Улыбка Лизы. Книга 1

Никитина Татьяна В.

То, что сегодня кажется абсурдом, возможно, когда-нибудь явится в обличье истины, а любую непреложную аксиому завтра объявят заблуждением, как случалось уже не раз.

В романе две сюжетные линии. Действие первой происходит в России в 1993 году, события второй разворачиваются во Флоренции и Милане на рубеже XV и XVI веков.

У врача Лизы Богуславской при загадочных обстоятельствах исчезает двенадцатилетний сын, но она не допускает даже мысли о его гибели…

Молодого флорентийского художника преследуют неудачи: его картины и скульптуры гибнут сразу после их создания. Сюжетные линии пересекаются, когда неизвестная миру рукопись Франческо Мельци попадает к его потомку – Полу Мельци. Может, связь времён гораздо теснее, чем мы полагаем, а столетия – не сцепленные вагоны, бегущие в одном направлении?

«Улыбка Лизы» – первый роман задуманной трилогии Татьяны Никитиной о загадках Времени.

 

Автор выражает безграничную благодарность за помощь в работе над романом, прежде всего, моему другу и редактору Ушару Александру,

за неоценимую поддержку – Ларсен Екатерине и Шмырину Александру,

за вдохновление идеей – Мандыбуре Виталику,

за консультирование – Богаченко Роману,

Гринер Юлии,

Мерцаловой Анне,

Мортену Тофт Ларсену,

Панъкову Павлу

и моим первым читателям: Шмыриной Дарье, Мандыбуре Анастасии, Поппелъ Надежде, Сосниной Ирине, Яросъ Галине, Богаченко Юлии — за веру в успех проекта.

Описанные в романе события являются художественным вымыслом.

Все совпадения с географическими названиями и именами людей случайны.

 

Глава первая

Пашка

ТОМСК. 1993 ГОД

«О Боже! Это вовсе не Пашка», – проносится в голове, и неимоверный ужас, какой бывает только во сне, охватывает Лизу.

Несколько секунд она пытается вернуться в реальность из ночного кошмара, хотя мозг по-прежнему в его власти, и в темноте мебель вдоль стен кажется то стволами деревьев, то отвесными скалами. Лиза опускает ноги на холодный линолеум, нащупывает тапочки и торопится в соседнюю комнату.

Сын посапывает на диване, давно уже коротковатом для него. Она поправляет сбившееся одеяло, прижимается губами к белокурой макушке и замирает, вдыхая родной запах. Выходит, бесшумно прикрыв за собой дверь. Стрелки будильника интимно слились между римскими V и VI – почти полшестого. На работу к восьми, но вряд ли она теперь уснёт. Лиза отодвигает лёгкие шторы и распахивает фрамугу настежь. Мартовский, ещё морозный, колючий воздух обжигает лицо. Взгляд привычно скользит по окружённому панельными пятиэтажками двору с кольцом из припаркованных автомобилей – японских иномарок, догнивающих на чужбине, и выкидышей отечественного автопрома. Свет уличных фонарей выхватывает из темноты в центре двора сугробы, осевшие под ледяной коркой, и деревья, притворившиеся мёртвыми до весны.

Лиза на секунду прикрывает глаза и опять видит высокого старика с длинными седыми кудрями, а рядом – в молочной дымке – Пашкино лицо. Встряхивает головой, отгоняя странное видение. Она совершенно не склонна к мистике и никогда не искала в снах сакральный смысл: привыкла всё анализировать. «Страшны не сны, а их толкования, – убеждает себя Лиза. – А сны – всего лишь причуды мозга: случайная комбинация серотонина, мелатонина и бог весть каких ещё медиаторов. Недосыпания, выматывающие ночные дежурства – и вот тебе кошмары. К концу недели порой такая усталость накатывает, что чувствуешь себя выжатым лимоном, взмыленным конём и заезженной клячей. К тому же вместе взятыми».

В доме напротив просыпается жизнь: одно за другим загораются окна. Бледнеют звёзды, над горизонтом встаёт широкая полоса предрассветной синевы. Зарождается новый день. Лиза зябко передёргивает плечами, закрывает фрамугу и бредёт на кухню. Засыпает зёрна в ручную кофемолку, медленно (зато бесшумно, чтобы не разбудить Пашку) крутит чугунное колёсико, заменившее ручку антикварной «Пежо», которую бабушка Ганна вывезла из Киева в сорок первом. Мысли вновь возвращаются к Пашке. На последнем родительском собрании его хвалили, прозвучало что-то про городскую персональную выставку к следующему году… Лизу радуют успехи сына, хотя она не тешит себя иллюзиями сверхгениальности своего чада.

Рисовать Пашка начал совсем рано, когда ему ещё не исполнилось и двух. Бабушка заметила первой. На бумажных обоях в мелкий ситчик – недавно наклеенных и доставшихся по великому блату, рубль двадцать за рулон – среди синих незабудок изгибался контур слона с задорно поднятым хоботом. Словом, обои оказались безнадёжно испорчены.

– Идите-ка скорее сюда. Ну и что вы здесь видите? – вопрошала бабушка семейство, указуя пальцем в жирную линию, уверенно проведённую красным фломастером. Пашка, шмыгая носом, подтвердил: рисовал он именно то, что они видят.

В роду художников не было, и каракули Пашки никто не воспринял всерьёз: ну рисует ребёнок и рисует, а чтобы обои не портил, накупили альбомов. Никто, кроме бабушки. Она-то сразу уверилась в необычайном таланте внука, настояла на своём: пять лет назад его определили в художественную школу…

Шестиметровую кухню заполняет терпко-горьковатый аромат свежемолотого кофе. Ещё не так давно можно было достать только растворимый бразильский Pele, да и тот лишь в праздничных продуктовых наборах для ветеранов, которые иногда перепадали Лизе в виде благодарности пациентов. Она ставит на огонь тяжёлую бронзовую – тоже бабушкину – джезву, тянется к подоконнику и, не глядя, находит пальцем запавшую пластмассовую кнопку старенького транзистора. Сочный баритон за спиной сообщает, что на чрезвычайной сессии Верховного Совета Российской Федерации депутаты проголосовали за ограничение полномочий президента, отклонив все поправки к Конституции.

Лиза нетерпеливо переключает транзистор на другую волну. «В Боснии и Герцеговине представители ООН наблюдают за эвакуацией гражданских лиц из Сребреницы, которая почти год находилась в полном окружении». Дальше, дальше…

Глубокий женский голос бесстрастно, как и подобает хорошему диктору, вещает о землетрясении в южных районах Калифорнии, унёсшем тысячи жизней.

Лиза убавляет пламя газовой горелки и ждёт, когда кофе вспучится ароматной шапкой. Отставляет джезву в сторону, продолжая искать музыкальный канал.

«Два учащихся старших классов в штате Колорадо США открыли огонь по ученикам и школьному персоналу. Ранено тридцать семь человек, тринадцать погибло. Оба стрелявших покончили с собой». В рассуждения диктора о молодёжных субкультурах и свободной продаже оружия вклинивается психиатр. В потоке слов мелькает информация, что подростки принимали антидепрессанты, действие которых могло привести к побочным эффектам в виде агрессивности, отсутствия чувства вины или деперсонализации.

«Сначала антидепрессанты, затем психостимуляторы, потом удивляемся подростковой жестокости», – думает она.

Первый класс сына стал для неё головной болью. На уроках Пашка беспрестанно вертелся: копошился в ранце; залезал под парту посмотреть, как она крепится; заскучав, мог покинуть класс среди урока. Скандал разразился в конце третьей четверти. На открытом уроке с инспектором из Гороно вместо того, чтобы выводить под диктовку бессмыслицу про Мару, маму и раму, Пашка воплощал в тетради свой очередной гениальный проект – чертёж вечного двигателя с неутомимо бегущей в колесе, видимо, бессмертной белкой.

«Я ничего плохого не делал. Мам, я даже не слышал, как она подкралась», – уверял сын, округляя для убедительности глаза, и забавно оправдывался, пересказывая сцену в классе:

– Мальчик, назови своё имя, – откашлявшись для солидности, спрашивал он сурово и ангельским голоском отвечал:

– Паша.

– А почему ты, Паша, вместе со всеми ребятами не пишешь диктант? – грозно вопрошала «инспектор».

– Потому, что я не люблю писать.

– В школе ты должен выполнять требования учителя. Если все пишут, ты тоже не должен рисовать в это время. И почему ты рисуешь левой рукой?! – Голос «инспектора» в Пашкином исполнении с каждой фразой опускался на тон, переходя в этом месте в сердитый бас.

– Но я ведь делом занят. Я в школу учиться пришёл, а Вы мне мешаете! Отдайте мою тетрадь.

Вспомнив, что полагается быть вежливым, добавлял трогательное «пожалуйста».

Инспектор Гороно оказалась дамой принципиальной. За «несоответствие поведения уровню предъявляемых требований» Пашку отправили на психолого-медикопедагогическую комиссию. Пришлось пройти обследование у психиатра и невролога. Заключение комиссии прозвучало приговором: «Задержка психического развития. Эмоционально-волевая незрелость. Дислексия1. Школьная дезадаптация. Нуждается в коррекционнореабилитационном обучении».

– Не дописывает окончания? Пропускает слова? Зато читает, как пятиклассник, – возмущалась Лиза. – О каком недоразвитии идёт речь? Вы проверьте его ещё раз, – убеждала она сухопарую инспектрису, и тучного психиатра с обвисшими щеками, и бесцветную представительницу органов опеки.

– Всё, что требовалось, мы уже проверили, – поджимала губы непреклонная дама из Гороно, а грузный психиатр с видом доброго бегемота успокаивал:

– Елизавета Андреевна, не переживайте Вы так. Элементы дислексии у мальчика присутствуют, но это не фатально. У некоторых детей мозг созревает мозаично. Одни участки быстрее, другие отстают. Отсюда неравномерное формирование психических функций. Успевает в одном, отстаёт в другом. Кстати, Вы знаете, что он у Вас изумительно рисует? – оживившись, польстил он, предлагая закончить спор миром.

– В коррекционный класс я сына не отдам!

– Ваш ребенок мешает учебному процессу, – поставила точку в разговоре председатель комиссии, – а уж отдавать или нет, решайте сами.

– Елизавета Андреевна, если нет церебрально-органического поражения мозга, как в вашем случае, то всё со временем образуется, – вновь вклинился психиатр. – задержка психического развития – это ведь не диагноз, а просто состояние детской психики между нормой и отклонением.

Он явно испытывал неловкость и, может быть, даже возражал против комиссионного решения.

Стучаться в закрытые двери и биться головой о стену Лиза не собиралась, но для себя решила: никаких психотропных препаратов. На семейном совете постановили: программу начальной школы Пашка будет осваивать дома, а потом появился выбор – как грибы после дождя, возникали частные школы, гимназии и лицеи, да и Пашка к этому времени социально дозрел.

Лиза отставляет кастрюльку с готовой овсянкой на холодную конфорку. Сын проснётся ровно в шесть тридцать – ни минутой позже. Его встроенный внутренний будильник действует безотказно в любых условиях.

Теперь контрастный душ. Она подставляет плечи и грудь под тугие обжигающие струи воды и быстро переключает с горячей на холодную, почти ледяную.

Миллиарды молекул, сохранившие память о своём кристаллическом прошлом, вонзаются в тело льдистыми иглами. Перед зеркалом задерживается дольше обычного – застывает нагая с крупными каплями воды на покатых плечах и придирчиво рассматривает себя: чуть припухшие веки, ещё незаметная постороннему глазу, но уже наброшенная легчайшая, невесомая паутинка времени. Всё то же, что и тринадцать лет назад, но со студенткой не перепутаешь. Слегка округлившийся овал лица за последний год стал ещё больше подчёркивать это странное сходство. Она пристрастно разглядывает своё отражение, и оно смущает её странной, почти мистической похожестью, которая с каждым годом проявляется всё отчётливей. Временами её просто бесит, когда кто-нибудь из студенток восклицает: «Ой! Елизавета Андреевна, а Вы знаете, что…». Лиза разглядывает своё отражение, и ей кажется, что она теряет себя, медленно, но неотвратимо превращается в другую – эту знакомую всем незнакомку. Сквозь шум работающего фена она слышит, что Пашка проснулся и пыхтит на самодельном турнике, устроенным для него дедом в дверном проёме из обрезка водопроводной трубы. Привычными движениями Лиза закалывает в элегантную «ракушку» послушные пряди тёмно-русых волос и бросает беглый взгляд на часы – ещё есть время побыть с сыном. Он выходит из дома на полчаса позже, а у неё дорога до клиники занимает почти час. Хорошо, что сегодня суббота и не надо штурмовать автобус, переполненный в будни.

– Мам, кажется, я научился управлять временем, – торжественно сообщает Пашка за завтраком.

– Приятно слышать, что ты наконец-то организуешь свой день. Масло в кашу не забудь положить.

– Ну мам, я совсем про другое. Кажется, я научился замедлять время.

– Ммм… интересно, расскажи, – рассеянно говорит она и идёт к холодильнику: достаёт сыр, ищет в столе сырный нож, нарезает почти прозрачные ломтики, как он любит, делает бутерброды.

– Ну, слушай. Наконец-то я понял, как надо брать резкую подачу на корте. Главное, сосредоточиться только на мяче и полностью отвлечься от всего остального. Только мяч и ты, и неотрывно следить за траекторией полёта. Как бы фиксировать его в каждой точке. Представляешь, он тогда не летит, а плавно плывёт, как в замедленной съёмке. Я могу его замедлить, если захочу!

– Паш, а ведь, наверняка, уимблдонские чемпионы об этом давно уже догадались? – улыбается Лиза, подливая в чашку остывший кофе.

– Я, между прочим, со своим новым подходом позавчера выиграл три гейма у Дениса, – обижается Пашка.

– Поздравляю. Кстати, я где-то читала про это. Мухи и мы…

– Да! Да! Да! По-разному воспринимаем время.

– …И поэтому так трудно прихлопнуть муху газетой.

– Точно! – оживляется сын.

– Паша, мне пора, – прерывает она разговор, – и не забудь, сегодня я дежурю. После школы сразу к бабушке и деду. Созвонимся?

– Мам, а может и ты завтра с нами на лыжах? – его голос подозрительно вибрирует, а Лиза чувствует вину перед сыном.

– Вряд ли успею, но торжественно обещаю: не брать по субботам дежурства!

– Мама! Подожди!

Она застёгивает сапоги. Пашка топчется рядом, потом неловко обнимает её, уткнувшись лбом в живот, как раньше, когда не хотел отпускать на работу.

– Паша, ну ты что? Ну-у совсем как маленький. В воскресенье сходим вместе в кино. Идёт? До завтра? – Лиза чмокает его в лоб и мягко разжимает ладони. В дверях она оглядывается и на мгновение рядом с сыном ей опять чудится лицо седовласого старца из её сна: высокий благородный лоб и густые брови вразлёт – два крыла серебристой птицы.

– До завтра-а-а! – несётся следом Пашкин голос, пока она сбегает вниз по истёртым ступенькам подъезда.

 

Глава вторая

Лиза

ТОМСК. МАРТ 1993 ГОДА

Сколько же раз будет ворошить она потом застрявшие в памяти подробности этого дня?

Приближение весны легко угадывается по сугробам, осевшим грязными глыбами по обочинам дорог, да едва уловимому запаху, присущему только этой поре. Холодный воздух насыщен влагой и непривычно чист. Пахнет то ли талым снегом, то ли озоном. В семь утра ещё по-зимнему тускло, но на востоке сквозь жидковато-серую облачность робко пробивается оранжевый диск. Днём, скорее всего, распогодится и явится слепящее мартовское светило – на этот случай у Лизы всегда при себе солнцезащитные очки. Когда-то давно ей казалось, они придают загадочность, а потом поняла, как удобно за ними прятаться от любопытных глаз. Тёмные очки создают надёжную иллюзию защиты, и она их обожает.

Зимой к автобусной остановке и Лиза, и Пашка ходят через городской парк вдоль Белого озера – так короче. Да и не только они. Девственно-нетронутая в начале зимы пуховая поверхность озера к началу весны покрывается густой сеткой тропинок, сокращающих путь. Ледяные скульптуры снежного городка уже поплыли под лучами весеннего солнца, превратившись в бесформенных истуканов. «Как половецкие идолы-обереги», – всякий раз думает Лиза, проходя мимо. Рядом с крещенской купелью, вырубленной крестом, тянется длинная ледянка, раскатанная детьми до зеркальной глади, и Лизе безумно хочется прокатиться по ней, стоя на ногах и балансируя руками, как в детстве. Она оглядывается – убедиться в отсутствии свидетелей, разбегается, но замирает у самого края, заметив в конце ледяной дорожки щелевидную полынью.

По субботам на автобусной остановке в такую рань малолюдно: несколько студентов, хмурых от недосыпа, и юная мама с ребёнком в ярко-красном комбинезоне. Малышу не больше двух. Одной рукой он цепляется за мать, а другой тянется к земле за выброшенным пакетом из-под сока.

– Я куплю тебе новый, – уговаривает она его, но упрямец отстаивает своё Эго пронзительным криком: «Хочу этот!». Лиза подмигивает малышу, и он отвлекается – замирает. Несколько секунд разглядывает её, потом одаривает обезоруживающе-искренней улыбкой младенца.

Из-под неплотно прикрытой крышки люка теплоцентрали клубится густой пар. Бездомный пёс, свернувшись калачиком, греется в обманчиво-приветливом облаке влаги.

В автобусе по давней, уже и не вспомнить, когда появившейся привычке Лиза планирует предстоящий день. С утра занятия со студентами, потом осмотр с интернами сложных пациентов, после четырёх – дежурство. Если повезёт и поступивших по «скорой» будет не слишком много, может, удастся выкроить время и для статьи, надеется она. Профессор вчера напомнил, что поджимают сроки. Это будет третья её публикация в американском «Heart Yornal», а в июле она приглашена с докладом на симпозиум в Цюрих. «Если ничего не случится», – вспыхивает на мгновение и тут же гаснет осторожная, скорее, суеверная, мысль.

Центральный вход в клиники института по выходным закрыт. Она проходит через приёмный покой в цокольном этаже. Кафельные стены больничного коридора сливаются с матово-белым куполообразным, как яичная скорлупа, низким потолком. Здесь обитают кухонные запахи из пищеблока: сладковатые и отвратительные до тошноты. Она задерживает дыхание, ускоряя шаг, почти бежит мимо. В памяти всплывает подвальное помещение четырёхэтажного особняка в стиле «советский ампир», что на проспекте Кирова, куда её, беременную третьекурсницу, вызывал следователь томской «Лубянки». Приглашённых сюда часами выдерживали под дверью кабинетов. Стены длинного коридора, окрашенные в густо-фиолетовый, в холодном свете люминесцентных светильников создавали необходимую степень тревоги и страха. После третьего допроса Лиза приняла взвешенное решение и вышла замуж за Мишку. Видимо, это послужило доказательством её непричастности, хотя она лишь догадывается – к чему. Больше её в это учреждение не вызывали. Всё давно в прошлом, но почему-то возникает смутное, необъяснимое беспокойство.

В ассистентской, чересчур узкой для того, чтобы казаться уютной, сумрачно даже днём. Под высоким потолком с барочной лепниной на помпезно-хрустальной люстре одиноко мерцает сорокаваттка. У завхоза квартальный лимит, а китайские лампочки, приобретаемые по дешёвке, дольше месяца не живут.

– Лиза, выпьете с нами чайку? Шарлотка сегодня удалась как никогда. Причём совершенно по новому рецепту, – приветствует её Алевтина Михайловна, отрезая щедрый кусок пирога.

Традиционное утреннее чаепитие перед началом занятий раздражает, но не отведать очередной кулинарный шедевр доцента Прохоровой значит смертельно обидеть её. Алевтина Михайловна в поношенных туфлях на плоском каблуке и скучном костюме неопределённого цвета кажется сегодня Лизе неприлично старомодной, как и седые волосы, туго стянутые в жидкий пучок на затылке. Студенты окрестили Прохорову «грымзой», но Лиза уважает её за непонятый многими поступок, которым перспективная аспирантка исковеркала свою судьбу тридцать лет назад. Когда у молодого врача Прохоровой умерла пациентка и остались две девочки ясельного возраста, она к изумлению друзей и родных удочерила близняшек и вышла замуж за их пьющего отца. Своих детей не родила, да и брак-то, наверное, был фиктивным. Алкоголик освободил её не сразу – лет через десять, не выйдя из очередного запоя. Докторскую диссертацию она так и не защитила. Подросшие девочки учились слабенько, зато через пару лет после института у обеих были готовые диссертации. Правда, на защите обе «плавали», а в институтских кулуарах шептались, что Алевтина искупает свою вину.

Лиза из вежливости жуёт шарлотку, а заведующий клиникой доцент Петренко продолжает рассказ, прерванный её приходом.

– В графе одно слово – асцит1. «Ваш диагноз? – спрашиваю, а он – мне: «Ну там же написано – асцит!» «Я вижу, что асцит, а каков Ваш предварительный диагноз?» Пожимает плечами и тупо твердит одно: «Асцит». По-моему, так и не понял, что я от него хотел. Вот так, коллеги, мы учим наших студентов, – обидно обобщает Петренко и тщательно моет под краном фарфоровую чашку с золотистыми разводами.

«Конечно же, он тысячу раз прав, – думает Лиза, – но нельзя изо дня в день мусолить одно и то же».

Скрупулёзность, украшавшая молодого аспиранта в молодости, с годами переросла в обычное занудство, которое удачно компенсируется потрясающим клиническим чутьём. Пациенты боготворят доцента Петренко именно за эту дотошность и кропотливое внимание к их мельчайшим жалобам.

– Не сгущайте краски, Анатолий Александрович, не всё так печально, а на каждого неуча всегда найдётся с десяток грамотных, – говорит Лиза.

– Интересно, откуда у Вас такая статистика, Елизавета Андреевна? Вы, похоже, неисправимый оптимист. Но, согласитесь, что жидкость в животе без труда определит и фельдшер, а вот я искренне не понимаю – зачем они шесть лет штаны в институте протирают? Чтобы потом извозом заниматься? Вы не согласны со мной?

– С Вами нельзя не согласиться, Анатолий Александрович, – подавляя раздражение, улыбается она.

На часах девять, но в аудиторию Лиза всегда входит на несколько минут позже, давая возможность «не опоздать» всем опоздавшим.

У тридцатилетнего дальнобойщика Володи вместо десяти пальцев только три – два больших и один безымянный. Бывший водитель фуры направлен в клинику с болезнью Рейно2. На протяжении трёх лет приступы внезапного онемения кистей заканчивались у него некрозом с последующей ампутацией пальцев. В клинике выяснилось, что у парня узелковый периартериит и лечить его надо было цитостатиками, а не скальпелем.

– Хорошо хоть безымянный для кольца сохранили, – смеётся весельчак Володя, – жениться можно.

Двумя пальцами правой руки он, как клешнёй, обслуживает себя и как-то умудряется делать нехитрые дела по дому, о чём с гордостью сообщил комиссии на переосвидетельствовании. Эксперты порадовались за него и единодушно отказали в первой группе инвалидности, признав, что «функция захвата» у пациента сохранена.

– И что теперь? – ошарашенно спрашивает долговязый студент Петушков с двумя «хвостами» по предыдущим темам.

«Интересно, какие выводы ты сделаешь для себя?» – думает Лиза. Повернувшись к нему, отвечает:

– Чтобы получить инвалидность первой группы, Володе надо расстаться ещё с одним пальцем на правой руке.

Ирина – тридцатишестилетняя воспитательница детского сада – зеленоглазая красавица с мраморной кожей. Из-за этой пресловутой мраморности она и попала в клинику. Смущаясь своей наготы, молодая женщина прикрывает грудь халатиком. Полноватое тело сплошь в акварельно-голубоватых разводах причудливых форм. Будь она стройнее, без этих жировых складок, свисающих гармошкой по бокам, напрашивалось бы сравнение с античной мраморной скульптурой. По латыни её диагноз звучит красиво – Livedo reticularis, а по жизни – семь выкидышей в анамнезе, безуспешное лечение у гинекологов и сбежавший в итоге муж. Пока пятикурсники выпытывают у Ирины подробности её хождений по врачам и выстраивают свои версии диагноза, Лиза успевает осмотреть с интерном Ниной трёх пациентов. Интернов у неё трое и два клинических ординатора. Нина способная, но неуверенная в себе, что ей мешает. Как и многие молодые врачи (да и не только!), она грешит полипрагмазией.

Лиза быстро просматривает листы назначений, морщится, вычёркивает лишнее (нагромождение медикаментов – от каждой ноздри по лекарству – напоминает ей некую какафонию), а тревога, охватившая с утра, не оставляет её ни на минуту. Она следует по пятам, к середине дня превращается в неадекватную раздражительность, в мерзкую, пульсирующую в висках и кончиках пальцев нервозность. В перерыве Лиза торопится в ассистентскую – позвонить Пашке (в третьем часу он обычно уже дома), но не успевает дойти до двери.

– Елизавета Андреевна! – визгливый окрик останавливает её.

Степанова! Обед и звонок домой отменяются. Жена начальника большого строительного треста требует к себе особого внимания. За неделю, проведённую в клинике, она успевает поругаться с обеими соседками по палате и пожаловаться на всех постовых медсестёр. Несколько лет её мучают мигрирующие боли в животе, а она – всех вздорным характером. Многоэтажный (на пол-листа!) диагноз при поступлении включал в себя с десяток заболеваний брюшной полости. Обследование в клинике «освободило» её от хронического гастрита, дуоденита, холецистита, панкреатита, спастического колита, но Степанову это мало радует, да и Лизу тоже, потому как боли у пациентки остаются. Предположение о «брюшной стенокардии» надо ещё доказать ангиографией3 аорты, от проведения которой пациентка категорически отказывается.

– Здравствуйте, Галина Николаевна, – Лиза подчёркнуто дружелюбна.

– Елизавета Андреевна, Вы не зашли сегодня утром, а ведь я всю ночь глаз не сомкнула. Сны всё такие нехорошие снились. Вы уверены, что исследование надо делать? Может, сначала консилиум соберёте? А что профессор говорит? Надеюсь, Вы с ним советовались? А знаете, я, наверное, передумаю, – тянет она, поджимая губы.

Лиза с трудом сдерживает раздражение. Сосудистый хирург Антон Симаков по её просьбе вышел на работу в свой выходной, чтобы сделать исследование вне очереди. Ангиография назначена сегодня на четыре, а уже полтретьего. К ним подходит ординатор второго года Сергей. Косая сажень в плечах и рост под метр девяносто – редкие габариты для терапевта. У него идеальные черты лица: римский нос, чувственные, красиво очерченные губы и крупные руки. «С такими руками надо идти в хирурги», – думает Лиза, продолжая выслушивать претензии Степановой.

– Галина Николаевна, вчера мы с Сергеем Петровичем объяснили Вам, что только ангиография позволит подтвердить предполагаемый диагноз, и Вы, помнится, дали согласие, – говорит она.

– Вчера согласилась, а сегодня передумала, – капризничает Степанова.

Сергей останавливается напротив Лизы. В серых чуть прищуренных глазах нескрываемое мужское обожание – следствие её глупости на новогодней вечеринке. Ничего особенного, долгий поцелуй в губы. В тот момент он так напомнил ей Пола. «А может, действительно влюблён? – думает она, встречая его взгляд. – Нет, слишком молод, красив и тщеславен».

– Совершенно напрасно, – говорит она Степановой, – Вы зря так волнуетесь. Я уверена, что всё пройдёт хорошо, – и в десятый раз убеждает пациентку. Подхватив под локоть, уводит с собой по широкому коридору клиники.

Через зонд, установленный в бедренной артерии, Степановой вводят контраст. На фоне стройного позвоночного столба гибким, раздвоенным хвостом саламандры пульсирует брюшная аорта. Вот подвздошные, вот верхняя брыжеечная, селезёночная… Просвет аорты и всех крупных артерий идеально ровный.

– Ей можно только позавидовать. Ни одной атеросклеротической бляшки. Вы гляньте – какая красота, – любуется изображением Антон, а Лиза с Сергеем переглядываются – картинка на экране их скорее огорчает, чем радует. Причина приступообразных болей остаётся неясной. Диагноз Степановой опять зависает.

– Антон Васильевич, дорогой, – говорит Лиза, – но у неё же классическая «angina abdominalis»4. Приступообразный болевой синдром на высоте пищеварения, эффект от нитроглицерина…

– Вы же видите, Елизавета Андреевна, – он пожимает плечами, – эндотелий5, как стёклышко.

– Ну что? В понедельник к психиатру? – спрашивает Сергей. Едва заметная ирония в голосе выдаёт скрываемое самодовольство – он давно настаивает, что у Степановой банальный истерический невроз.

– Ну, давайте повернём в сагиттальную плоскость, вот так, хотя, если бляшек здесь нет, то значит, их и нигде нет, – ворчит Антон, взглянув в расстроенное лицо Лизы, и касается пальцем красной кнопки на сливочно-кремовой панели ангиографа. Изображение разворачивается на девяносто градусов, и на экране возникает совсем коротенький – всего-то в два сантиметра, не больше – чревный ствол. Он, как пенёк, давший по весне поросль, ветвится артериями, питающими печень, желудок, селезёнку, и явно сужен в центре. Напоминает песочные часы с тонкой струйкой сочащегося контраста. Лиза припадает к монитору. Скорее всего, это не атеросклеротическая бляшка, но ясно одно: из-за него и страдает кровоснабжение органов брюшной полости у Степановой. Лиза торжествующе улыбается Сергею и Антону – она оказалась права. Кратковременная радость, как от пятёрки на экзамене.

– Можем прямо сейчас увеличить просвет. Ну что? Баллонируем?6 – предлагает Антон.

Лиза, помня скандальный характер пациентки, не торопится. Пусть решит сама. Возможно, ей предложат стентирование7 поражённого сосуда, но это уже забота хирургов, а Лизе достаточно и скромного терапевтического счастья – правильного диагноза.

Она договаривается о переводе Степановой в отделение сосудистой хирургии и торопится в приёмный покой – двадцать минут, как началось дежурство. Пациентов пока нет. Она возвращается в ординаторскую, намереваясь позвонить домой, но дежурная медсестра Анечка сообщает: у пациентки из восьмой палаты, попавшей в клинику после двух обширных инфарктов, очередной приступ пароксизмальной тахикардии. Лиза назначает изоптин внутривенно, и горбатая линия на мониторе в течение минуты принимает форму нормального синусового ритма. Ухоженная семидесятилетняя дама со следами яркой помады на увядших губах (язык не поворачивается назвать её бабушкой), в накрахмаленной белоснежной сорочке, отороченной изысканными кружевами, устало улыбается в знак благодарности. Кивнув в ответ, Лиза направляется к выходу, но не успевает выйти из палаты. Оборачивается на хрипящий звук за спиной – женщина лежит, запрокинув голову, с неестественно задранным подбородком. Соседки одна за одной выскальзывают в коридор. В дверном проёме испуганно таращится третьекурсница Анечка, подрабатывающая в клинике по ночам медсестрой.

– Дефибриллятор в палату! Да шевелись же ты! Реаниматоров зови!

Удар кулаком по грудине. Ещё раз. Ещё! Бесполезно. На кардиомониторе ни единого всплеска жизни, ровная прямая зелёная линия. Ещё удар! Ни единой зазубрины! Прямее не бывает! Чё-ёрт!

Кровать под умершей (ещё не труп, не покойница – и у неё, и у Лизы в запасе целых пять минут) допотопная, с провисшей панцирной сеткой. Господи! Когда же наконец заменят эту рухлядь?! Нужна твёрдая основа!

Вместе с Анечкой они стаскивают на пол невероятно тяжёлое тело сухощавой на вид женщины. Мешают каблуки. Лиза отбрасывает туфли в сторону, опускается на колени. Запрокинуть голову… Выдвинуть челюсть… Зафиксировать язык…

Глубокий вдох и глубокий выдох в зияющий мокрый рот. Вдох… Выдох… Пять надавливаний на нижнюю треть грудины, опять вдох и выдох. И вновь пять нажатий… Руки прямые. Вдох… Выдох… Помада кровавым пятном расползается по холодному старушечьему лицу. «Смерть вовсе не церемонится с возрастом», – между очередным вдохом и выдохом успевает подумать Лиза.

– Где дефибриллятор?! – кричит медсестре.

Та накидывает на рот реанимируемой влажную марлевую салфетку. Лиза, подавляя запоздалую волну брезгливости, морщится: «Фу ты, чёрт!»

Ещё вдох и пять надавливаний… Медсестра со второго поста подкатывает дефибриллятор. Электроды на грудину… Разряд! Ждём. Есть! Есть ритм!!! Женщина открывает глаза. Не прошло и пяти минут.

Она сидит на коленях, оттирая с лица спиртовой салфеткой чужую помаду, наблюдая, как парни из реанимации укладывают пациентку на носилки, подсоединяют капельницу. Один из них шутит:

– Скоро нас без работы оставите.

– Вряд ли, – говорит она безучастно.

Пациентку увозят в палату интенсивной терапии, Анечка сообщает, что Лизу ждут в приёмном.

Шестидесятилетнего главного бухгалтера химкомбината доставляют с гипертоническим кризом прямиком с производственного совещания. Он все ещё под впечатлением разговора с новым директором.

– Вы только представьте себе, этот мальчишка, молокосос, понимаете, пацан сопливый говорит мне, что он, видите ли, не нуждается больше в моих услугах, – осклабив рот в асимметричной улыбке, бухгалтер ищет сочувствия у Лизы. Слабеющими пальцами удерживает её руку.

– Кто он такой, позвольте Вас спросить? Я на комбинате, можно сказать, сорок лет верой и правдой… Когда этого сосунка ещё и в проекте не было…

Криз купируется быстро, но из-за сглаженности носогубной складки и отклонения языка главного бухгалтера («Теперь-то уж точно бывшего», – думает она) госпитализируют в отделение неврологии с ишемическим инсультом. «А виноват ты, бедняга, лишь в том, что достиг пенсионного возраста», – сочувствует Лиза.

Затем привозят ещё троих, потом её вызывают на консультацию в хирургию. По пути на пару минут она забегает в палату к Степановой – проведать после ангиографии, а после двенадцати ночи возвращается в ординаторскую.

 

Глава третья

Звонок

ТОМСК. МАРТ 1993 ГОДА

Она ещё на лестнице слышит, как надрывается телефон в ординаторской. Пронзительный трезвон не прерывается ни на секунду. Лиза ускоряет шаг, протягивает руку к трубке, но в последний момент замирает в нерешительности. Ей кажется: чёрный кусок пластмассы, дребезжащий сейчас на потёртой крышке письменного стола, таит в себе что-то непоправимое.

– Лизонька, ты только, пожалуйста, не волнуйся. Ничего страшного не случилось… – мама замолкает, подбирая нужные слова, – просто Паши до сих пор нет дома.

Голос матери необычайно тускл. «Из-за отсутствия интонаций», – машинально отмечает Лиза.

Она опускается на край стола. Прижимает к уху телефонную трубку и молчит.

– К шести он не вернулся. Мы забеспокоились. В школе сообщили, что ушёл после занятий вместе со всеми. Ваш телефон не отвечал, поэтому поехали на квартиру. Думали, может, он домой вернулся, – мама продолжает говорить всё тем же бесцветным голосом.

«Чтобы не выдать смятение», – понимает Лиза. Ей хочется заткнуть уши и перекрутить минувший день назад, как магнитофонную ленту в старом кассетнике, но она делает над собой усилие. «Всё хорошо, – говорит она себе, – возьми себя в руки. Пашка просто задержался у друзей».

