неоднозначно воспринято в самой патриархии, посчитавшей его очередным «гонением на Церковь». 8 февраля 2006 г. в Москве состоялось первое заседание комиссии Общественной палаты по вопросам сохранения культурного и духовного наследия, председателем которой стал управляющий делами патриархии митрополит Калужский Климент (Капалин). К вопросам деятельности комиссии были отнесены, в частности, музеи и музейное дело, а также проблемы государственной охраны и сохранения объектов культурного наследия. Сразу же было объявлено о необходимости принятия поправок в закон об объектах культурного наследия и в Основы законодательства Российской Федерации о культуре. Кстати, митрополит присутствовал и на заседании правительственной Комиссии 21 февраля. Уже 22 марта митрополит Климент на заседании «своей» комиссии выступил в поддержку приватизации памятников культуры. Это заявление было увязано с очередной жалобой на то, что государство передает церковные объекты только в пользование, а не в полную собственность церкви, что уравнивало реституционные интересы патриархии с приватизационными притязаниями олигархов. Митрополит, по сути, предложил решать эти вопросы во взаимосвязи.

Однако почти сразу после этого в Комиссии произошла смена власти. 12 апреля 2006 г. Михаил Фрадков утвердил в должности ее председателя вице-премьера Дмитрия Медведева. Напомним вкратце историю этой комиссии. Еще 6 мая 1994 г. во главе Комиссии встал Юрий Яров, в июле 1994 г. его сменил Сергей Шахрай, во время председательства которого функции возвращения имущества были у Комиссии изъяты и переданы Минкультуры и Минимущества. В феврале 1996 г. председателем стал Виталий Игнатенко, в апреле 1997 г. его сменил Олег Сысуев, а с ноября 1998 г. по апрель 2004 г. во главе органа стояла Валентина Матвиенко. Все перечисленные деятели были вице-премьерами, за исключением министра культуры Александра Соколова, председательствовавшего в Комиссии в 2004—2006 гг.

В прессе появились суждения, что назначение Д. Медведева преследует цель представить религиозной элите России «преемника», поскольку значение должности председателя Комиссии вышло за рамки политической компетенции министра культуры. Вместе с тем назначение Дмитрия Медведева сделало деятельность Комиссии более закрытой для общества и прессы. Информация о первом заседании 23 июня с новым главой была ограничена скупым перечислением вопросов повестки дня, касающихся предстоящего церковного официоза — саммита религиозных лидеров в Москве 3—5 июля. С приходом нового председателя Комиссию ожидала реформа — ее ответственный секретарь Андрей Себенцов докладывал о проекте нового положения о Комиссии, суть которого не разглашалась. Одновременно руководитель Росимущества Валерий Назаров вновь должен был отчитаться по концепции проекта федерального Закона «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения».

Последнее выступление определило направление деятельности этого органа. 6 марта 2007 г. на заседании Комиссии был заслушан доклад заместителя Минэкономразвития и торговли РФ В. Г. Савельева  о ходе разработки концепции федерального закона «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначении, находящегося в государственной или муниципальной собственности».

В тот день Комиссия окончательно утвердила концепцию передачи соответствующего имущества в собственность религиозным организациям, поручив Минэкономразвития подготовить законопроект к апрелю. Одновременно предполагалось принять поправки в закон о свободе вероисповедания, ограничивающие возможности коммерческого злоупотребления таким имуществом. Для получения имущества в собственность религиозная организация обязана будет подать в Росимущество заявку и пакет документов, утверждаемый правительством, среди которых — кадастровый план земель и экспертиза историко-культурной ценности объектов движимого и недвижимого имущества, а также обосновать целесообразность передачи объектов, не связанных непосредственно с отправлением культа. Экспертизу объектов Росимущество проводит совместно с Роскультурой и Росохранкультурой. Около 20 особо ценных объектов культурного наследия приватизации не подлежат.

Всеми признаваемой особенностью нового проекта явилась стимулирующая норма об обязательности передачи имущества религиозного назначения религиозной организации, обратившейся с соответствующей просьбой при отсутствии строго определенных оснований для отказа. При этом предполагалась публичность передачи с опубликованием всех документов в СМИ, а также непрерывность деятельности тех организаций, которые должны были освободить свои помещения для церковных общин.

Целый ряд положений касался памятников старины. Так, снятие с объекта культурного наследия статуса памятника истории и культуры в период рассмотрения ходатайства запрещалось. Проект концепции своим 11-м пунктом рассматривал особенности передачи объектов культурного наследия. К числу таких особенностей были отнесены условия охраны культурных объектов и доступа к ним граждан, порядку и срокам проведения работ по их сохранению, которые должны были быть определены не позднее принятия решения о передаче и указаны в этом решении. При этом отмечалось, что действие всех норм законодательства об охране памятников в полной мере распространяется на религиозные организации, получившие в собственность или пользование объекты культурного наследия.

Говорилось и об обязательности проведения государственной историко-культурной экспертизы объектов религиозного назначения, обладающих признаками объектов культурного наследия и не включенных в единый государственный реестр объектов культурного наследия народов Российской Федерации, что было необходимо сделать еще до принятия решения об их передаче — для своевременного установления предусмотренных законодательством Российской Федерации об охране объектов культурного наследия обременений.

Разработчики законопроекта писали, что он должен облегчить религиозным организациям (для осуществления их функций) доступ к имуществу религиозного назначения, способствовать реализации конституционного права граждан на свободу вероисповедания — при условии соблюдения интересов прочих «публично-правовых образований», а также устранить правовую неопределенность в отношении имущества религиозного назначения, не востребованного религиозными организациями.

