Рассказы

Неманис Александр

 

Александр Неманис

РАССКАЗЫ

Биофония 7. Ползучая

Змея ползла. Тянулась и тянулась. Не кончалась никак.

— Хвоста у нее что ли нет? — спросил сидящий на дереве заяц, обратившись к лежащей на соседней ветке лисе.

— Может и нет, — ответила лиса, продолжая смотреть вверх.

— А если действительно нет? — настаивал заяц. — Если, ты только представь себе, лиса, змея бесконечна. Пройдет минута, час, сутки, месяц, год. Змея будет ползти. Пройдут десятилетия. Наши потомки будут смотреть, как ползет змея. Пройдут столетия. Потомки наших потомков будут смотреть, как ползет змея. — Заяц говорил, свесив с ветки правую нижнюю лапу, мерно покачивая ей в ритм словам. — Канут в небытие тысячелетия. Пройдет наш род, придет другой род, незнакомый нам, странный, загадочный, а змея все будет ползти. Тянуться и тянуться. Исчезнет все нам знакомое, а змея будет ползти. Род проходит и род приходит, а змея пребывает вечно.

Заяц застыл в задумчивости.

— А голова у нее была? — осведомилась лиса, скосив глаз в сторону зайца.

— Была, — вздохнул заяц.

— Так чего ты тогда мелешь? — резонно заметила лиса.

Заяц промолчал. Змея кончилась. Длинная была змея, очень длинная.

 

Вкус и красота

Гунзар — восьминогий обитатель Завгруса — задумчиво почесал подией шишковидный нарост на голове — свой орган размножения — и почувствовал, что хочет есть. Он поймал невзначай пробегающего мимо маленького четырехногого зверя и собрался было уже отправить его в ротовое отверстие, как услышал:

— Ты что же это, распутник, жену свою съесть хочешь?

— Извини, дорогая, — сказал Гунзар. — Увлекся несколько.

— То-то же, милый. Нам пора на вечеринку у Чрифчей. Ты готов?

— Ага, — согласился Гунзар и подумал, что лучше впредь не чесать так задумчиво орган размножения. Чего доброго, захочется не только есть.

 

Гастронавигация

Сидят на жерди жених и невеста.

Он (с большими ушами и добрыми пальцами ног): А ты в прошлом году на реке была?

Она (радостно): Была. А чего?

Он (будто скучая): А акулу видала?

Она: Акулу? Это типа сома, который в лесу у Иванченко в бассейне десять лет жил, пока его соседский кот не съел?

Он: Вроде. Так видала, али как?

Она: Видала. Зубатая такая…

Он: Так это я был.

Она: Да ну? Правда, что ли?

Он: Конечно, правда. Я тебя тогда не съел, плаваешь ты больно быстро… А вот сейчас съем!

Невеста соскакивает с жерди и бежит через лесоповал со стоящими тут и там нефтяными вышками.

Жених догоняет ее и ест.

Он (переваривая) и она (перевариваясь): Хорошо, что мы теперь вместе!

Падает занавес. Включается свет. Зрители уходят.

Зритель — зрительнице: Тебе понравилось?

Она: Очень. Так романтично.

Он плотоядно улыбается и целует девушку. Поцелуй постепенно переходит в глотание.

Проглотив девушку, чудовище (крупным планом) говорит в диафрагму: Сладкая женщина. Ням-ням-ням. Очень сладкая.

Экран некоторое время остается черным, чтобы кинозрители могли переварить увиденное, а потом появляется титр — КОНЕЦ, в зале зажигается свет и зрители начинают поедать друг друга. Когда количество зрителей уменьшается наполовину, снова гаснет свет и показывают фильм. После демонстрации фильма опять начинается поедание. Потом снова и снова. Пока в зале не остается единственный зритель. Этот зритель невероятно, до безобразия толст и неповоротлив, поэтому его легко поймать щупальцами.