– Кому звонили?

– Да всем: и Денису, и Славику, но ребята давно дома. Видели, как Паша сел в автобус сразу после занятий, – Лиза слышит, как вибрирует от сдерживаемых слёз голос матери.

– А в милицию? – переспрашивает она, удивляясь, как буднично звучит фраза, будто она интересуется, сходил ли Пашка за хлебом.

– Заявление там не принимают. Говорят, нужно по месту прописки и обязательно от родителей.

В районном отделении милиции на её звонок реагируют сразу:

– Оперативный дежурный Петриченко слушает.

Бодрый и доброжелательный голос представителя власти вселяет надежду, что такие мелкие недоразумения в их ведомстве разрешаются легко и быстро, играючи.

– Я хочу сделать заявление о пропаже сына.

– Когда пропал? – осведомляется дежурный.

– Сегодня. Ребёнок не вернулся из школы.

– Так рано ещё. Обращайтесь через три дня.

Лиза отчётливо слышит зевок и невнятное бормотание на другом конце провода.

– Вы меня не поняли? Какие три дня?! Я же чётко сказала: пропал ребёнок.

– Ну почему сразу «пропал»? Лет сколько?

– Скоро двенадцать. Через месяц исполнится.

– Подросток значит. Ну и что же Вы, гражданка, панику поднимаете? Тусуется где-то ваш ребёнок, с дружками гуляет.

– Вы примете у меня заявление?

– Я Вам объяснил русским языком: только через три дня! – В голосе сквозит раздражение.

– Послушайте, дежурный Петриченко, исчез несовершеннолетний. Что по этому поводу говорят ваши инструкции?

– Приходите завтра утром. Заявление в письменном виде.

– А сегодня?

– А сегодня уже и есть завтра. Вы на часы посмотрите, – хохочет он, довольный каламбуром.

Звонок обрывается.

Лиза растерянно слушает короткие гудки. «Бесчувственный чурбан», – заключает она, швыряя трубку.

На часах без четверти два. «Из центральной диспетчерской «скорой помощи» сообщат сразу, если, не дай бог, что-то», – думает Лиза, но на всякий случай набирает «ноль три». Не поступал. Не обращался. Она опять и опять набирает номер домашнего телефона. Череда коротких гудков. Сделав несколько кругов по ординаторской, застывает каменным изваянием у окна.

Для двух часов ночи улица достаточно оживлена. Нескончаемый поток машин. Стайки праздношатающейся молодёжи. Запоздалых по невесть каким неотложным делам прохожих выдаёт торопливая походка. В сквере напротив института на сдвинутых скамейках веселится компания подростков с банками пива в руках. «Не намного старше Пашки», – думает она.

Лиза держится спокойно, будто наблюдает за собой со стороны. Вот она бесцельно ходит по кабинету. Собирает в аккуратную стопку раскиданные по столам истории болезни. Присаживается на диван. Включает электрочайник. Палец заученным движением прокручивает телефонный диск. Занято. Гудки. Гудки. Гудки… Она пытается отбросить все эмоции и взглянуть на ситуацию со стороны, чужими глазами, хотя бы того же оперативника. Какая-то крошечная правда в его словах есть. Пашка, в самом деле, почти подросток, у него может быть своя жизнь, которую она при её занятости могла просмотреть. Он задержался у кого-то из друзей и не мог позвонить. Мало ли какие причины. А может, попал в дурную компанию? В одну из тех, что на скамейках с пивом. Утром был такой ласковый, немного потерянный, правда… И, как от удара, вздрагивает от своего неудачного сравнения. Сына всё ещё нет дома, а она успокаивает себя нелепыми бредовыми идеями. Где может быть её мальчик в два часа ночи?! Господи! Нужно же что-то делать…

Тишину ординаторской взрывает звонок. Лиза бросается к телефону, роняя на пути стул, но это из приёмного – по «скорой» привезли пациента. Надо идти. Она просит медсестру остаться у телефона и сообщать ей о каждом звонке.

Почти до утра она выводит из астматического статуса восемнадцатилетнего парня. Ответственность за чужую жизнь на время вытесняет мысли о сыне, но в четыре не выдерживает и звонит Татьяне – через пять часов она должна сменить её. В двух словах сообщает о случившемся и просит приехать пораньше.

Заспанный голос подруги прерывается долгой паузой.

«Осмысливает информацию. Наверное, представляет, что это могло случиться и с её Маринкой», – терпеливо ожидает ответа Лиза.

– Уже еду, – сообщает трубка через пару минут.

У Татьяны тринадцатилетняя дочь от раннего и бездумного студенческого брака «по очень большой любви», разлетевшегося сразу после рождения ребёнка на втором курсе. Молодой отец между экзаменационной сессией и стиркой пелёнок выбрал первое. Татьяне пришлось уйти в академ. Через год восстановилась, закончила ординатуру, как и Лиза, осталась на кафедре. Разочарованная в любви, второй раз Татьяна выходила замуж исключительно по расчёту – за сына второго секретаря обкома партии, но ей опять не повезло. Через полгода после свадьбы в стране случилась перестройка. Партийный полубог оказался простым смертным, без дачи в сосновом бору, личного водителя и обкомовского пайка. Зато у Татьяны после второго развода осталась ещё одна дочь – пятилетняя Иришка. Впрочем, бывший секретарь обкома и его жена души не чаяли во внучке, и помощью их Татьяна не гнушалась.

Не проходит и часа, как подруга влетает в ординаторскую. Оставив неуместные сейчас расспросы, с порога командует:

– Давай живее. Внизу Максим на машине. Ждёт тебя.

Максим из новых русских. Потенциальный третий муж Татьяны. На чёрном внедорожнике, игнорируя не только дорожные знаки и указатели, но и все светофоры, он за пятнадцать минут доставляет Лизу к районному отделению милиции. Всё тот же оперативный дежурный Петриченко, что отказался принять заявление ночью, всё так же доброжелательно убеждает подождать три дня. После непродолжительного разговора в сторонке, куда его отзывает Максим, выдаёт ей серый, похожий на туалетную бумагу лист для заявления. Долго изучает текст, по-кроличьи шевеля губами. Уточняет адрес и номера контактных телефонов, возраст, рост, цвет глаз, волос и одежды, в которую был одет Пашка. Вопрос об особых приметах ставит Лизу в тупик, она краснеет от волнения и сообщает, что Павел – левша, но хорошо владеет правой рукой. Петриченко несколько раз перечитывает заявление и подчёркнуто официально (интересно, что сказал ему Максим?) уведомляет:

– Ваше заявление будет передано в оперативно-разыскной отдел. Если мальчик объявится, обязательно сообщите. На днях к вам зайдёт участковый, соберёт дополнительные данные. Прокуратура проведёт проверку, потом заведут опознавательную карточку. А может быть, она и не понадобится, – заканчивает он миролюбиво.

– Простите, но я не совсем поняла, когда вы начнёте искать моего сына?

– Я же объяснил. По закону разыскное дело заводится через десять дней, а сегодня проверят сводки по происшествиям, по всем больницам и моргам.

– А прямо сейчас? Сейчас и здесь Вы не можете уточнить сводки по происшествиям за вчерашний день? – настаивает Лиза.

Дежурный косит глазом на запястье с электронными часами Montana (горсть за доллар в супермаркете Шанхая) – смена заканчивается, и это придаёт ему уверенности. Он дружелюбно басит:

– Елизавета Андреевна, Ваше заявление я передам в оперативно-разыскной отдел, и как только что-нибудь прояснится, Вам позвонят. Но и Вы не забудьте поставить нас в известность, когда мальчик найдётся.

– Вы даже не представляете, с какой радостью я сделаю это, – роняет Лиза уже от двери, не оборачиваясь.

Она останавливается на крыльце районного отделения милиции. Беспросветное небо, затянутое серыми облаками, сливается у горизонта с разбухшим от избытка влаги грязным мартовским снегом, рождая тоскливое утро нового дня. В голове звенящая пустота от бессилия. Максим уточняет, куда её отвезти. Не зная, что следует говорить в таких случаях матерям, он всю дорогу молчит. Остановив машину у подъезда, вручает свою визитку:

– Если понадобится моя помощь.

Не снимая пальто, Лиза проходит на кухню, присаживается на краешек углового дивана и впервые в жизни не знает, что ей делать дальше. Квартира заполнена осязаемой пустотой. Взгляд цепляется за настенные часы – семь сорок пять. Здесь стояла она вчера утром, а сын не хотел её отпускать. Прошло всего двадцать четыре часа. Память услужливо прокручивает события вчерашнего дня, но в обратном порядке: дежурство в приёмнике, умершая и воскресшая старуха, агиография Степановой, занятия со студентами, дорога к автобусной остановке, сон, разбудивший её… Сон! Вот что неосознанно тревожило её весь день, а она пряталась в нескончаемую вереницу дел. Страх неотвратимой беды поселился в мозгу ещё тогда, ночью, но она всё время гнала его прочь. Лиза закрывает глаза, прокручивая в памяти ночное видение.

Она с трудом отодвигает проржавевшие шпингалеты и настежь распахивает створки старой рамы в сухих чешуйках голубой краски. В дом врывается сырой воздух, а следом чей-то далёкий крик. Она выбирается через окно и бежит туда, где шум ветра сливается с зовом о помощи, где в просветах между скал пенистыми гребнями вздымается выплеснутое из берегов озеро. Не река и не море – точно знает, что озеро. Волны с рёвом обрушиваются на прибрежные валуны и застывшую на них мальчишескую фигурку. Сердце её беспомощно замирает – узнаёт сына.

«Помоги же ему! Господи!» – заклинает она и бросается вперёд, но невидимая стена, упругая, как крепкий порыв ветра, отбрасывает её. Камни скрываются под водой, и в тот же миг рядом с ними оказывается лодка. Лизу охватывает сумасшедшая радость – Пашка в безопасности! Она спотыкается о корягу и падает, а поднявшись с колен, вновь застывает – ураганным порывом лодку с сыном относит к середине озера. Она бежит вперёд, но не может приблизиться к нему – это бег на месте. Она кричит изо всех сил, но из груди вырывается лишь беззвучный стон. Лодка стремительно удаляется от берега. Опускается туман, густой и липкий, как сахарная вата. Перед ней уже не озеро, а каменистые горы в молочной мгле. Она карабкается по обледеневшим склонам, обдирая в кровь колени и локти, потому как нет ничего важнее в жизни, чем добраться до вершины, где стоит сын. Она почти достигает цели, всего лишь несколько метров разделяют их…

«О Боже! Это вовсе не Пашка, а незнакомый седой старик!»

Пустота квартиры становится невыносимой. Необходимо что-то делать. Она вспоминает: надо позвонить Мише, но продолжает сидеть. Леденящая пустота внутри – где-то глубоко в эпигастрии – мешает подняться.

Миша Богуславский вошёл в её жизнь давно и надёжно. Так уж получалось, что в самых трудных ситуациях он всегда оказывался рядом по первому её зову.

К стенду со списками зачисленных в институт вчерашних абитуриентов невозможно было пробиться. Лиза с подружкой подпрыгивали, стоя на периферии студенческой толпы и безуспешно пытались разглядеть через головы толпящихся ребят свои фамилии.

– Девушки, если вы скажете, как вас зовут, то я смогу помочь вам, – высокий и оттого казавшийся ещё более худым черноглазый парень с тёмной шапкой каракулевых волос улыбался Лизе.

– Ильина и Завьялова.

Он пробился в центр толпы, пользуясь преимуществом роста, просмотрел списки счастливчиков.

– Есть! Обе! – прокричал, пробираясь назад. – А кто из вас Ильина?

– Это я. Лиза, – она засмеялась и, пребывая на вершине абитуриентского счастья, чмокнула его в щёку.

– Миша Богуславский. Поздравляю. Будем учиться в параллельных группах.

Он умудрялся всегда быть рядом: на лекциях, в студенческой столовой, в читальном зале, в автобусах, в кино и в стройотряде. За два года их отношения дальше поцелуев на лестничной площадке и на скамейках в Лагерном саду не продвинулись. Миша очаровал маму галантными комплиментами и цветами, без которых никогда не появлялся в их доме. Научной работой оба занялись ещё в институте. Если Лизу интересовала прикладная медицина, то его всё время тянуло куда-то в дебри неизвестного, к тайнам на стыке наук. После интернатуры он год проработал на «скорой», опубликовал несколько статей, потом его пригласили на должность старшего научного сотрудника в Новосибирский экспериментальный институт медико-биологических проблем. Спустя два года он возглавил лабораторию. Лиза тогда училась в ординатуре, поэтому Миша уехал один, а она поступила в аспирантуру, защитила кандидатскую, взялась за докторскую.

Страх, прячущийся маленьким зверьком в глубинах мозга, разрастается – превращается в нечто бесформенное и чудовищное, пока ещё без имени, но грозит полным параличом воли. Собрав её остатки, Лиза медленно поднимается и идёт к телефону, набирает Мишин номер. Не в силах облечь в слова то, что случилось, роняет в трубку:

– Приезжай срочно. Ты мне нужен.

 

Глава четвёртая

Миша

НОВОСИБИРСК. МАРТ 1993 ГОДА

Голый землекоп Яша косится укоризненным взглядом, перебирая костлявыми пальцами, отползает в угол, плюхнувшись на бледно-розовый, весь в венозных прожилках живот. Свинячьим пятаком тычется в стенку, мстительно куснув её, обиженно затихает.

– Не ты один жертвуешь красотой и молодостью, – бормочет Миша, устанавливая стеклянную клетку в центре трёхметрового алюминиевого цилиндра.

Четырёхлетний Яша, уроженец Кении, достался им два года назад в качестве презента от местного зоопарка. Заморскому зверьку, лишённому волос по необъяснимой прихоти Создателя, не грозят ни атеросклероз, ни онкологические заболевания, ни долгое старческое одряхление. По меркам обычных крыс, Яша – долгожитель, а по землекопским – всего лишь тинейджер. Обижается он не зря – третий месяц подряд его каждую ночь отправляют в зеркальную машину. Официального разрешения на проведение экспериментов с голым землекопом Миша не получал. И никогда не получит, а после того, как они с ребятами представили начальству протоколы своих исследований, все опыты с «Зеркалами» приостановлены до особого распоряжения директора. Собственно говоря, их лаборатория проблемами геронтологии прежде не занималась. Эксперимент с крысами – побочный результат опытов по сверхчувственному восприятию. Последние три года в институте изучали эффекты от экранирования пространства при помощи вогнутых зеркал – трёхметровых алюминиевых листов, закрученных спиралью, отполированных до зеркального блеска. По гипотезе Косарева, время – не абстрактная величина, а некая характеристика искажённого пространства, дающая дополнительный источник энергии. Вогнутые зеркала должны уплотнять энергетические потоки времени, концентрируя его в пределах своей сферы. Пребывание внутри «Зеркал» инструкция ограничивала – сорок минут, не больше. Миша догадывался, что ребята нарушали рекомендации, особенно Женя и Сергей, но смолчал – сам этим грешил. Минуты там пролетают мгновенно, и теряется ощущение времени, а после сеанса наваливается чудовищная усталость. И сонливость. Через два месяца экспериментов Сергей мрачно сообщил о посещающих его суицидальных мыслях. А белую крысу в «Зеркала» первой принесла Женя.

– Мне кажется, я начала стареть. Хочу на ней проверить, – пояснила она.

– Думаешь, накопление энтропии? – улыбнулся Миша, любуясь нежным лицом.

Иногда он думает, что Женька с её изящной и лёгкой, как у подростка, фигуркой, неизменно хорошим настроением, но всегда грустными глазами при другом раскладе жизни, наверное, интересовала бы его намного больше.

– Почему и нет? Если «Зеркала» уплотняют время, значит, и уровень энтропии непрерывно возрастает. Всё зависит от экспозиции. И перестань наконец так меня разглядывать, – рассердилась она.

На следующий день Миша предложил ребятам провести опыт с новорождёнными крысятами – для чистоты эксперимента. Половину помёта они поместили в зеркальный алюминиевый стакан, другую оставили в виварии. Через полгода у первых обнаружились все признаки преждевременного старения – от повышенной концентрации продуктов окисления гуанина до поведенческих реакций, а ещё через месяц крысы из этой когорты начали дохнуть, в то время как их однопомётные братья и сёстры из вивария беззаботно шныряли по клетке и плодили себе подобных.

Результаты внепланового эксперимента оказались неожиданными прежде всего для руководства института. Эксперименты официально запретили, протоколы изъяли. Ребята из лаборатории вскоре уволились. Сергей уехал на Алтай. Вадим растворился на просторах Родины. Женя замкнулась в себе, а как только появилась возможность уехать в длительную командировку, не преминула ею воспользоваться. Им предложили разработку новой темы – исследование влияния низких температур на продолжительность жизни северян. Договор с нефтедобывающей компанией заключён на выгодных условиях – научные изыскания они проводят, как периодические медосмотры. Платят, правда, всё больше бартером. Миша согласился главным образом для того, чтобы остаться в институте и завершить эксперимент с Яшей. Из-за запрета продолжать опыты он теперь уходит из лаборатории позже всех, а приходит засветло. Нестареющий грызун должен подтвердить их предположение. Если гипотеза Косарева верна и вогнутая сторона зеркал действительно концентрирует время, то должно сжиматься и биологическое время живых организмов. Уплотнение времени повышает уровень энтропии в любой замкнутой системе, каковым и является живой организм. Накопление энтропии ведёт к сбою регуляции всех систем с постепенным их разрушением. Сначала – преждевременное старение, потом апофеоз – ранняя смерть. Из когорты подопытных крыс в живых не осталось ни одной.

Он засыпает двухсуточную норму корма для зверька и оставляет клетку в зеркальном цилиндре. Жаль, землекоп у них один. «Интересно, проверяла ли Женька свой биологический возраст до начала экспериментов?» – думает Миша. Двадцать пять лет – идеальная точка отсчёта. Эталон молодости. Организм достиг своей вершины совершенства, а затем постепенно хиреет. Женька идеально вписывается в эксперимент. Циничная мысль, едва зародившись, бесследно исчезает, вытесненная другими.

Закрывая дверь лаборатории, Миша отчётливо слышит ровный гул от работающих приборов и приглушённый расстоянием разговор из центральной лаборатории. Он останавливается под дверью, но войти не решается – вряд ли ему будут рады. Прислушивается – бесполезно, слов не разобрать. Из-за монотонности звука речь воспринимается неотчётливо. Похоже, я не единственный, кто нарушает директорский запрет, думает он. В помещение с «Зеркалами» запрещено вносить любые электромагнитные источники, за исключением энцефалографа.

Завидев его на лестнице, вахтёр тетя Люба, по совместительству уборщица, отставляет швабру к стене, обтерев фартуком руки, лыжным ходом бредёт к кабинке рядом с вертушкой на входе.

– Что же вам всем в субботний день дома-то не сидится? Ходют и ходют, подтирать не успеваешь. Ладно бы, на улице сухо было, а то ведь развезло! Хлябень такая.

– Так весна на улице! – смеётся Миша. – О весна! Без конца и без краю! Без конца и без краю мечта! Узнаю тебя, жизнь! Принимаю и приветствую звоном щита!

– Давай ключ, Пушкин, а то так и уйдёшь с ним, а я потом отвечай за всех.

Ключ от лаборатории она вешает на гвоздик в застеклённый, но никогда не запирающийся шкафчик. Щурясь, вглядывается в старинные часы с боем, что с незапамятных времён украшают интерьер вестибюля, и аккуратно выводит в журнале время – четырнадцать часов двадцать пять минут. «Нет ключей ещё на двух гвоздиках – от канцелярии и от центральной лаборатории», – отмечает про себя Миша.

Едва ступив на улицу, он проваливается в жидкое месиво из подтаявшего снега и талой воды. «Экономят сволочи на зарплатах дворников», – злится он. Тротуары давно не чистят. Утоптанный за зиму снежный пласт, размытый весенними ручьями, превращается в ловушку для пешеходов. Вода мерзко хлюпает в ботинках, отравляя радость бытия и предстоящего воскресенья. Он вспоминает о Пашкиных каникулах и думает, что запланированные осенью лыжные прогулки придётся отменить. А может, и Лиза приедет? Прошлым летом ему удалось вытащить их на Алтай. Незабываемые четыре недели на Телецком озере. Ему казалось, они опять – настоящая семья, но закончился отпуск – иллюзия исчезла. Растаяла, как и все прежние. В глубине души Миша понимает: Лиза никогда не переедет в другой город и не бросит работу, но продолжает надеяться и ждать. Он всегда будет её ждать.

По дороге вспоминает, что к приезду сына надо забить холодильник продуктами – обычно там мёрзнут только пельмени. После командировок по северным городам камера загружается окаменевшими тушками нельмы и муксуна. Перед глазами всплывают полупрозрачные ломтики сырой рыбы с тончайшими прослойками красноватого жира, обильно приправленные перцем и солью, волшебно тающие во рту. Понравится ли Пашке? Выдаст что-нибудь вроде «рыба тоже хотела жить», усмехается Миша. От мяса сын отказался давно по этическим соображениям, и переубеждать его бесполезно. Свои «не хочу» он всегда аргументирует и, надо признаться, весьма здраво. Мысли о строганине вызывают нытьё под ложечкой – желудок требует пищи, а ноги в промокших ботинках ноют от холода.

Он выбирает фрукты, глазированные сырки, а в голове крутится дурацкая сентенция: «Как мало надо человеку для счастья». Миша думает, ему для счастья нужно много: и Лиза, и Пашка, и чтобы рядом и навсегда.

Семь лет назад он уехал в Новосибирск не потому, что прельстился должностью и заманчивой перспективой карьерного роста, просто предвосхитил события. В какой-то момент почувствовал: лучше расстаться сейчас, чтобы сохранить тёплые отношения в будущем. Их странный брак продолжает существовать. Пашка, наверное, считает это нормой. Каникулы он обычно проводит у него в Академгородке.

Оглянувшись, Миша замирает в изумлении: над институтом и парковой зоной в синих просветах между редкими хлопьями облаков висит переливающееся марево. Странное облако лениво колышется, меняя цвета – от красного с лиловым до ядовито-зелёного. Медленно сгущается, вытягивается в подобие разноцветной трубы и блекнет, исчезая без следа в солнечном мартовском небе.

– Что это было? Северное сияние? – пристаёт к прохожим востроносая рыжая девушка в смешной красной шапке с помпоном, как у Буратино.

– Ну что Вы! Какое ж северное сияние при таком солнце?! – возражают ей.

– Значит, это была радуга. А где-то, видно, дождь прошёл, – смеётся рядом парень и, протерев запотевшие очки, ехидно добавляет: – Наверняка, кислотный.

Люди долго не расходятся, вглядываются в густую синеву неба, но оно теперь безупречно чистое. Что это было? Может, действительно, промышленные выбросы? Пока Миша размышляет над небесными явлениями, пальцы на ногах коченеют окончательно.

Он вспоминает про свою иммунную систему, что в последний год слишком уж доверчиво пропускает в его носоглотку все вирусы, обитающие в округе, и сворачивает в аптеку за аспирином.

Необычная радуга не идёт из головы. Во время экспериментов с «Зеркалами» тоже было много непонятного: и зависающие в небе светящиеся объекты, и перламутровое сияние. Всё фиксировали на камеры, но толкового объяснения до сих пор нет. Возможно, считают многие в институте, это возмущения ионосферы. Реакция информационного поля Земли.

В стеклянной кафешке рядом с домом он успокаивает возмущения желудка двумя порциями салата «оливье» и тарелкой борща, явно не по первому разу разогретого, брезгливо отодвигая на край бурые бруски обесцвеченной свеклы, вылавливает из бульона волокна мяса. Дома после горячей ванны и крепкого чая с таблеткой аспирина Миша припадает к подушке.

В самый последний момент, когда над перроном раздаётся протяжный гудок, он вскакивает на подножку. Состав трогается. Он идёт по вагону и заглядывает в открытые двери купе. Темноволосые и белокурые, длинноволосые и коротко стриженные, совсем юные и зрелые, ещё не потерявшие женскую притягательность, они улыбаются ему. Их глаза и губы обещают ласки, но он ищет Лизу. Среди них её нет. В одном из купе у окна – в полоборота к нему – сидит Женя и смотрит, не мигая, огромными глазищами, переполненными до краёв слезами. «Как два прозрачных озера, – думает он, – если пальцем дотронуться до её щеки, они потекут светлыми ручейками, словно талая вода в снегу». Жалость к Жене переполняет сердце, но он бежит дальше по нескончаемому вагону. Резкий толчок сбивает его с ног – поезд неожиданно останавливается меж лесистых холмов. Теперь он бредёт куда-то на зов мелодии, исполненной неги, и видит рыжеволосую девушку в странной красной шапке с помпоном. Она смеётся, идёт к нему. Подходит совсем близко. Совсем близко. Обнимает его и льнёт всем телом. Её руки ласкают его, а он задыхается от нежности и понимает, что это Лиза, но только с чужим лицом. Во сне такое бывает, говорит он себе, с готовностью отвечая на ласки рыжеволосой, но она неожиданно резко отталкивает его и, взмахнув руками, взлетает. Девушка парит над озером большой огненной птицей в багряном золоте разметавшихся кудрей. Она смеётся и кричит голосом Лизы: «Приезжай! Ты мне нужен».

Миша долго не открывает глаза, удерживая сладостное послевкусие сна. Он знает, стоит лишь разомкнуть веки, как всё тут же улетучится, забудется и исчезнет навсегда. Останутся лишь ощущения, приятные или не очень. Лизин голос отдаляется, превращаясь в короткие и настойчивые гудки.

Милая, всё понимающая девушка с междугородной телефонной станции охотно подтверждает:

– Да, звонили. Да, три минуты назад. Да-да-да, по этому номеру.

Через час Миша стоит у кассы железнодорожного вокзала. Он покупает билет на ближайший поезд до Томска.

 

Глава пятая

Пол мельци

НЬЮ-ЙОРК-МОСКВА. АПРЕЛЬ 1993 ГОДА

Пол Мельци, сорокадвухлетний главный редактор популярного журнала «ART RING», второй час наворачивает круги, методично измеряя шагами зал вылета аэропорта «Джон Кеннеди», и нетерпеливо поглядывает на электронное табло в ожидании рейса «Нью-Йорк-Москва». Привычку снимать нервное напряжение стремительной ходьбой он унаследовал от отца и деда, а может, от прапрадеда Витторе Мельци – двадцатилетнего итальянского иммигранта, сошедшего на берег Гудзона с одним-единственным фанерным чемоданом в руке.

Вылет самолёта задерживается на два часа из-за погодных условий. Отголоски третий день бушующего над Атлантикой циклона докатились до побережья ливневыми дождями. Ломаные сполохи молний всё чаще озаряют стеклянный купол ночного неба над четвёртым терминалом. Под гигантской крышей не слышно раскатов грома, а только монотонный гул десятков тысяч голосов утомлённых людей, в распланированную жизнь которых нежданно вторглась стихия. Гроза уже несколько часов испытывает их терпение, отменяя неотложные дела. «Возможно, ломая судьбы», – думает Пол. Он одиннадцать лет добивался визы в Россию и любую заминку воспринимает, как непростительную потерю времени, особенно сейчас, когда Москва, наконец-то дала добро. Ему нравится это выражение, как, впрочем, и ряд из тех, что покрепче. За два года вынужденного знакомства с русским бытом с самой неприглядной изнанки он неплохо изъясняется на этом языке, и не только на литературном. Вторую поездку Пола в Россию дядя Джефри считает безрассудством, неоправданным риском, блажью, авантюрой.

– Россия – это место, где любят унижать и унижаться, – цитирует он русского диссидента, утопая в сладковато-пряном лакричном аромате сигары «Пурос», скрученной смуглыми женскими ручками из листьев гондурасского табака, выдержанного не менее десяти лет. – А ты, похоже, не дополучил там свою порцию унижений?

«Его можно понять, – считает Пол, – моя свобода влетела в копеечку», – но сам в очередной раз несёт что-то про рухнувшую советскую империю и про Россию, уже совсем не ту, что одиннадцать лет назад. Сентиментальными признаниями в том, что на самом деле мучает его по ночам, а старина Фрейд называл «напряжением и разногласием между Я и Сверх-Я», сердце Джефри Мельци не растопишь.

К концу Первой мировой войны, перед уходом к праотцам, восьмидесятилетний Витторе Мельци оставил сыновьям крепко сколоченный издательский бизнес с собственной типографией, но братья не удержались на плаву и в сорок девятом «New Standard America» поглотила группа Скриппс-Говарда. Остатки газетной империи спас дядя Джефри – младший брат отца Пола, рискнув вложить деньги в специализирующийся на искусстве журнал «ART RING».

К семидесяти годам Джефри Мельци детьми так и не обзавёлся. Наследником семейного дела остаётся единственный племянник – Пол. Выбор его профессиональной стези определили сложившиеся обстоятельства, которым он особенно и не противился. Окончив школу журналистики при Колумбийском университете, продолжил образование в Сорбонне, где несколько лет изучал историю изящных искусств.

Очереди от информационных стоек завиваются серпантиновыми лентами. В зоне ожидания ни одного свободного кресла. Пол останавливается возле барной стойки «STARBUCKS» – места за столиками заняты. Он заказывает кофе, оглядывает переполненный пассажирами зал ночного аэропорта. Равнодушный взгляд скользит по зеркальной поверхности мраморной колонны напротив, почти не задерживаясь, но с удовольствием фиксирует отражённую в ней подтянутую фигуру. В мешанине генов, что достались Полу, победили явно скандинавско-арийские: светлые волосы и высокий рост – от матери датчанки, и серые глаза – тоже, а может, от бабки – полунемки с польской примесью. От итальянского прапрадеда Витторе Мельци осталась лишь фамилия.

Пока кофе-машина, сердито шипя, выплёвывает в чашку двойной эспрессо, он достаёт из нагрудного кармана пальто и – в который раз – рассматривает распечатку фотографии. Три недели назад случайно набрёл в Интернете на сайт о вузах Сибири и всё, что не получалось одиннадцать лет, случилось вдруг в считанные дни – ему разрешают въезд в Россию.

Фанатом спорта Пол никогда не был, и тогда, в восьмидесятом, его поездка в Москву во время Олимпийских игр оказалась простым стечением обстоятельств. Сразу же после открытия Олимпиады он собирался в Ленинград. Собственно говоря, этот город, а точнее даже – Эрмитаж, с двумя подлинниками Леонардо да Винчи и знаменитой «Коломбиной» Франческо Мельци1 и был целью его путешествия, но вмешался случай.

В двадцатипятиэтажном полуцилиндре из стекла и металла, возведённом к Олимпиаде, – их номера оказались рядом. Потомственный коннозаводчик и приятель по Сорбонне (и парижским барам), тонкий ценитель романтики зрелых кальвадосов Тони Келман – искренне обрадовался встрече. Вечером в гостиничном баре крепко подвыпивший Тони с милой напористой навязчивостью старого друга убеждал Пола отправиться с ним на конно-спортивные соревнования. Пол, равнодушный как к лошадям, так и к выездке, разбирался в которой на дилетантском уровне «хуже – лучше», долго отнекивался, но после пары крепких коктейлей железный аргумент Келмана – только благодаря лошади мужчины надели брюки – показался ему настолько весомым, что он согласился сопровождать Тони на конкур2.

– И ты не пожалеешь – это куда понятней, чем выездка, – заверил его друг, подзывая официанта, – свалил препятствия, и, как говорят русские, «всё под хвост кошке».

Вот так, случайно, он и оказался на трибуне Битцевского парка, где встретил Мадонну Леонардо. Пол не сразу понял, что заставило его, вытянув шею, разыскивать глазами в пёстрой толпе промелькнувшую рядом девушку в джинсах и клетчатой хлопковой блузке с расстёгнутым воротом. Разглядел её в бинокль пятью рядами выше – не больше девятнадцати, среднего роста, весьма приятные формы. Тёмно-русые волосы на прямой пробор и ироничная улыбка мило приподнятым уголком рта делали её удивительно похожей на Джоконду, но моложе, чем у Леонардо. И ещё: у этой ожившей Мадонны были брови – тонкие, пушистые стрелки, капризно изогнутые над медово-карими глазами. Уже через десять минут Пол сидел рядом. Её не очень хороший английский и его совсем плохой русский не стали помехой в общении. Девушка была без спутников, одна. В конно-спортивном комплексе, как и Пол, оказалась тоже случайно – родственники заранее купили билеты, полагаясь на свой вкус. Она не была москвичкой – на Олимпиаду приехала во время студенческих каникул. Из Сибири.

В выборе женщин Пол не отличался оригинальностью. Как и большинство гендерных собратьев, он предпочитал ярких блондинок. Романы в его жизни случались с периодичностью раз в полтора года. К двадцати девяти годам история отношений с женщинами насчитывала около десятка Барби одной серии – длинноногих красавиц, с такими не стыдно показаться на светской вечеринке или в загородном клубе. Он легко расставался с ними, не испытывая угрызений совести, и никогда ни одной из своих партнёрш ничего не обещал. Он был с ними щедр и нежен в минуты любовной близости, но потом просто уходил. Исчезал, не раздумывая, как только замечал первые признаки любовной агрессии.

Девушка с трибуны Битцевского парка была не в его вкусе. Пола заинтриговало её поразительное сходство с Джокондой, но, что самое удивительное, девушку звали Лиза.

* * *

Под утро гроза стихает. «Боинг-747», взяв курс на восток, стремительно набирает высоту, оставляя под собой застывшие торосы облаков. Внизу, в ночной мгле, остаются огни мегаполиса. Карнавально-яркие ленты магистралей кроят плоскость тьмы на огненные овалы, квадраты и треугольники, а здесь, над облачной пустыней, широкая и пока ещё мутно-серая полоса неба медленно окрашивается восходящим светилом в нежно-алый. Пол располагается у окна. Он вольготно вытягивает ноги, отказывается от позднего ужина, закутывается в тонкий шерстяной плед и тут же засыпает, чтобы через десять часов оказаться в чужой стране, перевернувшей двенадцать лет назад его жизнь.

* * *

Пол помнит совсем другую Россию и понимает это ещё в зале прилётов «Шереметьево». Пройдя паспортный контроль, он, чертыхаясь, пробирается через завалы, нагроможденные клеенчатыми сумками в розовую и голубую клетку.

– Урод! Смотри, куда прёшь! – кричит вслед обворожительная толстушка в двух болоньевых куртках – одна поверх другой. Женщины, в основном они, лениво переругиваются, высматривая багаж на серой ленте транспортёра, по-муравьиному суетно стаскивают баулы и коробки в бесформенные кучи. Лавируя среди ручных тележек, Пол выбирается на площадь аэровокзала и сразу оказывается в плотном кольце обступивших его водителей.

– Такси! Такси!

– Такси надо? Недорого.

– Куда едем, шеф? – Коренастый крепыш в чёрной косухе, не дожидаясь ответа, подхватывает чемодан Пола.

– Внуково. Сколько?

– Не вертану. – Сверкнув золотой фиксой, таксист забрасывает чемодан из телячьей кожи с латунными застёжками в замусоренный багажник изрядно подержанного «Фольксвагена». Пол оглядывается по сторонам – другие не лучше. Не желая попусту терять время, садится в замызганный салон. Широкий блин крупно-клетчатого кепи водителя покачивается перед ним – в такт шансону из динамика: «…а белый лебедь на пруду качает павшую звезду, на том пруду…».