Несмотря на то, что авторы явно рассчитывали на облегчение финансового бремени государства по обслуживанию памятников культуры религиозного характера, они все же признавали, что реализация закона может привести к росту расходов бюджетов всех уровней в случае необходимости перевода государственных и муниципальных учреждений в другие помещения и к недополучению доходов от использования недвижимого имущества в результате его безвозмездного отчуждения.

Характерно, что в проекте ни словом не говорилось о возможном отсутствии согласия учреждения-пользователя имущества религиозного назначения на его передачу. В этом случае, согласно ст. 296 Гражданского кодекса Российской Федерации, его изъятие в указанных целях признается возможным лишь в случае, если оно является излишним и неиспользуемым, либо используемым не по назначению. Таким образом, несогласие унитарного предприятия, в том числе и учреждения культуры, на передачу религиозным организациям закрепленного за ним имущества может служить основанием для отказа в просьбе о передаче.

В течение 2007—2008 гг. дальнейшая разработка законопроекта застопорилась — в силу ряда причин внутриполитического характера. Это было связано не только с озабоченностью власти вопросами избрания «единоросской» думы и надежного преемника, но и тем, что практика церковно-государственных отношений при патриархе Алексии (Ридигере) зашла в тупик. Признание церковной независимости Южной Осетии и Абхазии, по аналогии с их политической независимостью, так и не состоялось, несмотря на щедрые подарки, сделанные патриархии накануне. Передача драгоценных ковчегов с мощами из Московского Кремля сменилась полной пассивностью власти в истории с рублевской Троицей. Однако сразу после избрания новым патриархом Кирилла (Гундяева) в середине февраля 2009 г. прошло очередное заседание правительственной комиссии, возглавляемой в это время уже вице-премьером А. Д. Жуковым, посвященное подготовке законопроекта о «реституционной приватизации». Очевидно, интенсификация подготовки закона стала результатом потаенных договоренностей интронизационных встреч лидеров государства и нового патриарха.

В новых условиях проект закона и его концепция вызвали критику церковных кругов. Здесь полагали, что в концепции следует также предусмотреть возможность передачи в собственность религиозных организаций имущества, закрепленного за государственными и муниципальными музеями. Особую неприязнь вызывали ограничения, направленные на сохранение памятников культуры. Отмечались противоречия проекта с ныне действующим законодательством. Так, проект предусматривал неправомерные основания досрочного расторжения договора безвозмездного использования по инициативе государственных органов в случае, если пользователь (религиозная организация) препятствует доступу проверяющих организаций к памятнику истории и культуры, или же если сохранность исторических особенностей, подлежащих охране, не может быть гарантирована при использовании памятника. По мнению критиков, это вступало в противоречие с п. 1 ст. 698 Гражданского кодекса Российской Федерации, где подобные основания не рассматривались. В проекте договора говорилось о необходимости проверок раз в полгода, тогда как ст. 39 ФЗ «Об объектах культурного наследия» устанавливала иную периодичность — один раз в пять лет.

Дискуссия продолжалась и на других общественных площадках. На круглом столе в информационном агентстве «Росбалт» 21 февраля 2009 г., организованном в Санкт-Петербурге, директор Государственного музея истории религии Борис Аракчеев посчитал, что законопроект написан в «большевистском духе»: «когда-то рьяно и агрессивно преследовали церковь и изымали церковное имущество, а теперь столь же агрессивно все хотят отнять и передать церкви». По разным подсчетам при осуществлении «реституции» музеи утратили бы до 80% своих коллекций. В качестве негативных последствий были отмечены возможность повторения и умножения уже имевших место фактов физической пропажи и утраты святынь, переданных РПЦ, а также неминуемые сложности с доступом к ним лиц, не принадлежащих к религиозным общинам. В круглом столе принимал участие и член комиссии Санкт-Петербургской епархии по архитектурно-художественным вопросам иерей Александр Берташ, который отметил, что экспозиционные площади позволяют экспонировать до 3% музейных собраний, т. е. весьма незначительное количество культурных памятников. Однако он признал, что православным общинам еще необходимо проработать вопросы сохранности исторического наследия, дабы обеспечить необходимые условия хранения и использования памятников.

7 апреля в Петербурге прошло заседания президиума Союза музеев России, лейтмотивом которого стали слова Алисы Аксеновой, директора Владимиро-Суздальского музея-заповедника: «Не дай Бог, за этот закон проголосуют». Сам проект был назван «необдуманным и своекорыстным». Собравшиеся отмечали, что закон был разработан финансовым блоком правительства, а замминистра культуры Андрей Бусыгин по этому поводу заметил, что «когда общаешься с некоторыми из наших финансистов, возникает ощущение, что в детстве их слишком часто водили в музеи. И с тех пор они их возненавидели». В этой связи Союз музеев решил создать специальную рабочую группу, которая будет заниматься взаимодействием с РПЦ и властями по вопросу «приватизации» памятников церковной культуры.

Прорабатывались и другие аспекты новой законодательной инициативы. 18 марта 2009 г. вице-премьер правительства РФ Александр Жуков поднял вопрос о принятии законопроекта о бюджетном финансировании объектов культурного наследия, которые находятся в собственности религиозных организаций. Это могло обойтись российским налогоплательщикам в 3 млрд. рублей в год! В дискуссии отмечалось, что нововведение настроит общество против Церкви, а сама реставрация вообще оказывается одной из самых коррумпированных отраслей экономической деятельности. Впрочем, законодатели, в частности зампредседателя комитета по культуре Александр Тягунов и председатель комитета по делам общественных объединений и религиозных организаций Сергей Попов, уже высказали свое лояльное отношение к законопроекту, который предполагали вынести на обсуждение в ноябре 2009 г.