 

Интимное путешествие

Я надел на руки тапочки и пошел гулять в сад собственного воображения; далеко я не прошел — вскоре наткнулся на ножку журнального столика; мой зрачок потянулся вверх и я увидел коричневое небо, крест-накрест перечеркнутое деревянными планками; я очень был сражен этим явлением, очень расстраивался, мое сердце даже сильно екнуло, но потом я благополучно вспомнил, что вижу дно собственного журнального столика в родной комнате и, конечно, успокоился, после чего продолжил путешествие, предложив себе двигаться в западном направлении, к серой двери, и выполнил предложенное, а потом, дойдя до двери, сунул в щель пальцы и уткнулся в фанеру носом, как в женскую теплую грудь, и удивился, лицезрея, что это наяву женская грудь; не думая более, я укусил за сосок и тут же получил достойный ответ — удар по затылку, и в зрачках звезды повели быстрый хоровод, а затем и громкий окрик, от которого я взрогнул и отпрянул от двери; обратный ход, отступление было позорным бегом в страхе; я вернулся под коричневое небо, прошел мимо ножки журнального столика, освободил руки от тапочек, поднялся на диван, вытянулся, повернулся на левый бок, положил горячую щеку на подушку, другую укрыл одеялом и направил зрачок на паркетный пол — странно, но пол был неподвижен.

 

Люстра

На доме стоял берег, на крыше гудел чайник носом в трубу, булькал — жаловался на странный утюг, жадно проглотивший тапочки в большую лодку, но лочный человек сидел, размахивая ушами, на кастрюле, и читал книгу советов, где писали: опасно мочить ноги в калошах во время урагана, особенно, когда пароход гудит в кресле, над которым, головой вниз, висит люстра, полученная путем соединения разных материалов однородного свойства.

— И вот какие мы, — сказал Ухитин, показывая пальцем в глаз велосипедной рамы. — Крутимся, а нас не видно.

— И неправда, — сказал Хлюпин, вылезая из печи и вытаскивая котел, наполненный до краев непригодной человеческой массой. — И вовсе мы не такие.

— Это какие же? — ехидно спросил Ухитин, закручивая водопроводный кран, чтобы не осталось посторонних звуков.

— А вот и вовсе никакие, — сказал Хлюпин. — Мы закрываем утюг в темной комнате, а он и там горячий, если его подключить к источнику энергии.

— Возьмем и не подключим! — сказал Ухитин и топнул головой по стене. Стена содрогнулась и оттуда вышел учитель.

— Дети, — сказал учитель. — Не шумите.

— И то верно, — сказали хором дети, поели один другого, и стало вместо Ухитина и Хлюпина — Хлитин и Ухюпин. Учитель забрался на рояль и запел, но слов в песне не было — учитель вскоре выдохся и ушел к реке ловить пауков. Хлитин и Ухюпин тоже ушли к реке ловить пауков. Дом появился в книге и читатель поднялся над собой, ознаменовав оглушительную победу разума, когда кастрюли — не ржавые чайники, и все протопали в столовую узнать последние новости, где сообщалось: заблудшая овца найдена невредимой в вечнозеленом лесу.

— Хлюп, — сказал гражданин в коричневом костюме, подавившись неопознанным квантом, содержащимся в супе. Одновременно другого гражданина, на противоположной стороне глобуса, очень больно ударили вилкой по носу. Он разозлился и надел того, кто ударил, на стул, а тот, кто ел суп, вытер губы салфеткой.

— Нет, такое просто слишком невероятно, чтобы быть выдумкой, — сказал серьезный человек и удивился, что фраза выглядит знакомой. Петух наглотался пауков и громко икнул.

— Кто это там ничего не делает? — спросил грозный начальник, взмахнув пухлым портфелем, откуда вылетела испуганная сонная птица и села на крышу, где, виновато опустив лоб, сидел тот, кто ничего не делал, а рядом стоял письменный стол, на котором писатель сочинял роман и его жена рубила капусту.