Он вспоминает гладко выбритые лица таксистов в июле восьмидесятого. Гостей столицы развозили тогда на глянцево-сияющих (будто только что с конвейера) машинах, а немыслимо-элегантные водители – в белоснежных сорочках и чёрных костюмах – все как один изъяснялись на хорошем английском. Истоки и следствия их элегантности он оценит позже.

– Прибалт? – непринуждённо заводит разговор водитель, лавируя между выбоинами в асфальте, и лихо выруливает на центральную магистраль.

– Нет, из Америка, – говорит Пол, путаясь в падежах, и жалеет о сказанном, вспомнив, что не договорился о цене.

– К нам впервые? Или бывал? – допытывается водитель.

– Бывал, – отвечает он, переводя разговор, – а эти женщины в аэропорту, с такими большими сумками… Что они везут?

– A-а, челноки… Да разное везут. Шмотьё из Турции больше. Шубы из Греции. Из Италии обувь. Бизнес, – добавляет он уважительно, – сейчас все крутятся…

– Но это тяжёлый бизнес для женщины.

– А русские бабы семижильные, не слыхал? И коней остановят, и в избу войдут… – хохочет таксист.

Пол на секунду представляет Лизу в толпе неухоженных вокзальных бизнесвумен и морщится. Ржавой иглой шевелится в душе вина. Он думает, не важно, простит она его или нет, но он должен всё объяснить и избавиться от тягостного чувства, что не поддаётся разумным доводам, которое он считает виной. Иногда, правда, спрашивает сам себя – так ли ему было хорошо с ней? Воспоминания порой бывают лучше действительности.

Едва проклюнувшаяся зелень и набухшие цветом сиреневые деревья по обочинам радуют глаз. За грязными стёклами «Фольксвагена» пестрит рекламными щитами шумный город. Пол опускает стекло – кондиционера, разумеется, в машине нет. Запахами весны в салон врывается апрельский ветер. Всюду – вдоль дорог и на площадях у метро – вещевые рынки, и везде продают бананы.

Водитель, перехватив в зеркале его взгляд, поясняет:

– Фруктов заморских понавезли… маракуйи, мангостины, тамариллы. Даже этот… Как его? Кумкват! Язык сломаешь. Теперь жить можно.

Сотенной зелёной купюрой он доволен и, проследив, куда Пол прячет бумажник, предупреждает:

– За жопником следи. Щипачей вокруг прорва.

– Вор ворует, фраер пашет, – отзывается Пол и слышит вслед озадаченное:

– Где чалился, братан?

Пересушенный воздух салона «ТУ-134» ударяет в нос густой смесью ароматов аэрозольного освежителя и нагретой кожи, подгоревшей еды и ещё чего-то неприятного, доминирующего резкой нотой. Втиснувшись в неудобное кресло, он понимает, что дальнейшие манёвры с ногами невозможны. Рядом здоровяк с багровым лицом остервенело запихивает на полку для ручной клади негабаритную коробку с микроволновой печью. Пол вспоминает про своё аккуратно уложенное туда же кашемировое пальто, спасать которое бесполезно, роняет односложное, но ёмкое русское ругательство, достаёт из кейса стопку бумаг – предусмотрительно распечатанной ещё в Нью-Йорке электронной почты. На свободный доступ к Интернету в России рассчитывать не приходится. Внимание задерживает длинное письмо из Милана.

 

Глава шестая

Письмо и рукопись

МИЛАН. ВАПРИО. 1993,1559 ГОДЫ

От: Джулиана Бьянкини.

Дата: 24.04.1994 г. 11–30.

Кому: Полу Мельци.

Копия:

Тема: Рукопись: «Воспоминания Леонардо».

Дорогой мистер Мельци!

Предвосхищая вопрос, почему обращаюсь к Вам лично, а не к литературному агенту или в издательство, прошу не торопиться отправлять моё письмо в спам. Спешу заверить, Вы непременно заинтересуетесь предоставленной рукописью, поскольку факты, отражённые в ней, касаются Вас непосредственно. В противном случае не дерзнул бы посягнуть на чужое время.

Я не автор рукописи. Лишь перевёл её со смеси староитальянских диалектов – тосканского и ломбардского – на современный итальянский, а затем на английский.

Ближе к делу. Чтобы объяснить, как она попала ко мне, позволю себе напомнить (нисколько не сомневаюсь, что Вы знакомы с этой историей) о некоторых моментах в судьбе рукописных бумаг Леонардо да Винчи.

Общеизвестен факт, что все свои заметки, рисунки и чертежи Леонардо завещал любимому ученику Франческо Мелъци, который хранил их всю жизнь, как священные реликвии, однако не сумел достойно распорядиться этим сокровищем. После его смерти бумаги были выброшены на чердак и несколько лет пылились вместе с домашним хламом, когда на них наткнулся Гаварди. Бумаги у студента выманил юрист Маццента из Пизы. Понимая необычайную ценность бумаг, он неплохо подзаработал на них. Когда опомнившиеся наследники Франческо Мелъци затребовали вернуть незаконно вывезенные из их дома манускрипты, заполучить обратно удалось только семь томов. Был ещё некий Аретино, обманным путём приобретший три тома от Мацценты и десять от Горацио Мелъци, за обещанную должность в миланском Сенате. Кромсая доставшиеся ему бумаги и безбожно нарушая хронологию записей, он составил «Атлантический кодекс», который впоследствии его же наследники продали за триста скуди 1 графу Арконати. Граф, выкупивший остававшиеся одиннадцать томов, в 1637 году передал их в дар Амброзианской библиотеке.

Моё письмо затянулось и, как может показаться, пестрит ненужными фактами, но уверяю, что дерзко посягнув на Ваше время, я уже почти подошёл к главному.

Изучая манускрипты Леонардо, библиотекарь Олъ-трокки делал выписки из записок Леонардо, желая написать его биографию. До этого жизнеописание Леонардо да Винчи было общеизвестно лишь по труду Джорджа Вазари 2 . Олътрокки сделал выписки, но опубликовать биографию Леонардо так и не успел. Зато его трудами успешно воспользовался Карло Аморетти. Впервые в хронологическом порядке (насколько это возможно из-за половины утерянных бумаг) была изложена жизнь Леонардо. Биография, составленная из случайно сохранившихся записок Леонардо, считается и по сей день самым правдоподобным жизнеописанием художника. Но, думаю, Вы согласитесь, что в ней слишком много загадочного и непонятного. И неудивительно, биография написана почти через двести восемьдесят лет после смерти Леонардо! К тому же Аморетти использовал не оригиналы манускриптов, а всего лишь выписки из них, сделанные другим лицом, что придаёт ей привкус домысла и вызывает недоверие. Не буду более испытывать Ваше терпение и приступаю к самой сути своего послания.

По воле Господа или провидения, как бы, наверное, сказал Ваш предок Франческо Мелъци, два года назад в мои руки попала рукопись. Нет, нет, не Леонардо да Винчи, но про Леонардо, написанная очевидцем его жизни и очень близким ему человеком (ну а насколько близким, Вы поймёте, когда ознакомитесь с самой рукописью) – его первым биографом и учеником Франческо Мельци.

Он всё-таки сделал это!

Упрёки учёных мужей в том, что, обладая сокровищем, он не смог передать его в достойные руки, а за пятьдесят лет составил из записей учителя только «Трактат о живописи», смягчатся после обнародования рукописи, обнаруженной в недрах Амброзианской библиотеки и скрытой Ольтрокки в своих архивах. Уточняю: рукопись не была опубликована до настоящего времени! Остаётся только догадываться, как попала она в подвалы Амброзиана. Вместе с манускриптами Леонардо, подаренными графом Арконати? Или из монастырской библиотеки барнабитов 3 , куда поступил послушником Амброджио Маццента в 1590 году и по своему недомыслию не смог оценить рукопись по достоинству? Вполне возможно, гоняясь за листками, испещрённых в своеобразной манере Леонардо, никто не удосужился обратить внимание на стопку листов, заполненных аккуратным круглым почерком, характеризующим, как известно, людей спокойных и флегматичных, каким и был Франческо Мельци.

Понимаю, что злоупотребляю Вашим временем, но полагаю, определённый интерес к рукописи у Вас всё же возник? Наверняка, Вам интересно, как она попала ко мне? Это в некотором роде моё наследство, точнее – моей жены.

Итак, обнаружив в 1991 году сокровище, я проверил все доступные мне источники и убедился, что рукопись никогда не издавалась. Сомнения в её подлинности, возникшие у меня поначалу, развеялись, когда нам с женой удалось установить генеалогическое древо её семьи. Прадед жены был внучатым племянником младшего сына того самого Олътрокки, который работал с бумагами Леонардо. Не уточняю как, но рукопись Франческо Мелъци оказалась сначала среди бумаг в библиотеке потомков Олътрокки, а позднее среди чердачного хлама (судьбы повторяются!) старого дома, доставшегося моей жене после смерти деда.

Работая над переводом, я честно пытался сохранить самобытный стиль Франческо Мелъци, приложив к этому немало усилий, но скромных моих познаний в английском хватило лишь на несколько глав, далее пришлось ограничиться простым художественным переводом, жертвуя изысками средневекового стиля.

Прошу снисхождения, ибо это мой первый опыт художественного перевода.

Я навёл справки и выяснил, что единственный прямой наследник Франческо Мелъци проживает в Америке и является владельцем литературного журнала. Это Вы, мистер Пол.

Франческо Мелъци сообщает нам о некоторых фактах, известных лишь ему, сделанных под диктовку самого Леонардо. Это настолько ошеломляющие выводы, что прежде, чем решиться опубликовать их, я решился побеспокоить Вас. Вместе с письмом отправляю «Предисловие от автора», написанное Франческо Мелъци, и несколько глав самой рукописи.

Дальнейшие мои действия будут зависеть от Вашего ответа.

Искренне Ваш, Джулиано Бъянкини.

Воспоминания Леонардо

(Жизнеописание знаменитого живописца, ваятеля, анатома, изобретателя, философа, величайшего учёного своего времени, составленное учеником его Франческо Мельци от 1559 года)

Предисловие от автора

Известнейший ныне всякому труд Джорджо Вазари, каковой был явлен миру в 1550 году под названием «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», заставил меня глубоко задуматься о том, чего же хотел Господь, даруя мне бесценную милость – быть долгие рядом с гениальнейшим из людей. После долгих раздумий и сомнений я пришёл к мысли: следуя цели Господа, должно мне всё, что доподлинно известно о жизни удивительного Леонардо, поведать людям.

Объёмный многолетний труд Джорджо Вазари, вне всяческих сомнений, достоин величайших похвал. Но прочтение сего труда в той части, где Вазари весьма уважительно и восторженно живописует божественный гений Леонардо да Винчи и повествует о любопытных историях из его жизни, не дают должной полноты образа Леонардо по причине личного незнакомства с ним. Сказанный ссылается на рассказы, кои почерпнуты из расспросов случайных свидетелей, их домыслы и всяческого рода байки в изрядно искажённом виде. Когда я решился записать повесть о жизни самого невероятного и загадочного из всех людей, когда-либо прошедших через мою жизнь, мне минуло шестьдесят. Не имея должного образования, испытывая значительные трудности в изложении материала, посему и написание рукописи продвигается крайне медленно. Не знаю, дарует ли мне Господь величайшую милость Свою, дабы успел я завершить сей многолетний труд до конца отпущенных мне дней.

Я, Франческо Мельци, потомственный дворянин, волей провидения удостоился быть учеником и наследником великого Леонардо да Винчи, почившего второго мая 1519 года, исполнив все обряды, требуемые церковью в приютившей его Франции в Амбуазе. Франциск Первый 4 – благороднейший из королей – своим письмом разрешил Леонардо оставить своё имущество кому он захочет, исключая случай, если наследники просителя окажутся цареубийцами. Если бы не доброта короля, всё его имение по французскому закону перешло бы в казну королевства Франции.

«В благодарность за услуги и расположение…» – последней волей Леонардо мне, Франческо Мелъци, были дарованы записи, которые находились в его собственности, а также иные принадлежности и рисунки, относящиеся к его искусству и прочим занятиям.

И я не в состоянии выразить всю глубину горя, причинённого мне смертью сего редкого человека, коего ещё не создавала природа. Он был для меня нежнейшим, лучшим из отцов. Пока продлится моя жизнь, я буду испытывать смертельную скорбь, потому что дня не проходило, чтобы Леонардо не доставлял мне доказательств своих неустанных забот обо мне 5 .

Убитый горем, вскоре вернулся я в Ваприо д’Адда, что расположился близ Милана, и посвятил себя работе с множеством томов и разрозненных бумаг своего великого учителя. Манера письма Леонардо весьма необычна, поскольку писал он для своего удобства левой рукой справа налево и снизу вверх. Но ещё при жизни Маэстро я освоил технику чтения сих записей при помощи зеркала. Его устные рассуждения, понятные даже простолюдинам, в письменной речи трудны для восприятия. Маэстро часто пренебрегал грамматическими изысками и писал, не разделяя слов и предложений. Конец одного слова нередко являет собой начало нового. Отчего работа над составлением бумаг учителя для подготовки к печатанию продвигается крайне медленно.

Собрав воедино разрозненные записи об искусстве и живописи, а тема сия мне близка и понятна более иных, я объединил их в манускрипт «Трактат о живописи». Следующим этапом помышляю составить анатомический манускрипт из многочисленных рисунков всевозможных частей и органов тела человека в сопровождении подробнейших разъяснений Маэстро.

В основу сей рукописи положены рассказы и рассуждения Леонардо о своей жизни, каковые посчастливилось мне услышать из его уст и записать собственноручно. Последние три года жизни Маэстро уже плохо владел левой рукой по причине крайней её вялости, не мог удержать не токмо кисть, но и перо, и я удостоился величайшей милости быть полезным, записывая за ним мысли, суждения и всяческого рода воспоминания о годах пребывания во Флоренции, Милане и Риме.

Записи мои были нерегулярными, поскольку велись исключительно по желанию Учителя, и оттого весьма непоследовательными, не отразили всей хроники его жизни. Идеи и суждения, почерпнутые мною из бумаг Леонардо по самым разным отраслям знаний, его чертежи и рисунки диковинных механизмов остались непонятыми мною. Смею предположить, что в них также проявилась гениальность его природы, поскольку устные рассуждения его о прочих науках, коими он нередко делился со мной, были столь же необычными и величественными, как и всё, к чему он прикасался.

Непостижимым и чудесным образом мог он предвидеть некоторые события, каковым случиться предстояло много позже. Вот так удивительно знал он заранее, что земли, открытые ещё при его жизни испанским мореплавателем Колумбом, названы будут именем флорентинца Америго Веспуччи. Портрет названного Маэстро нарисовал углём ещё при их встрече во Флоренции задолго до путешествий испанца.

Всю жизнь я посвятил осмыслению записей, оставленных мне Леонардо. Господь даровал мне мудрейшего из отцов, величайший талант коего я узрел воочию, но не в силах уразуметь глубины его мыслей по причине скромного образования своего. Думаю, что и другие не способны постигнуть необыкновеннную исключительность его идей, поскольку никто из нынешних образованных людей, величающих себя учёными, так и не смог уяснить редкостного гения Леонардо.

Франческо Мельци

* * *

От чтения Пола отвлекает миловидная, но неулыбчивая стюардесса с пластиковым подносом. Она разносит леденцы в бумажных обёртках. Багроволицый сосед слева загребает пригоршню. Разворачивая по одной, он закидывает конфеты в рот, как семечки, и свирепо двигает челюстью.

– У тебя уши не закладывает? – кричит он Полу. – Рекомендую!

Пол от конфет отказывается и просит неулыбчивую принести стакан воды. Выпивает залпом, покрутив пластиковый стаканчик в руках, суёт его в карман соседнего кресла.

Джулиано Бьянкини прав, размышляет он, безусловно, ему удалось пробудить интерес к загадочной рукописи, если подлинник существует. Бьянкини ни словом не обмолвился о себе, кроме того, что работал в библиотеке Амбруаза. Кто он? Историк? Журналист? И чего хочет этот итальянец? Опубликовать своё произведение в журнале Мельци за приличный гонорар? А что, если он не блефует и в самом деле откопал нечто? Тогда предложит выкупить у него рукопись. И будет безбожно торговаться, думает Пол.

 

Глава седьмая

Праздник для Лоренцо

ФЛОРЕНЦИЯ. 1469 ГОД

Дружный перезвон колоколов на базиликах Санта-Мария-Новелла, Орсанмикеле и колокольне Джотто созывал горожан на праздничную воскресную мессу, когда мастер Верроккьо1 заканчивал устройство арены к турниру на площади Санта-Кроче. В ожидании оного события Флоренция пребывала с осени. Слухам о джостре2, каковой Пьеро Медичи3 пожелал восславить двадцатый год рождения старшего сына Лоренцо4, более иных рады золотых дел мастера, уповая на большие заказы.

В боттеге5 мастера Вероккьо, что арендовал он на пьяцца Ментано, неподалёку от моста алле Грацие, спозаранку теснился разный люд: подмастерья всех возрастов и ученики, кои обзавелись своими мастерскими, но не гнушались советом учителя, заказчики разных сословий и челядь, не столь многочисленная, сколь шумливая. Накануне турнира двустворчатые двери боттеги, кованые бронзой, держали и вовсе нараспашку, придавив для надёжности мраморным камнем, дабы не колотились понапрасну. Раскалённый до красноты кузнечный горн так высушивал воздух, что сырости, февральскими туманами вползающей в дома по берегам Арно, лепившиеся друг к дружке черепичными кровлями, отродясь здесь не было. По центру – деревянной громадой дыбились подмости для ваяния статуй, подле них бадья с белой глиной, доставляемой по надобности из оврага у подножья холма Сан-Сальваторе. Вдоль стен для просушки – аккуратной поленницей – тополиные доски, заготовленные загодя, и подрамники с натянутыми холстами.

Подмастерья работали до густых сумерек, пока глаза отличали индиго от медянки. Штандарт для Лоренцо Медичи мастер расписывал сам, не доверив сию работу никому. Леонардо в подмастерьях у него четвёртый год. Маэстро, хоть и выделял его среди учеников, но рисованию учил, как и прочих, – понуждая копировать свои картины. Он зря учителю не перечил, но, коли случалась свободная минута, тотчас ускользал из боттеги и, ежели встречал кого-либо необычайной наружности – или с бородой чудной, или с особливым прищуром, – то хвостом следовал за ним, оставляя в блокноте мельчайшие подробности, поскольку на память не полагался. Мысль – она всё равно что мышь полевая, сразу не ухватишь – поминай, как звали.

Утром в день турнира Леонардо готовил левкас6 для доски из белого тополя, что вскоре под кистью Маэстро превратится в одну из мадонн. Он уже проклеил её паволокой и разгладил ладонью, выдавливая пузырьки воздуха: как только высохнет, выбелит её флейцевой кистью, а уж потом шпателем, слой за слоем, нанесёт густую массу из мела и вываренных костей. Каждый слой смочит водой, дабы избежать растрескивания. Для придания особой гладкости зашлифует пемзой и сверху – для прочности – покроет крепким взваром из бычьих хвостов. Леонардо прислонил доску для просушки к стене, а пока высвободилась минутка, набрасывал свинцовым карандашом на клочке бумаги чертёж машины о двух колёсах.

– Леонардо, что это у тебя? – заглядывал в рисунок через плечо десятилетний Лоренцо ди Креди7. Он любопытен, как и все мальчишки его возраста, да к тому же, видать, надоело мести каменные полы боттеги.

– На этом можно передвигаться, если… – рассеянно обронил Леонардо, вспоминая приснившийся ему механизм.

– Неужто само поедет, без лошади? – недоверчиво засмеялся мальчишка.

– Да, коли передать колёсам силу движения ног, – ответил Леонардо, делая новые наброски, но Лоренцо уже потерял интерес к рисунку:

– Ты закончил левкас? Можно ли и мне положить слой?

– Почему нет? Бери шпатель да за дело.

Пока Леонардо рисовал свою странную машину, маленький Лоренцо, закусив губу, с усердием грунтовал доску.

– А почему на штандарте Медичи донна Лукреция Донати8, а не его невеста – та знатная римлянка? В городе толковали, помолвка была уже? – спросил мальчик, отвлекая Леонардо.

– Лоренцо Медичи – поэт, а Лукреция – его муза.

– Интересно, как это нравится её мужу? – захихикал мальчишка. – Говорят, Медичи заплатили ему восемь тысяч флоринов, – не унимался он.

Про игрища молодых Медичи на пригородных виллах – то в Кваракки, то в Кафаджоло, то в Ручелаи – судачили все горожане, но попасть в бригаду Лоренцо и брата его Джулиано охоч был всякий, да не каждому выпадала сия милость. Обедневшие братья Пульчи приближены за умение слагать вирши и поэмы – искусство сие, более иных ценимое Лоренцо, каковым он и сам уже прославился. Недоброжелатели семейства Медичи злословили на его счёт: «Лоренцо хочет затмить самого Петрарку».

– А ещё говорят, что невеста у него насколько знатна, настолько и страшна, – не унимался мальчишка.

– Да что тебя это заботит, Лоренцо? Не ты же женишься, – засмеялся Леонардо, урезонивая не в меру любопытного мальчугана.

Множество толков ходило о Клариче Орсини, невесте Лоренцо, из благороднейшей и достойной семьи римских аристократов, а он, поглощённый подготовкой к турниру, со свадьбой не спешил, посему и слухи поползли, что невеста знатна, да уж больно уродлива.

– Красавицей не назовёшь, однако не дурна, – причмокивая губами, рассказывал сер Пьеро да Винчи9, женатый вторым браком и понимающий в женских прелестях, – рост имеет высокий, волос рыжий, а лицо круглое, но сложена хорошо.

Приласканный ещё Козимо Медичи10, оставался он в милости и у сына его Подагрика, а год назад получил должность главного нотариуса Синьории.

– Ты, Леонардо, держись ближе к Верроккьо, – поучал сер Пьеро, – используй всяческую возможность бывать в палаццо на виа Ларга. Подагрик совсем плох – пальцы, что свиные колбаски, пера удержать не в силах. Документы за него давно подписывает Лоренцо. Токмо Создателю ведомо, сколько ещё протянет, – закатив глаза, вздыхал сер Пьеро, – а от Лоренцо будут зависеть твои заказы.

– Медичи имеют возможность любоваться мною хоть каждый день, – отшучивался Леонардо, отсылая к статуе, для изготовления коей он позировал Верроккьо год назад. Бронзовый Давид с его лицом и фигурой украшал самую большую залу дворца Медичи на виа Ларга.

– А так хорошо ли будет? – спросил Лоренцо ди Креди.

Он закончил левкас и таращился в ожидании похвалы. Леонардо взъерошил ему волосы и, кивнув, одобрил работу.

Десятилетний Лоренцо во всем подражал ему. Когда год назад Леонардо прибежал на дикий вопль, переполошивший всю округу, мальчишка – серый от боли – катался по земле с поджатой рукой, сверзившись с тутового дерева, куда взобрался полакомиться сочными ягодами. Врач, окончивший медицинский факультет в Падуе, напоил бедолагу вином, смешанным с маковым отваром, и запросил десять флоринов, после чего изрёк, что сломана кость – надобно звать цирюльника. Костоправ, осмотрев Лоренцо, приложил к его носу губку, вымоченную в соке маковых головок, белены, лопуха и мандрагоры, а когда тот заснул, вправил кость. Лоренцо заголосил сызнова. Рука оного посинела и распухла. Повелев неделю сохранять неподвижность, цирюльник привязал несчастного к лавке. Всю ночь Леонардо смачивал отваром его сухие губы, пока под утро его не сморил сон. Привиделось ему, как некто в белой одежде закрепляет ногу ребёнка липкой серой лентой, коя на глазах сделалась каменной. Утром Леонардо истолок в ступке обломок гипсового камня, припасённого для фресок, плеснул воды и замочил в тюре полосы полотна от старой рубахи, примотав ими руку мальчика к дощечке, подложенной от ладони к локтю. Лоренцо, освобождённый от опостылевшей лавки, первым делом кинулся во двор справлять нужду, а за Леонардо с тех пор следовал всюду, подобно тени, что никогда не оставляет озарённого ярким светом Создателя.

Отзвучала воскресная месса, и, словно ручьи в весенний паводок, потекли по узким улочкам к площади Санта-Кроче принаряженные горожане. Толпились в ожидании турнира у деревянной арены. Леонардо, работая локтями, протиснулся поближе и подтянул следом маленького Лоренцо. Едкий запах пота от сгрудившихся тел мешался со зловонием канавы, в кою стекала жижа, переполнявшая чаны с мокнущими шкурами на корсо Тинтори, кою издавна облюбовали кожевенники.

Когда громкоголосые трубы возвестили о начале турнира, взорам явились всадники в пурпурных одеждах, расшитых золотом. Тонконогий арабский скакун вороной масти гарцевал под худосочным Лоренцо Медичи, на плечах коего реял шёлковый шарф в жемчугах, а бархатный чёрный берет искрился рубинами и брильянтами.

– Леонардо, ты в его наряде выглядел бы как бог, – с простодушием ребёнка высказал Лоренцо ди Креди то, о чём подумал и сам Леонардо.

С террас и балконов неслись ликующие возгласы. Бородатый ремесленник рядом, брызжа слюной, завопил в приливе холуйской угодливости пред хозяйским великолепием:

– Лошадь-то, что под Великолепным неаполитанским королём, дарёная.

В бою на копьях щуплый Лоренцо Медичи удалью не блистал, и будучи задетым копьём здоровяка Диониджи Пуччи, токмо благодаря святому покровителю остался в седле, а не сверзился под копыта разгорячённых жеребцов. В толпе послышались обидные для него смешки:

– Удовольствия Венеры, видать, вовсе ослабили наследника Подагрика.

– Потому и невесту так скоро сыскали, – вторил ему одинокий голос.

Турнир закончился ночью, когда над церковью Санта-Кроче завис белёсый серп новорождённой луны, а Лоренцо получил из рук красавицы Лукреции серебряный шлем Марса. По освещённой сотнями факелов и засыпанной белым речным песком улице чулочников – виа деи Калзалуоли – молодые патриции двинулись во дворец на виа Ларга, а флорентийцы всю ночь плясали салтареллу11 и пили вино, выставленное в бочках на площадях. Денег на джостру Медичи не пожалели.

Долго ещё, сотворив вечернюю молитву и задув свечи, молодые подмастерья слышали возгласы ночных бражников: «…Счастья хочешь – счастлив будь нынче, завтра неизвестно»12. Без сна ворочался на соломенном тюфяке Леонардо. Он вспоминал то породистых скакунов, то восхитительные наряды патрициев и думал, что большие бриллианты должны иметь достойную оправу, а красивые люди – роскошные одежды, ибо, как всякая красивая душа заключена в красивую оболочку, то и оболочка сия должна пребывать в роскошном оформлении.

* * *

Если рукопись написана на смеси старых диалектов, то переведена достаточно вольно. Хотя художественный перевод и не обязан соответствовать оригиналу, размышляет Пол. Стилизация под позднее средневековье местами не выдержана, но Бьянкини объясняет это недостаточным опытом в переводах. Возможно, так оно и есть. Если бы захотел выдать за средневековую рукопись новодел, то стилизовал бы его полностью, а не кусками, да и текст, скорее, подтверждает плохое знание английского и, очевидно, чужого для него языка. Итальянец намекает на некие исторические факты, обнаруженные им в рукописи. Интересно, в каких смертных грехах замешан Франческо Мельци, кроме неумения толково распорядиться свалившимся на него наследством? Но винить его одного, пожалуй, несправедливо.

Пол потягивается всем телом и устало откидывается на спинку кресла – хочется размять ноги, затёкшие от неподвижности за четыре часа перелёта.

В легенде семейства Мельци непременно упоминается о муках совести прадеда Витторио, долго не решавшегося продать семнадцать бумажных листков, исписанных каракулями средневекового гения. Записки, переходившие на протяжение пятнадцати поколений к старшему сыну в семье, прибыли в Америку вместе с Витторио под коленкоровым подкладом фанерного чемодана. Пол полагает, что прадед был слишком тщеславен. Его желание выбиться в ряды счастливчиков с увесистыми кошельками было столь велико, что никакие угрызения совести не помешали сбыть американскому нуворишу семнадцать листков, разрисованных рукой Леонардо.

«Так чего же всё-таки добивается итальянец? – спрашивает себя Пол, спускаясь по трапу самолёта в забытом богом на задворках Сибири аэропорту Богашёво – с единственной взлётно-посадочной полосой, утонувшей в лужах талого снега. – Неужели робкий флегматик Франческо Мельци и в самом деле оставил рукопись очевидца жизни Леонардо да Винчи?»

 

Глава восьмая

Поиск

ТОМСК. АПРЕЛЬ 1993 ГОДА

Переход к реальности слишком мучителен. Каждое утро, едва разлепив глаза, она вспоминает. Каждый день для неё теперь начинается с ощущения холодной неприютности. Ей хочется навсегда остаться в забытье – в мире сновидений. Только в них она теперь счастлива, но и они – слишком хрупкая субстанция – исчезают мгновенно от всякой ерунды: вежливого стука в дверь; карканья вороны; монотонной капели за окном; случайно обронённой на кухне ложки. В доме теперь все говорят полушёпотом. Лиза прислушивается к разговору Миши и мамы в соседней комнате и бросает взгляд на кварцевые часы в деревянной рамке – почти восемь. Она включает телевизор.

Третью неделю подряд каждое утро в программе «Криминальная хроника» ровно одну минуту – всего лишь минуту и ни секундой больше – с экрана телевизора улыбается Пашка. Фотография сделана Мишей прошлым летом в предгорьях Алтая. Они тогда вместе отдыхали на Телецком озере. Неподалёку от кемпинга, километрах в двух, обнаружили племенной конный завод, где разводили белых орловских рысаков и экзотичных, даже для Алтая, пятнистых далматинцев. Бывший конюх совхоза Сеня – когда совхоз назвали заводом, Сеня превратился в берейтора – обучал любителей, вроде них, держаться в седле. За весьма доступную плату они весь месяц брали лошадей для прогулок в горах. На фотографии Пашка на своём любимом Орлике. Счастливое лицо красивого сероглазого мальчика, низко склонившегося к холке коня с такими странными глазами: зрачки и радужка совсем светлые и кажутся прозрачными, невидящими. Чубарые далматинцы, прежде табунами бродившие по горным тропам и лугам Алтая, сейчас рождаются редко. Берейтор Сеня поведал о героическом прошлом жеребца, а Пашка потом пересказывал всем знакомым о подвиге своего любимца.

– Он такой бесстрашный! Отбил у волков двух жеребят. Ночью табун пасётся один, и вдруг – стая волков… А когда у них щенки, они ничего не боятся, нападают даже вблизи аула, но Орлик не сплоховал.

Он любовно гладил жеребца по серебристо-платиновой гриве, касаясь щекой плюшевой лошадиной морды. Таким его и запечатлел Миша. В то лето Пашка совсем мало купался. Между прогулками верхом он всё свободное время рисовал далматинцев, и эта внезапная страсть к лошадям кажется сейчас Лизе не случайной.

Разыскное дело в милиции заводят, как положено по инструкции, – после приёма заявления о пропаже ребёнка. После этого на квартиру к ним приходит следователь, с ним криминалист – женщина в форме и без возраста, двое понятых – соседи по подъезду из сорок пятой квартиры.

Кудрявый жизнерадостный следователь, похожий на Куравлёва в молодости (или на Балаганова?) роется в шкафу с одеждой и бодро отбивает языком идиотский мотивчик: «…Цок, цок, цок, цок… царарам… царам… Цок, цок, цок, цок… царарам… царам…» Он копается в вещах, беспрестанно роняя их на пол. Локтем задевает на книжной полке пухлую картонную папку-скоросшиватель, и та глухо шлёпается на ковёр. Пашкины рисунки разноцветными птицами кружатся по комнате, опускаясь под ноги. Лиза собирает все до единого. Прижимает к груди.

– А дневник? Дневник он случайно не вёл? Или не знаете? – перебирая школьные тетрадки, спрашивает Балаганов.

Лиза молча качает головой, и непонятно, к чему относится её жест: то ли не вёл, то ли не знаю, но на формально заданный вопрос следователь и не ждёт точного ответа. Он изымает расчёску и поношенный Пашкин свитер.

– Для идентификации личности, – кратко поясняет притихшим родственникам.

Женщина-криминалист работает молча: густо посыпав угольным порошком крышку письменного стола, кисточкой размазывает желтоватый рыхлый шарик по поверхности забытой на столе чашке из-под чая; собирает липкой лентой отпечатки пальцев. Никто с того самого дня ни к чему не прикасался в Пашиной комнате. Ничего не трогал.

– Это хорошо, что не вымыли, – говорит следователь, продолжая рыться в бумагах. Через пару минут он вскидывает на Лизу глаза и, уловив в них немой вопрос, поясняет: – Все данные будут внесены в опознавательную карточку, а потом направлены в информационный центр МВД.

– В Москву? – уточняет отец. Он привык думать: вмешательство Москвы придаёт весомость любому делу. Это вселяет надежду, что ему дадут ход, а не замнут на месте. Так всегда считалось, ещё с советских времён. Живучая вера в незыблемый порядок системы и строгий, но справедливый контроль наверху.

– В Москву позже, сначала в справочно-информационный отдел ГУВД. Поисковые мероприятия, прежде всего, проводятся в пределах города и района, а во всероссийский розыск – через три месяца, если пропавшего не удастся обнаружить здесь.

– Зачем нужны отпечатки пальцев и фрагменты его волос? У вас же есть фотографии, – говорит Лиза.

– Как это зачем? – переспрашивает следователь. – Я ведь уже объяснял: для идентификации личности при обнаружении трупа.

Оторвав взгляд от протокола, он смотрит Лизе в глаза, поражаясь её недогадливости, а она вздрагивает, как от внезапного удара плетью, и застывает. Слово произнесено. Теперь, витая в воздухе, оно обрело плоть и чудовищный смысл того, что она бессознательно гнала с того самого дня исчезновения Пашки. Лиза чувствует обжигающий, нестерпимый холод, медленно вползающий в грудь, а потом леденеет – вся, до последней фаланги на мизинцах, и становится хрупкой, как утренний лёд на лужах в октябре, безучастной ко всякой другой боли.

На пятый день проводятся оперативные мероприятия: прочёсывают с собаками заснеженный Тимирязевский лес и Лагерный сад, где Пашка предположительно вышел из автобуса и пропал. Исчез.

Оцепеневшая от внутреннего холода Лиза автоматически передвигает ноги по лесным проталинам, обнажившим полусгнившую прошлогоднюю хвою и кустики седого ягеля, утонувшего в прозрачных лужицах. Под густым покровом сосен и старых елей лежат не стаявшие, плотно слежавшиеся шапки ноздристого весеннего снега. Она бредёт рядом с Мишей вслед за молоденьким милиционером и крупной немецкой овчаркой, которую тот с трудом сдерживает. Поодаль, метрах в пятидесяти от них, цепочкой бредут несколько милиционеров и добровольцы из числа знакомых и коллег. Лиза не понимает, почему в этом холодном и сумрачном месте должен быть её Пашка, но следователю виднее.

Молодая, с жёлтыми подпалинами на боках, немецкая овчарка, обалдевшая от густоты оттаявших весенних запахов, рвётся вперёд. Обнюхивает всё на своём пути, приподняв лапу, сосредоточенно метит каждый куст. Кожаный поводок натянут до предела, она почти волочит за собой невысокого и щуплого, как подросток, сержанта. Они с Мишей стараются не отставать. Время от времени милиционер подносит к носу собаки рукав разорванного на куски свитера ирландской вязки, того, что изъял следователь. Насыщенно-голубого с синими оленями.