2 июля еще один круглый стол на эту тему прошел в Госдуме. По понятным причинам, особую озабоченность здесь вызвали не вопросы культуры, но передача религиозным организациям «непрофильной» недвижимости, не связанной напрямую с отправлением культа. Отмечалось, что религиозные организации смогут получить памятники культуры в собственность лишь по согласованию с государственными органами охраны памятников. Вновь был поднят вопрос о законодательном разрешении бюджетного финансирования памятников, переданных в собственность религиозным организациям, что, с точки зрения разработчиков закона, лишало новый документ изначально заложенного в него смысла; само государство, по мнению главы думского комитета по собственности Виктора Плескачевского, неспособно на подобные траты. По мнению же представителей патриархии, передача ей недвижимости в собственность позволила бы сдавать часть площадей в аренду, а полученный доход направлять на реставрацию храмов…

Однако главная новость ожидала общество 5 января 2010 г. В этот день состоялась встреча председателя правительства РФ В. В. Путина и патриарха Кирилла (Гундяева), на которой присутствовали министр культуры А. А. Авдеев и руководитель Росимущества Ю. А. Петров. Премьер специально подчеркнул, что встреча будет посвящена преимущественно взаимодействию Церкви и государства в области передачи бывшей церковной собственности, в том числе обладающей «огромной культурной ценностью». Премьер утверждал, что в России существует 12 000 объектов культурного наследия религиозного назначения, большая часть которых уже используется религиозными организациями, однако оставшаяся часть находится еще «в плачевном состоянии и не передается». Подчеркнув заслуги деятелей культуры в сохранении православных святынь, В. В. Путин предложил найти такие решения, «которые не будут разрушать ничего, что создано в предыдущие годы, но позволят возвращать религиозным организациям все, что им принадлежит по праву, в должном виде и с должным финансовым сопровождением». Эти решения были связаны с двумя законопроектами — уже известным нам проектом закона о передаче религиозным организациям в собственность бывшего религиозного имущества и новым, вопрос о котором впервые был поднят в марте 2009 г., о государственном финансировании реставрации памятников культуры, переданных религиозным организациям (в том числе и в собственность).

Патриарх ритуально повторил слова благодарности хранителям и реставраторам за спасение церковной культуры, однако пожелал, чтобы храмы были храмами, а монастыри — монастырями, и отметил, что, несмотря на желательность соблюдения интересов учреждений культуры, здесь должна быть построена система, которая исключает не только поспешность и торопливость, но и «слишком долгое ожидание». Здесь в разговор вступил министр, порадев об интересах музеев. Он хотел бы, чтобы музейные переезды не оборачивались закрытием учреждений культуры, пусть даже и временным.

Было объявлено и о необходимости внесения поправок в ФЗ № 94 «О размещении заказов на поставки товаров, проведении работ, оказании услуг для государственных и муниципальных нужд», что предусматривало обязательное проведение тендера или конкурса (в том числе и на реставрацию памятников архитектуры), основным условием которого традиционно является дешевизна предлагаемого проекта. Министр культуры сетовал, что конкурс «выигрывает фирма, которая дает меньше всего денег за ремонт (очевидно, предлагает провести ремонт за меньшие деньги, деньги все-таки дает государство. — А.М.), а потом эта же фирма-однодневка перепродает право ремонта, но уже за меньшие деньги, чтобы себе еще оставить прибыль…». Премьер, похоже, не без ехидства, заметил: «Всегда возникает вопрос: а почему же хорошая организация не предлагает нужных, конкурентоспособных цен, если потом она готова взять у какой-то маломощной организации подряд по более низкой цене? Но это отдельная тема, мы потом поговорим». Тема весьма знакомая для России, и сам премьер в курсе — это коррупция. Во время встречи было также объявлено о давно готовившейся передаче РПЦ Новодевичьего монастыря в Москве, которая должна состояться в 2010 г., и о необходимости выселения Литературного музея из Высоко-Петровского монастыря.

Уже 12 января состоялось внеплановое совещание членов рабочей группы правительственной комиссии по вопросам религиозных объединений, которая рассмотрела новую редакцию закона «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения» и нового закона о выделении государственных средств на реставрацию памятников культуры, находящихся в церковной собственности. Было решено к февралю устранить все «шероховатости». К их числу была отнесена возможность религиозных организаций претендовать на предметы из государственного музейного фонда. Из закона выпали пункты о запрете «изменения назначения возвращенного имущества и передачи его третьим лицам в течение десяти лет», т. е. были сняты ограничения на сдачу нового имущества в аренду и его продажу. Сам процесс передачи был регламентирован обращением конкретной религиозной организации в уполномоченный правительством РФ орган с заявкой, доказывающей ее право «на получение имущества». В качестве такого органа намечалось Росимущество. Об участии органов управления культурой и специалистов в области охраны памятников и музейного дела речь не шла вовсе: для чиновников передаваемые святыни и памятники — прежде всего имущество. Культура потом…

В тексте законопроекта «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения, находящегося в государственной или муниципальной собственности» вопросы передачи памятников были вынесены «за скобки». Их регламентация возлагалась на уже существующее законодательство, которое лишь с определенной долей условности может быть названо «действующим»: как уже отмечалось, отсутствие важнейших подзаконных актов, в частности к закону об охране памятников культуры, так и не принятых до 31 января 2010 г., приводит к тому, что сам закон зачастую остается бездейственным.