— Не руби капусту так громко, — попросил писатель, сверкая взглядом через очки в кармане брюк, висящих в прихожей.

— Что ты есть будешь?! — ответила жена и застучала громче и упорнее, а писатель задумался, что хотела она сказать.

 

Половинки реня

Утиц распилил рень пополам и остался доволен. Он смотрел на свою работу как на удовольствие. Рень был большим и крепким. С ним нелегко было справиться. Но Утиц справился. Утиц — хороший работник. Он никогда не сидит без дела, он всегда чем-нибудь занимается. Такого как он не обвинишь в безделье. Так распилить рень не всякий может. Рень трепыхался, пытался сбежать, но Утиц и не с такими ренями справлялся. Он свою работу знает, труда не боится. Он не то, что некоторые. Утиц сморщился, вспоминая.

Половинки реня заметили, что рабочий задумался. Рень был не глуп. Он знал, что когда рабочие думают, они ничего не видят. А этот сморщился основательно — наверное, глубоко задумался. Половинки реня осторожно пошевелились. Рабочий не увидел. Дрожа от страха и страсти, половинки реня двинулись навстречу друг другу.

Хлоп! — половинки реня соединились. Рень снова был целым.

— Ах! Чтоб тебя разорвало! — огорчился Утиц и снова принялся за работу.

 

Прибывание

К деревне подплыла шлюпка. Из нее вышли матросы. Изнасиловали коров. Ушли обратно. Отплыли. Тут к деревне дирижабль причалил. Дед Петр говорит:

— Сейчас немцы полезут.

Но полезли не немцы, а китайцы. Налезли, все съестное съели, улетели восвояси.

Тут из лесу наши пришли. Оставшееся экспроприировали, спрашивают:

— Ну немцы — понятно, китайцы — понятно, а чьи это матросы были, ну-ка скажите нам, да попробуйте только соврать, лапотники!

— Марсиане, — честно ответила дева Василиса, оседая на землю от жгуче-страстных взглядов экспроприаторов.

— Марсиане? А мы-то думали…

На этом наших куда-то смыло. Василиса обиделась.

— Ну, дед…

— Да не потянуть энтим-то. Вот приедут с Африки или Венеры какой-нибудь, вот тогда и… — Дед причмокнул, а Василиса зарделась вся, от ушей до пяток.

Впрочем, не все части тела были видны, потому и представилось это исключительно воображению.

— Чьему? — спросит въедливый читатель, а автор любезно ему ответит:

— А не твоему ли? Не представил ли ты как зарделась Василиса, едва я об этом помянул?

И ответом удовлетворит любознательность читателя, но только любознательность, а въедливость принципиально неудовлетворима. Она будет грызть читателя еще даже после того, как он рассказ прочтет. Все будет казаться ему не тем, что есть на самом деле. Все будет искать он что-нибудь сверх того, что есть. А мы ему в этом помогать не будем. Так прямо и заявим ему:

— Не будем!

И все тут, все при нас осталось.

И дед Петр, и дева Василиса, и наши, и китайцы, и немцы, и марсиане, и африканцы, и венерианцы, а также коровы, шлюпка, мы…

— А кто это мы?

— Не будем!

И дирижабль, конечно, тоже при нас, и еда, и все другое, что послужило нам словами.

— А когда они приедут?

— Да вот и летят. Смотри, внучка, на корабле ихнем «Венера-Земля» написано.

— А они такие же красивые как экспроприаторы?.. Ах, они, оказывается, еще лучше! Еще! Еще! Еще…

 

Радуга красное

Она сидела вся красная. Я посмотрел на нее: сидит вся красная. Вся красная до кончика хвоста. Впрочем, хвоста у нее не было. Но красная — вся. Просто какой-то ужас! Вся красная. Сидит — и вся красная. Вся красная сидит. Вот как, значит, оно было: она сидела вся красная.