«Блакитный» – называла этот оттенок бабушка Ганна, урождённая киевлянка, эвакуированная в сорок первом вместе с архивом Украинского литературного института в Томск. Вышла замуж за ведущего инженера приборного завода, тоже эвакуированного, и застряла здесь навсегда. Лингвист по образованию, она всю жизнь преподавала студентам эллинский эпос. Единственная внучка Лиза, как две капли воды похожая на любимую бабушку, всё детство декламировала на утренниках отрывки из Гомера и Гесиода, а не нормальные детские стихи, как остальные одноклассники.

Ищут добросовестно, несколько дней, прерываясь на короткие перекуры. Начальник оперативно-разыскного отдела подключает к поисковым мероприятиям водолазов. Томь уже вскрылась. Лёд на реке медленно смещается крепкой глыбой, но местами посинел и разбух, пошёл трещинами, через которые его почти на полметра заливает вода. В местах надломов льдины наезжают друг на друга, опрокидываются, встают торчком, создавая заторы. Опускаться под такой лёд уже небезопасно. Лиза совершенно не понимает необходимости в этом. Она никак не может осознать, почему они до сих пор не ищут живого Пашку.

– В стране ежегодно пропадают больше ста двадцати тысяч человек. Каждого пятого найти не удаётся. Такая вот статистика, – говорит начальник оперативно-разыскного отдела и беспомощно разводит руками. – Охотники и грибники часто пропадают, бомжи. Пока тело не найдено, человек считается без вести пропавшим, – поясняет он.

«Ему очень хочется быть убедительным, хотя мы ему до чёртиков надоели», – думает Лиза, наблюдая, как оперативник отбивает пальцами дробь по вытертому временем зелёному сукну стола.

А он продолжает:

– Пару лет назад в одном селе женщина ушла под воду на озере у всех на глазах, но тело до сих пор не нашли. А тоже считается без вести пропавшей.

– Как долго? – задаёт вопрос Миша.

– Что? – переспрашивает следователь.

Он прекращает барабанить по столу и заметно напрягается: в Мишиных словах ему слышится ирония или даже язвительность.

– Как долго человек считается без вести пропавшим? – уточняет Миша.

– И как долго его будут искать? – добавляет Лиза.

Они не впервые в этом кабинете пытаются прояснить дальнейший план поисков Паши.

– Если судебное решение не принято, то разыскное дело хранится у нас пять лет, а потом в архив. Вы поймите одно: круглосуточно милиция искать не может никого, – устало говорит следователь, собирая в пухлую стопку разбросанные по столу бумаги, – у каждого сотрудника десятки подобных дел. Вот сейчас у меня без вести пропавшими числятся сто сорок семь человек. Вы себе представляете объём работы?

– Я хочу, чтобы Вы внесли ясность, как будет вестись дальнейший поиск моего сына, – настаивает Лиза.

– Мы делаем всё возможное, но за другие территории я поручиться не могу. У них своих «потеряшек» хватает, – сообщает начальник оперативно-разыскного отдела.

– Но Вы же не хотите сказать, что поиски нашего сына закончены?

– Это, так сказать, фигурально… Надо ждать, – вздыхает он, – набраться терпения и ждать.

Каждое слово чуть ли не по слогам. Скосив глаза на запястье с командирскими противоударными часами, даёт понять – время у него не резиновое. Не растягивается.

Лиза и Миша сидят, раздавленные чудовищной безысходностью, и не могут поверить, что всё так безнадёжно.

– Да поймите вы меня – искать день и ночь вашего сына мы не можем. Обратитесь в детективное агентство. Могу даже визитку дать. Они с нами тесно сотрудничают.

Порывшись в столе, протягивает Мише визитку с золотыми вензелями на лиловом фоне.

– Но сразу предупреждаю: поиск людей – занятие не из дешёвых.

На двадцать восьмой день звонит следователь Балабанов, тот самый, похожий на Куравлёва в молодости. По телефону он, слава Богу, не цокает.

– Елизавета Андреевна, вам сегодня к трём надо подойти на опознание.

– Опознание кого? – сжимается она в тугую пружину.

– В низовьях Томи жителями деревни Красный Яр найдено мужское тело, предположительно тринадцатичетырнадцати лет. По антропометрическим данным…

– А при чём здесь я? – спрашивает она. – При чём здесь я?! Вы мне это сейчас зачем говорите?!

Миша, не успевший подойти к телефону раньше, отбирает у неё трубку.

Он настаивает, чтобы Лиза осталась дома и выпила что-нибудь из транквилизаторов, или пустырник, хотя бы чай с мятой, и обязательно надо поспать, пока он сбегает к следователю, но Лиза не слышит. Она натягивает сапоги, путается в рукавах плаща и идёт с Мишей. Трястись в трамвае или автобусе меж потных тел физически невыносимо, и они, не сговариваясь, идут пешком. Долго – через полгорода – и молчат, как чужие. Любая произнесённая сейчас фраза кажется чудовищно-нелепой, как и всё вокруг: невыносимо яркое солнце, неестественно синее небо без единого облачка, галдящие на тополях грачи и особенно дети – беззаботные, смеющиеся, живые дети.

В трёхэтажный анатомический корпус из красного кирпича, на кафедру судебной медицины Миша идёт один. Лиза ждёт его на скамейке, забившись в самый дальний угол университетской рощи. Там, надеется она, никто из коллег или студентов её не заметит и не заговорит, не спросит.

Мозг такой тяжёлый, неповоротливый, а мысли – густые, тягучие, как расплавленный парафин, рождаются с трудом. Обрывочные, неоформленные и оттого кажутся уродливыми и неполноценными. Она не может вспомнить, о чём думала пять минут назад, да и думала ли вообще? Время замирает, и она никак не решит, что ей с ним делать: то ли поторопить, то ли попросить остановиться, то ли потребовать, чтобы оно исчезло. Если нет времени, нет и событий, кажется так? Или наоборот: если нет событий, то нет и времени? Сейчас её мозг ничего не может решить. Он подобен горячему воску, или раскалённому асфальту, или кипящей смоле, на поверхности которой мучительно бьётся, пытаясь освободиться, крошечная пчела. Или это был мёд? Густой, прозрачный, как янтарь, внутри которого просвечивал доисторический комар, увязший в смоле. Остался бедняга в камне, а теперь – в чьём-то кулоне. Возможно, это был перстень? Где она его видела? Она не смотрит на часы и не знает, как долго нет Миши. То ли минуты, то ли вечность.

Он выходит из корпуса, но не через центральный подъезд, а с торцевой стороны здания – через служебную дверь. В одном свитере. Куртку и шарф сжимает в руках. Останавливается и близоруко щурится на солнце, потом взглядом отыскивает Лизу и медленно (слишком медленно, думает она) направляется к скамейке. Она впивается взглядом в его побледневшее лицо. В ушах появляется звон, накатывает тошнота. Миша садится рядом, отбрасывает куртку на спинку скамьи, сдавливает ладонями виски и произносит наконец:

– Успокойся, всё хорошо. Это не он.

Звон в ушах мгновенно исчезает. Это не он…

На какую-то долю секунды мелькает окрашенная радостью мысль, к которой – мгновением позже – добавляется привкус стыда: «Всё хорошо. Это не он. Это другой мальчик. Это чей-то другой сын».

Чудовищный эгоизм родительского горя? А разве всякое горе, как и всякая любовь, не эгоистично по своей сути? Мы любим, потому что нам от этого хорошо, и мучаемся от горя, потому что нам плохо, но, если любовь пытается спрятать истинную природу рождения, то горе всегда откровенно и цинично в своем проявлении. Оно не прячется лицемерно за буффонадой слов и не отрекается от чувств, породивших его. Горе в своём проявлении намного честнее.

Спустя два дня следователь Балабанов вновь приглашает их на опознание тела подростка, найденного в районе Белого озера, а потом, буквально на следующий день, на опознание тела, обнаруженного на месте сгоревшего дома в дачном посёлке Богашёво, в районе аэропорта. И каждый раз всё повторяется: сначала смертельный, парализующий ужас ожидания в университетской роще, а потом короткая эгоистичная радость: «Слава Богу, опять не он». Лиза не замечает, как часто она упоминает теперь Бога.

Никогда прежде не куривший Миша смолит по пачке «Мальборо» в день, как заядлый курильщик. Смещаются все представления и понятия. Её мозг переполнен обрывками абсурдных силлогизмов. Прошло пять недель, как пропал сын, но хорошая новость теперь для неё, только та, что его опять не нашли. Она смертельно боится и молится Богу, в которого никогда особо не верила, точнее сказать, отводила ему слишком мало места в жизни, но теперь просит, чтобы на опознании опять оказался не Пашка, а другой. Что угодно, но только не увидеть его тело там, на каменном столе секционного зала.

Она первой бросается к телефону по каждому звонку. По десять раз на дню проверяет почтовый ящик в надежде обнаружить письмо с требованием выкупа, но время идёт, а в ящике находит только газеты и ещё – раз в неделю – пахнущий типографской краской «Огонёк», который теперь никто не читает.

Приходит утро, новый день и опять вечер, и вроде всё вокруг как всегда, только в доме нет Пашки. И нет новостей. Совершенно никаких. Ни о нём, ни от него, но она каждый день молит об одном: пусть лучше полная неизвестность, но только не страшная определённость.

 

Глава девятая

Вера

ТОМСК. АПРЕЛЬ 1993 ГОДА

– А ваш тоже бегает?

– Простите? – Лиза отрывает пустой взгляд от плаката с подробнейшей схемой устройства «АВТОМАТ КАЛАШНИКОВА МОДЕРНИЗИРОВАННЫЙ», пришпиленного канцелярскими кнопками к глянцево-зелёной стене. Эмалевая краска пошла трещинами, местами отслоилась, обнажив пятна серой штукатурки. В мозгу вяло шевелится посторонняя мысль: «Для чего им этот плакат? Никогда в жизни не видела милиционера с автоматом».

– Ваш, говорю, тоже бегает? – настаивает на разговоре женщина.

Они сидят в конце тёмного коридора возле кабинета начальника оперативно-разыскного отдела районного отделения милиции. Ряд засаленных стульев освещает покрытый пылью и засиженный мухами, а когда-то белый, плафон под потолком. По дешёвому, истёртому до дыр линолеуму, имитирующему паркет ёлочкой, неторопливо проползает откормленный таракан. Помедлив, он скрывается в щели между лопнувшими швами, неаккуратно подклеенными скотчем. Лиза переводит вопросительный взгляд на худощавую женщину с утомлённым лицом в кукурузно-жёлтой кожаной куртке, истёртой на сгибах рукавов. Тусклая прядь волос, изжёванная несвежим перманентом, неаккуратно выбивается из-под вязаной шапочки. Женщина придвигается ближе к Лизе и участливо повторяет вопрос:

– У Вас кто? Мальчик или девочка? Тоже из дома убегает?

– Он пропал, – размыкает Лиза сухие губы.

– Сбежал значит, – заключает та, – а наш уже в третий раз бежит. И каждый раз места себе не находим. Обзваниваем все больницы, морги, потом в милицию. В первый раз сам вернулся спустя месяц, а через три – опять в бега… почти полгода не было. Не пойму я никак, что ему надо, – вздыхает она, – набычится и молчит. А главное, семья-то у нас благополучная, рабочая, вы не подумайте что… И муж не пьёт, ну если только по праздникам – рюмашку, другую… Квартиру вот двухкомнатную недавно от завода получили. Психолог считает, что у сына дромомания1. Болезнь это. Не слыхали? Говорят, не лечится, – она замолкает и продолжает через минуту: – Возвращается-то он всегда сам. Сначала вроде бы всё хорошо несколько месяцев, а потом опять…

Машет рукой, и жест её лучше слов передаёт всю глубину отчаяния.

– Замкнётся в себе и молчит, а что сделаешь? Не привяжешь ведь к себе. Каждые полгода бежит. Я даже привыкать к этому начала.

Она всхлипывает, теребит кончик скомканного носового платка и говорит, говорит, интуитивно зная, что разделённое горе – уже полгоря, а Лиза постепенно оживает. Оцепенение последних шести недель сползает с неё, как срываются с крыш подтаявшие в марте снежные языки. Ну, конечно, дромомания! Немотивированное, внезапное влечение к перемене мест. Как же она раньше не додумалась? У детей это бывает и довольно часто. Любители приключений бегут из дома за яркими впечатлениями. Маленькие бродяжки. И причина не обязательно в психическом расстройстве. Просто этап в формировании детской психики. Всему виной – богатое воображение, как у её Пашки. Он же такой фантазёр, улыбается Лиза, а следователь Балабанов со своими каждодневными опознаниями превратил их жизнь в сущий ад. Она чувствует на щеках горячую влагу, впервые за прошедшее время. Страх непоправимой беды оттаявшим льдом, солёными ручейками забрезжившей надежды стекает по лицу. Не утирая слёз, она сжимает в своих ладонях руку женщины.

– Спасибо Вам, – благодарит она, продолжая улыбаться своим мыслям.

Женщина не спрашивает, за что? Она всё понимает.

– А Вы верьте, верьте, – говорит она Лизе, – вера она ведь главное в жизни. Без неё – никак.

Просидев полдня перед кабинетом, Лиза решительно поднимается со стула с продавленным сиденьем и уходит.

Она ещё не знает, что будет делать дальше, но отчётливо осознаёт – не следует в поисках сына полагаться только на следователя Балабанова, который и звонить-то перестал. Искать надо самой. Чужое горе, выплаканное сухими глазами случайно оказавшейся рядом другой матери, вселяет в неё веру. «Только бы живой, только бы живой, только бы живой…» – как священную мантру, повторяет она снова и снова и безудержно, неистово, свято, исступлённо верит (да и не переставала) – Пашка жив. Она обязательно его найдёт.

Лиза долго бродит по городу. Ей нравится идти по весенним улицам, ощущая себя крошечной частицей, затерянной в толпе. Только сейчас она замечает: согретые солнцем тротуары освободились от снега, а деревья заневестились робкой салатовой зеленью. Она вспоминает, как в день своего седьмого рождения, обидевшись на родителей, ушла из дома. Разумеется, навсегда. По дороге на вокзал забрела в гости к старинным приятелям бабушки – почти родственникам. Там её и выловили, пока она распивала чай с любимыми эклерами и делилась планами на предстоящую самостоятельную жизнь без взрослых. Случай давно покрылся пылью забвения и задвинут на самые дальние полки памяти, но сегодня, когда ещё одна полубезумная мать в тоскливо-зелёном обшарпанном коридоре милиции поведала историю про сына, событие двадцатипятилетней давности всплывает в памяти со всеми подробностями, будто произошло вчера: нарядное платье в крупный красный горох с легкомысленно-воздушными воланами и рукавом-фонарик; «нужные» вещи, захваченные в дорогу в новеньком школьном ранце; гольфы; десять «Мишек на севере» из ладьевидной хрустальной вазы в буфете, в которой никогда не переводились конфеты; будильник из родительской спальни (как же без часов?); несколько коробков спичек и всю мелочь из глиняной кошки-копилки, охотно выскользнувшую медными монетками по лезвию ножа.

В хранилищах памяти с информацией обо всём, когда-либо происходившем с нами, она ищет воспоминание о горькой обиде, подвигнувшей маленькую Лизу на побег из дома. Вместо обещанного двухколёсного, с блестящей зелёной рамой и тормозным рычагом, почти взрослого «Орлёнка» (на таких гоняли все соседские ребята) ей подарили «Школьник». «Для безопасности, пока не подрастёшь», – пояснил отец, наотрез отказавшись снять дополнительные боковые колёсики.

Показаться во дворе на этом жалком детсадовском уроде было совершенно немыслимо. Удивительная живучесть детских эмоций! Лиза и сейчас помнит ту обиду, беспомощность маленького человечка перед взрослой категоричностью. Другой причины, кроме детской мести – пусть поплачут и поймут, как мало они любили свою дочь, – у неё не было. Конечно, Пашке не семь, думает она, но в его возрасте и рождаются самые большие сумасбродства. Она роется в памяти, перебирая события, воскрешая последние разговоры с сыном. Чем могла обидеть? Где не доглядела?

Хаос, царивший в голове все эти страшные шесть недель, когда мозг, скованный ужасным предположением следователя, отказывается здраво анализировать информацию, сменяется прояснением. Она уверена – её сын жив и с ним не могло произойти то ужасное, на что всё время намекает Балабанов. Сегодня она не будет ничего анализировать, но завтра, на свежую голову, они с Мишей продумают план поисков Пашки.

Домой она приходит взволнованной: такой Миша не видел её со дня своего приезда. Лиза оживлённо рассказывает о женщине в жёлтой кожаной куртке, её сыне с его неистребимой страстью к бродячей жизни, о своём побеге из дома, припоминает ещё с десяток подобных историй, когда-либо случавшихся в жизни знакомых и соседей, услышанных или прочитанных где-то.

Впервые за последние два месяца они ужинают вместе. Вдвоём.

До сегодняшнего дня казалось, будто в доме никто не живёт. Продукты в холодильнике периодически обновлялись, но сыр опять становился каменным, молоко – простоквашей, хлеб черствел, котлеты съёживались, а на бордовой поверхности борща с оранжевыми пятнами застывшего жира зеленели пушистые островки плесени. Кто-то менял продукты на свежие, но они так и стояли нетронутыми и в свою очередь отправлялись в мусорное ведро. Миша уходил по делам и, видимо, перебивался общепитовскими пирожками и бутербродами, а Лиза, повинуясь инстинкту живого организма, требующего постоянного топлива, изредка отправляла кусочек чего-нибудь съедобного в рот, не ощущая вкуса. Но сегодня она – впервые за это время-чувствует здоровый голод.

Она полностью согласна с Мишей – искать Пашу в Томске не имеет смысла, и прекрасно понимает: без помощи профессионала им не обойтись. Завтра они обратятся в детективное агентство. Плана поиска ещё нет, но сидеть в ожидании звонка Балабанова с приглашением на опознание очередного найденного где-то тела невыносимо.

Лиза замечает, что Миша подавлен и оттого рассеян. Погружён в свои мысли, отвечает зачастую невпопад. И как он похудел! Впервые за это время она думает о том, что ему тоже тяжело, он всегда был привязан к Пашке. С самого рождения.

Летом, после второго курса, Мишка уехал в Красноярскую тайгу разыскивать следы метеорита на берегах Тунгуски, а Лиза – в Москву, погостить у дяди Коли, папиного брата. В ноябре, когда беременность для всех стала очевидной, ничего и никому она объяснять не стала. Живот рос, все считали Мишку отцом ребёнка, а он, не имеющий к этому никакого отношения, носил её портфель и бегал за пирожками в институтский буфет. Вёл себя так, будто ничего не произошло, а всем девушкам после каникул полагается возвращаться беременными. Только не целовались больше – Лизу от всего тошнило. Родители вели себя тактично – ни о чём не расспрашивали. Отец, правда, настраивался на мужской разговор с Мишкой, но, когда курьер принёс повестку, с ними пришлось объясняться ей.

Следователь – не старше тридцати, сероглазый шатен – галантно извинился за то, что пришлось больше полутора часов ожидать под дверью. Он был безупречен: вежлив, шутил, интересовался её друзьями и увлечениями, музыкальными и особенно литературными предпочтениями. Предлагая чай с конфетами, так, между прочим, спросил, понравился ли ей «Архипелаг ГУЛАГ». Имя Пола не прозвучало ни разу, но суть вопросов сводилась к её московским знакомствам минувшим летом. На втором допросе он уже без обиняков перешёл к тому, из-за чего, собственно, и вызывал. Чай с конфетами не предлагал и не шутил.

Холодный свет люминесцентных ламп под потолком придавал ультрамариновым стенам кабинета грязноватый вид, усиливал неуверенность и зябкость. Лиза куталась в вязаный шарф и тоскливо ожидала конца допроса. Часто сглатывала слюну, подавляя волнами накатывающую тошноту. Следователь повторялся, намеренно задавал одни и те же вопросы – пытался запутать в показаниях. Металлический плафон настольной лампы он развернул ей в лицо, и когда обаятельный шатен медленно придавливал пальцем кнопку, а поток света слепил глаза, она чувствовала себя зайцем, нечаянно выскочившим на автотрассу с интенсивным движением. На его вопросы: «Кто отец ребёнка? Как давно продолжается ваша связь?» уже проснувшийся инстинкт – уберечь своё дитя от всех возможных неприятностей – сработал автоматически: «Мой друг Михаил Богуславский. Через месяц у нас свадьба».

Вскоре после этого они с Мишкой проходили мимо городского загса, и Лиза, натянуто смеясь, с нарочитой дурашливостью спросила:

– Кстати, а не хотел бы ты на мне жениться?

– Да хоть сейчас!

И тут же зашли в загс. Подали заявление. Через месяц расписались. От свадьбы Лиза отказалась, не вдаваясь в излишние разъяснения. Сначала жили вместе с роди-телами, но, когда родился Пашка, решили отселиться. Несколько лет снимали квартиру. Миша был хорошим отцом и мужем, но что-то не складывалось. Видимо, одной его любви для счастья было недостаточно.

Лиза встаёт и с нежностью смотрит на мужа: она благодарна ему за то, что Мишка всегда рядом, когда нужно. Сейчас она хочет простого физического забвения. Он ловит её взгляд. Обнимает, как обычно, робко, будто боится обидеть. Целует осторожно, даже трепетно. Её всегда раздражала его неуверенность. Запустив пальцы в шапку волос, она прижимается щекой к однодневной щетине. Его губы жадно рыщут по её шее и лицу. От них пахнет корицей. Ей так хочется забыться, хотя бы ненадолго.

Вечером на семиметровой, но уютной кухне они едят жареную картошку, пьют чай с яблочным пирогом из кулинарии и находят в себе силы говорить на отвлечённые темы. Отвлечённые от ежедневного липкого, одуряющего страха узнать о непоправимом. Её мозг, повинуясь естественной реакции защищаться от переизбытка отрицательных эмоций, от томящего ожидания неизвестного, охотно переключается на другую информацию.

Миша рассказывает, чем он занимался последние полгода: об эксперименте с землекопом Яшей, о восприятии символов с глиняных шумерских табличек за десятки тысяч километров, о таинственных хрономиражах с картинами из прошлого.

Лиза никогда не могла понять его тяги к абстрагированным явлениям. Время, пространство, хаос – для неё лишь иллюзорные понятия. Она живёт в реальном мире. Занятия медициной предрасполагают к этому. Есть пациент с конкретной проблемой, а ей нужно обнаружить недуг в конкретном органе и вполне конкретными методами – медикаментами или скальпелем – вернуть его в состояние наилучшего функционирования.

– Видишь ли, время есть везде и всегда, – рассказывает Миша, – оно всюду: впереди, вокруг, позади и внутри нас. Оно рождает нас и пожирает. Мы часть его. В классической физике принято считать, что время существует отдельно от материального мира и пространства, но Эйнштейн ввёл понятие пространственно-временного континуума, допустив возможность скручивания пространства. Искривлённое пространство где-то переходит во время, а возможно, время формирует пространство. Он считал, что гравитация искажает пространство, и время – его характеристика. Время – не абстракция. Оно связано с пространством и с материей. Его нельзя измерить…

– А как же часы? Или календарь? – перебивает Лиза.

– Стрелки на часах отмеряют лишь собственное движение. Они просто меняют свое положение в пространстве, но не исчисляют время как таковое.

– Хочешь сказать, время нельзя измерить?

– Нельзя, – соглашается Миша, – но оно само служит мерой измерения происходящего. И, заметь, измерить мы можем только то, что уже случилось, стало прошлым.

Лиза недоверчиво смотрит на него – уж слишком закручено. Она расспрашивает о подробностях экспериментов с крысами и землекопом Яшей и хочет понять, не опасно ли это для людей.

В конце шестого курса Мишка по праву «хронического» отличника претендовал на место в аспирантуре, но желающих оказалось больше, чем мест. Заявление его отклонили. Не помогло и ходатайство профессора, с которым он два лета подряд ездил в экспедиции. Мишка настаивал, кипятился, апеллируя к зачётке, и тогда в ректорате, за закрытой дверью, ему внятно разъяснили: «Ты, Богуславский, права здесь не качай. Тебя сюда приглашали? Нет. Вот поедешь в Израиль и будешь там требовать справедливости». Безликий прежде для Лизы «антисемитизм» во время госэкзаменов внезапно обрёл грузную плоть преподавателя по научному коммунизму, аттестовавшего прежде Мишку «автоматом». Отводя взгляд в сторону, он аккуратно вывел «удовл.» и захлопнул зачётку, поставив крест на всех дальнейших Мишкиных притязаниях.

Лиза до сих пор не забыла изумление обиженного ребёнка, застывшее в доверчиво распахнутых тёмно-шоколадных – семитских – глазах мужа.

– Академик Косарев считал время основной энергией Космоса, которая возникает там, где есть причинноследственные переходы. Там, где ничего не происходит, там нет и времени, – рассказывает Миша.

– Например где? – спрашивает она, подкладывая ему в тарелку картофель с поджаренной корочкой, как он любит.

– Например в чёрных дырах. В них ничего не происходит. Там нет движения, а значит, нет и времени. Чудовищное притяжение этой массы, поглотившей себя, остановило всякое движение. Время в них замерло.

– Только в чёрных дырах? А можешь подробнее? – Лизе становится интересно. – Слышать слышала, но всё-таки что это за штука?

– Космические объекты с такой сильной гравитацией, что любое вещество рядом с ними безвозвратно поглощается. Эйнштейн считал гравитацию искажением пространства. Предполагают, что чёрные дыры могут служить коридорами между различными измерениями.

Миша, как всегда, много теоретизирует. Лиза помешивает ложечкой давно остывший чай, слушает и улыбается, не размыкая губ.

– Зря смеёшься. Знаешь, что время имеет направление и плотность?

– Про направление я догадываюсь, а вот про плотность – просвети.

– Классическая физика всегда считала да и продолжает считать, что любые процессы во Вселенной не оказывают влияния на ход времени, что время абсолютно. События могут замедляться или ускоряться, но течение времени не меняется. Оно абсолютно, однако уже доказано, что с возрастанием энтропии…

– Энтропия – это у нас что? – улыбается Лиза.

– Энтропия – это у нас хаос, – смеётся Миша.

Он рад её возвращению к жизни, а Лиза думает, что из Миши получился бы неплохой педагог – объясняет доступно.

Он отодвигает к центру стола блюдо с пирогом, переворачивает для наглядности чайную чашку на бок и развивает свою мысль:

– С возрастанием энтропии плотность времени возрастает, время концентрируется и сжимается. Предполагается, что вогнутое зеркало, – он проводит пальцем по золотистому ободку внутри чашки, – может влиять на ход времени. Если считать время энергией, как предполагал академик, то вогнутые зеркала концентрируют эту энергию, а значит, сжимают время, и, наоборот, рассеивая эту энергию, они растягивают время.

– Подожди, подожди… Получается, что чем больше в системе порядка, тем сильнее растянуто время и тем оно длиннее?

– Ну где-то так примерно. Чтобы тебе было понятней… Давай рассмотрим с точки зрения физиологии. Время можно измерять объёмом переработанной мозгом информации в единицу времени. Так?

– Вероятно, так, – неуверенно соглашается Лиза.

– Чем быстрее мозг осуществляет обработку информации, тем дольше тянется субъективное время для этого индивида. И наоборот, чем медленнее мозг думает, тем быстрее летит время.

– Но скорость обрабатывания мозгом информации у всех разная. Это же зависит ещё кое от чего: возраст, интеллект, гены…

– Справедливо. Каждый человек воспринимает время по-своему, всё очень субъективно.

– Значит, чем выше ай-кью индивида, тем больше он может обработать информации и тем медленнее для него тянется индивидуальное время? Чем ниже ай-кью, тем меньше и тем быстрее… А для умственно отсталых оно, выходит, вообще мелькает?

– Получается, что так. Есть сколько угодно примеров, когда при смертельной опасности скорость работы мозга возрастала в десятки раз. Да ты, наверное, и сама об этом читала. В единицу времени обрабатывается намного больше информации, чем обычно, а субъективно люди воспринимают это, как замедление времени. Или многим с возрастом кажется, что время летит с каждым годом всё быстрее. Почему? А потому, что снижается скорость обработки информации из-за старения мозга. Индивидуальное время человека уплотняется и оттого воспринимается как ускоренное.

Его слова напоминают ей об утреннем разговоре с сыном в тот день. Пашка хотел поделиться чем-то очень важным для него, но она не нашла времени выслушать. Состояние панической тоски вновь охватывает Лизу, а Миша, не замечая отрешённости, проступившей на её лице, рассказывает про наивные попытки предков закрепить время в пространстве: про загадочные башни-нураги в Сардинии; многоступенчатые зиккураты шумерийцев; таинственный Мачу-Пикчу в перуанских Андах с его косыми плоскостями храмов; каменные гигантские зеркала на Тибете.

Они не сразу слышат телефонный звонок из соседней комнаты. Миша теперь всегда первым бросается к телефону, оберегая её от нежелательных сообщений следователя.

– Слушаю… Добрый вечер… Да, здесь… Минутку, – оживлённо говорит он, прикрывая ладонью трубку.

«И радуется в душе, что это не следователь Балабанов», – думает Лиза.

– Звонит какой-то Пол Мельци. Наверное, из журнала по поводу твоей статьи? – кричит из комнаты Миша. – Лиза, ты будешь говорить с ним?

– Кто? – переспрашивает она скорее машинально, чем осознанно, и продолжает неподвижно сидеть, разглядывая на противоположной стене фотографию четырёхлетнего Пашки. Частица пойманного объективом времени, упрятанная в деревянную рамку на стене. Золотистыми волосами, вьющимися кольцами и чрезмерно отросшими за лето, он похож на прехорошенькую девочку. А может, на ангела? Она всё временила тогда с походом к парикмахеру – не хотелось состригать эту красоту. Ей и сейчас хочется оставить всё как было.

– Лиза, ты возьмёшь трубку? – напоминает Миша. Она кивает головой и едва слышно роняет: «Да, он из журнала».

 

Глава девятая

Сер пьеро да винчи

ФЛОРЕНЦИЯ. 1472 ГОД

Главный нотариус Синьории сер Пьеро да Винчи, натянув поводья до упора, повернул мула с крутой каменистой тропы, петлявшей между поросших лесами холмов западного склона Монте-Альбано, на хорошо наезженную дорогу, что пролегла между Пизой и Флоренцией. По сторонам раскинулись оливковые сады, сбегающие в ущелье серебристой волной. Седые кроны коренастых деревьев в этом году сплошь усыпаны крупными чёрными ягодами. Урожай маслин обещает быть отменным, прикидывал сер Пьеро доходы от продажи масла по осени. Год назад, похоронив отца, он перебрался во Флоренцию, где по случаю совсем недорого приобрёл богатый дом на виа Делла Престанца, близ Палаццо Вьеккьо. В своём доме он вводил обычаи, принятые в знатных семействах Флоренции, а недавно, будучи в Пизе, прикупил раба-эфиопа.

От матушки, незабвенной донны Лючии, он унаследовал добродушный нрав и посему ладил со всеми, не прилагая к тому особых усилий. Врагов не имел, а благодаря милостям Всевышнего состояние его прирастало новыми виноградниками. Но, как не бывает всегда безоблачного неба, так и в жизни каждого найдётся облачко, омрачающее полноту счастья – Господь не желал продолжения его рода. Первую жену Альбиеру выбрал ему отец Антонио. Она принесла изрядное приданое, но за шестнадцать лет супружеской жизни так и не сумела родить сына или дочь. Дети появлялись на свет мёртвыми, а пять лет назад Альбиера и сама скончалась, не разродившись младенцем мужеского полу. К выбору второй жены сер Пьеро подошёл основательно, не полагаясь на везение и милость Божью. По его просьбе свахи подыскали несколько семейств, в роду коих женщины каждый год приносили по младенцу. Вот так и вошла в его дом дочь нищего чесальщика шерсти – шестнадцатилетняя Франческа Ланфредини. Сер Пьеро подписал брачный контракт, не торгуясь из-за приданого, но минуло пять лет, а Франческа ни разу не понесла, не одарила его наследником. Чем он так прогневил Бога? Будучи не скаредным, но бережливым, жизнь вёл скромную, не бражничал, денег для церквей не жалел, положил дорогую могильную плиту на семейную гробницу в Винчи, да и на милостыню нищим не скупился, о Леонардо заботился, как о законном сыне, потому как всегда помнил слова матушки: «Береги, сынок, что Господь посылает. Стань ему отцом». Иногда его посещала мысль, что мальчишка оный и есть главное испытание, ниспосланное ему Господом.

Добродетельная донна Лючия – третья жена Антонио, похоронившего до неё двух и одиннадцать детей, унесённых в разное время то моровой язвой, то потовой лихорадкой. Женщина богобоязненная, но безмерно добрая, в дела мужа не вмешивалась, в споры не вступала, ни в чём ему не перечила, но всё делала, как подсказывало сердце. Это она выходила полумёртвого мальчишку, подобранного поселянами на скалистых уступах Монте Альбано. Никто и не помышлял тогда, что он будет жить.

– Предоставь всё Богу решать. Не жилец он. Ужель не видишь? – брюзжал девяностолетний Антонио, а Лючия, забросив домашние дела, дни и ночи не отходила от постели найдёныша. Прикладывала к гноящимся ранам примочки, отпаивала травяными отварами да козьим молоком. Месяц пролежал он в беспамятстве, а когда пришёл в себя, стало ясно – память к нему не вернулась. Говорить учился заново и, как щенок, приласканный случайным прохожим, по пятам следовал за Лючией, помогая по хозяйству. Она первая стала звать его Леонардо, тоскуя по внуку. А Катерине ничего не сказали. Она так и не узнала.

По осени, когда младший брат, Франческо, объезжал пахотные участки, мальчишка оказался весьма полезен при подсчёте урожая. Узнав вес одного мешка, он живо рассчитал количество зерна, положенного им по договору. Неграмотный Франческо приобрёл незаменимого помощника, чему был несказанно рад, а Леонардо – ещё одного защитника от нападок старого Антонио. Неприязнь старика к мальчику порождалась его леворукостью, что в деревне издавна почиталось дьявольской отметиной.

– Силы Господни! Что же этот козий выкормыш, ведьмино отродье вытворяет!? – кричал на всю округу, опершись на палку, скрученный старостью Антонио, завидев, как мальчишка куском угля испоганил выбеленную стену пристройки к дому. Лючия и Франческо вступились за Леонардо, а потом удивлялись безмерно – мазня на стене при дальнем рассмотрении превращалась в каменные кручи и горные тропы, открывавшиеся взору с их подворья.

Сей случай убедил сера Пьеро отдать мальчишку в обучение художественным ремёслам. В следующий свой приезд в Винчи он привёз двадцать листов писчей бумаги и карандаши: два угольных и один сланцевый, но не развлечения ради, а дабы показать потом рисунки знакомому мастеру, понимающему в художествах. Сын башмачника Андре Вероккьо начинал ремесленником у ювелира, а теперь имел лучшую боттегу во Флоренции. Не раз оформлял сер Пьеро ему купчие на покупку и аренду помещений и отстаивал интересы оного в тяжбах с заказчиками. Посему и завязалась между ними дружба.

Брови на пухлом лице Андреа Вероккьо вскинулись кустистыми дугами, когда сер Пьеро выложил перед ним рисунки Леонардо.

– У кого он учился?

Сер Пьеро расплылся в улыбке, довольный впечатлением, кое произвели рисунки мальчишки.

– Он нарисовал перспективу. Смотри! Видишь, как ему удалось отобразить пространство? – удивлялся Андреа.