Поэтому в проекте нового закона статья 1 определяет, что «особенности безвозмездной передачи государственного или муниципального имущества религиозного назначения, относящегося к музейным предметам и коллекциям, входящим в состав Музейного фонда Российской Федерации, и (или) архивным документам, входящим в состав Архивного фонда Российской Федерации, и (или) Национального библиотечного фонда определяются соответственно законодательством Российской Федерации о Музейном фонде Российской Федерации и музеях в Российской Федерации, законодательством Российской Федерации об архивном деле в Российской Федерации, а также законодательством о библиотечном деле». Ее дублирует п. 6 статьи 3: «Передача объектов культурного наследия религиозного назначения осуществляется в порядке, установленном настоящим Федеральным законом с учетом особенностей, установленных законодательством об объектах культурного наследия». При этом статья 2 относит к объектам культурного наследия народов Российской Федерации только «здания, строения, сооружения», тогда как «движимое имущество религиозного назначения (предметы внутреннего убранства культовых зданий и сооружений или предметы, предназначенные для богослужебных и иных религиозных целей)» упоминается отдельно. Однако вряд ли стоит отнести эту формальную недоработку закона к попыткам защитить музейные коллекции. Пункт 7 статьи 3 определенно утверждает, что передача религиозным организациям зданий осуществляется только после предоставления расположенным в них предприятиям и учреждениям других помещений, обеспечивающих их функциональную деятельность (правда, лишь в случае отсутствия или недостаточности прочих площадей для таковой). Заявки религиозных организаций должны рассматриваться в двухнедельный срок, а осуществление передачи может занимать от 3 месяцев до 6 лет. Согласно статье 10.2, лица, чьи права могут быть нарушены грядущей передачей, могут обращаться «в уполномоченный орган», доказывая возможность нарушения собственных прав.

При этом статья 6.2 обязывает тот орган, в который поступило заявление, передать означенное в нем имущество «при отсутствии оснований для отказа в передаче, установленных статьей 7». Статья же 7 практически сводит на нет возможность такого отказа: здесь не фигурируют ни возможные возражения против передачи со стороны государственной историко-культурной экспертизы, ни государственные или же общественные интересы. Сам же орган, который еще окончательно не определен, вряд ли сможет вместить должное количество специалистов, способных всесторонне обсудить последствия планируемой передачи. Главным в деятельности «раздатчиков имущества» будет именно пункт 2 шестой статьи. Сама же госэкспертиза, о которой говорилось на стадии разработки законопроекта, в итоговом тексте вообще не упомянута.

Для многих граждан России содержание встречи премьера и патриарха и ее последствия стали неожиданностью, однако обращение к событиям второй половины—конца 2009 г. показывает, что активизация подготовки закона о целевой приватизации религиозного имущества на Рождество 2010 г. не была спонтанным порывом, продиктованным праздничным настроением первых лиц государства. Ситуация подготавливалась заранее, как заранее формировалась и новая политика.

19 июля 2009 г. в должность генерального директора Третьяковской галереи вступила Ирина Лебедева, которая первым делом заявила о необходимости развития диалога с РПЦ и о том, что в ГТГ не будут выставляться произведения, затрагивающие «чувства верующих». Уход с поста Валентина Родионова в этой ситуации не был добровольным. Еще в марте министр А. А. Авдеев предлагал ему освободить директорское кресло. Очевидно, прежнему директору так и не смогли простить, что он не сумел переломить отрицательное мнение специалистов о передаче иконы «Троица» в Лавру в конце 2008 г.

В ноябре наместник Соловецкого монастыря архимандрит Порфирий (Шутов) приказом министра культуры была назначен директором Соловецкого музея-заповедника — федерального государственного учреждения культуры. В роли наместника он оказался только 10 октября 2009 г., будучи до этого казначеем Троице-Сергиевой лавры. Очевидно, лаврская модель, в которой монастырский наместник архиепископ Феогност (Гузиков) еще в 1999 г. был назначен заместителем директора государственного музея и заведующим музейным отделом (лаврской ризницей), оказалась в данном случае примером.

7 декабря 2009 г. в Александро-Невской лавре в Петербурге состоялась конференция «Александр Невский — имя России». Во время конференции лаврский наместник епископ Назарий (Лавриненко) публично заявил о своем намерении вернуть лавре ее храмы, занятые музеем городской скульптуры, а также серебряную раку от мощей святого князя, хранящуюся в Эрмитаже, посольку наступающий год ознаменован 770-летием Невской битвы и 300-летием самой лавры. Неожиданностью стало то, что епископ решил привлечь к делу добывания собственности «православно ориентированные общественные организации» и оказать им «консультативную помощь», однако самостоятельно инициативу не проявлять. Первое обращение группы «православных граждан» к властям РФ с просьбой вернуть храмы и раку появилось 12 января. Один из инициаторов обращения заявил тогда: «Надгробие нашего национального символа находится в Эрмитаже, и мы платим деньги для того, чтобы на него посмотреть, <…> мы позорим сами себя как нация». 1 февраля появилось новое обращение, где говорилось, что «позорна и кощунственна ситуация, когда для входа в Дом Божий и для поклонения праху защитника Отечества А. В. Суворова требуется платить деньг». При этом авторы обращения стыдливо умолчали, что за вход в Лавру церковное начальство и само берет деньги с иностранных посетителей. Стоит отметить, что рака от мощей — завершенное в 1753 г. монументальное сооружение высотой около 5 метров, состоящее из саркофага, большой пятиярусной пирамиды, двух пьедесталов с трофеями и двух подсвечников, на которое ушло почти 1470 кг серебра 82 пробы и 80 244 рубля 62 копейки денег, — гораздо более похожа на памятник русской государственности, нежели на религиозную святыню, выполненную к тому же в столь нелюбимом «ревнителями православия» художественном стиле XVIII в.