Я спросил:

— Ты почему вся красная? Сидишь — и вся красная?

— Не знаю, — отвечает. — Красная вот. Сижу, вся красная. А ты почему спрашиваешь, почему я сижу вся красная?

Тут я ничего не ответил. Не знал. Не знал я, отчего интересуюсь, почему она сидит вся красная.

— А ты, — говорю. — Вино не пила?

— Пила, — говорит. — Красное.

— А, — говорю, — вот почему ты вся красная. Но почему ты сидишь?

Тут она ничего не ответила. Не знала, наверное. Не знала, отчего она сидит. Поняла, наверное, почему она вся красная, но почему сидит — не знала.

 

Реальный мир

Одлу вышел в реальность и испугался.

Все вокруг выглядело непривычно устойчивым. От этого легко самому потерять устойчивость.

Одлу присел на первый попавшийся камень. И камень не убежал, не исчез, не стал чем-нибудь другим. Камень остался камнем.

— Ужасно, — сказал Одлу камню. А камень и не подумал ответить. Надо же так углубиться в себя, чтобы ничего не слышать.

Одлу наклонился и осмотрел камень. У него не было ни глаз, ни ушей, ни рта.

— Кошмар! — сказал Одлу, ни к кому уже не обращаясь, потеряв надежду, что ему кто-нибудь ответит.

Все вокруг не только выглядело, но, похоже, и было тем, чем выглядело.

Такое трудно выдержать долго. Даже Удзи, а уж Удзи чего только не выдерживал. Не то, что Одлу. Этот Удзи мог, общаясь, не изменяться. Мог оставаться там, куда пришел, таким же каким пришел. Но реальность…

Нет, не по силам реальность и Удзи, а что касается Одлу, то он совсем для реальности не приспособлен.

— Одлу, — звал кто-то. — Одлу…

Одлу заерзал на камне. Ему стало так плохо, что он позабыл, что делать, чтобы покинуть реальность.

— Одлу, помоги…

Одлу увидел зовущего. Это был Зарион. И такой жалкий, устойчивый, что Одлу расстроился и растроился.

Один Одлу остался на камне, второй бросился на помощь Зариону, который медленно полз, не в силах подняться, а третий встал и отвернулся, чтобы не видели, как он плачет.

Зарион поднялся, не дожидаясь второго Одлу.

— Спасибо, что выручил. Хоть что-то вне реальности. А то еще немного и я бы пропал.

Одлу соединился.

— Уходим быстро, но без суеты, — сказал Зарион.

Так и сделали.

 

Хвост

Густая синева сумерек, прежде не виденная Льосом, вызвала у него тошноту, и он был вынужден сойти с тропы, чтобы попытаться хоть как-то облегчить свои страдания. Он сунул хвост в ротовое отверстие, пощекотал, как положено, блюргум, но поскольку желудок был пуст, не достиг желаемого результата. Шедший по тропе Сольво заметил мучающегося соратника и поспешил на помощь.

— Глубже, глубже хвост-то, — сказал он, приблизившись.

— Не учи, — отозвался Льос, вынимая хвост изо рта. — Я и без тебя знаю. Просто не ел ничего.

— А я и говорю: глубже. Ты в желудок хвост засунь.

— Да? Что, помогает?

— Естественно. Я тебе дело говорю.

Льос попытался, но хвост оказался коротковат для такой операции.

— Не получается? Давай я попробую.

Льос пошире раскрыл рот и чужая конечность полезла в него — глубже, глубже — вот уже пройдена вторая глотка (жевательная), вот уже чужие шерстинки щекочут расширяющийся пищевод, и — наконец! — желудок. В глазах потемнело, когда конвульсия потрясла тело — от выхода кишечника до псевдоподий на голове. Так хорошо Льосу еще никогда не было. Он испустил громкий вопль экстаза.

— Опять извращенец! — выругался Сольво.

— Да нет, я первый раз, — извинился Льос, и понял, что не последний.