– Ну так что? Возьмёшь ли его в обучение?

– Приводи завтра.

В «перспективе» и «отображении пространства» сер Пьеро смыслил мало, можно сказать, ничего, но чутьё подсказывало: сделка обещает быть выгодной. Оплатив учёбу Леонардо в художественной мастерской, он мог рассчитывать на прибыль, когда мальчишка откроет собственную боттегу и потекут заказы, а зодчие и живописцы Флоренции без работы никогда не сидели.

– Чем бы ты хотел заниматься по жизни? – начал он разговор с Леонардо.

– Не знаю, а чем можно? Могу ли я учиться медицине?

– Это весьма долго и непомерно дорого, а тебе надобно самому зарабатывать на жизнь. Ты бы мог стать ювелиром, а я оплачу твою учёбу в боттеге.

– Хорошо, я готов.

Через год Леонардо заканчивает обучение у Вероккьо и получает квалификацию мастера в Гильдии Святого Луки. Сер Пьеро уже присмотрел для него помещение на виа Проконсоло – из трёх комнат и с просторным подвалом, где он сможет открыть собственную боттегу.

Погруженный в воспоминания главный нотариус Синьории не заметил, как добрался до своего дома на виа Делла Престанца. Зажатый другими строениями, тесно примкнувшими друг к дружке, дом казался узким и высоким – в два этажа, но с уютным патио и большой террасой, выходящей на Палаццо Векккьо. Сер Пьеро, выросший меж горных холмов, где воздух напоен ароматом трав, а не гниющими нечистотами с улиц, давно мечтал о вилле в долине Арно.

«Коли дело с чертежами Леонардо выгорит, не на одну виллу хватит», – думал он, передавая вышедшему навстречу слуге восемь молодых каплунов, связанных попарно за лапки, бочонок с кьянти1 и корзину с речной форелью, укрытую для свежести листьями болотной травы. Велел приготовить к ужину, к коему пригласил задолго уважаемых горожан: канцлера республики Бартоломео Скала2, купца Бонвизи, профессора Бартолини из Пизанского университета и Бенедетто дель Абако3 – математика и инженера. Слава последнего разошлась за пределами Флоренции, а посему сер Абако – сегодня главный гость в его доме.

Леонардо не переставал удивлять сера Пьеро – кроме таланта к рисованию отрок обнаружил ещё и умение к изобретательству. Не будучи сведущим в математических науках и инженерном деле, нотариус нутром чуял: мальчишка может прославить себя и обогатить его. Коли рисунки с механизмами заинтересуют людей, разумеющих в данном деле, то и польза будет обоим, рассуждал сер Пьеро. Купцы и влиятельные люди вложатся в производство оных, а он всегда сможет оформить свои доходы законным путём.

Меню званого ужина главный нотариус Синьории составлял сам, не полагаясь на жену Франческу, тенью скользившую по дому с виноватым лицом.

Чернокожий слуга подал пинцимонио4 и капонатту5 из баклажанов, каччуко6 с креветками, гребешками и тунцом, домашние сыры, паштет из гусиной печёнки с кростини7 и кувшины с вином. Гости уже отведали молодого кьянти, а Леонардо запаздывал. Вкушали в молчании, пока канцлер Скала не прервал его вопросом к профессору Бартолини:

– А какие новости в Пизе? По Флоренции прошёл слух, что студенты шалят?

На заседаниях Синьории он выступал против открытия университета в Пизе, но событие сие всё же свершилось недавно по воле Лоренцо Медичи.

– Шалят?! Да это же шайка разбойников! – вскинулся профессор. – Дерутся, что петухи в курятнике. Пьют вино, кур крадут, дома грабят. У профессоров книги выносят!

– Слышал я, что на жалованье профессорам и содержание студентов Лоренцо взял с духовенства чрезвычайный налог в пять тысяч флоринов? – вступил в разговор купец Бонвизи.

– Монахи не обеднеют, а Тоскане уже сейчас нужны образованные молодые люди, – нелюбезно обронил инженер Абако.

Сер Пьеро, обеспокоенный назревающей размолвкой, облегчённо вздохнул, когда распахнулась дверь, ведущая из галереи в приёмную залу. Взоры гостей обратились к вошедшему: высокий, но при этом широк в плечах; золотистые волосы кольцами вьются вокруг лица благородной лепки, короткий плащ открывает мускулистые ноги. Сер Пьеро остался доволен впечатлением, кое произвёл Леонардо. Не зря же Вероккьо лепил «Давида» с него.

– Синьоры, позвольте представить вам, – он хотел сказать «сына», но передумал и произнёс лишь имя оного.

– Сожалею, что опоздал. Прошу меня простить, синьоры, – Леонардо улыбался непринуждённо, без малейшей тени смущения.

Он занял свободное место рядом с Бенедетто Абако. Слуга выставил ещё один прибор и подал запечённую на открытом огне форель с ароматными травами да каплунов, фаршированных грибами и телячьей печёнкой, приправленных можжевеловыми ягодами, розмарином и шалфеем. Гости продолжили неспешную беседу, а сер Пьеро, ни на минуту не отпуская нить разговора, выжидал удобный момент.

Флорентийский купец Томазо Бонвизи торговал тонким английским сукном и шерстью, имел богатый дом в Лондоне, где проживал большую часть года. Во Флоренцию он возвратился недавно и спешил поделиться новостями:

– А слышали ли вы, синьоры, что данцигские пираты захватили галеры Медичи с шёлком и квасцами на пути в Саутгимптон? Говорят, Лоренцо понёс колоссальные убытки.

– Неужто Медичи закрыли лондонский филиал банка? – уточнил канцлер республики.

Будучи сторонником семьи Пацци, он сохранил своё место в Синьории, но с превеликим трудом.

– А что им остаётся? Банк Медичи скоро и вовсе рухнет, – ответил Бонвизи, неторопливо обгладывая ножку каплуна, и продолжил: – Пассивы растут, а должники – всё государи европейские – неплатёжеспособны. Король Эдуард недавно признал свой долг перед Медичи – сто двадцать три тысячи флоринов.

– А как же контракт Медичи на добычу квасцов?

– Коли папа отзовёт их монополию на продажи и разрешит ввоз туркам… – вступил в разговор Бартолини.

– Да в Бургундии давно уже торгуют турецкими квасцами с позволения Карла Бургундского, не дожидаясь решения его Святейшества, – рассыпался мелким, как сухой горох, смехом купец Бонвизи.

Сер Пьеро чутко следил за беседой, дабы приступить к разговору, ради коего он их здесь и собрал, но за столом вспомнили о Вольтерре – мятежном городке, отданном Лоренцо Медичи на разграбление кондотьеру8 Федерико Монтефельтро.

– Вольтерра вместе со своими землями вошла теперь во владения Флоренции, а квасцовый карьер перешёл в собственность республики, разве не так? – уточнил Бонвизи.

Канцлер Скала хмыкнул:

– Не более, чем на полгода. Лоренцо добился в Синьории передачи прав на добычу квасцов своим друзьям. Так что доходы потекут не в казну, а в мошну Медичи.

– Синьоры, – поспешно вмешался хозяин дома, опасаясь последствий разговора, принимавшего опасный оборот, – я хочу предложить вам нечто интересное. Не желаете ли взглянуть на сии чертежи?

Он передал гостям кипу листов бумаги, рыхлой и неровной, на коей Леонардо зарисовывал механизмы, бесконечно рождавшиеся в его голове. Сер Пьеро льстил себе надеждой, что прославленный инженер Бендетто Абако по достоинству оценит выдумки Леонардо в присутствии особ, заинтересованных в изготовлении сих приспособлений.

Слуга с длинным льняным полотенцем на плече обошёл всех, предлагая чашу для омовения пальцев. К десерту подали засахаренные фрукты и выдержанное трёхлетнее кьянти, разогретое с пряностями.

От обилия вкусной еды и терпкого вина кровь отливает от мозга, и гостей разморило. Они вяло перебирали эскизы станков для шлифования круглых поверхностей, а также стекла и мрамора, зарисовок механизмов для подъёма грузов на высоту и воды на поверхность.

– Неплохо бы иметь машину для стрижки овец и не токмо, но и для прядения или скрутки шёлка и шерсти, – проронил Бонвизи, потягивая вино из серебряного кубка, он небрежно отбросил рисунки в сторону Бендетто Абако, единственного, кто заинтересовался всерьёз, отметил про себя сер Пьеро.

Леонардо, излишне волнуясь, пояснял инженеру, как работает машина, похожая на журавля, и здесь же на чертеже дорисовывал что-то, называя это «передаточным механизмом и системой блоков». Абако попросил математические расчёты и вместе с Леонардо погрузился в них. Они перебрасывались меж собой лишь короткими репликами, склоняясь над эскизами, а гости за столом вернулись к обсуждению проблем, волновавших их более, нежели мудрёные рисунки сына нотариуса.

– Одними стихами да рассуждениями о добродетели сыт не будешь, – изрёк канцлер Скала, намекая на чрезмерное увлечение Лоренцо Медичи философией и поэтическими опусами, – карнавалы и турниры давно истощили казну, а растущие пошлины на экспорт разоряют мелких ремесленников.

– Да, синьоры, – встрепенулся купец Бонвизи, – в лавках я не увидел дешёвых тканей, коли и дальше так пойдёт, то скоро нечем будет торговать. Генуэзские ткани почти вытеснили флорентийские.

– А всему виной законы, кои проталкивают в Синьории люди Медичи. Ни один подмастерье-суконщик не может открыть свою мастерскую ни рядом с лавкой хозяина, ни за городом. Дабы торговать разными товарами, надобно открыть сразу несколько лавок, а сие не каждый осилит.

– Говорят, ремесленникам запретили самостоятельно закупать чёсаную и крашеную шерсть?

– Не только, но и продавать сырьё, не ими произведённое!

– Синьоры! – прервал разговор Бендетто дель Абако. – У молодого человека отличная идея, как превратить Флоренцию в морской порт. – Прошу, Леонардо!

Сер Пьеро воспрял духом (не зря же он затеял этот ужин) и подал слуге знак принести ещё вина. Леонардо рассказывал про давно просчитанный им проект отведения вод реки Арно по каналу, каковой следует проложить между Флоренцией и Пизой, стоящей на море. Пылкое обсуждение проекта гостями, разгорячёнными вином, продолжалось до полуночи – выгоду сего предприятия понимал каждый. Канцлер пообещал вынести проект на заседание Совета Ста, а инженер Бендетто дель Абако даже прихватил несколько чертежей с собой. Они с Леонардо расстались друзьями.

 

Глава одиннадцатая

Память

ФЛОРЕНЦИЯ. 1475 ГОД

Иногда он просыпался от страха задохнуться. Большая птица сидела на его лице, раздвигая сильным хвостом пересохшие от жажды губы, и больно била клювом, выбирая запёкшиеся сгустки крови, а он не мог прогнать её. Мозг пронзала мысль: как только птице надоест клевать слипшиеся комья волос, она ударит по незащищённым глазам. Его спина всегда помнила ледяной холод острых камней, а губы – вкус птичьих перьев. Так начиналась его память.

Теперь он знал, что птица сия, красиво парящая в густо-синем небе меж обрывками жидких облаков, – коршун, и часами следил за ее полетом, пытаясь понять, что за сила удерживает божью тварь в воздухе. Леонардо вспомнил вчерашний спор с Томмазо, как и он, одержимого мечтой – подняться над землёй, дабы испытать блаженство свободного парения, кое бывает только во сне. И всё-таки прав не он, думает Леонардо: опорой для крыльев может служить только сам воздух. Отложив в сторону чертежи летательной машины с парой машущих крыльев, снабжённых системой блоков, и движимый уже иной мыслью, быстро набросал новый эскиз.

Всё, чем богат Томмазо Мазини – небольшая литейная мастерская в сыром подвале каменного дома в квартале ремесленников и репутация еретика, да ещё познания в алхимии, кои привёз он с Востока, за что и получил прозвище Зороастр де Перетола. Множество слухов и догадок кружило вокруг него. Невысокий, но жилистый и сильный, с курчавыми волосами, заострённым подбородком и цепкими глазами, он и впрямь был похож на обитателя преисподней. Леонардо полюбил Томмазо, как наилучшего из всех механиков Флоренции. Ему нужны были золотые руки Зороастра, коими сказанный воплощал задуманное им. Сер Пьеро да Винчи порицал сие знакомство – во-первых, еретик, беды не оберёшься, а во-вторых, не пристало живописцу водить дружбу с простолюдином.

– Признайся, где ты берёшь свои задумки? – прищурив аспидные в серую крапинку глаза, спрашивал Томмазо.

– Во сне, – честно отвечал Леонардо.

– А что сказал сер Бендетто Абако насчёт машины, подающей воду на высоту? Удалось ли ему заинтересовать кого-либо твоими чертежами?

– Пока нет. Увлечён написанием учебника по арифметике.

Леонардо рассказал, что опять видел во сне летающий механизм – огромную металлическую птицу.

– Из металла? – сомневался Зороастр. – Не полетит! Нужно из чего полегче.

– А крылья у него были неподвижны, – вспоминал Леонардо.

– Но все птицы, взлетая, машут крыльями! – упорствовал Томмазо.

– Ну а когда парят? К тому же кости у птиц заполнены воздухом, они ведь легчайшие.

– Вот и я об этом толкую. Из бамбука или тростника надо делать, – продолжал гнуть своё Зороастр де Перетола.

Леонардо показал ему ещё один рисунок – устройство, что позволит прыгать с любой высоты, не рискуя убиться насмерть. Томмазо почтительно – двумя пальцами – взял из рук Леонардо листок бумаги и долго изучал чертёж, прежде чем спросил:

– Из какого материала думаешь делать?

– Из плотной ткани. Парусина или тент. Каждая из сторон, равно как и высота, должна составлять двенадцать длин руки.

– Ну что ж, это сможем, – погрузив мозолистую пятерню в жёсткую шевелюру, согласился Томмазо.

– Ничто не двигается само собой. Дабы поднять в воздух аппарат, требуется особая сила, – размышлял Леонардо, – у птиц это сердце, кое разгоняет кровь и питает мышцы. Машине тоже нужно сердце.

Как его сделать, он не знал.

Два года назад он записался свободным живописцем в гильдию святого Луки, но жить остался в боттеге Вероккьо – переезжать в дом сера Пьеро не захотел. Франческа, вторая жена сказанного, умерла год назад. Также тихо, как жила, она с виноватой улыбкой ускользнула в другой мир. Незаметная, будто тень, дочь чесальщика шерсти так и не смогла стать госпожой в доме нотариуса Синьории и родить серу Пьеро законного сына. Зато третья – Маргерита – дочь Франческо ди Гульельмо – настоящая хозяйка. Крикливый голос её с утра до вечера заполнял все этажи дома. Казалось, она могла быть одновременно во многих местах: и кухарку бранила, и отдавала указания садовнику, и обсуждала с соседкой городские новости, а потом часами высиживала на балконе под палящим солнцем, высвободив через дыру в соломенной шляпе тусклые волосы, обильно смазанные отстоем белого вина с оливковым маслом для придания им золотистого оттенка. Будучи женщиной небольшого ума, она и не пыталась скрывать неприязнь к Леонардо. При его появлении в доме и без того тонкие губы её сливались в дрожащую линию, а она молча удалялась с гневно-выпрямленной спиной. Когда живот с законным наследником сера Пьеро да Винчи стал горделиво показываться в дверях прежде её самой, Леонардо и вовсе перестал бывать в этом доме. Своих денег на открытие мастерской у него не было, а деньгам главного нотариуса счёт теперь вела Маргерита.

Леонардо остался жить в боттеге Вероккьо, и заказ монахов из Велламброзо – запрестольный образ «Крещение Христа» они выполняли вместе. Вероккьо доверил ему изобразить одного из ангелов и пейзаж, а фигуру Христа позволил лишь расписать красками по своему рисунку. Леонардо полюбил работать маслом, усвоив сию манеру у фламандца Ван дер Гёза, подглядев в прошлом году, как оный расписал алтарь Портинари. А Вероккьо оставался верен темпере. Своего ангела Леонардо переписывал уже в третий раз. Он подходил к зеркалу и долго вглядывался в собственное отображение. За слоем амальгамы ему чудилось лицо мальчика с воздушными локонами и пытливыми глазами. Таким и получился ангел – с нежным лицом и мудростью старца во взгляде.

– Не боишься испортить, чрезмерно улучшая? – раздался за спиной насмешливый голос Сандро Боттичелли1.

У него собственная боттега, и ему благоволит Лоренцо Медичи. Пять лет назад ему отдали большой заказ для украшения судейских кресел в зале заседаний Торгового суда, хотя взять его тогда хотел Вероккьо, а в прошлом году «Святой Себастьян» Сандро украсил колонну в церкви Санта-Мария-Маджоре.

– Твой ангел словно живой, – восхитился друг.

– А про пейзаж что скажешь? – спросил Леонардо и замер в ожидании, поскольку ждал оценки своей первой большой работы.

– Растряси краску по холсту, не хуже будет, поверь мне, – рассмеялся Боттичелли.

– Тебе не нравятся пейзажи, ибо ты думаешь, что искусство их создания постигается легко и быстро. Но ты ошибаешься, – обиделся Леонардо.

– Возьми к примеру пейзажи, коими Гоццоли украсил дворец Медичи. Какая, скажи, от них польза? Фигуры на этих картинах настолько хороши сами по себе, что могут быть на любом фоне.

– Ты заблуждаешься, Сандро, – возразил подошедший к ним Вероккьо, – пейзаж показывает человека как часть природы. В этом и есть гармония.

– Однако красота изображённой фигуры превыше всего, – настаивал Боттичелли. Иногда этот мечтатель делался невыносимо упрямым.

– А я думаю, что художник должен любить всё, что составляет предмет живописи, – сухо молвил немногословный Вероккьо и добавил, улыбаясь, дабы не разжигать ссору: – В одном ты прав, Сандро, ангел Леонардо в самом деле великолепен, – он подошёл к картине ближе и, всматриваясь в неё, сказал:

– А помнишь, когда-то давно ты спросил, знаю ли я живописца по имени Леонардо да Винчи, а я не знал, что тебе ответить? Но сейчас я говорю тебе: да! Знаю! Вот он стоит перед нами, – прищурил и без того крохотные глаза. – Может, в этом есть и моя заслуга? Леонардо, – продолжал он, и голос его зазвучал возвышенно, – больше мне нечему тебя научить. В живописи ты превзошёл меня.

Вероккьо взял с мольберта кисть и нарочито театрально (режиссёр всех праздников во Флоренции!) преломил её о колено.

Леонардо покраснел от неожиданной похвалы учителя, по обыкновению скупого в выражении чувств. Слова Маэстро были ему приятны, но дабы скрыть неловкость, он со смехом, подражая хрипловатому голосу Вероккьо, обратился к Боттичелли:

– Сандро, ты так и не объяснил нам, почему у тебя предметы второго плана кажутся меньше предметов третьего плана.

Все рассмеялись.

– А как ты будешь подписывать свои работы? – спросил Вероккьо, размашисто черкнув имя в левом нижнем углу картины.

Сей вопрос смутил Леонардо. Он не думал прежде об этом. Люди дали ему имя, и он отзывался на него, посему как не помнил прежнее, а женщина из прошлого, что так часто приходила во сне, только улыбалась и молчала.

Много лет назад, когда он только начинал обучение в боттеге, в памяти всплыло неизвестное ему доселе имя – Леонардо да Винчи, кое (и сомнений на сей счёт не было) носил величайший живописец. Он захотел увидеть картины оного, но Вероккьо только глянул с удивлением из-под кустистых бровей и задал ему в тот день черновой работы более, чем обычно.

А Леонардо тогда подумал: ежели многие прибавляли к имени название мест, откуда были родом, то, стало быть, и он может называть себя Леонардо да Винчи?

Но подписывать этим именем работу не решился. Только в нижнем углу оставил силуэт взлетающей птицы.

От размышлений его отвлёк Боттичелли, предложив пойти вечером в сады Сан-Марко, где собирались поэты и философы из Платоновской академии. Сандро часто бывал там, и Леонардо давно желал войти в круг друзей Медичи. Он даже приобрёл книгу Марсилио Фичино2 «О бессмертии души».

– Марсилио написал «Комментарий на «Пир» Платона». Сочинение своё назвал «De amore», – сообщил Сандро.

Внутренние дворы монастыря Сан-Марко – прекрасные сады, галереи коих украсил античными скульптурами дед Лоренцо – Козимо. Арочные своды покрыл фресками великий Гоццоли3. Здесь собирались философы и поэты Флоренции, и Леонардо чуть оробел – он не был знаком со всеми собравшимися. Из мраморных ниш следили незрячие глаза римских императоров.

В центре сада под сенью ливанского кедра уже немолодой Марсилио Фичино с седыми висками, но худощавый, подобно юноше, в белой тоге, ниспадавшей красивыми складками на грудь, оголяя правое плечо, оживлённо беседовал с Джулиано Медичи. Заметив поэтов Кристофоро Ландино4 и Томмазо Бенчи5, прогуливающихся по галерее, Леонардо захотел направиться к ним, но Сандро увлёк его в другую сторону – к Лоренцо Медичи, за которым, как всегда, неотлучно следовал поэт Полициано6.

– Лоренцо, это Леонардо, – представил его Боттичелли. Подумав, добавил: – Живописец.

– Леонардо? Ученик Вероккьо? – живо переспросил Лоренцо.

– Свободный живописец. Член гильдии Святого Луки и помощник мессере Вероккьо, – сдержанно поправил Леонардо.

Малорослый Лоренцо Медичи в струящейся римской тоге до пят и сандалиях на плоской подошве не доставал Леонардо даже до плеча. Оттого, что голова его была чуть запрокинута, взгляд казался приниженным.

«Посему и заторопился отойти немедля», – догадался Леонардо.

К нему подошёл священник Джорджио Веспуччи, но едва успели обменяться приветствиями, как Фичино начал диспут, и все взоры оборотились к центру сада – на него. Марсилио – под кедром, украшенный лавровым венком, был подобен Цицерону, или Демосфену, или весталке-девственнице.

– Прежде всего – познай свою душу. Будучи посредницей между всеми вещами, она дозволяет познавать мир, – так начал он, – а сие и есть главное занятие человека мыслящего. Знаешь ли ты свою душу? – внезапно обратился он к Леонардо, указуя перстом.

– А знаешь ли ты, откуда она входит и откуда выходит? Может через то же самое отверстие? – тонко выкрикнул, кривляясь паяцем, Луиджи Пульчи7– прежний фаворит Лоренцо. Перестав быть первым поэтом при дворе, он теперь всюду передразнивал Фичино.

– Пусть кто-нибудь удалит этого выродка! – взорвался Марсилио и добавил в ярости: – Скорее увидишь тело без тени, нежели добродетель без сопровождения оной завистью.

Лоренцо Медичи рукой подал Пульчи знак удалиться.

– Знаешь ли ты свою душу? – повторил Фичино, повернувшись к Леонардо.

– Если мы подвергаем сомнению достоверность всякой ощущаемой вещи, то ещё больше должны сомневаться в тех явлениях, кои не подвластны органам чувств… – произнёс он. Не успев досказать свою мысль, был прерван:

– Ты читал диалоги Платона в оригинале? На греческом? Или в моём переводе на латинский? – Марсилио ободряюще улыбался и сыпал вопросами, а Леонардо молчал. Он не знал греческого и плохо понимал по латыни. Но Фичино и не ждал ответа.

– Христианское учение должно быть пересмотрено с помощью философии Платона. Задача сей науки – подготовить душу к божественному откровению. Божественный Логос, как эстафета, перешёл от Трисмегис-та и Зоратустра к Платону, а затем к Иисусу Христу.

– Означает ли это, что есть единая для всех истина? – спросил Лоренцо Медичи.

Он стоял поодаль, в тени галереи, прислонясь плечом к колонне. Лучи заходящего солнца едва касались его.

– Ты прав, Лоренцо, – живо обернулся к нему Марсилио, – истина едина, но люди не могут осознать это и создают разные религии. Душа – связующее звено между высшими и низшими уровнями. Поскольку материя – низший уровень, то душа является госпожой для тела.

Леонардо собрался возразить, но не успел – Боттичелли опередил его.

– Марсилио, а что, по-твоему, есть любовь? – волнуясь и краснея, как девушка, спросил Сандро, давно и безнадёжно влюблённый в первую красавицу Флоренции Симонетту Веспуччи8 – жену Марко Веспуччи, друга детских лет Сандро. Божественная Симонетта уже несколько лет недосягаемой звездой сияла на небосклоне его жизни.

– Всё в мире от Бога и всё вернется к нему. Надо любить Бога во всех вещах, чтобы стать возлюбленным им. Только любовь придаёт хаосу форму.

– Но какова природа человеческой любви? – полюбопытствовал поэт Томмазо Бенчи.

– Платон говорил, что «любовь слишком горькая вещь, поскольку любящий умирает, отдавая другому душу, но при этом возрождается в душе другого. Ибо тот, кто жертвует собой, обладает другим, продолжая обладать собой»9.

– А какова же роль Эроса? – не отступал Бенчи.

– Конечная цель любви – красота. Любовь эротическая есть желание обладать красотой, жажда прекрасного в теле.

– А красота? Как постичь её? – воскликнул Сандро.

– Красоту души мы постигаем разумом, а красоту тела с помощью слуха и зрения. Все остальные чувства связаны с вожделением, – широко улыбнулся Фичино.

– Платон пишет о двух Венерах: земной и небесной. Значит ли это, что и любовь он разделяет на земную и небесную? – вступил в разговор поэт Полициано, посвятивший поэму любви Орфея к мальчику.

– А скажи-ка нам, друг Марсилио, в кого всё-таки следует влюбляться? – помигнув Полициано, поддержал его Джулиано Медичи.

– Верно то, что женщины легко пленяют мужчин, однако легче это сделать тем, кои имеют некоторые мужские свойства. Из мужчин же никто так скоро не обвораживает нас, как те, которые являются сангвиниками и отчасти холериками, имеют большие глаза, серые и светящиеся, особенно же, если они живут непорочно, – фривольно улыбнувшись, ответил Фичино.

Подняв с серебряного подноса эфиопа кубок, он опять устремил взгляд на Леонардо, пригубив вина, произнёс:

– Природа одних такова, что они любят женщин, другие – мужчин и притом юных, потому как у юношей сильнее и острее ум. Природа души лишена зрения. Она не различает полов, но по природе своей пробуждается всякий раз, видя прекрасное тело.

– Но что же более достойно? Любить самому или быть любимым? – это опять Джулиано Медичи. Он совсем не похож на брата и давно снискал себе имя первого любовника Флоренции.

– Чтобы быть любимым, надо любить самому, – ответил Фичино и воскликнул пылко: —Всякая страсть благородна, и праведен всякий влюблённый!

– Марсилио, а бывает ли любовь бесконечной? – допытывался Боттичелли.

– О какой любви ты говоришь, Сандро? Если о вульгарной и чувственной, то чаще всего она заканчивается, когда достигнута цель, а если о возвышенной, то она не ограничивается никакими пределами и, бесспорно, бесконечна.

– Думаю, что человеческая любовь бывает дружественной, родственной и плотской, – вступил в разговор Лоренцо Медичи, – но в основе каждой лежит любовь к себе. Разве не стремимся мы к собственной пользе в привязанности к ближнему, преследуя лишь собственный интерес?

– Даже к родным детям? – удивился Бенчи.

– Но разве не через них мы хотим достигнуть собственного бессмертия? – вопросом ответил ему Лоренцо и удалился. Пройдя под аркадой Сан-Антонио в сопровождении верного Полициано, он скрылся в капелле Медичи.

Домой, в боттегу Вероккьо, Леонардо возвращался весьма смущённый свободными суждениями Марсилио, но ещё более – его игривыми взорами, от коих по позвоночнику бежали мурашки, к лицу и чреслам приливал жар, а ноги делались ватными. От одних только мыслей.

 

Глава двенадцатая

Смерть поэта

МОСКВА. ИЮЛЬ 1980 ГОДА.

ТОМСК. АПРЕЛЬ 1993 ГОДА

Он долго искал её под другой фамилией, но первый же студент в вестибюле института, посмотрев распечатку фотографии, охотно сообщает ему:

– Богуславская Елизавета Андреевна. Факультетская терапия. Второй этаж, налево по центральной лестнице.

Пол с чувством лёгкой досады, которое возникает в непредвиденных ситуациях, останавливается на площадке между лестничными пролётами у высоких витражных окон под полукруглыми пилястрами. Преодолеть двадцать восемь ступеней, оказывается, не так просто. Все эти годы его целью было: добиться разрешения на въезд в Россию, получить визу, узнать адрес, но теперь, когда самое сложное преодолено, когда нет между ними ни океана, ни границ, когда их разделяет всего несколько стёртых ногами и временем гранитных ступеней, он не знает, как объяснить ей все те нелепые случайности…

* * *

Раскалённый июльский воздух колыхался, вибрировал, плавно струился вдоль зданий, искажая контуры. Прозрачным гелем плыл над мягким, как пластилин, асфальтом, а вскоре исчез и он. На площади и прилегающих улицах остались люди и цветы. Очень много людей, но ещё больше цветов. Тротуар у театра напоминал гигантскую клумбу. Он скрылся под пурпурными розами и кроваво-красными гвоздиками. Худощавая женщина с проседью в элегантно уложенных волосах прикрывала зонтами (неизвестно откуда в такую жару взявшимися) увядающие под солнцем цветы. Люди стояли повсюду, а с крыш домов свисали головы и ноги.

Вокруг зависла неподвижная, плотная, почти осязаемая духота. Парило от стен домов и неприлично тесно сгрудившихся потных тел. Последнее – особенно напрягало Пола. Страшно хотелось пить, но нечего было и думать пробиться к киоскам. Пол боялся потерять в толпе Лизу. Одной рукой он крепко держал её за запястье, а другой щёлкал, не переставая, кнопкой новенького CANON. Он торопился сделать как можно больше снимков для репортажа: площадь, здание театра, люди на карнизах домов – плотными рядами, как птицы на высоковольтных проводах. Прощание с поэтом превращалось в политическую акцию гражданского неповиновения. Причёсанная и умытая, вычищенная к Олимпиаде Москва взъерошилась тысячами непокорных.

На площадь, раздвигая толпу, гусеницей вползла колонна грузовиков с брезентовым верхом. Откинув бортики, из них посыпались люди в белых форменных рубашках и в кепи с красными околышами. По-военному расторопно сгрузили металлические решётки, выставили конвой, оцепили площадь, отгородили театр. Внутрь теперь пропускали по два человека. Толпа возмущённо загудела, волной качнулась вперёд и снесла металлические заграждения, а малая часть её, как паста из тюбика, вдавилась в распахнутые двери театра. Металлический голос из рупора, сопровождаемый шумом и треском, настойчиво призывал всех разойтись.

Два милиционера, выполняя приказ, вскарабкались по фронтону театра. Расколотив дубинками стекло, сбивали чёрно-белый – тупоносыми ботинками в лицо поэта – фотопортрет в окне второго этажа.

– Что же вы, сволочи, делаете?! Оставьте его в покое! Фашисты! – выкрикнул из толпы мужской голос.

Сначала десятки, а потом всё больше голосов подхватили последнее слово и скандировали его с упоением, с ненавистью чётко проговаривая три слога. Появились пожарные машины. Людей разгоняли водой из брандспойта. Мощной струёй цветы смыло с тротуара. Раздавленные бутоны красных гвоздик и пурпурные лепестки роз поплыли под ноги толпе – в тусклом свете угасающего дня стекали кровавыми ручьями. Люди не расходились. Вынужденные топтаться по цветам, они превращали их в грязное месиво, скользили и падали на колени в свою растерзанную любовь к кумиру, подарившему им запах свободы.

Пол, приподняв Лизу, поставил её на подоконник высокого окна барочного особняка, увитого причудливыми барельефами. Девушка стояла в оконном проёме во весь рост – босая, в соблазнительно облепившем фигуру мокром платье. Тёмно-русые волосы потемнели от воды и змейками струились вдоль лица на плечи и спину. Блики света от уличных фонарей и автомобильных фар скользили по ней, выхватывая то блестящие медовокарие глаза, то восхитительно изогнутый кверху уголок рта. От стен, раскалённых дневной жарой и залитых холодной водой из пожарных шлангов, едва заметно парило, создавая вокруг неё чарующую дымку – волнующее марево таинственности, знаменитое пресловутое леонардовское сфумато. Арочный оконный проём в кудрявых завитках лепнины напоминал дорогую раму, в обрамлении которой стояла юная Джоконда, попавшая под дождь. Джоконда, шагнувшая с полотна сквозь века, но не та, всем известная, заточённая в саркофаге Лувра под бронированным стеклом, а другая – Айзе-луортская, которую Пол ещё подростком видел в доме Генри Пулитцера. Такой он и запомнил Лизу навсегда.

И все последующие семь дней в Москве существовала только она, словно не было больше никого вокруг. Она пахла травами, и ландышами, и солнечным лугом. Он запоминал её губами. Ночи были упоительно-бессонными, и дни тоже – переполненные счастьем. Неделя пролетела в сладком бреду. Он не задумывался о дальнейших отношениях, отдавшись лёгкому и пьянящему чувству, оставаясь, как всегда, верным себе: никаких планов и обещаний. Ему казалось, что он знал её всегда, ещё до Москвы. Сыграло ли здесь роль загадочное сходство?

Иногда Пол задаёт себе вопрос: в кого же он тогда влюбился – реальную Лизу или незнакомку, пленившую Леонардо? Ни подписи, ни имени, ни эскизов, нет упоминаний в записях – только портрет, с которым не захотел расстаться. Может, Пол, как и другие, оказался под гипнотической властью романтизированной легенды? «Улыбка, в которую опасно влюбиться, но не влюбиться нельзя», – подумал он чужими словами. Но неужели тайна обаяния женщины, её вечная суть шифруется мимикой, особенным сокращением лицевых мышц? Пол осознаёт абсолютную случайность их встречи. Если бы не загадочное сходство Лизы с той женщиной, в которую когда-то был влюблён средневековый художник, вряд ли бы он обратил на неё внимание. «Благословление Леонардо, – усмехается он и спрашивает себя: – А если бы повстречалась другая, похожая на… да хотя бы на Чечилию Галлерани?» Но он не любит сослагательное наклонение, предпочитая утвердительную форму.

Их семидневная любовь оборвалась внезапно. Они случайно встретились, но также и расстались. Оба случая, как близнецовая пара, как двойники, как Лиза и Джоконда.

Эрмитаж и основную регату на Неве Пол планировал заранее. Оказалось, Лиза никогда не бывала в Ленинграде. Накануне события, перевернувшего их жизнь, он купил два билета на вечернюю «Красную стрелу» до Ленинграда. Лиза уехала утром в Химки забрать кое-что из вещей, оставленных у родственников. За час до отправления поезда они должны были встретиться на перроне Ленинградского вокзала.

Ресторан отеля, куда Пол спустился позавтракать, был почти пуст, а его ожидал сюрприз. За крайним столиком у окна сидел перед рюмкой коньяка и что-то быстро строчил в блокноте Иржи Скорцела – вечно взъерошенный синеглазый чех, злой, непримиримый ко всякой лжи. На Олимпиаду Иржи приехал с аккредитацией журналиста от французской «LE FIGARO». Он эмигрировал из Праги во Францию двенадцать лет назад. Пражская весна определила его судьбу. Унижение, испытанное им в те дни от беспомощности перед танками на Староместской площади, он так и не смог простить. Несмотря на то, что в эмиграции всё у него сложилось чудесным образом – получил университетское образование в Сорбонне, работу в престижном журнале и жил в лучшем городе Европы, – Иржи ничего не забыл.