Однако наиболее скандальным событием была передача иконы Божией Матери Торопецкой XIV в. из ГРМ в частную церковь. 24 ноября к министру культуры РФ Александру Авдееву с письмом за № 7841 обратился патриарх Кирилл (Гундяев) с просьбой выдать икону в новопостроенный храм св. Александра Невского в подмосковном поселке Княжее озеро на 24 км Новорижского шоссе, где на территории в 160 га расположены коттеджи стоимостью от 820 тыс. до 5,5 млн. долларов. В письме говорилось, что икона испрашивается на временное пребывание. Дополнительно сообщалось, что «для того чтобы православная реликвия была сохранена как историческая ценность, община храма обязуется изготовить для хранения иконы специальный стационарный витринный комплекс, отвечающий всем современным требованиям хранения музейных экспонатов. Кроме того, приход готов заключить договор с Русским музеем и оплачивать работу специалистов, которые будут наблюдать за состоянием иконы». Уже 25 ноября 2009 г. чиновник Минкульта Рамзан Колоев направил в ГРМ письмо № 2251-05-23, где говорилось, что министерство «считает возможным передачу иконы» сроком на один год. Фраза «считать возможным» стала для руководства музея юридическим основанием для последующих действий. Хранители отдела древнерусского искусства обратились с открытым письмом к президенту РФ Дмитрию Медведеву с просьбой вмешаться в ситуацию: храм был только что отстроен, стены были покрыты еще влажной штукатуркой. Несмотря на заявления директора ГРМ Владимира Гусева («сложная ситуация, которая нас не радует и не вдохновляет») и замдиректора Евгении Петровой («в музее сочли нецелесообразным выдачу этой иконы из-за ее состояния и уникальности», но подчинились министерству), под открытым письмом Президенту с протестом против происходящего их подписи так и не появились.

30 ноября на заседании реставрационной комиссии ГРМ при участии главного специалиста отдела музеев министерства культуры И. В. Мельчаковой, курирующей раздачу государственного музейного фонда РПЦ, и под председательством замдиректора музея И. И. Карлова было признано (5 голосов против 2) возможным временное экспонирование иконы при обеспечении технических условий хранения. Необходимые условия якобы достигались в особом кивоте, в котором поддерживался особый режим. Однако предоставленные данные вызвали подозрения у музейных климатологов, в частности у заведующей отделом Е. А. Колмаковой. Характерно, что представителей реставрационного сообщества Петербурга на заседание не пригласили, мотивировав это соображениями «местечкового патриотизма»: дескать, сами справимся. Очевидно, здесь сказалось желание избежать фиаско, постигшего Минкульт и руководство Третьяковской галереи при попытке отдать рублевскую «Троицу» в Лавру в 2008 г., хотя само министерство и не возражало против расширенного заседания.

Руководство ГРМ намекало на давление со стороны министра и патриарха, однако ничего не рассказало о собственном «давлении» на хранителей иконы. На заседании 30 ноября, как свидетельствует стенограмма, именно представители музейного руководства «продавливали» нужное решение, а сам И. И. Карлов в резкой манере обрывал несогласных с начальственной позицией. Позиция же была в том, что решение принято, и от ГРМ ждут только технических параметров выдачи иконы. Основой для принятия решения во многом стало мнение начальника службы безопасности ГРМ И. Г. Кузнецовой, 27 ноября побывавшей в поселке и познакомившейся с системы охраны. Давление на участников встречи оказывала и И. В. Мельчакова: «Принято решение Министерством культуры — значит, надо его исполнять».

Характерно, что комментарий Департамента культурного наследия и изобразительного искусства Министерства культуры о том, что икона будет выдана, появился 29 ноября — еще до принятия решения в ГРМ. Пресс-служба музея заявляла, что окончательное решение будет принято 3—4 декабря. Однако в ночь со 2 на 3 декабря в обстановке секретности икону спешно положили в технически навороченный ящик и отправили на временное хранение в Подмосковье, где она должна была оказаться к определенной дате — кануну празднования дня памяти св. кн. Александра Невского, когда должно было состояться великое освящение храма. О последствиях такого решения ГРМ не задумывался: их интересовало соблюдение технических, но не общественных параметров.

Министерство культуры заявило, что выдача реликвий на временное хранение является обычной музейной практикой. И, по обычаю, слукавило. До сих пор такая выдача совершалась под лозунгом восстановления «исторической справедливости»: Донскую икону Богородицы отвозили в Донской монастырь, Толгскую икону передали в Толгский монастырь, а рублевскую Троицу требовали в Троицкой лавре. И впервые (!) российская святыня отправилась в новорусский «симулякр».

Инициатором передачи выступил бизнесмен Сергей Шмаков (1968 г. рождения). Он возглавляет строительную компанию «Сапсан», построившую поселок Княжее озеро, в 1990-е гг. был «замначальника Чукотки», участвовал в ралли Париж-Дакар. Именно ему принадлежал вертолет "Bell—407", на котором 10 мая 2009 г. разбился губернатор иркутской области Игорь Есиповский, а недавно он приобрел другую винтокрылую машину AW119 Ke с салоном от Versace. В 2006-м г. позолотил купола Корсунско-Богородицкого собора в Торопце. В новопостроенном храме основан придел в честь Корсунской иконы, украсить который и должна икона из ГРМ. И гонки, и вертолеты, и знаменитая икона — все это свидетельствует о стремлении украсить свою жизнь «эксклюзивом», в том числе и духовным. Однако эта спецоперация преследовала и другие цели.