Пол, напротив, был миролюбив. Заснеженная и загадочная «одна шестая часть суши» давно будоражила его воображение. Он немного знал о советской империи – только то, что освещалось в американской прессе, но хорошо понимал, что такое пропаганда. И ещё он привык безоговорочно доверять только своим глазам и ушам. Будучи человеком мыслящим, считал необходимым критиковать правительство и президента. Объявленный Картером бойкот Московской Олимпиады, разумеется, не поддерживал. Поэтому в Москву приехал как рядовой американец, искренне веря, что железный занавес может рухнуть, если народы будут встречаться в честной спортивной борьбе, не замешанной на политических интригах. Ну чем не «посол мира»? Во всяком случае, ещё вчера он ощущал себя таковым, а сегодня, неторопливо потягивая грузинское вино в ожидании бифштекса нужной прожарки, рассказывал другу об увиденном на Таганской площади. Привыкший полагаться лишь на собственные ощущения, он получил наглядный урок расправы над инакомыслием, впитал его всеми чувствами, включая осязание и обоняние.

– Я понял, люди могут простить многое, но только не своё унижение, – делился он с Иржи. Тот снисходительно подтрунивал над его политической наивностью, но Пол не пытался протестовать и обижаться, всё ещё пребывая в плену эмоций. – Никто не забывает и не прощает унижения, – повторил он.

– Да, но не рабы, привычные целовать свои кандалы… Хочешь новых впечатлений? – засмеялся Иржи.

Профессиональное любопытство победило – Пол не устоял перед возможностью запечатлеть на фото и другие факты попрания свободы, а по возвращении домой сделать пару громких репортажей.

– К вечеру вернёмся, – заверил его чешский друг.

Двое молчаливых русских, Сергей и Слава на раздолбаном авто, которое они называли «шестёркой», подхватили их с Иржи у отеля. Они долго ехали по Ярославскому шоссе, миновали коробки скучных новостроек и промзону с подстанциями электроустановок, разрушенные корпуса завода, дымящие жерла тепло-станции, башни элеватора и золотистые барханы зерна. Потом пошли нищие деревни. Ни газонов, ни клумб, ни асфальта. Вокруг приземистых, вросших в землю домов, почерневших от времени (и беспробудного пьянства хозяев), только ряды окученного картофеля. Пол заметил, что дома в России старятся также некрасиво, как и люди – до срока превращаясь в рухлядь.

– За сто первый километр, – усмехнувшись, ответил ему Сергей на вопрос, куда они едут. Хотя по спидометру уже отмахали все двести, удивился Пол, а Иржи пояснил:

– Советская метафора. Русские так называют выдворение за пределы Москвы нежелательных элементов.

Часа через полтора свернули с шоссе на просёлочную дорогу, километров десять проскакали по ухабистым рытвинам и вынырнули за лесом в чистом поле, заросшем бурьяном. Невдалеке три полуразвалившихся барака из красного кирпича, крытых чёрно-рябым замшелым шифером. Территория обнесена колючей проволокой в рост человека, но ни смотровых вышек по углам, ни конвойных с автоматами Калашникова и собаками Пол не заметил. Возле бараков бродили люди. Они здесь жили. Ветер полоскал брюки, трусы и рубахи, развешанные на провисших проводах между столбами линии электропередач. Из котелков над кострами поднимался пар. Рядом играли дети.

– Это и есть «сто первый километр», – подмигнул ему Иржи, указывая рукой на поселение.

– Кто они? Русские заключённые? – спросил Пол, расчехляя видеокамеру.

– Нежелательные элементы, собранные с улиц: пьяницы, проститутки, психбольные, бездомные, инвалиды, которых в Москве как бы нет. Вывезены сюда перед Олимпиадой.

– Они не преступники? – уточнил Пол, переключив рычажок приближения. Перемещая камеру, он снял на большом увеличении панораму, запечатлел крупным планом бараки и людей.

Завидев машину, к проволочной ограде направились трое мужчин в застиранных майках и трикотажных штанах, сучьим выменем обвисших на задах и коленях. Пахнуло густым перегаром. Сергей подошёл к ним поближе.

– Это иностранные журналисты, – кивнул он в сторону Пола и Иржи, – хотят вас сфотографировать. Согласны?

– А па-звольте полюбопытствовать, какие издания они представляют, – изрёк клошар с клочковатой щетиной на опухшем лице. Услышав ответ, придал важность обрюзгшему лицу и процедил через дырку в передних зубах:

– Передай, – кивнул он в сторону Пола, – русские Родину не продают, а ихнего грёбанного Картера мы в гробу имели б*…, много и неоднократно, – закончив длинным отборным матом. И ещё раз сплюнул, театрально развернувшись к ним спиной.

Иржи хмыкнул, отошёл к машине, вернулся с двумя бутылками «Столичной». Увидев водку, клошары оживились, не сводя глаз с продолговатых поллитровок с красно-золотыми этикетками.

– А теперь покажешь, где можно пройти? – спросил Иржи.

Патриоты суетливо рванули в заросли борщевика, раздвигая высокие мясистые стебли с белоголовыми зонтиками. Остановились невдалеке, жестами приглашая следовать за собой. Метрах в ста пятидесяти от машины ржавая проволока, перекушенная кусачками в нескольких местах, широко разогнутая по сторонам, позволяла пройти на огороженную территорию. Вход, он же выход, скрытый за высокой травой, был доступен, но люди почему-то не уходили, удивился Пол.

– По утрам менты перекличку проводят, – пояснил пожилой инвалид. Отталкиваясь омозолелыми, как старая кирза, кулаками, он перемещал на низкой деревянной тележке в тень барака обрубленное тело, с трудом передвигаясь по вздыбленному пересохшими комьями земли полю, когда-то вспаханному, но непонятно почему заброшенному, заросшему репейником и осотом. Безногий инвалид был трезв и дружелюбен, охотно позволил сфотографировать себя. Рассказал на камеру, как лишился ног в пятьдесят втором на лесоповале, замерзая под упавшим с платформы бревном, а сюда его вывезли из Москвы месяц назад, вместе с алкашами и проститутками.

– За что? Да, едри твою за ногу, вот за это самое… – он ткнул пальцем в пах с закатанными валиком штанинами, – чтобы, бля, не мозолил глаза иностранцам. Не распугал гостей столицы, раскудри твою черешню, – беззлобно засмеялся он.

– А что здесь делают дети?

– А живут с мамками. Вывозят-то семьями.

– Что будет с теми, кто уйдёт? – расспрашивал Пол, отъехав камерой, он вписал калоритную фигуру инвалида в «золотое сечение».

– Объявят в розыск. А куда бежать? Олимпиада закончится, и отпустят. На кой ляд мы им здесь сдались? – разъяснил мужчина.

Перебравшись в тень барака, он поправил на костистом носу очки, обмотанные по центру дужки синей изолентой, вытащил из-под себя толстый потрёпанный журнал в голубой обложке. Пол опять включил режим панорамы, удерживая объект в кадре.

Он отметил, что происходящее не пробуждает в инвалиде ни негодования, ни протеста. Происходящее для него обыденно и привычно, а значит, совершенно естественно. Дела житейские.

К отправлению поезда Пол опоздал на сорок восемь минут. Лизы на перроне не было. Он нисколько не сомневался в том, что она долго ждала его, тревожилась, не находила себе места, потом развернулась и ушла. Он представил себе, как она, нервно накручивая прядь волос на палец, то и дело поглядывает на стрелки круглых часов, вмурованных над входом в здание, ещё не веря в его предательство. А что должна была она думать, не зная правды?

Когда раздосадованный на себя и Иржи, в большей мере – на него, Пол направлялся к стоянке такси на привокзальной площади, из толпы вынырнули двое в белых форменных рубашках и кепи с красными околышами. Крепко придерживая за локти, вежливо пригласили проехать с ними в отделение. Кратко пояснили: «Для установки личности». Личность его установили быстро. При досмотре вещей изъяли фотоаппарат, несколько непроявленных фотоплёнок и блокноты с путевыми заметками о жизни в Союзе.

Официальное обвинение ему предъявили через сорок восемь часов по статье «шпионаж». Оказалось, он посещал стратегические объекты, не имея на то официального разрешения.

Доказательство его невиновности заняло больше года. Дяде Джону пришлось привлечь лучших адвокатов Нью-Йорка и раскошелиться на солидные гонорары.

Но за семнадцать месяцев, проведённых в Лефортово, Пол неплохо овладел просторечным русским сленгом.

А сейчас, спустя почти тринадцать лет, он стоит на лестничной площадке парадной лестницы медицинского института в заштатном сибирском городе и не знает, как рассказать Лизе обо всём, что случилось с ним тогда, и – главное – объяснить, зачем он здесь теперь.

 

Глава тринадцатая

Возвращение

ТОМСК. АПРЕЛЬ 1993 ГОДА

Любой отрезок времени имеет свой вкус, запах и неповторимую мелодию. Июль восьмидесятого для Лизы навсегда связан с ореховым привкусом рокфора, терпко-кисловатым бордо Шато Сутар Сент-Эмильон из узкой бутылки с покатыми плечиками и ложбинкой для осадка, медовым ароматом цветущих лип и голосом Барбары Стрейзанд с её «Woman in Love». Это была её маленькая тайна: фото в старом учебнике анатомии и звучащее в ушах неповторимое серебристое сопрано:

«With you eternally mine in dreams there is no measure of time. We planned it all at the start that you and I would live in each other’s hearts. We may be oceans away. You feel my love and I hear what you say. No truth is ever a lie. I stumble and fall but I give you it all…» 1

Фотография всегда лежала в старом учебнике анатомии на пятьсот седьмой странице, между гипоталамусом и промежуточным мозгом, куда она её засунула, вернувшись из Москвы. В книгу никто, кроме неё, не заглядывал. Цветное моментальное фото, сделанное уличным фотографом на фоне Большого театра у фонтана. Он – загорелый, в спортивной рубашке «поло», удлинённые волосы кажутся выгоревшими. Руки, занятые мороженым – эскимо «Ленинградское» – вытянуты вперёд. Стояла чудовищная жара, таяло не только мороженое – таял асфальт. Её волосы ветром отнесло назад. Они смеются оттого, что эскимо потекло и есть его совершенно невозможно. Вот оно – счастье, думает Лиза. На фотографии она смотрит не в объектив, а на Пола и улыбается широко и открыто, а не как обычно – уголком рта, не разжимая губ. Как никогда и никому больше… Она вообще тогда не сводила с него глаз, не верила, что смогла затмить других.

Огромный жёлто-мраморный вестибюль гостиницы «Космос» привёл её в оторопь. Сначала она споткнулась о непроницаемо оценивающий взгляд швейцара на синие джинсы, украшенную вышивкой льняную распашонку и босоножки на платформе. Ей не хватает столичного блеска, поняла Лиза. Пока Пол долго и терпеливо объяснялся с администратором – дамой, давно за пятьдесят, взглянувшей на неё с брезгливым интересом, она осмотрелась. У барной стойки толклись три ярко-раскрашенные девицы в вызывающе коротких юбках. Подавая ключи от номера, администратор изогнула губы в слащавой улыбке, с превосходством чопорной благовоспитанности. Лиза покраснела, запоздало растолковав оценивающие взгляды персонала. Ей захотелось стать незаметной: съёжиться, уменьшиться вдвое или даже вовсе исчезнуть. Пол, почувствовав её смятение, обнял за плечи и провёл в лифт. Рядом с ним она чувствовала себя маленькой и защищённой. Они поднялись на четырнадцатый этаж. Прошли по ковровой дорожке довольно узкого коридора в номер.

Пол медленно наклонился к ней, коснулся лица горячими губами, ненасытными и требовательными. Сердце Лизы отчаянно колотилось. Она умирала в его объятьях и вновь воскресала.

Охваченная нежностью, Лиза боялась наскучить ему, боялась, что эта неделя окажется одним из снов, которые заканчиваются ничем. Счастье переполняло её, но не покидало ощущение, что всё это временно, ненадолго. Так и случилось. Их семидневная любовь прервалась внезапно. Она вычеркнула его из жизни, но не смогла вычеркнуть из памяти. От того лета остаются яркие воспоминания, как вспышки протуберанцев, фотография и Пашка. Нестерпимо-жгучая обида отвергнутой женщины давно растворилась в истории с гэбистами, прояснившей внезапное исчезновение Пола, и только горьковатый привкус несбыточных ожиданий изредка бередит душу. Вчерашний звонок из небытия всколыхнул прошлое, но Лиза удивляется вялости своих чувств. Произошло то, о чём она запрещала себе даже мечтать: Пол умоляет о встрече, но его голос оставляет её бесстрастной, а просьба – безучастной. У неё совсем не осталось эмоций – даже на него. Она старательно избегает догадок о причинах его появления в Томске.

Тяжёлый, в твёрдой обложке мышиного цвета учебник анатомии изрядно потрёпан на сгибах и уголках. На пятьсот седьмой странице между гипоталамусом и промежуточным мозгом пусто. Она несколько раз перелистывает книгу, переворачивает и трясёт, удерживая за крылья обложки, но фотография не выпархивает к ногам. Отсутствие фото Лизу не огорчает – она сразу догадывается о связи между пропажей снимка и Пашкиным исчезновением. Это только подтверждает её вчерашнее предположение. «Если сын обнаружил фотографию, то не мог не заметить своего сходства с Полом. Он всё понял и захотел разыскать его, решил, что отец живёт в Москве. Но если Пашка его ищет там, а Пол появляется здесь, возможно, ему что-то известно о сыне? – рассуждает она. – Это нелепость: он даже не знает о его существовании», – говорит часть её мозга, но утренняя решимость – не встречаться с Полом – уже поколеблена. Через несколько минут она назначает ему встречу. Только ради сына.

Спустя полчаса раздаётся звонок. Лиза знает, что это Пол, и, прежде чем открыть дверь, идёт к зеркалу, подчиняясь извечному женскому инстинкту – поправить прядь волос при виде небезразличного ей мужчины. Приблизив лицо к зеркальной глади, она отмечает приметы безжалостного времени, рассеянно проводит расчёской по волосам, осознавая, что намеренно оттягивает минуту встречи. Повторный звонок звучит уже требовательно, и Лиза повинуется ему. Идёт к двери. Пол имеет на это право, решает она.

Они долго – кажется, целую вечность – смотрят друг на друга, узнавая себя прежних. Он переступает порог, и только сейчас она замечает в его руках охапку ландышей, необычайно крупных. Пол сокрушался тогда, что в июле в Москве не достать её любимых цветов – нежно-фарфоровых колокольчиков эльфов, застывших жемчугом капель крови святого Леонарда, слёз Богоматери по распятому сыну. Он задаривал её розами, царственно-роскошными, всех оттенков красного. «Он до сих пор всё помнит», – думает она, и волна счастья захлёстывает её, почти как тогда.

– Лиза, у нас гости? – спрашивает Миша, появляясь в тесной прихожей. Лиза отступает в сторону.

– Знакомьтесь. Мой муж – Михаил. А это – Пол. Он вчера нам звонил, – говорит она Мише.

Он протягивает руку Полу, но тот не замечает его жест, продолжая разглядывать Лизу, потом спохватывается, одаривая всех широкой улыбкой, вручает ей цветы и пожимает руку Мише.

– Проходи в комнату. Я сейчас, – говорит она Полу, заметив удивлённый взгляд мужа – её фамильярное «ты» к незваному гостю озадачивает его.

Первым делом она ставит ландыши в вазу с водой, погрузив лицо в их прохладно-нежный аромат, и на секунду представляет себя в объятиях Пола, а подняв глаза, видит перед собой Мишу с немым вопросом в глазах.

Чайный столик Лиза сервирует в гнетущем молчании. Пол с любопытством разглядывает давно ожидающую ремонта её спальню-гостиную с этими ужасными обоями в «скромненький синий цветочек». Миша каменным изваянием застыл в дверном проёме.

– Как ты узнал? – спрашивает она Пола, успев нафантазировать с десяток вариантов загадочной связи между его появлением и исчезновением Пашки. Она почти уверена в чудесном завершении этой истории: Пашка каким-то образом разыскал Пола, и вот он здесь. Они оба здесь.

– Я нашёл твою фотографию в Интернете, и вот я здесь, – подтверждает Пол, бросая быстрый взгляд на Мишу, – в клинике, где ты работаешь мне дали твой номер. Я очень хотел тебя видеть.

– А где Паша? – она недоговаривает фразу, уловив промелькнувшее недоумение в его глазах, и мгновенно никнет, понимая всю безрассудность охватившей её надежды.

– Кто это? – спрашивает Пол.

Минуту она ещё сомневается, потом решительно направляется к книжному шкафу и кладёт перед Полом альбом с Пашкиными фотографиями. Не щадя ничьих чувств, отчётливо, почти по слогам проговаривает:

– Это Павел – наш сын, – обернувшись к Мише, бросает: – Пол – отец Паши. – И вновь Полу: – Пять недель назад он исчез, – Лиза намеренно делает паузу, давая время на осмысление сказанного. Выждав немного, продолжает:

– Теперь о самом важном – исчезла фотография, та, на которой я и Пол. Думаю, Паша мог отправиться на поиски отца, вероятней всего, в Москву – на фото ведь Большой театр, – неуверенно заканчивает она и растерянно замолкает. Обводит взглядом лица мужчин: непроницаемое у Пола, молча перелистывающего альбом и уныло-отрешённое у Миши, подпирающего плечом дверной косяк. Лизе кажется странным, что он совсем не удивлён. Прерывая тягостное молчание, она спрашивает:

– Миша, а ты что думаешь?

– Думаю, вряд ли… Про снимок Пашка знал давно, – сообщает он и минутой позже, не сумев справиться с уязвлённым самолюбием, добавляет: – Да и я тоже. Он давно откопал эту фотографию, интересовался, кто рядом с тобой.

– Когда? И что ты ему сказал? Не тяни, Бога ради…

– А что я мог сказать? Ровным счётом ничего! Было это месяца три назад, нет, постой, сразу после Рождества. Помнишь, я приезжал на конференцию?

– Он мог навести справки. Если спрашивал у тебя, значит, и у родителей тоже.

– Лиза, я всё правильно понимаю? Этот мальчик, – напоминает о себе Пол, удерживая альбом в руках, – есть мой… сын? И ты не знаешь, где он? Почему?

Она осознаёт, что надо сделать скидку на ментальность, на англоязычное построение фразы, но в словах Пола сквозят претензия и упрёк ей, не сумевшей сберечь их сына. Лиза не отвечает, опасаясь, что голос предательски дрогнет. Подхватив остывший чайник, она проскальзывает мимо Миши на кухню. Шум воды из открытого до упора крана заглушает уже несдерживаемые слёзы. Пока греется чайник, Лиза смывает в ванной ледяной водой следы обиды и потекшую тушь, припудривает нос, прислушиваясь к разговору, переходящему на повышенные тона. Зная Мишину запальчивость, торопится в комнату – сейчас не время для выяснения отношений.

– Чтобы обратиться в справочную службу, ему нуж-но знать фамилию и имя Пола, – продолжает она с того места, где прервалась, – наверняка он спрашивал об этом бабушку или деда. Так? – Лиза испытующе смотрит на Мишу, но он не отвечает. Закуривает новую сигарету.

Он явно ведёт себя неадекватно, даже принимая во внимание всю пикантность ситуации: нервничает сверх меры, смолит сигарету за сигаретой, причём в комнате, с досадой думает Лиза и, не дождавшись ответа, набирает номер родителей. При упоминании имени внука мама теперь всегда срывается на слёзы. Через несколько минут молчания, прерываемого её судорожными всхлипываниями, Лизе удаётся выяснить, что в январе Пашка действительно интересовался именем человека «на том самом фото».

«Почему же он не спросил меня?» – растерянно думает она.

– Не хотел обидеть, ведь он тебя обожал, – отвечает Миша, читая безмолвный вопрос на её лице.

Она вздрагивает и поднимает глаза, пытаясь понять, что именно так неприятно царапнуло слух. Он говорит о Пашке в прошедшем времени, понимает Лиза. Стилистически всё правильно, но последняя фраза должна звучать иначе. Всего лишь одно слово, но оно пугает. Не обожал, а любит и ждёт, где бы он ни был, её мальчик. Случайная оговорка Миши мгновенно отдаляет их: между ними возникает отчуждённость, словно этой фразой он расписался в своём неверии…

– Исключаете ли вы киднеппинг? – спрашивает Пол, изучая Пашкины фотографии.

– Думаю, да. Требований выкупа до сих пор не было, – отвечает Миша.

– Кто его ищет? Только полиция?

– Да.

– Но в милиции по сути прекратили все поиски, – добавляет Лиза.

– Надо привлекать детектива. Это возможно сделать в этом городе?

– Думаю, было бы правильнее обратиться в московское детективное агентство, если мы хотим…

– Это разумно, – перебивает Пол, – но надо скорее быть в Москве, если есть предположение, что мальчик отправился туда. Лиза?

– Я согласна с тобой, – говорит она.

– Но ты не можешь поехать сейчас, – заявляет Миша, – утром звонил следователь: в одной из больниц Барнаула объявился мальчик с амнезией, по всем приметам похож на Пашу. Нам с тобой необходимо ехать туда. Велика вероятность, что это он.

Он голосом так подчёркивает это супружеское «нам с тобой», что всем становится ясно: есть они, и есть Пол. Отдельно от них.

– А почему я узнаю об этом только сейчас? – удивляется Лиза.

– Балабанов сообщил. Информация прошла в утренней сводке. Ты ещё спала, а потом у меня просто не было возможности рассказать, – он кивает в сторону гостя.

– О-кей, – вмешивается в разговор Пол, – Михаил прав, надо проверять все версии. Я могу ехать в Москву один, искать хорошего детектива, но это возьмёт много времени.

– Так, в самом деле, будет лучше, – поддерживает его Миша, и Лиза не возражает. Ещё вчера в милицейском коридоре она леденела от полной безысходности, а сегодня у них сразу две версии – две надежды. Если Пашка не в Барнауле, то в Москве. Она верит: чудесное, почти мистическое появление Пола именно в тот момент, когда он больше всего здесь нужен – неспроста. Она… Они… обязательно найдут сына.

 

Глава четырнадцатая

Донос

ФЛОРЕНЦИЯ. 1476 ГОД

Леонардо не спал, дожидаясь полной тишины в доме, когда можно будет незаметно уйти. Вечером забегал художник Антонио Поллайоло сообщить, что в больнице при монастыре Санта-Мария-Нуова появился труп бродяги. За два флорина сторож мертвецкой дозволял всю ночь проводить анатомирование. Прежде они платили могильщику, каковой доставлял выкопанные, уже мумифицированные трупы, но Леонардо убедил Антонио, что гораздо лучше изучать строение тел, покуда те ещё не затронуты тленом. До слуха донёсся сбивчивый шёпот из соседней комнаты, где жили младшие подмастерья. Разговаривали двое:

– А ещё он говорил, что у мужчин двадцать четыре ребра, как и у женщин, а не двадцать три. Лоренцо, ты ему веришь? – громко шептал двенадцатилетний Джованни.

Леонардо догадался, что речь идёт о нём, но продолжал прислушиваться.

– Я верю Святому Писанию, – недовольно отозвался Лоренцо ди Креди.

Ему семнадцать, он усерден в молении – не пропустил ни одной службы, а Леонардо стал чуждаться, осуждая оного за анатомические опыты.

– В городе говорят, он такой же еретик, как и безбожник Зороастр. А ещё, – шёпот становится глуше, – они по дьявольскому наущению смастерили летающую машину. Как думаешь, она взлетит? – спросил Джованни и сам же ответил: – А я думаю, если и взлетит, то не без помощи лукавого.

– Бог создал человека о двух ногах, не дав ему крылья, – уклонился от ответа Лоренцо, громко зевая, – пора спать, Джованни.

Наконец шёпот в соседней комнате стих, а вскоре послышалось сонное дыхание мальчиков и стрекот сверчка, выползшего из щели потолочной матицы. Леонардо выждал еще немного и, стараясь не шуметь, достал с полки несколько свечей – ночь предстояла длинная. Закутавшись в чёрный плащ, он выскользнул на улицу.

Антонио Поллайоло, державший боттегу неподалёку от моста алле Грацие, ожидал его на углу виа делла Леоне. Не зажигая свечей, они устремились к больнице Санта-Мария-Нуова. Долго петляли узкими улочками, избегая встречи с ночным дозором или случайным прохожим.

По дороге Леонардо рассказал Антонио про разговор мальчишек, подслушанный ночью. Надо быть осмотрительней. Хотя нравы во Флоренции свободные – инквизиция не бесчинствовала, как в иных местах, – анатомирование человеческих тел святые отцы порицали.

– Слышал я, что в медицинском университете Падуи студентам строение человека показывают на собаках, – сказал Антонио со смехом.

– Потому у их лекарей только собаки и выздоравливают, – усмехнувшись, отозвался Леонардо.

К врачебному ремеслу он относился без должного почтения и с опаской. Считал величайшим несчастьем сделаться больным и попасть в руки к невеждам, возомнивших себя эскулапами.

Они миновали площадь Витторио Эммануэле и старый рынок, еврейский квартал, обойдя по правую сторону Баптистерий, вышли по виа делла Банчи к монастырю Санта-Мария-Нуова. Перед тем как проскользнуть под арку, где в монастырском дворе пряталась пристройка больницы, заметили тень, метнувшуюся за угол дома.

Сторож покойницкой при больнице долго и с великой тщательностью рассматривал монеты, поднеся к свече, пробовал на зуб и, завязав наконец в угол шейного платка, провёл Леонардо и Антонио в мертвецкую – тёмную, без единого окна кладовую человеческих тел. На каменной скамье лежали останки бродяги. Сладковатый воздух тлена уже заполонил помещение. Их ждала тяжёлая и отвратительная работа. Но без оной невозможно отразить на холсте все сгибы и напряжения мышц тела. Факел из навощённой пакли горел ровно, хотя света для рисования давал недостаточно. Здесь же на лавке, подле трупа, укрепили в плошке две восковые свечи, горевшие лучше, чем сальные, – без копоти и чада. Третью свечу Леонардо растопил в глиняной кружке и кистью из конского волоса нанёс тонкий слой воска себе на тыльные стороны ладони и между пальцев.

– Зачем это? – спросил удивлённый Антонио.

– Сделай так же. При неосторожном порезе это защитит твою кожу от яда, что скопился у него в тканях, – Леонардо кивнул головой в сторону трупа.

Он пробовал работать в кожаных перчатках, но в них трудно было выделять мельчайшие жилки, сосуды и нервы, расположение коих относительно друг друга Леонардо тщательно зарисовывал.

– Смотри, как начинаются и оканчиваются мускулы – всегда на соприкасающихся костях и никогда на одной и той же, иначе они ничего не могли бы двигать, кроме самих себя, – пояснил Леонардо другу1.

– Думаю, на сегодня достаточно будет зарисовок мышц и мест их крепления?

– Уж коли мы здесь, разве не любопытно тебе узнать, как устроены органы, коими мы дышим? Смотри, как всё удобно устроила природа – вот это похоже на дерево. Помоги-ка мне отделить от частиц плоти и жира. Не повреди!

Леонардо принялся зарисовывать лёгкие и гортанную трубку, высвободив их из грудной клетки трупа и уложив на скамью для удобного рассмотрения.

– Знаешь ли ты, Антонио, отчего умирают старые люди?

– От старости, вестимо, – рассмеялся Поллайоло.

– Ну а что есть, по-твоему, старение? Смотри, – Леонардо выделил самый крупный сосуд, прятавшийся рядом с позвоночником, и рассёк его вдоль – сверху донизу. Аккуратно очистил ножом и ветошью от сгустков крови, – смотри, Антонио, видишь жёлтые наросты внутри закрыли просвет сосуда? Сие и есть старость. Наросты оные не пропускают к органам питающую их кровь, отчего таковые дряхлеют и отмирают со временем.

– Зачем тебе это, Леонардо? Живописцу достаточно знать, как натягиваются мышцы при сгибании или разгибании.

– Для пользы неучей, кои берутся врачевать, не зная, как устроено тело, – ответил Леонардо, – сделаю рисунков поболее, а затем составлю анатомический трактат.

Где обитает душа при жизни человека, он пока не обнаружил, но одно знал наверняка: если душа человека беспорядочна и хаотична, то беспорядочно и хаотично само тело, в коем оная обитает2. Вскрытие трупов бездомных бродяг и преступников с их вялыми, истончёнными мышцами, полусгнившими лёгкими и разрушенной печенью навели его на сию мысль. Он был убеждён, что красивые души ищут себе пристанище в красивых телах.

Домой возвращались при блекнущих на небе звёздах, и Антонио рассказывал:

– Доменико Гирландайо3, будучи три дня назад в палаццо Веккьо, похвалялся своей работой, уверяя, что он со своими братьями сможет покрыть фресками все стены города.

Леонардо промолчал. Быстро работать он не умел, а всякий намёк на медлительность, над коей в городе многие подсмеивались, казался ему весьма обидным, потому не сдержался и ответил сердито:

– Возможно, я буду владеть меньшим, чем сие удаётся практичным людям или тем, кто стремится к быстрому обогащению, – помолчав минуту, добавил: – Если хочешь избежать упрёков со стороны людей понимающих и отобразить вещь подлинно, то нельзя пренебрегать изучением этой вещи, как делают многие стяжатели.

Леонардо никогда не сидел праздно, ему всегда не хватало времени, кое бежало слишком быстро – он не поспевал за ним. Разговор с Антонио напомнил о последнем обещании Америго Бенчи приступить завтра к работе над портретом его дочери Джиневры. Портрет заказан банкиром по случаю свадьбы ещё месяц назад, и откладывать дальше никак нельзя. Алтарный образ «Благовещение» в ризницу женского монастыря Сан-Бартоломео почти закончен, но рука Марии вышла костистой, будто птичья лапа, а крылья архангела слишком мускулисты и, пожалуй, тяжелы для него. Надо бы переписать заново.

Когда проходили по площади Санта-Кроче, Антонио спросил, продолжает ли он бывать у Тосканелли4. Несколько лет назад Бенедетто Аббако привёл его в дом, где по четвергам бывал сам Леон Альберти5, книгу коего Леонардо давно изучил от корки до корки. И инженер Чекка Флорентиец, и астроном Карло Мормокки. Все они, как и старый Тосканелли, прислушивались к суждениям Леонардо. В этом доме он не был чужим и охотно делился соображениями по устройству мироздания, кои рождались в его голове или являлись во сне. Он всегда знал, что Земля – не центр Вселенной, а только светило, как и другие, видимые на небе. Он уверен, что пространство беспредельно; причина морских приливов кроется в Луне, но доказать сии предположения, дабы в них поверили и другие, можно либо математическими расчётами, либо опытным путём. Полагая, что земля и море перемещаются, будучи в Винчи, отыскал раковины морских животных высоко в горах, там, где вершины скал целуются с облаками, чем и подтвердил свою правоту. «Всё должно подкрепляться либо опытами, либо расчётами», – сообщил он Антонио итог своих мыслей.

* * *

Под утро, когда сон особливо крепок и сладок, а звуки кажутся громче, чем есть на самом деле, стук сапог в кованные железом двери, прямиком с улицы ведущие в мастерскую, переполошил всех обитателей боттеги Вероккьо. Полуодетые ученики и сам Маэстро, закутавшись в простыню, сбежались к запертой на несколько засовов двери. Торопливо зажигали свечи.

– Именем Подесты и Синьории свободной Республики, – потребовали солдаты открыть дверь.

Кровь отлила от лица Вероккьо, бледность коего не могла скрыть даже предрассветная мгла. Он кивком головы велел слуге отпереть засовы. Двое солдат в красно-жёлтых мундирах, стуча каблуками, ввалились в мастерскую:

– Леонардо, сын нотариуса Пьеро да Винчи, здесь живёт?

– Что вам угодно? – выступил вперёд Леонардо, спиной ощущая взгляды товарищей.

– Собирайся! Живо! – гаркнул солдат с той бесцеремонностью, кою приобретают люди невеликого ума, будучи «при исполнении».

– Потрудитесь объяснить, в чём моя вина, – потребовал Леонардо.

– Судьи объяснят, – хмыкнул стражник, – собирайся да поживее.

Леонардо обвёл взглядом лица друзей, коих давно считал своей семьёй. На побледневшем лице Лоренцо ди Креди он прочёл только испуг и осуждение. Мальчик потупил взор. Мастер Вероккьо глаза не отвёл, но во взгляде учителя Леонардо не увидел ни поддержки, ни сочувствия, столь необходимых ему в эту минуту. Кто-то из младших подмастерьев принёс его верхнюю одежду – симарру из кордовой ткани цвета алой киновари и башмаки из телячьей кожи с широкими отворотами.

В четыре утра улицы Флоренции не столь многолюдны, как днём, но молочники, зеленщики, лавочники пялились во все глаза на Леонардо, бредущего меж двух стражников с копьями наперевес.

– Могу ли я узнать, куда вы меня ведёте?

– Скоро узнаешь, – буркнул солдат, подтолкнув его копьём в спину. – Куда приказано, туда и ведём.

– Кем приказано? За что? – не отставал Леонардо.

Он изо всех сил пытался сохранить присутствие духа, догадываясь о причине ареста.

– Давай, давай! Шевелись.

Беспардонное поведение солдат не позволяло надеяться, что происходящее окажется заурядным недоразумением.

Стражники провели его мимо боттег живописцев и ваятелей, издавна селившихся на виа Проконсоло, свернули на виа Делла Юстицио. Отворились тяжёлые ворота, и стражники с Леонардо оказались во дворе городской тюрьмы палаццо Барджелло. Распахнув рот в широкой зевоте, из каморки вышел заспанный сторож, коему солдаты передали Леонардо. Не переставая почёсывать пальцами в паху, охранник достал из-за пояса связку ключей на медном кольце, поискал нужный, затем долго возился с замком, отперев кованную железом дверь, втолкнул арестанта в камеру.

Леонардо брезгливо огляделся: под сводчатым потолком крошечное зарешеченное окно. Нет даже скамьи, только в углу на каменных плитах – тюфяк, набитый соломой. Носком сапога он отодвинул прочь сие подобие постели, кишащее блохами, скрестив на груди руки, отошёл к стене. Леонардо не сомневался в причине ареста – кто-то выследил их вчера ночью в мертвецкой и донёс. «Глумление над трупами» – так сие деяние именовала инквизиция. Во Флоренции ходили слухи, что в Испании за анатомирование человеческих тел отправили на костёр врача. Главное – сохранять спокойствие, уговаривал себя Леонардо. Дабы унять омерзительную дрожь в ногах, порождённую страхом неизвестности, принялся измерять шагами камеру. Остановился, но, не выдержав и минуты, вновь заметался из угла в угол, словно журавль на длинных ногах.

Когда в окошке забрезжили первые лучи солнца, тюремщик отвёл его на допрос в просторную залу с высокими окнами и сводчатым потолком, покрытым фресками. В каменных нишах – работы Сандро Боттичелли: мраморные аллегории Силы и богини Правосудия. За большим судейским столом из палисандра сидели трое «ночных судей» в чёрных мантиях. Один из них, выставив перед собой ладонь, остановил Леонардо метрах в пяти от стола:

– Назови своё имя.

Голос, многократно отражённый от каменных углов и сводов потолка, оглушил Леонардо, а запертый внутри страх обнаружил себя мерзкой дрожью в коленях.

– Леонардо да Винчи. Свободный живописец.

– Сын нотариуса сера Пьеро да Винчи?