История с Торопецкой иконой была пробным шаром. В ней был заинтересован лично патриарх, поскольку от ее успеха зависели дальнейшие возможности получать в новые храмы древние иконы. Руководители министерства и музея стремились подчеркнуть беспрецедентность обращения патриарха к министру, готовому отдать икону в храм на условиях временного хранения с соблюдением необходимого температурно-влажностного режима. Впрочем, уникальность случая связана лишь с вмешательством патриарха, поскольку передача икон на временное хранение при соблюдении ряда технических условий осуществлялась неоднократно. С. А. Шмаков, присутствовавший на заседании 30 ноября, практически шантажировал участников: «Я прошу вас понять, что Святейший Патриарх лично обратился к министру культуры, министр культуры взял паузу двухнедельную, исследовал ситуацию и дал согласие. Если вы сейчас скажете: "Нет", — представьте себе, что получится». Стоит обратить внимание и на то, что на встрече было заявлено, что «появилась возможность (если мы примем решение) осуществить транспортировку в самых комфортных условиях — на самолете Патриарха, который предоставляет свой самолет как самый безопасный вид транспорта, исключающий различные эксцессы». Характерно, что участников сделки постоянно раздражало, что дело получило огласку и широкий общественный резонанс. Присутствующих просили сохранить молчание по поводу самолета. Самолета, впрочем, и не было…

Следует знать, что в апреле 2009 г. состоялось малое освящение этого храма, куда был специально привезен духовник Оптиной пустыни схиигумен Илий (Ноздрин). Однако он лишь по инерции именуется духовником пустыни. Бывший соученик патриарха Кирилла (Гундяева) по Ленинградской Духовной Академии, ныне Илий является патриаршим духовником и живет в патриаршей резиденции в Переделкино. Так что «бизнес-проект» Шмакова с самого начала имел первоклассного лоббиста и был, что называется, обречен на успех.

Впрочем, перевоз иконы в поселок «нуворишей», а с учетом его местоположения — «новорижей», может оказаться также и «операцией прикрытия». Торопецкое духовенство чересчур поспешно, чем поставило своих благодетелей в неловкое положение, объявило, что уже подписывает документы с Минкультом на получение иконы в «постоянное безвозмездное хранение» после ее «временной выставки» на Новорижском шоссе...

8 декабря в своем интервью РИА «Новости» министр А. А. Авдеев заявил, что министерство в вопросе передачи икон занимает следующую позицию: «иконы передавать можно, когда о них просит патриарх, и передавать лишь в том случае, когда условия временного хранения иконы в храме не хуже, чем в музее». Впрочем, он тут же заявил, что вопрос о том «куда передавать икону — это внутренне дело московской патриархии», дезавуировав тем самым собственную позицию. 5 января 2010 г. министр культуры на встрече с патриархом затронул вопрос и об иконе Торопецкой Богоматери. Здесь он заявил, что икона была отдана «с полного согласия Русского музея». И поскольку нельзя было обойти вопрос о негативном общественном резонансе, который вызвало это событие, он счел нужным назвать «виновных»: «Я бы сказал, что передача икон не вызывает столько проблем, сколько это кажется, читая прессу». Стенограмма фиксирует констатирующую ремарку патриарха: «Совершенно верно». Таким образом, виноватым в происшедшем оказалось общественное мнение.

В январе 2010 г. М. Б. Пиотровский подвел итог дискуссии: «История с иконой Торопецкой Богоматери… отношения к религии не имеет. <…> Если по прихоти богатого верующего можно изъять из могущественного музея древнюю и хрупкую икону, значит, можно все».

Пытаясь сгладить негативное впечатление, оставленное в обществе этой историей, руководство ГРМ предприняло в начале 2010 г. некоторые меры, должные, с одной стороны, исключить подобные «набеги» на собственные коллекции в будущем, а с другой — подтвердить правильность «выбранного курса». 2 марта замдиректора музея Евгения Петрова объявила, что планируется завершить реставрацию церкви св. Михаила-Архангела в Михайловском замке, после чего в ней будут проходить регулярные службы. Было объявлено, что музей рассматривает возможность помещения в это литургическое пространство древнерусских икон из своей коллекции, в том числе и Торопецкой Богоматери, которая должна вернуться в музей 22 сентября. Помощь в реставрации храма обещал оказать все тот же Сергей Шмаков.

По сути дела, руководство музея согласилось с разумностью «третьяковского» варианта, опробованного ГТГ еще в 1993 г. Однако когда в 1998 г. Санкт-Петербургская Духовная академия — в рамках празднования 150-летнего юбилея Н. В. Покровского — предложила именно такой вариант дальнейшей судьбы Михаило-Архангельского храма и даже передала в дар ГРМ бывший антиминс этой церкви из собрания Церковно-археологического музея, это не встретило понимания у музейного руководства. Более того, официальные документы, связанные с этой передачей, из музейной канцелярии попали в руки иерея Олега Скобли, настоятеля зарегистрированной при ГРМ эфемерной православной общины, который с их помощью дезинформировал патриарха Алексия (Ридигера) в отношении происшедшего. Когда же руководство Академии обратилось к дирекции музея с просьбой прокомментировать для патриарха ситуацию и планы по взаимному сотрудничеству, Владимир Гусев не посчитал нужным «оправдываться» перед «святейшим», чем поставил академическое руководство в неловкое положение. Эта история вообще показательна для отношения покойного патриарха к взаимодействию с российскими музеями. Он обвинил Академию в «расточении» церковных древностей, в то время как Церковь под его началом стремится их «собрать» их, освобождая от музейного пленения…

Похоже, что новой ситуацией для решения вопроса о судьбе храмов, находящихся на территории музеев, готовы воспользоваться самые разные общественные силы. Так, в прессу попало письмо 200 «православных сотрудников Эрмитажа» патриарху Кириллу (Гундяеву). Основу подписантов составила община, зарегистрированная еще в 1991 г. при храме Спаса Нерукотворного Образа в Зимнем дворце, во главе с Михаилом Аникиным. Указывая на то, что в церкви, имеющей «всероссийское значение», в результате определенной позиции дирекции музея до сих пор не возобновлены богослужения, община попросила Кирилла «принять храм в прямое управление Святейшего патриарха Московского и всея Руси».