– Да, синьоры судьи.

– Где ты был вчера ночью?

Десятки мыслей испуганными птицами заметались в голове, словно в тесной клетке. «Должно быть кто-то узнал лишь его одного. Антонио здесь нет, стало быть, не арестован», – рассуждал Леонардо и решил всё отрицать.

– У себя в кровати, синьоры.

– Ты уверен? – зловеще прозвучало под потолком.

Леонардо, не опуская взора, смотрел судьям прямо в глаза, а опасения и страхи стремглав проносились в его голове, как стрижи перед бурей. Вспомнил он и про тень, мелькнувшую неподалёку от них вчера ночью. Коли их выдал сторож мертвецкой, то схватят и Антонио.

– На тебя поступил донос, – вновь раздался громозвучный голос.

Судья развернул мятый листок бумаги и зачитал: «Сообщаю вам, синьоры судьи, о Якопо Сальтарелли, увязшего в низменном пороке непотребного удовлетворения своего вожделения и потакающего в таковом всем желающим, среди коих могу назвать: Леонардо, сын сера Пьеро да Винчи…»6 и другие, – закончил судья, не называя более ничьих имён.

Леонардо был обескуражен, не зная, как поступить в изменившихся обстоятельствах. За содомию во Флоренции судили часто – более сотни человек в год. «Штраф, позорный столб, клеймение или ссылка. Но костёр – вряд ли, – подумал он, – слишком уж многие увязли в том грехе». Вспомнил про Марсилио Фичино, поселившего в доме девятнадцатилетнего юношу, не скрывая их романтических отношений. Но Марсилио покровительствовал Лоренцо Медичи, а за Леонардо вступиться некому.

– Знаком ли ты с Якопо Сальтарелли? – спросил судья.

– Да, синьоры.

– Каков был предмет ваших отношений?

– Я живописец, а Якопо – мой натурщик.

– Получал ли Сальтарелли от тебя оплату?

– Да.

– За какие услуги?

– Я уже ответил, синьоры судьи. Он позировал мне.

– Будучи без одежды?

– И без одежды тоже. Изображение обнажённой натуры невозможно без оного, уважаемые синьоры.

Судьи склонили головы, совещаясь между собой.

– А кто может подтвердить, что ваши отношения не были развратными?

Леонардо вспомнил, что как-то он предлагал Лоренцо ди Креди делать зарисовки с обнажённого Якопо, но святоша отказался. А теперь вряд ли подтвердит сие.

– Где проходили ваши встречи?

– У меня нет своей мастерской. Обычно в боттеге Вероккьо, где я проживаю с позволения Маэстро.

– А знал ли Маэстро Вероккьо о сиих… хм… – судья замолк, подбирая слово поточнее, – о сиих сеансах?

– Синьоры судьи, я могу предоставить рисунки и эскизы, подтверждающие, что время наших встреч было посвящено только лишь живописи.

Судьи опять склонились головами друг к другу, посовещались и велели стражнику увести арестанта в камеру. Леонардо был удручён. Кто мог написать донос? Он всегда считал, что у него нет врагов. Хорошо, что им ничего не известно об анатомических сеансах по ночам.

Якопо Сальтарелли, конечно, развратный мальчишка, но каков типаж! Мускулистое красивое тело, искажённое выражение лица в момент порочных страстей… Леонардо с запоздалым сожалением подумал, что стал неразборчивым в выборе натуры, потеряв всякую осторожность в своих экспериментах правдоподобного изображения. Он превратился в раба собственного таланта.

«Дабы добиться достоверности образа, нужно придерживаться не только анатомической точности, важно изобразить движения души. Самое главное в живописи – движения, соответствующие душевным состояниям, таким как презрение, гнев, жалость. Подвижность человеческого лица отражает подвижность человеческой души».

За неимением стула Леонардо присел у стены и записал в блокнот посетившие его мысли.

Время тянулось нестерпимо медленно от неизвестности вердикта и вынужденного безделья, к коему он не привык. Когда солнце осветило стену напротив, заскрежетал ключ в дверном замке, и стражник пропустил в камеру сера Пьеро да Винчи. Потное лицо оного раскраснелось от гнева, стыда и страха. Трудно сказать от чего более. Он нарочито громко возмущался тем, что видит Леонардо в условиях, неподобающих сыну главного нотариуса дель Подеста. Когда охранник прикрыл дверь в камеру, сер Пьеро торопливо зашептал:

– Леонардо, чтобы защитить тебя, я должен знать всю правду.

– Каковую правду ты хочешь слышать? – устало переспросил Леонардо.

– Я не раз предупреждал тебя, что твои опыты с покойниками не доведут до добра.

– Но я здесь не из-за покойников.

– Ещё неизвестно, что хуже, – вращая глазами в сторону двери, прошипел сер Пьеро да Винчи. – В доносе есть хоть толика правды?

– Нет. Он был моим натурщиком.

– А что ты сказал судьям?

– Только лишь то, что и тебе.

– Хорошо, но ни при каких условиях не отказывайся от своих слов, – шепнул сер Пьеро.

– А где Сальтарелли? В тюрьме?

– Насколько мне известно, он ещё утром пропал из города. В доносе упомянут не только ты, но и племянник Лукреции Торнабуони. А сие весьма недурно. Сие замечательно, Леонардо, и я знаю, что делать, – почти радостно сказал он и потёр ладони. – Держись, мой мальчик.

Сер Пьеро подошёл ближе, обнял его, повторив ещё раз:

– Только не меняй, ради всех святых, своих показаний, и всё образуется. Ты знаешь, кто это сделал?

Леонардо ответил ему отрицательным жестом, покачав головой. Он не мог говорить из-за внезапно подступившего к горлу болезненного комка. Расчётливый и хитроватый коммерсант, умевший из всего извлекать выгоду, неожиданно оказался столь добросердечным человеком, а Леонардо впервые в жизни почувствовал рядом отцовское плечо.

– Все великие подлости творятся за спиной, сынок, – проронил сер Пьеро да Винчи, выходя из камеры.

 

Глава пятнадцатая

Друзья или недруги

ФЛОРЕНЦИЯ. 1478 ГОД

Все важные события во Флоренции случались в апреле. Когда 26 апреля 1476 года Леонардо, за недоказанностью вины, но и не без попечительства сера Пьеро да Винчи, выпустили из тюрьмы, Флоренция надела траурные одежды по безвременно ушедшей из жизни Симонетте Веспуччи: «несравненной, бесподобной, прекрасной Даме, королеве праздников» – так воспевали флорентийские поэты жену банковского клерка Марко Веспуччи, любовницу Джулиано Медичи, тайную любовь Лоренцо Великолепного и мечту всей жизни Сандро Боттичелли.

* * *

Из боттеги Андреа Вероккьо Леонардо ушёл тотчас же, как был отпущен из заточения. Сер Пьеро, с величайшим трудом выдерживая баталии с женой Маргеритой, арендовал для него на улице Проконсоло помещение из трёх комнат, кои служили и мастерской, но у Леонардо второй год не было ни заказов, ни учеников. Клевета, что уголь: не обожжёт, так замарает, – печалился он. На улицах Леонардо порой ловил на себе насмешливые взгляды. Мало кто из прежних друзей остался неизменным в своих чувствах к нему.

Вероккьо, получив большой заказ на литьё из бронзы конной статуи Бартоломео Каллеооне, уехал в Венецию, а управление мастерской вверил самому прилежному из учеников – Лоренцо ди Креди. Старательный юноша поручение Мастера выполнял с превеликим рвением, регулярно наведываясь в Венецию с отчётами об успешном ведении дел, каковое указывало на его усердие. Как-то Леонардо, оказавшись на пьяца Ментана, зашёл разузнать о возвращении Вероккьо и спросить, не будет ли каких-либо заказов для него, но Лоренцо настолько хорошо вёл дела, что со всем управлялся сам. Покидая боттегу, кою почитал своим домом более десяти лет, Леонардо остановился у готовых картин, прислонённых к стене. С деревянной панели на него смотрела его собственная «Мадонна с цветком». Отлично выполненная копия. Тот же разворот головы и положение рук. Другое тондо – с Богоматерью для испанского короля – как отражение в воде склонённого лица повторяло лик Богоматери, написанной ранее Вероккьо.

Лоренцо ди Креди всегда отличался необыкновенной точностью, необходимой при копировании чужих работ. Леонардо вспомнил их давний разговор, когда ещё мальчиком Лоренцо неотступной тенью следовал за ним, перенимая манеру писать, спросил:

– Скажи, Леонардо, что для художника самое главное? Точность руки?

– Нет, Лоренцо, точность глаза и умение мыслить. Коли художник рисует так, как видит глаз, без участия разума, то он напоминает зеркало, кое отражает любой поставленный перед ним предмет.

– Но ведь настоящая картина родится, коли рука художника может воссоздать линию с необыкновенной точностью?

– Даже когда один художник крадёт эту линию у другого? – насмешливо переспросил Леонардо.

Лоренцо вспыхнул и ушёл с обидой, но, по всему видно, остался при своём.

Уступив настоятельным ходатайствам сера Пьеро да Винчи, муж сестры Лукреции Торнабуони – Томмазо Содерини, на коего Лоренцо Медичи оставлял город в своё отсутствие, согласился принять Леонардо. Когда-то Содерини стал добрым ангелом в жизни Боттичелли, познакомив оного с Лоренцо Медичи, чем обеспечил Сандро крупные заказы. Леонардо же уповал на свои инженерные изобретения, страстно желая продать их Медичи, поскольку считал сии чертежи самым значительным из того, что ему удалось. Но пухлая стопка бумаг с описаниями технических усовершенствований механизмов повергла государственного мужа в уныние, кое он забыл стереть с постного лица. Собрав в складки низкий лоб, Томмазо Содерини тщетно силился вникнуть в рисунки, разложенные перед ним веером. Не имея и зачатков инженерных способностей, он не смог уразуметь их сути. И напрасно битый час Леонардо толковал ему:

– Вот приспособление для подъёмных и транспортных сооружений, кое можно успешно использовать в строительстве. А вот механизм для рытья каналов. Им можно заменить сотни людей…

– А чем же будут заняты люди?

– Не знаю. Я всего лишь инженер. Есть ещё приспособления для суконной промышленности: машинка для стрижки овец, инструменты для стрижки сукна и шлифования поверхностей. А вот рисунок водоотливного насоса, дабы откачивать воду из нижних слоёв земли, подавая её наверх…

– Хватит, хватит, – раздражённо остановил его Содерини, отодвинув бумаги на край стола, – я поговорю с Лоренцо. Может быть, ему они будут интересны.

Халиф на час не собирался менять что-либо в чужом королевстве.

Своё приглашение Лоренцо Медичи передал через сера Пьеро да Винчи. Леонардо он принял через неделю в палаццо на Виа Ларга. Некоронованный король Флоренции, авантажно откинувшись на изголовье, изукрашенное резьбой и серебряной ковкой, восседал в кресле из камерунской эбеновой древесины, инкрустированном по подлокотникам и ножкам драгоценными каменьями. Стену напротив высоких окон украсила фреска Беноццо Гоццоли, а две другие – шпалеры, картины Мазаччо1 и Джотто2. В шкафах из граба и палисандра, расставленных вдоль стен, покоились геммы и монеты, ларцы с камеями и медали, драгоценные серебряные кубки и вазы из лазурита, нефрита и аметиста. Были здесь и мраморные античные бюсты Августа и Агриппы, подаренные Папой Сикстом Четвёртым.

«Роскошь сия невыгодно оттеняет невзрачность её владельца», – отметил Леонардо. Лоренцо Великолепный был некрасив. Нос, напоминающий клюв утки, расплющен на конце и широк в ноздрях, а нижняя челюсть выступала вперёд более чем следовало, отчего лицо оного приобрело грубый вид. Когда сказанный гневался, на ум приходила мысль о свирепости английских собак, каковых знатные горожане держали для травли медведей. «Как же он должен страдать от сего обстоятельства», – подумал Леонардо.

– Это про тебя говорят: живописец, каковой не может оторвать руки от мольберта, потому что всю жизнь пишет одну картину? – спросил Лоренцо, не пожелав смягчить неучтивый вопрос улыбкой.

– Дабы избежать суда потомков и упрёков со стороны людей, понимающих в живописи, нужно всякую вещь изображать тщательно, верной натуре. Я не стяжатель, а художник, – ответил Леонардо сдержанно.

– Сер Пьеро да Винчи давно хлопотал, дабы я выслушал тебя. Мне рассказывали: ты неплохой живописец. Но где твои картины? Ни одной не видел. Кто ты? Каков род твоих занятий?

– Вот здесь плоды моих трудов, могущие быть полезными Флоренции, – приступил сразу к сути Леонардо, вручая собеседнику стопку бумаг.

Он уповал на деловую хватку и незаурядный ум Великолепного, о коих все твердили округ.

Лоренцо бегло просмотрел рисунки шлифовальных машин и ткацких станков, механизмов для прядения шерстяной нити и изготовления сукна, машины для подъёма тяжестей и рытья каналов, мельниц, приводимых в движение силой падающей воды, и, недоверчиво подняв бровь, спросил:

– Так много? А ты уверен, что они будут работать?

– Дабы быть абсолютно уверенным, хорошо бы иметь опытные образцы, а для оных потребуются затраты.

Лоренцо, небрежно перебирая изящными – почти женскими – пальцами листки с чертежами, откинулся на высокую спинку кресла. Спросил, улыбнувшись, отчего лицо его сделалось менее грубым и даже приятным:

– Про тебя говорят, ты сделал летающую птицу. Механизм, на коем собираешься летать.

– Ещё нет, – сухо вымолвил Леонардо, уловив насмешку, – но, возможно, интересными покажутся военные орудия. Вот – чрезвычайно лёгкие и прочные мосты, легко подымаемые и опускаемые. Вот удобнейшие в перевозке бомбарды, коими можно метать камни, не причинив вреда судам. А вот неуязвимые в бою повозки, стреломёты, катапульты, огнемёты и иные орудия, не похожие на обычные.

Лоренцо внимал, не перебивая. Выслушав, изрёк с тем превосходством, кое основано на непоколебимой вере в свою правоту:

– Я предпочитаю побеждать неприятеля с помощью дипломатических уловок и изворотливости ума.

Взмахом руки прервал аудиенцию. Леонардо собрал рисунки и чертежи, небрежно брошенные на стол из чёрного палисандра. Откланялся скупо.

– Подожди. Я хочу сделать тебе заказ для капеллы святого Бернарда во дворце Синьории. Образ мадонны со святыми. Возьмёшься? – остановил его окрик у двери.

– Почему нет? – обернулся Леонардо. – Я всего лишь бедный художник и от работы никогда не отказывался.

– Тогда передай серу Пьеро да Винчи – пусть готовит договор.

Лоренцо любил красивые вещи и всё, что зовётся искусством, намного больше, нежели его создателей, а Леонардо никогда не понимал, чем вызвана столь явная неприязнь к нему. Причины, дурно влияющие на наши отношения с людьми, порой кажутся нам такими ничтожными, ибо мы и не догадываемся о них.

Он вышел из дворца на Виа Ларга с горьким чувством, кое оставляет осадок у несумевшего доказать свою правоту, но мысль, что под обещанный ему заказ наконец-то появятся деньги, разбавляла вкус сей горечи. Он обогнул Дуомо, свернув на Виа Проконсоло, направился к боттеге Сандро Боттичелли, где тот затворился ото всех после похорон Симонетты.

Сандро отворил дверь, не выказав особой радости приходу гостя. В хмуром, заросшем щетиной лице с заломами вокруг рта Леонардо не узнавал прежнего друга с его застенчивой, как у девушки, улыбкой. Боттичелли писал Весну. Он писал женщину – мечту, к коей так и не осмелился подойти при её жизни. Леонардо отошёл к дальней стене, дабы лучше разглядеть почти завершённую картину. «Как всегда, Сандро пренебрегает выписыванием пейзажа», – усмехнулся Леонардо. По центру живописец расположил богиню Любви, а рядом прозрачную нимфу Хлорис и трёх граций. Леонардо удивлённо посмотрел на Сандро – все они были с лицом Симонетты: задумчивым и печальным, с волосами, струящимися золотыми змеями по плечам. Боттичелли оставлял в веках лицо умершей возлюбленной, но это была не та Симонетта, кою хорошо знал Леонардо и не разделял безумного восхищения друга, считая оную воплощением кокетства. Сандро придумал себе не земную, а небесную возлюбленную. Образ на картине не был реальной Симонеттой с её вздёрнутым носом, плоской грудью и бледной кожей. «Желанием оной была лишь одна потребность – искушать», – думал Леонардо. Она покорила двух братьев Медичи, половину мужчин Флоренции и сделала несчастным его друга. С картины глядела не Симонетта, а раненая Душа самого Сандро, коя не желала примириться с безысходностью смерти. От боли за друга у Леонардо защемило сердце. Сандро писал идеальную красоту, идеальную любовь, идеальную печаль. Загрунтованная доска из тополя под его кистью вопреки нарушенным законам живописи превращалась в шедевр. Будто читая его мысли, Боттичелли проронил:

– По-настоящему её любили только двое.

Леонардо промолчал – он знал, кто был второй.

Сандро продолжал:

– После похорон я был приглашён во дворец Медичи, и Лоренцо спросил: «Почему ты не написал её портрет?» Я ответил, что не осмелился своей кистью прикоснуться к красоте. Тогда Лоренцо сказал: «Я не хочу, чтобы смерть навсегда унесла её черты». Мы стояли в галерее палаццо, наблюдая за мерцанием звёзд, а когда на небе взошла необычайно яркая звезда, вместе подумали об одном, и Лоренцо молвил: «Разве было бы удивительным, если бы душа Прекрасной Дамы превратилась в сию новую планету или воссоединилась с ней? И если это так, то что же дивиться её великолепию? Её красота в жизни была великой радостью наших глаз, пусть же утешит нас теперь её далёкое сияние»3.

Сандро так ни разу и не обернулся. Он ни на минуту не отходил от доски, улучшая и поправляя кистью уже готовую картину, оставляя на ней мазками свою страдающую душу.

Вечером следующего дня к Леонардо заглянул сер Пьеро с договором на заказ Синьории, обещанный Лоренцо Медичи. Сообщил, что уже завтра Леонардо может получить часть денег и приступить к работе над образом Мадонны. Выждав немного, дабы соблюсти приличия, сер Пьеро пояснил, что из этих денег Леонардо должен заплатить и за аренду мастерской, так как он сам впредь оплачивать не сможет по причине возросших расходов на содержание семьи – Маргерита вынашивала третьего ребёнка.

Недальновидность Лоренцо Медичи, пренебрегшего чертежами Леонардо, огорчила главного нотариуса Синьории. Он не переставал надеяться, что инженерные идеи Леонардо принесут им богатство. Практичный разум подсказывал, что в сиих разрозненных листках, покрытых небрежной вязью слов и линий, скрыто целое состояние, но как его извлечь, он не придумал по сию пору.

Сер Пьеро, получивший должность главного нотариуса ещё при Козимо Медичи, никогда не забывал, кому он обязан своей безбедной жизнью, и оставался преданным семье Медичи, несмотря ни на что. Но при случае не мог отказать себе в удовольствии перемыть кости внуку своего благодетеля.

– Медичи воюет, а казна горюет, – наблюдая за работой Леонардо, неспешно начал разговор сер Пьеро, доверительно прищурив глаз, спросил: – Знаешь, во сколько обошлось казне подавление бунта в Воль-терре? – Сам же и ответил: – Двести тысяч флоринов! Деньги на военные расходы Синьория одолжила в банке Медичи под тридцать процентов. Недурно, а? Вот потому в городской казне уже давно, как у нищего в кармане – живая вошь на аркане.

Обиженный на Лоренцо, он позволил себе посудачить о делах Медичи, которые по причине просчётов самонадеянного юнца пришли в упадок, а казна Флоренции давно стала казной Великолепного. Во многих домах толковали об этом, но, помня кровавую расправу над восставшей Вольтеррой, обсуждали тайком, без посторонних ушей. Были и такие, что говорили открыто. И хотя Лоренцо всюду повторял, что «обязанность сия не подобает моим летам, она тягостна и опасна, и принял я её неохотно, чтобы обеспечить безопасность моих друзей и сохранить наше состояние…», но флорентийцы разумели под речью оного, что власть без крови он не отдаст.

– Мудрость Козимо в чём была? – вопрошал сер Пьеро, продолжая: – А не вызывал в других зависть и деньги почём зря на роскошь не пускал, но для города не скупился. На монастырь Сан-Марко сорок тысяч флоринов не пожалел, церковь Сан-Лоренцо на кровные построил. А знаешь ли ты, Леонардо, что он сказал, когда великий Брунеллески принёс ему роскошный проект дворца? Не подобает, дескать, владеть такой роскошью простому гражданину свободной Флоренции, каковым являюсь, – сер Пьеро поднял указательный палец. – Мудрость, она, Леонардо, по наследству не передаётся. Она, как красота, или есть, или её нет, – откровенничал он.

Леонардо молча растирал краски на другом конце стола, не перебивая сера Пьеро. Пригубленное вино, коим они отметили заказ для капеллы святого Бернарда, совсем развязало язык оного.

– Должностей никаких не занимал, но все государи Европы дела решали только с ним, – продолжал главный нотариус. – Вражды избегал. Внучку свою Бьянку не просто так за сына Пацци отдал, а посему как с роднёй всегда договориться можно. Пацци-то всю жизнь в затылок Медичи дышали. Особенно сейчас, когда из Ватикана Медичей вытеснили. Лоренцо в займе Папе отказал, а Пацци ему ссудили сорок тысяч дукатов под покупку Имолы, а посему и отобрал Папа у Медичей монополию на квасцы. – Он замолчал, подливая себе вина, затем добавил: – Чья-то кровь прольётся скоро, чую. Чую недоброе.

Леонардо, растирая яичные желтки с суриком, не выказывал согласия с суждениями – весьма смелыми, будь они сказаны в другом месте, а не в его доме. Но его и впрямь мало волновала вражда Папы Сикста Чётвертого с Лоренцо Медичи. Иногда ему казалось, что события вокруг – лишь спектакль, в коем у него есть роль. Он знал, что его жизнь – всего лишь частичка Великого замысла, каковой он не в силах разгадать.

* * *

Два года спустя, 26 апреля 1478 года, день в день после похорон несравненной Симонетты Веспуччи, пролилась-таки кровь.

После утренней мессы в капелле Санта-Кроче убийца Бандини, нанятый заговорщиками, многократно вонзил кинжал в грудь Джулиано Медичи. От ран сиих оный скончался на месте. Лоренцо вырвался из рук убийц и скрылся за тяжёлой дверью ризницы. Бандини тоже скрылся – в Константинополе, но спустя полтора года Лоренцо выкупил его у Мехмеда Второго, и через несколько дней ветер уже раскачивал на площади Синьории Флоренции труп убийцы Джулиано Медичи.

 

Глава шестнадцатая

Элеонора

ФЛОРЕНЦИЯ. 1480 ГОД

Когда Леонардо работал над образом Богоматери с Иисусом на коленях, он просил жену сера Пьеро да Винчи позировать ему с маленьким Джованни, с коего хотел писать младенца Христа. Маргерита сделалась доброй и приветливой, вообразив, что Леонардо напишет с неё образ Богоматери. Она часами терпеливо высиживала на стуле, но когда взглянула на эскизы и увидела только младенца Джованни, а вместо себя лишь очертания коленей и рук, то страшно вознегодовала.

Леонардо бродил по улицам, вглядываясь в лица женщин, по обыкновению – усталые, пустые. Попадались среди них и красивые, отмеченные скорбью или грустью, но без того очарования, кое даёт лишь творение Духа. Ни одна из горожанок не годилась для прообраза Марии. Пройдя полгорода, он вышел на площадь Синьории перед палаццо Веккьо, где на оконной решётке несколько месяцев болтался труп Бандини. Ветер и дожди сорвали с него одежды и высушили плоть. Леонардо остановился подле, достав блокнот, принялся делать сангиной набросок висельника. В ушах раздавались стоны, плач и крики, коими полна была Флоренция год назад. Одна оборванная жизнь потянула за собой сотни других. Пролитую кровь брата Джулиано Лоренцо Великолепный смыл кровавыми ручьями, чиня расправу над виновными и безвинными, на коих лишь пала тень подозрения либо клеветы. Архиепископа Сальвиатти1 и Франческо Пацци2 на верёвках приволокли на площадь Синьории и повесили нагими. Тело старого Якопо Пацци долго болталось на виселице, потом его сняли и бросили в Арно, выловили и вновь повесили, били палками и, разорванное на куски, опять бросили в реку.

– Бернарджино, скажи мне, кто этот человек, столь старательно рисующий портрет мертвеца? – раздался насмешливый вопрос за его спиной.

– Это рисовальщик Леонардо, кто имеет меньше, чем ничего, а посему и берёт заказы у трупов, – ответил со смехом второй голос.

Леонардо рисовал и не захотел обернуться, дабы достойно ответить обидчику. Бывая на площадях и в соборах, он часто ловил на себе насмешливые взгляды, а то, что говорят о художнике за спиной, сказывается на объёме его кошелька. Постоянное безденежье грозило превратиться в унизительную нищету. От большого заказа для Синьории, обещанного Лоренцо Медичи, Леонардо отказался, узнав, что сию работу сказанный посулил ранее Антонио Поллайоло. Деньги, вырученные за гобелен для португальского короля и портрет Джиневры – дочери Америго Бенчи, давно закончились. За воз дров он сговорился на окраску купола в монастыре Сан-Донато, дабы иметь возможность отапливать боттегу зимой.

Семейство сера Пьеро разрасталось с каждым годом. Он не мог помогать Леонардо, как было доселе, но то, что не обременяло семейный доход, делал с готовностью. Год назад, оформляя завещание богатого торговца Симоне в пользу монастыря Сан-Донато, сер Пьеро устроил так, что заказ на роспись образа для главного алтаря доверили выполнить Леонардо. В оговорённые сроки Леонардо не успевал. Он сделал много набросков в разных ракурсах, но к картине так и не приступил, поскольку, не имея помощников, сам грунтовал и растирал краски, готовил лаки, а неумолимое время стремительно бежало вперёд, как всегда, мешая ему. Аванс, полученный под заказ, растаял так же быстро и незаметно, как лёд в жаркий день, оставив лужицу воспоминаний. Деньги ушли на аренду мастерской и покупку кистей, красок, бумаги. Мысли о безденежье отвлекали его от замысла, а задумал он грандиозное полотно, кое сделает его первейшим живописцем. Мария с младенцем Иисусом в окружении волхвов, пастухов и воинов, но Мадонна в центре и, вопреки законам перспективы, крупнее других фигур, ибо взгляд будет прикован к ней. Вокруг много иных фигур – нагих и в одеждах, все в движении и в разных позах. Почти год Леонардо искал сие решение. У Боттичелли в его «Волхвах» на первом плане оказалась семья Медичи, а не Мария с младенцем. «Мой бедный Сандро! – улыбнулся Леонардо. – Ты на века запечатлел свою преданность благодетелям».

Блуждая по городу в поисках лика Богоматери, он оказался у церкви Санта-Мария дель Фьоре. Ни утренние, ни вечерние богослужения Леонардо не посещал, но в церковь заходил, когда там было мало народу, и подолгу стоял у колонны, рисуя лица прихожан. Его взор привлёк профиль молодой женщины, преклонившей колени пред алтарём. На лице её светилась неземная нежность, смешанная с жертвенностью и вечной печалью. Леонардо, запоминая сей дивный образ, торопливо делал наброски в альбом. Полумрак церкви скрывал часть лица, и нужен был другой ракурс. Обойдя колонну, он встал спиной к алтарю, приблизившись к красивой прихожанке, но она поднялась с колен и, спрятав лицо за ажурной синей вуалью, торопливо покинула собор. Леонардо поспешил следом. На женщине было закрытое платье из лилового бархата. Золотистые волосы тяжёлыми косами уложены в замысловатую причёску. Не поднимая вуали, она миновала улицу Проконсоло, прошла по виа Леони, что позади палаццо Веккьо, за мостом свернула на бордо Джакопо. Остановилась возле дома с витиеватыми барельефами на стенах. Кинула, обернувшись, быстрый взгляд на Леонардо и скрылась в проёме распахнувшейся двери.

Возвращаясь по мосту Понте-Веккьо, Леонардо встретил Пьетро Перуджино3. Приехал сей умбриец во Флоренцию всего лишь десять лет назад без гроша в кармане, но успел покорить её. Год назад сам Папа Сикст Четвёртый пригласил его в Рим расписать капеллу делла Кончеционе в соборе Святого Петра, и роспись сия имела большой успех. Простоватое лицо Пьетро поплыло в улыбке, когда Леонардо поделился с ним своей неудачей.

– Где ты её потерял? Покажи. Вошла в этот дом, говоришь? – Пьетро от души расхохотался. – Леонардо, а знаешь ли ты, что выбрал для образа Богоматери известную всей Флоренции кортиджану4 Элеонору?

Леонардо смутился, поскольку доселе не имел опыта знакомств с подобными синьоринами, и попросил Пьетро познакомить с ней.

Перуджино подмигнул:

– Элеонора принимает гостей по вечерам. Встретимся на Понте-Веккьо, сразу после шести.

Вечером сего же дня Леонардо и Пьетро посетили кортиджану. Проживала оная со служанкой и кухаркой в пяти комнатах. Гостей принимали в салоне, стены коего, обитые шёлком и украшенные гобеленами, выказывали благосостояние хозяйки. Леонардо не сразу признал в ней синьору, что, скрывшись под вуалью, убегала от него утром. Только замысловатая причёска указывала на оную. Кортиджана в платье из алтабаса, переливавшемся на свету цветами фуксии и лаванды, восседала на стуле с высокой резной спинкой, а гости – подле неё на шерстяных тебризских коврах, затканных витиеватыми узорами. Декольте, укреплённое спереди китовым усом, открывало мраморные плечи и пышную грудь. Стройную шею обвило ожерелье – склаваж из чёрного жемчуга. Тонкие запястья в серебряных и золотых браслетах подчёркивали хрупкость длинных пальцев, унизанных перстнями с драгоценными каменьями.

Перуджино представил Леонардо. Элеонора протянула изящную кисть для поцелуя и, жеманно улыбаясь, проворковала:

– Кто же во Флоренции не знает живописца Леонардо? Наконец-то мы познакомились.

Леонардо коснулся губами нежнейшей кожи, и горьковато-пряный аромат розы, мускуса и ещё чего-то незнакомо-терпкого восхитил его, отозвавшись волной сладкой истомы внизу живота. Воистину красивым мы считаем только то, что доставляет нам удовольствие или обещает его, подумал он и, пробормотав учтивую любезность её красоте, поспешил отойти прочь. Утопая в шёлковых подушках, устроился меж послом из Милана и флорентийским купцом Франческо Балдуччи. Ужин подавали здесь же, в салоне, на низких столиках из черного палисандра. Смуглокожая черноволосая служанка в прозрачной парандже и восточных шальварах, яркая, как цветок гелиотропа, расставила закуски и фрукты. Подали подогретое красное вино с пряностями и куропаток, фаршированных трюфелями. Вкушали оживлённо и много смеялись, беседы вели на всевозможные темы. После ужина музыкант Александро Агрикола играл на лютне, а Элеонора прочла из Петрарки. К полуночи она уединилась с послом в будуаре. Остальные гости покинули гостеприимный дом лишь под утро.

Перуджино рассказал, что Элеонора женщина не бедная, имеющая счёт в банке. Ей покровительствовал сын знатного семейства Салютати, а до оного – испанский посол. Через несколько дней Леонардо опять наведался в дом кортиджаны, захватив с собой серебряную лютню в виде лошадиной головы, изготовил кою собственноручно. Необычная форма оной позволяла извлекать из неё изумительные звуки, а восхитительное пение Леонардо очаровало хозяйку и её гостей.

Узнав, что привело молодого живописца в её дом, Элеонора не могла сдержать слёз, столь неожиданной оказалась его просьба – позволить рисовать с неё образ Богоматери. Наречённая при рождении Агнессой – целомудренной и святой – она назвалась Элеонорой, когда занялась ремеслом кортиджаны. Леонардо долго убеждал её, что нежная прелесть облика, пленившего его в церкви, есть лучшее свидетельство незапятнанности души и светлых помыслов. Вскоре гордая женщина снизошла к просьбе флорентийского рисовальщика.

«Когда ты один, то целиком принадлежишь себе; если с другом, то принадлежишь – лишь наполовину; и чем с большим числом людей ты делишься своим трудом, тем меньше ты принадлежишь себе. Но когда ты один, ты словно раздваиваешься. В тебе говорят то разум, то чувства, то память»5, – записал Леонардо в блокнот и, отложив перо, задумался. Он никогда не оставался один. Рядом всегда был Другой, но он не пытался овладеть мыслями Леонардо и занять его место, а только припоминал картины прежней жизни, обрывки, всплывающие в памяти. Размытые и бледные, как рисунки акварелью, кои делают в Китае на бумаге или пергаменте, так рассказывал ему Зороастр. Леонардо взрослел, а Другой оставался мальчишкой, но ему было ведомо то, что утратила память Леонардо. Про Другого он никому не говорил (уши инквизиции повсюду), а вот про свои видения наяву поделился с другом.

– Ты просто вспоминаешь свою прошлую жизнь, сие бывает, – успокоил его Томмазо. Он двадцать лет провёл на Востоке и много рассказывал о переселении душ:

– Как человек освобождается от старых одежд, так и душа входит в новые тела, оставляя изношенные и бесполезные. Тот, кто родился, обязательно умрёт, а кто умер, примет новое рождение. Получив новое тело, мы забываем о старом, но иногда душа вспоминает прошлое. Со смертью грубого тела ничего не меняется, душа всё помнит.

– Но зачем не всякий помнит свои прошлые жизни?

– Если ум очень привязан к телу и с трудом с ним расстаётся, то и память о прошлой жизни остаётся с ним. Те же, кто думают в момент смерти о Боге и душе, а не о своём теле, сохраняют свою память. Знаешь ли ты историю Махараджи Бхараты? – спросил Томмазо, оторвавшись от работы.

Он кропотливо соединял стеклянные трубки, кои сам выдувал в мастерской, в сообщающуюся сеть, по которой вода сможет поступать в дома или наоборот отводиться, использованная. Леонардо изобразил сие на рисунке, а в ловких руках Томмазо система трубок уже начала работать.

Леонардо любил слушать его рассказы о жизни на Востоке, и Томмазо продолжил:

– Махараджи Бхарата прожил много жизней, но во всех помнил предыдущие. Он был и нищим, и царём, и оленем, но память о прошлой жизни оставалась всегда при нём.

– И он не лишился рассудка? – усмехнулся Леонардо. – А может, память ко всеобщему благу теряется от сильной боли, кою испытывает дитя при своём рождении?

– Не знаю, но, думаю, ты прав, для многих людей забвение прошлой жизни есть подлинное благо. А что, коли в прошлой жизни ты был хищником и раздирал на куски других животных?

– Или шакалом и питался одной падалью. Охота тебе будет об оном помнить? – подхватил Леонардо шутку друга, и оба расхохотались.

– Мне кажется, что в прошлой жизни ты жил в Англии, – неожиданно изрёк Томмазо.

– Отчего же в Англии? – изумился Леонардо.

– А помнишь, ты рассказывал, как помог английским морякам?