В условиях развивающейся дискуссии о передаче РПЦ религиозного имущества, это письмо было однозначно расценено как призыв отторгнуть храм от Эрмитажа, где о письме узнали из Интернета. Выяснилось также, что часть подписей под письмом относится совсем к иному обращению, которое, хоть и касалось возобновления богослужений в храме, но было адресовано Президенту Борису Ельцину еще в 1992 г. Дирекция музея сообщила, что считает возможным восстановить иконостас и обсудить вопрос, нужно ли восстанавливать храмовый интерьер или выставить там часть старинных икон из собрания Эрмитажа; в отношении совершения богослужений было заявлено, что здесь целесообразно проводить только особые службы по особым случаям. Характерно, что лишь в критической ситуации два главных музея страны задумались о судьбе находящихся в их ведении храмов.

Вывоз Торопецкого образа Матери Божией из Русского музея в пос. Княжее озеро не был в 2009 г. единственной попыткой изъятия икон из музейных собраний. В то же время министерство культуры объявило о намерении передать икону XIV в. «Спас Елеазаровский» из собрания Псковского музея-заповедника в храм Трех святителей Спасо-Елеазаровского монастыря, о чем еще 25 июня 2009 г. была достигнута договоренность между министром А. Авдеевым и губернатором А. Турчаком Известно, что в данном случае инициатива исходила от губернатора, а не от министра. Администрация области профинансировала изготовление стационарного бронированного комплекса с системой поддержания температурно-влажностного режима для хранения иконы. К июлю 2010 г. епархия должна завершить работы по монтажу охранно-пожарной сигнализации и системы видеонаблюдения в храме, а монастырь — заключить соответствующий договор на оплату работы реставраторов, обеспечивающих сохранность иконы. Это вызвало дискуссию, более характерную для Пскова, чем для остальной России, которая осталась равнодушной к этой проблеме. Говоря о возможных проблемах с перемещением иконы из-под постоянного надзора под монашеское призрение, старший научный сотрудник Псковского музея-заповедника Ирина Родникова вспомнила, что из Троицкого собора исчезли серебряные литургические предметы (среди которых — уникальное кадило 1754 г.), переданные туда из музея в 1992 г., а где находится уникальная икона «Благоразумный разбойник» из храма д. Теребени, также находившаяся в распоряжении епархии, до сих пор не известно.

История продолжилась и в 2010 г. 29 января, на встрече с региональной прессой, А. Турчак обвинил специалистов, возражающих против перемещения иконы в монастырь, в непрофессионализме. При этом никакого официального решения федеральных властей о передаче иконы так и не было представлено, что позволяет возложить всю ответственность на руководство местного музея. В определенной степени позиция губернатора основывалась на рассуждениях проректора по научной работе Санкт-Петербургской академии художеств Юрия Боброва, который «внес свой вклад» в дело реставрации псковских икон, обучая на них своих студентов, что было категорически запрещено еще Инструкцией по учету и хранению музейных ценностей 1985 г. В частности, в результате обучения был утрачен красочный слой на иконе XVII в. «Богоявление». Происшедшее было зафиксировано проверкой Росохранкультуры в октябре–ноябре 2006 г., и имя Ю. Г. Боброва там фигурировало. Это привело к серьезному конфликту между «академиком» и псковскими реставраторами, в частности Натальей Ткачевой. Сегодня мнение о том, что перед передачей иконы в монастырь нужна лишь «профилактическая работа» и что этим «нет надобности заниматься годами», оказалось востребовано, чтобы с помощью административного ресурса подвергнуть сомнению заключение реставрационной комиссии Псковского музея о необходимости проведения комплексного исследования, которое позволит разработать общую стратегию консервационных мероприятий, а также оценить объем и уровень сложности реставрационных работ. В том же заключении говорилось, что само исследование не может быть проведено в сжатые сроки — до июля 2010 г., предположительного времени торжественной передачи иконы…

Проблема сохранности икон, переданных в храм, пусть и в особых капсулах и при многословных гарантиях настоятелей и их спонсоров, стоит в России достаточно остро. Складывается впечатление, что все меры и гарантии — лишь средство получить требуемую святыню, а далее руководство церковных организаций считает себя свободным от исполнения взятых обязательств по принципу: «какие у Церкви могут быть обязательства перед неверующими!». Подобного рода идеология дополняется обычной халатностью и непониманием важности подержания изначально заданного режима хранения.

В конце 2009 г. общественное внимание привлекло состояние Боголюбской иконы Матери Божией во Владимире, причем пресс-секретарь патриарха протоиерей Владимир Вигилянский заявил, что в таких случаях «не работает музейный аппарат». Ранее, в связи с попыткой заполучить «Троицу» Андрея Рублева в Лавру, он утверждал, что хрупкое состояние старинных икон не есть действительная проблема, но лишь результат определенного качества работы реставраторов, которые не могут укрепить икону «как следует». В ответ на это генеральный директор Владимиро-Суздальского музея-заповедника Алиса Аксенова посчитала нужным познакомить общество со сложной судьбой иконы. Образ конца XIII в., поступивший во Владимирский музей в 1930-е гг., был отреставрирован в Москве в 1958—1976 гг. Уже тогда в реставрационном заключении было сказано, что «состояние грунта и красочного слоя необратимы, памятник нуждается в постоянном наблюдении высококвалифицированного реставратора»; «икона должна находиться в состоянии покоя, живопись иконы не перенесет резких колебаний температурно-влажностного режима».

31 марта 1993 г. икона была передана музеем, который изготовил для этого уникальную герметичную витрину в комплексе со специальными приборами, обеспечивающими оптимальный режим сохранности образа, в Успенский собор возрождаемого Княгинина монастыря в Боголюбово. Передача была осуществлена на три года во временное хранение с постоянным возобновлением соглашения. Однако в 1998 г. из-за нарушений правил использования монашеской общиной специального кивота произошел сбой оборудования, и состояние иконы начало ухудшаться. 31 июля икона была помещена в новоизготовленную климатическую витрину. В монастыре продолжались нарушения условий хранения иконы и вольное обращение с самим храмом: в 2002 г. был поднят уровень пола в храме, что нарушило режим проветривания, а входящие в комплект витрины специальные обогреватели были отключены и даже частично распроданы. Икона находилась рядом с крестильней: постоянные «потоки водные» повышали окружающую влажность и способствовали появлению грибка. В феврале–марте 2009 г. на иконе были зафиксированы белесые пятна плесени и шелушение краски. 4 июня в связи с ухудшением состояния образа было принято решение о возвращении иконы в музей на полгода — для реставрации и укрепления. По мнению Ученого совета музея, икона сможет в начале 2010 г. вернуться в храм, однако для этого епархия должна сделать серьезные выводы и пересмотреть свое отношение к церковной старине и методам ее охранения. При этом отмечалось неприемлемое содержание Успенского собора рубежа XV—XVI вв., что несло угрозу состоянию фресок XVII в. кисти Марка Матвеева и храмовой иконе XVII в. «Успение Богородицы», которая, так же как и Боголюбская икона, еще в 1993 г. была передана монашеской общине. Однако произведенный в феврале 2010 г. осмотр иконы реставрационной комиссией показал, что итогом регулярных отключений сложной системы защиты, в том числе и в целях экономии, стало разбухание иконы: она настолько пропиталась влагой, что вывозить ее в Москву на реставрацию теперь небезопасно. Наоборот, специалистам придется приезжать во Владимир, и реставрационные мероприятия могут занять гораздо больше времени, чем предполагалось ранее. При этом трудно предсказать, как перенесут реставрационное вмешательство древние лики. Данная история должна заставить задуматься, насколько православные общины всерьез воспринимают необходимость соблюдения особых правил в обращении со святыней и насколько надежны широко разрекламированные и напичканные техникой специальные кивоты в руках столь ненадежного «человеческого фактора». На этом фоне заявление главы синодального Отдела по взаимоотношениям Церкви и общества протоиерея Всеволода Чаплина телеканалу «Культура» о том, что икона «была испорчена при реставрации в музее, а не в Церкви» выглядят безответственной попыткой оправдать истинных виновников разрушения церковной святыни.

Все эти сигналы не были вовремя замечены обществом, однако события января 2010 г. вызвали вполне предсказуемую реакцию. В прессе высказались директора крупнейших российских музеев. Директор Эрмитажа Михаил Пиотровский подразделил ритуальное искусство на то, в котором преобладает сакральное, и место которому в храме, и то, в котором важнейшим элементом является общечеловеческая доступность, что достигается помещением его в музей. Отметив негативную роль некоторых чиновников, «замаливающих грехи» возвращением Церкви памятников культуры, он предположил, что музеям и Церкви надо договариваться напрямую, без посредников, путем создания согласительной комиссии. По его словам, музейный фонд — почти единственная часть национального достояния, которая не подверглась еще приватизации и тотальному разграблению. Сегодня РПЦ идет по следам бывших противников России в мировых войнах, требующих вернуть награбленные «трофеи»; Церковь используется для новой атаки на общественное культурное достояние, для вывода его из общего пользования. Все это способно нанести урон самой Церкви. При этом РПЦ не обращает внимания на громадные частные коллекции, происходящие из храмов и вывозимые за границу.

Директор ГТГ Ирина Лебедева также высказалась за то, чтобы музейное хранение оставалось музейным хранением, которое отвечает интересам всех сторон, составляющих светское общество, тогда как перемещение икон в храмы соответствует интересам одной лишь его части — верующей. Церковь, по ее словам, активно приглашается к взаимодействию с музеями, чтобы достойно сохранить и показать их коллекции, в том числе и путем создания копий чтимых икон. Любые переделы собственности приведут лишь к пропаже и гибели памятников: совершенное в истории зло обернется новым злом. Директор ГРМ Владимир Гусев посчитал, что в истории с передачей Торопецкой иконы Матери Божией Русский музей, который «поверил патриарху», продемонстрировал свою готовность к сотрудничеству, «но дальше должна быть широкая дискуссия», которая должна идти «не между администраторами или директорами, а в обществе». Вместе с тем он полагает, что «иконы должны находиться там, где оказались волей судьбы», хотя окончательное решение этой проблемы должно остаться за государством. 25 февраля высказалась на эту тему и генеральный директор музеев Московского Кремля Елена Гагарина. Предполагая, что новый проект не несет для музеев «ничего хорошего», она указала на физическую утрату многих древностей и святынь, переданных РПЦ в 1990-е годы. В пример России была поставлена Европа, где государственная собственность на церковные памятники является вполне нормальным явлением, против чего не выступают и сами верующие.

18 янв