Леонардо припомнил, как пару лет назад, будучи в Пизе, заглянув в таверну, услышал разговор моряков с английского судна, кои никак не могли купить четыре бочки кьянти. Из речи иноземцев хозяин таверны разобрал лишь название вина, а посему предлагал кьянти в кувшинах, дабы распить его могли они в таверне. Леонардо вмешался в разговор и разъяснил торговцу пожелание моряков. Сделкой все остались довольны. Тогда Леонардо не придал сему событию значения.

– Разве ты изучал когда-либо английскую речь? – продолжал свою мысль о переселении душ Томмазо. – но, скажи, как же ты тогда понял смысл сказанных слов?

– Возможно, по жестам, – неуверенно предположил Леонардо.

– А я так думаю, ты вспомнил речь, каковую уже знал когда-то, – упорствовал Томмазо. – Скажу более, ты был в Англии врачом, – вдруг заявил он.

– Отчего же врачом? – изумился Леонардо.

– Но ведь более всего на свете ты любишь резать мертвецов по ночам, – расхохотался довольный Томмазо.

Грубоватая шутка друга не обидела Леонардо. Он долго раздумывал над сим разговором. Платон тоже писал, что лёгкие души, не обретшие пороков, превращаются в птиц, а грубые – в холодных устриц. Пифагор утверждал, что он был Эфалидом, сыном бога Гермеса, и получил дар – помнить о том, что было в прошлых рождениях. В следующем рождении он был Евфорбом, которого убил Менелай при осаде Трои. После смерти душа его перешла в Гермотима, а потом он стал делосским рыбаком и по-прежнему всё помнил. А после этой смерти стал Пифагором и сохранил память о своих прошлых рождениях, но Леонардо не исключал, что и Пифагор не чуждался хорошей шутки.

Случайная встреча с Перуджино имела своё продолжение. От Пьетро он узнал, что в Риме требуются живописцы для росписи Сикстинской капеллы, но Сикст Четвёртый выбирал мастеров, полагаясь на рекомендации Лоренцо Медичи. Уже все известные живописцы Флоренции получили приглашения от Папы: и Боттичелли, и Гирландайо, и Поллайоло, и Вероккьо, и сам Перуджино, почитая за честь отправиться в Рим, ведь живописец, как никто иной, нуждается в признании его таланта. Леонардо терпеливо ждал, не веря, что им пренебрегли.

После того, как фреска Перуджино «Святой Себастьян» украсила стены церкви Санта-Мария-Магдалена, у него не было недостатка в заказах. Пьетро любил земные блага и в бессмертие души не верил, но удача, раз прилепившись, не оставляла его.

– Живопись – всего лишь ремесло, кое должно приносить доход, – учил он Леонардо. – Я всегда знал, чего хочу, и я это имею. Моё детство прошло в нищете, а от Флоренции я хочу только денег, хочу богатый дом и не хочу испытывать нужду. А слава… Она всегда ходит рядом с богатством.

Леонардо соглашался с ним, но продолжал мучиться над алтарным образом и ждать знака от Лоренцо Великолепного.

Тот появился в боттеге неожиданно, в окружении своих неизменных друзей: Полициано, Николо Микелоцци, Кристофоро Джанини. Прищурив глаз, Медичи подошёл к незавершённому полотну «Поклонение волхвов» и небрежно заметил:

– Кажется, твоя Святая Богоматерь похожа на грешницу Магдалену? – и повернулся к друзьям, кои с готовностью поддержали его смехом, признав на картине всем известную кортиджану Элеонору.

Леонардо промолчал. Он думал, что огромный вред приносят те, кто хвалит вне всякой меры, но ещё больше вреда приносят те, кто берётся порицать то, в чём сам мало смыслит. Он был спокоен, посему как визит Великолепного в его боттегу означал одно – долгожданное приглашение в Рим. Лоренцо спросил:

– Слышал я, что ты изготовил необычную лютню? Говорят, ты мастер играть на ней?

Леонардо принёс лютню и позволил знатному гостю с друзьями насладиться её звучанием.

– Я покупаю её. Сто флоринов достаточно? – спросил Лоренцо и отсчитал деньги, не дожидаясь ответа.

Леонардо выразил удовольствие и благодарность за нежданную сделку – деньги всегда кстати, а Великолепный продолжал:

– Я покупаю у тебя лютню с условием, что ты отвезёшь её в Милан Лодовико Моро6 в подарок от меня. Он нынче набирает музыкантов при дворе.

Мечта Леонардо о поездке в Рим рухнула и рассыпалась в один миг. Разве у него был выбор? В тот же день он принял решение: прочь из города, не пожелавшего признать его. Навсегда. Он едет в Милан, где талант его будет востребован и оценён по достоинству. И служить отныне он будет только тому, кто больше заплатит.

 

Глава семнадцатая

Попутчик

ТОМСК-НОВОСИБИРСК. ИЮНЬ 1993 ГОДА

«Вряд ли авиатор Сент-Экзюпери с его красивым афоризмом про человеческое общение пользовался когда-либо услугами железнодорожного транспорта. Некоторая часть человечества, предпочитающая пересекать пространство в поездах, беззастенчиво злоупотребляет этой роскошью, превращая извечную человеческую потребность – выплакать душу – в дорожный ритуал нескончаемых излияний с непременным поеданием жареной курицы и варёных яиц. Эта невыносимая часть человечества искренне считает, что поезда только для этого и существуют», – думает Лиза, тоскливо предчувствуя вынужденное семичасовое общение с соседями по купе. Она принадлежит к тому злосчастному типу людей, что не умеют вовремя сказать «нет» – из опасения оскорбить чувства другого. «Только не сегодня», – говорит она себе. Единственное, чего она хочет – тишины и покоя, затаиться от говорливых и любопытных соседей в купе вдвоём с Мишей, не разговаривая даже с ним. До отхода поезда остаётся несколько минут, и в коридоре начинается прощальная толкотня. Наконец, провожающие покидают вагон, объявляют отправление. Поезд, дёрнувшись, плавно набирает ход.

Они едут в одну из городских больниц Новосибирска, куда недавно поступил тринадцатилетний подросток с ретроградной амнезией. Лиза достаёт из сумочки чёрно-белый снимок, вырезанный из вчерашней газеты, долго и внимательно вглядывается в нечёткое изображение. По описанию совпадает всё: и рост, и светлые волосы. Смущает лишь цвет глаз, но кому-то и серые кажутся голубыми. Восприятие цвета слишком субъективно, отбрасывает она промелькнувшие сомнения. Лиза надеется на чудо, но в то же время боится уверовать в него – слишком больно потом, как это было неделю назад в Барнауле – мальчик с амнезией оказался малорослым двадцатилетним парнем, а в Кемерово и вовсе – девочкой. Перепутали в милицейской сводке. Они с Мишей едут в Новосибирск, а Пол вчера вылетел в Москву. Детективу, которого он нанял, удалось зацепить след беспризорника то ли из Томска, то ли из Омска, обитавшего на Казанском вокзале две недели назад. Лиза, уткнувшись лбом в стекло, уныло наблюдает за перронной суетой. За окном проплывает здание вокзала, потом железнодорожный мост, остаются вдали закопчённые панельные пятиэтажки, мелькают народные кормильцы – шестисоточные участки. В купе витает лёгкий запах гари: паровозы, хотя и канули в Лету, обретя покой в музеях при депо, титаны до сих пор топят углём. Как она и хотела – они вдвоём. Она с признательностью думает, что иногда наши не слишком обременительные просьбы там, наверху, выполняются удивительно быстро.

Миша, прикрыв дверь, сидит, уткнувшись в книгу. Общее горе объединило их, но ненадолго – с появлением Пола между ними появилась неопределённость, перерастающая в отчуждённость.

Нет, чудес не бывает! Зеркало двери мягко отъезжает в сторону, а в купе появляется попутчик – в меру полноватый пенсионер с сияющей лысиной и хитроватыми глазами за стёклами очков в роговой оправе, он скорее невысок, чем низок. Лиза с первого взгляда определяет: из разряда весельчаков, считающих святым долгом всю дорогу развлекать соседей бородатыми анекдотами.

Сосед вешает на деревянные плечики светлый пиджак из льняной ткани, остаётся в белой рубашке с расстёгнутым воротом.

– Владимир Борисович, – улыбнувшись, представляется он, промокая лысину платком. – Будем знакомы?

– Очень приятно. Михаил.

Оценив возраст и комплекцию попутчика, Миша, не дожидаясь просьбы, освобождает нижнюю полку, перекидывая вещи наверх. Попутчик благодарит улыбкой и останавливает подчёркнуто-изумлённый взгляд на Лизе:

– Подождите, сударыня, не называйте своё имя. Я попробую угадать, – он лукаво прищуривается: – Как бы ни назвали Вас родители, Ваше имя может быть только Мона Лиза.

«Началось», – с досадой думает она, но вежливо растягивает губы в учтивой улыбке.

– Неужели ошибся? – в притворном ужасе восклицает весельчак-попутчик.

– Нет, Вы правы, я действительно Лиза.

Похоже, он несколько озадачен этим фактом и не прочь обсудить его, но купе заполняет собой дородная проводница.

– Что за май нынче? Пекло, как в июле, – возмущается, рассовывая билеты по кармашкам планшетной сумки, раскинутой на шаровидных коленях под туго натянутым синим сукном форменной юбки.

Лиза с неудовольствием констатирует, что попутчик, как и они, тоже до Новосибирска. Под дребезжание ложек о стаканы в никелированных подстаканниках она устраивается поудобнее у окна, поджав ноги, погружается в чтение.

– И всё-таки поразительно, как же они угадали? Я про Ваших родителей. Вы, наверное, очень похожи на Вашу матушку? – возвращается к разговору сосед.

Лиза пожимает плечами и сухо бросает:

– Не более, чем другие дети на своих родителей.

– Ну а генеалогическое древо? Корни-то, наверняка, где-то в Италии, не так ли? Наука пока не даёт другого объяснения феномену двойников, кроме как результата случайной комбинации генов. Причиной сходства между людьми может быть только тайное родство. Поколений эдак через тридцать, у каждого набирается миллион родственников. Гены, конечно, перемешиваются, но, по теории вероятности, могут возникнуть одинаковые комбинации. Так что, Лиза, вероятность того, что Вы являетесь пра… пра… в какой-то степени внучкой Джоконды очень даже велика. Тем более, пятьсот лет – это всего лишь пятнадцать или шестнадцать поколений. Но как же всё-таки приятно пить чай вместе с Джокондой, – он бесшумно делает глоток и, прикрыв глаза, изображает блаженство.

– Родословную свою до шестнадцатого колена я, разумеется, не знаю, но имя мне родители дали не в чью-то честь или память. Так вышло, и уж, конечно, меньше всего они предполагали, что я буду чьим-то двойником.

– А вот в этом я с Вами, пожалуй, не соглашусь. Случайностей не бывает, молодые люди, – говорит попутчик, – любое событие неизбежно, иначе бы оно не произошло.

Миша прислушивается к разговору, свесив голову с верхней полки. В теории происхождения двойников он придерживается тех же взглядов, что и сосед, но про странное сходство любит повторять, что это Джоконда похожа на Лизу, но никак не наоборот.

– Для случайности необходимо абсолютное отсутствие какой-либо связи между предшествующим и последующим событиями, – продолжает сосед, – разве Вы, Лиза, можете знать доподлинно, что между Вами и дамой Леонардо нет такой генетической связи? Математикам так и не удалось доказать существование случая. Этот термин они придумали исключительно для своих математических потребностей.

– Гауссова1 кривая распределения вероятностей, – вступает в разговор Миша, повиснув на локтях между полками.

– Совершенно верно, Михаил. Вы же не думаете, что мы с Вами встретились в этом вагоне случайно? В жизни всё закономерно, и наша сегодняшняя встреча предопределена. Каким-то образом, но она обязательно должна повлиять на последующие события в Вашей или моей жизни. Увы, нам не дано знать об этом раньше времени.

– А кому дано? Кто определяет это? – спрашивает Лиза.

Беседу следует поддерживать, и она признательна попутчику уже за то, что не докучает пошлыми анекдотами.

– А Вы не догадываетесь? Я же сказал: «Раньше времени», – смеётся он своему каламбуру.

– Вы полагаете, за всё в ответе время?

– За всё или частично, этого-то уж я наверняка не знаю, но то, что здесь замешан Хронос, готов поклясться.

– Вся история науки подтверждает: события не случаются произвольно, за ними кроется закономерность, – сообщает Миша, цитируя Хокинга.

– А человечество развивается по прописанной программе, считывая информацию с Единого информационного поля Вселенной, как любой организм развивается из единственной клетки благодаря матрице, – соглашается с ним попутчик.

– Из двух, – поправляет Лиза, – из двух клеток, – повторяет она упрямо.

– Я имею в виду гамету, кажется, так называется клетка, что образуется при слиянии двух, – добродушно говорит Владимир Борисович и продолжает, повернувшись к Мише:

– Ничто не развивается без программы, и Вселенная – тоже. Мир связан единой сетью отношений, как Интернет. Не видя этих связей, не понимая их, мы воспринимаем отдельные события случайными. Первична лишь информация, а материя возникает в результате её считывания. Точно так и всё живое родится – считывает генетический код, – и он с нарочитым пафосом, указуя пальцем в потолок купе, произносит, – а где-то там есть Вселенская библиотека. – Не торопясь допивает чай. После чего интересуется:

– А что вы знаете, молодые люди, о квантовой гравитации? Вы знакомы с проблемами гравитации?

– А как же, – смеётся Миша, на лету подхватывая едва не сорвавшийся с края стола пустой стакан.

– Только в том объёме, что гравитацию открыл Ньютон, и почему яблоки падают на землю, а не улетают в космос, – шутит Лиза.

– Уже хорошо, – ободряюще подмигивает попутчик. – Ньютон открыл гравитацию, связав силу притяжения с массой тела, но гравитации подчиняются и частицы, не имеющие массы. Например фотоны. А мир состоит из частиц. Пустоты как таковой нет. Вот что, вы думаете, представляет собой вакуум?

– Тёмную энергию, – отвечает Миша.

– Да. Тёмная энергия, антигравитация. Именно в ней происходит беспрерывное превращение энергии в материю и наоборот. Энергия превращается в частицу, сначала в виртуальную, но судьба её зависит от силовых полей.

– Материя возникает из поля? – спрашивает Лиза.

– Верно. Реально существуют только поля, и именно от них зависит, во что превратится виртуальная частица – или в материальную кванту, или будет уничтожена античастицей. Гравитационные волны предсказаны ещё Эйнштейном, но весь фокус в том, что они до сих пор никем не обнаружены, хотя их излучают все материальные тела.

– И мы тоже? – удивляется Лиза.

– И мы тоже. Всё, что имеет массу, излучает гравитационные волны. И наш поезд, рассекающий пространство, и мы с вами, гоняющие здесь чаи, – он приподнимает подстаканник над столом, – но вся беда в том, что эти волны настолько малы, что не поддаются регистрации, хотя и влияют на пространство – сжимая и растягивая его. Искривление и гравитация, други мои, суть одно и то же. Там, где есть гравитация, пространство всегда будет искривлено. Она – его неотъемлемое свойство.

– Неужели никто не пробовал воспроизвести это в эксперименте? – спрашивает Миша.

– Ну почему же не пробовал? Ещё как пробовали, и не раз, – усмехается он своим мыслям, – устанавливали детекторы, пытались выловить их среди других волн.

– И что?

– А ничего из этого не вышло. Трамваи помешали, – смеётся Владимир Борисович, продолжая уже серьёзно: – Единственная возможность получить гравитационные волны для изучения – дождаться столкновения двух чёрных дыр в пространстве. Приборы смогут их зафиксировать, а мы изучать. Возможно, тогда и приоткроются нам тайны Вселенной.

– А Солнце и планеты? Они тоже вращаются… Значит, излучают гравитационные волны?

– Гравитационные волны от них слишком малы, их трудно зафиксировать. Чёрные дыры – другое дело. Только они способны вызвать сжатие и растяжение Вселенной. Американец Торн2 первым догадался, что для этого должно произойти столкновение чёрных дыр. Эффект турбулентности, засасывающий всё вокруг, породит гравитационное поле, а в любом поле возникает что? – спрашивает он Мишу. – Правильно, волны. Гигантские гравитационные волны будут перемещаться в пространстве и создадут искривление пространственно-временного континуума. Пространство, искривляясь, порождает гравитационные волны, а гравитационный вихрь порождает поле, которое, перемещаясь в пространстве, создаёт волну искривления пространства3.

– Как электромагнитные поля? – спрашивает Миша.

– Именно так. Торн предложил специальное устройство для улавливания гравитационных волн. Два зеркала, а между ними лазерный луч. Когда гравитационная волна от луча достигнет второго зеркала, его поверхность должна исказиться, и приборы зафиксируют сдвиг фаз при прохождении луча4. Вы, наверное, слышали про LIG05? – обращается он к Мише.

Тот кивает головой, а сосед рассказывает дальше:

– Торну удалось доказать свою идею. Инсталляция системы зеркал уже есть в Хэнфорде, Ганновере и Пизе.

– Пиза – это совсем рядом с Флоренцией, – вспоминает Лиза.

– Установка запланирована к пуску в 2013 году, но, как всегда по жизни, то да сё… Где-то к 2016 году заработают… А ещё планируется поиск гравитационных волн с помощью лазерных космических антенн, установленных на земной орбите вокруг Солнца. Лет через десять гравитационные космические волны станут ловить, между прочим, Ваша тёзка, Лиза. Да, да, я серьёзно, не шучу, – смеётся он, – лазерная космическая антенна – LISA-Laser Interferometer Space Antenna. Она будет напоминать мне о нашей сегодняшней встрече, Лиза-Джоконда. А не выпить ли нам ещё чайку, молодые люди, в честь знакомства, но я вынужден ненадолго вас покинуть.

Ромбик с буквами РАН на светло-бежевом лацкане пиджака, притулившегося на крючке в углу купе, они разглядели давно. Миша говорит, что полгода назад читал статью про создание в США лазерно-гравитационной обсерватории, но фамилию российского академика, работающего в этой области, не запомнил, и сейчас мучается – тактично ли спросить соседа по купе, коли сам он об этом умолчал. Их попутчик, видимо, и есть тот самый «ведущий российский учёный» из международного научного сообщества по проведению исследовательских работ в проектах.

Миша уходит за чаем. Лиза достаёт из дорожной сумки пирожки с капустой, с яблоками, испечёнными мамой в дорогу.

– Ну что, не надоел я вам ещё? – спрашивает академик, выкладывая на стол коробку «Чокопая» в шоколадной глазури и целлофановые пакетики с «Кара-кумом» и «Белочкой» на развес, из ресторана.

– А я вот без домашней снеди, как холостяк в командировке, но к домашним пирожкам всегда был неравнодушен, – улыбается он, присаживаясь к окну.

Лиза признательна ему за отвлечённый разговор. Она давно поняла, что чрезмерное нагнетание желаний даёт обратный эффект – чем больше ожидание, тем оглушительней потом пустота в душе, и сознательно гонит мысли о предстоящей встрече в Новосибирске. Она знает – случается только то, чего меньше всего ждёшь.

– В квантовой механике материальные частицы могут появляться в двух разных местах одновременно, – рассказывает академик, – на субатомном уровне обмен информацией происходит мгновенно даже в разных местах Вселенной. Мы живём в мире черепашьих скоростей6 и поэтому не в состоянии воспринимать действительность, какой она является на самом деле.

Перебирая пухлую стопку распечатанных на ксероксе страниц, она прислушивается к разговору, собираясь окунуться в чтение средневековой рукописи, что перед отъездом вручил ей Пол. «На английском, но тебе понравится», – пообещал он.

– Кстати, ещё одна Ваша тёзка, Лиза, американский физик Лиза Рэндалл считает, что мы живём в трёхмерном сегменте многомерного мира. Наше восприятие мира ограничено физиологически тремя измерениями. Мы воспринимаем мироздание не целиком, а кусками, но пытаемся судить о нём, философствуем…

– Владимир Борисович, Вы сейчас про что? Про параллельные миры? – уточняет Лиза и, конечно, не без иронии.

– И про них тоже, и про случайности…

– А что происходит с информацией из чёрных дыр? Хокинг утверждает, что она переходит в параллельную Вселенную, – спрашивает Миша.

– Вы, Миша, наверное, читали статью Торна о кротовых норах? – улыбается академик. – Да, он доказал, что путешествия во времени не противоречат законам Вселенной. Что такое чёрная дыра? Это и есть свёрнутое пространство – время. Когда две чёрные дыры сливаются, происходит скрутка пространства – времени. Чёрная дыра, как торнадо, увлекает за собой пространство. В её глубине не действуют законы физики, а пространственная и временная координаты меняются местами, поэтому любое путешествие через чёрную дыру будет становиться путешествием во времени7.

А проблемы с информацией, действительно, существуют. Дело в том, что чёрная дыра, возникая при сжатии части пространства, потом полностью испаряется. Если при этом информация из чёрной дыры бесследно исчезает, это нарушает фундаментальные принципы квантовой теории. Известная шутка Хокинга про то, как быть с рождением внука, попавшего в прошлое и убившего там своего деда, остаётся без ответа.

– А белые дыры существуют? – интересуется Лиза.

– Во Вселенной много что существует. Астрофизики предполагают – в центре чёрной дыры, работающей, как пылесос, есть и «белая дыра», выталкивающая материю в обратную сторону. Эйнштейн утверждал, что пространство и время везде постоянно, а Торн предположил, что между отдалёнными объектами Вселенной существуют тоннели, назвав их червоточинами. Они-то и связывают объекты в разных временных плоскостях.

– Те самые «кротовые норы»?

– Те самые. Причём возникают они даже вокруг нас. Для них одинаково возможны как прямые, так и обратные гравитационные и инерционные коллапсы. Первые переводят материальные тела из настоящего пространства нашей Вселенной в параллельное пространство, вторые – обратно. Одинаковые вероятности этих процессов и позволяют материальным телам свободно передвигаться во времени8.

– Вот так всё просто? – улыбается Лиза.

– А в физике вообще всё просто, надо только изловчиться обнаружить червоточины, раскрутить – и вперёд! Куда, сударыня, желаете? Вам в какой век? Ой, в пятнадцатый не советую, инквизиция совсем озверела, жгут без разбора, суда и следствия. Всех подряд. Берите билетик куда-нибудь поближе, хотя тоже, знаете ли, небезопасно. Гарантия, сударыня, всего лишь на год.

– Владимир Борисович, а Вы сами-то в это верите?

– Верю – во что?

– Ну в возможность перемещения во времени.

– А почему, как Вы думаете, Лиза, я столько лет занимаюсь этими проблемами? – смеётся он. – Исключительно ради того, чтобы без очереди попасть в будущее. Раньше, чем туда набегут другие.

 

Глава восемнадцатая

Монах из феррары

МЕЖДУ ФЛОРЕНЦИЕЙ И МИЛАНОМ. 1481 ГОД

Крутая каменистая тропа виляла подобно лисьему хвосту между скалистых холмов, заманивая путников всё выше в горы. Выехали они из Флоренции через ворота Сан-Галло ещё до восхода солнца, к обеду миновали долину Муджелло и направились к Милану. К вечеру усилился северный ветер и принёс с собой позёмку. Колючий снег, закрученный порывами ветра, поднимался вверх, проникал под широкие рукава, забивался за воротник и покусывал озябшие лица. Путников было трое: двое ехали на кряжистых мулах, гружённых объёмными тюками, третий – в прюнелевом плаще из дорогого йоркширского сукна – грациозно восседал на легконогом гнедом жеребце. Длинные золотистые кудри всадника украшал объёмный бархатный берет. Невеликий багаж умещался в нескольких корзинах, плетённых из лозы ивняка: две рубахи тонкого голландского полотна, плащ из багряного кармазина, а в остальном – бумаги, поверху коих лежала опись: «Множество цветов, нарисованных с натуры. Несколько святых Иеронимов. Размеры человеческого тела. Рисунки печей. Голова герцога. Четыре рисунка к картине «Ангел». Голова Христа, нарисованная пером. Восемь святых Бастионов. Профиль с красивой причёской. Несколько тел в перспективе. Рисунки гидравлических инструментов. Множество старушечьих шей. Множество стариковских голов. Голова старика с очень длинной шеей. Множество обнажённых тел. Законченная Мадонна. Голова цыганки. Голова в шляпе. Распятие – барельеф. Голова Мадонны, возносящейся на небо»1.

Всё его имущество, захваченное с собой из неблагодарной Флоренции. Ещё он вёз чудеснейшую вещицу – серебряную лютню в форме лошадиной головы, посланную в подарок миланскому герцогу. Сердце Леонардо переполняла немыслимая обида – он отправлен в Милан посыльным, как придворный музыкантишка. Нельзя унизить художника более. «Медичи меня создали, они же и разрушили», – с горечью думал он, питая надежды на обретение в Милане благосклонности и расположения герцога Лодовико Моро.

Снежные змейки извивались меж камней, подтаивали, дорога покрывалась тонкой наледью. Копыта мулов соскальзывали беспрестанно. Дальнейший путь был не безопасен. Вскоре измученные животные взобрались на плоский уступ горы, и перед путниками выросли строения постоялого двора. Вместительный дом из тёсаного камня, за коим виднелись хозяйственные постройки: конюшня под навесом, амбар и погреба. Тяжёлые деревянные двери дома приоткрылись, и тщедушный человечек, осветив путников коптящим факелом, вышел принять мулов. Леонардо с товарищами спешились. Слуга освободил животных от поклажи и увёл в стойло. В окно выглянул хозяин постоялого двора, увидев людей состоятельных, судя по одежде, вышел к ним с радушной улыбкой. Сопровождали Леонардо двое: преданный друг и помощник Томмазо Мазини и Аттаванте Мильоротти – юный музыкант, посланный по настоянию Лоренцо Медичи. Хозяин постоялого двора отвёл им две комнаты, крохотные и тёмные, походившие более на кельи, но других здесь не было.

Ужин подавали в трапезной, коя служила и кухней. С закопчённых балок под низким потолком свисали связки лука и пучки сухих трав. Вдоль длинной стены – большой стол с отполированной временем и рукавами столешницей. По центру – очаг из камня с кирпичной трубой. Источая пряный аромат жареного мяса, истекала каплями жира туша кабанчика на вертеле. Постояльцев было немного. За столом ожидали ужин два молодых монаха-доминиканца, легко отличимых по кожаным поясам, туго стянувшим чёрные плащи – капы: один – совсем ещё мальчик, другой – возраста Леонардо, под тридцать. Откинутый за спину куколь открывал некрасивое лицо в обрамлении густых тёмных волос, остриженных в кружок. Поперёк невысокого лба залегли ранние морщины. Орлиный нос, крупные, крепко сжатые губы и чрезмерно впалые щёки – следствие честно соблюдаемых постов – придавали ему измождённый и суровый вид, а желтовато-бледная кожа усугубляла впечатление. Из-под нависающих бровей он окинул неодобрительным взглядом яркий наряд Леонардо. Оный успел отдать слуге высушить дорожный плащ и облачился в другой – багряного цвета на шёлковой подкладке.

Молоденькая дочь хозяина двора принесла вино в глиняных кувшинах, овечий сыр, пышную чиабатту2, солёные оливки, свежую зелень базилика и масло. От дымящейся ляжки запечённого кабанчика, поставленной перед ним, Леонардо отказался жестом, отодвинув деревянную доску в сторону. Корчмарь подскочил узнать:

– Чем не угодило синьору мясо? Не запахом ли, но кабанчик-то выхолощен.

– Не хочу быть ходячим кладбищем животных, – негромко проронил Леонардо, макая кусок чиабатты в ароматное масло. Хозяин дома, не уразумев сказанного, предложил обождать зажаренного каплуна, но Леонардо отказался и от него, пояснив, что не ест мяса из любви ко всему живому. Простодушное лицо корчмаря скривилось в раздумье, а Леонардо, ни к кому не обращаясь, повторил:

– Придёт время, когда люди будут смотреть на убийцу животного так же, как они смотрят сейчас на убийцу человека.

Монахи соблюдали очередной пост – вкушали только овощи и хлеб, запивая водой. Пока Леонардо объяснялся с хозяином, старший монах с любопытством наблюдал за ними. Лишь на мгновение мрачное лицо разгладилось и просветлело от улыбки, будто небо, освещённое внезапно прорвавшимся из-за туч лучом солнца. Леонардо отметил, что глаза у него не чёрные, а цвета прусской синьки, каковой бывает морская вода в заливе перед штормом. Небольшие костлявые руки, обтянутые тонкой смуглой кожей, не спеша надламывали хлеб. Ел он не торопясь, бесшумно и тщательно пережёвывая. Изящные движения и жесты выдавали человека благородного и образованного. Заметив, что Леонардо наблюдает за ним, монах вновь улыбнулся и обратился к нему на латыни:

– Optimum condiri cibum – fame (голод – лучшая приправа к еде).

Леонардо смутился, как всегда, когда обнаруживалось его незнание латинского или греческого. Из произнесённой монахом фразы он понял отдельные слова – «еда» и «голод» и, поразмыслив, решил, что во время поста монах говорит о грехе чревоугодия, посему и ответил на единственно знакомом ему тосканском наречии:

– Не так страшен сам грех, как бесстыдство после него.

Монах оживился и продолжил разговор на тосканском:

– Понаблюдайте за некоторыми лицемерами в последние три дня страстной недели. Они ходят по церквам и стараются заполучить себе индульгенцию и прощение грехов. Они мечутся и прикладываются то к святому Петру, то к святому Павлу, к одному, к другому.

Томмазо и Аттаванте, успевшие отрезать по увесистому куску розовой истекающей соком свинины, переглянулись и со вздохом отодвинули мясо, ограничившись овечьим сыром с оливками. Вино пили изрядно разбавленное водой. «Победа духа над бренным брюхом», – смеялся потом безбожник Томмазо, вспоминая о неожиданном своём постном подвиге, каковой свершён был им под пристальным взором странного монаха.

Леонардо не терпелось зарисовать лицо монаха, в чертах коего он узрел святого Иеронима, давно задуманный образ, оставленный покуда в эскизах. Он представился монаху, испросив позволения рисовать его. Монах не возражал. Звали его Джироламо3 (Иероним!), и направлялся он из Феррары, где проповедовал несколько лет, во Флоренцию в монастырь Сан-Марко. Ожидали его там завтра к вечеру.

Пока Леонардо зарисовывал сангиной4 на бумаге твёрдый, будто из камня высеченный, подбородок и мягкие, чувственные губы, что бывают обычно у людей со страстной натурой, Джироламо заговорил тихим и немного сиплым голосом:

– В чём состоит красота? В красках? Нет. В линиях? Нет. Красота – это форма, в которой гармоничны все части и краски… Такова она в предметах сложных. В простых же – она свет. Вот вы видите солнце и звёзды; красота их в том, что они имеют свет. Вы видите блаженных духов, красота их – свет. Вы видите Бога, который есть свет. Он – сама красота. Такова же красота мужчины и женщины: чем она ближе к красоте изначальной, тем совершеннее5.

– Красота лица и тела есть, прежде всего, гармоничное сочетание пропорций, – не согласился Леонардо, рисуя лицо монаха в разных ракурсах.

– А молодые люди говорят потом знакомым дамам: вот Магдалина, вот Святая Дева. Это потому, что вы пишите их портреты в церквах, к великой профанации святыни. Вы, живописцы, поступаете нехорошо. Если бы вы знали о соблазне, который происходит от этого, вы, конечно, так не поступили бы. Вы привносите в церковь всякую суету. Вы думаете, что Дева Мария была разукрашена так, как вы её изображаете? А я вам говорю, что она одевалась, как самая бедная женщина. Ты ведь не назовёшь женщину красивой только за красивый нос или красивые руки; она красива тогда, когда в ней всё гармонично. Откуда проистекает эта красота? Вникни, и ты увидишь, что из души…6 – монах остановился, ожидая ответа Леонардо.

– Красота, воплощённая в физическом теле, несомненно, есть проявление красоты духовной, – не возражал ему Леонардо.

Он подумал, что, наверно, прав монах и красота не всегда рождается от соотношения размеров частей лица или тела. Нельзя написать образ Богоматери с кортиджаны. Разве не порочная душа Элеоноры помешала другим увидеть на его картине святую Марию? Но какова же тогда воля и власть художника над природой?

А Джироламо продолжал:

– Поставь рядом двух женщин одинаковой красоты. Одна из них добра, нравственна и чиста, другая – блудница. В доброй светится красота почти ангельская, а другую нельзя даже и сравнить. Святая будет любима, на неё обратятся взоры всех, не исключая людей плотских! Прекрасная душа сопричастна красоте божественной и отражает свою небесную прелесть в теле человека. Все изумлялись красоте Пресвятой Девы благодаря той святости, коя светилась в ней, не было никого, кто по отношению к ней почувствовал бы что-нибудь скверное: к ней относились с величайшим благоговением…7

– Коли живописец пожелает увидеть прекрасные вещи, внушающие ему любовь, в его власти породить их. Если он захочет увидеть вещи уродливые или шутовские, то и над ними он властелин и бог. Потому как живопись должна быть поставлена выше всякой иной деятельности, ибо она содержит все формы, как существующие, так и не существующие в природе, – возразил Леонардо.

– А как же музыка? – удивился монах, отчего изогнулась острым углом глубокая морщина, пересекающая лоб.

– Музыка всего лишь сестра живописи, ибо она есть предмет слуха – второго чувства после зрения, но живопись превосходит музыку во всем, поскольку не умирает сразу же после возникновения.

– Ну а поэзия?

– Живопись может единовременно охватить предмет в целом, тогда как поэзия должна переходить от одной его части к другой, поэтому только живопись и передаёт гармонию предмета, – ответил Леонардо и прибавил лапидарную фразу, к коим питал особую слабость: – Живопись – это поэзия, которую видят, а поэзия – это живопись, которую слышат.

Ему показалось, что монах уже не слышал его, а думал о предстоящей проповеди во Флоренции.

– Сущность поэзии состоит в философии, в мысли, без которой не может быть истинного поэта. Если кто думает, что всё дело в дактилях и спондеях, долгих и коротких слогах, в украшении речи словами, тот, конечно, впадает в грубую ошибку. Цель поэзии состоит в том, чтобы убедить читателя посредством силлогизма. А силлогизм этот должен быть выражен изящно, ибо поэзия должна убеждать и услаждать в одно и то же время. Поскольку душа в высшей степени услаждается гармонией и певучестью, то древние и изобрели размеры стихов, дабы легче вести людей к добродетели. Возьмите Священное писание. Господь явил нам истинное красноречие правды: оно не останавливает нашего внимания на словах, но возносит наш дух, углубляет нас в самую сущность истины и дивным образом питает наш ум, свободный от земной суеты. В самом деле, чему служит красноречие, не достигающее предположенной цели? Чему служит корабль, разукрашенный и расписанный, который постоянно борется с волнами, но никогда не приводит путешественников в порт, а, напротив, удаляет их от него?8 – речь его, вначале спокойная, с каждой фразой делалась более пылкой. В тихом голосе слышался металл, а монах уже не сидел за столом, а стоял подле, сжимая руками край столешницы:

– Есть люди, претендующие на звание поэтов, но не умеющие делать ничего другого, как только следовать грекам и римлянам, повторяя их идеи. Они подражают формам и размерам их стихов, даже делают обращения к их богам, как будто мы не такие же люди, как они, и не имеем собственного разума и собственной религии.

Монах излагал мысли, давно мучавшие Леонардо: о тех, кто сыскал известность тем, что цитирует древних авторов и без меры гордится книжным образованием да знанием языков.

Джироламо продолжал говорить, забыв о собеседнике; синие глаза его потемнели и сверкали, как агатовые звёзды.

– Это не только фальшивое стихотворство, но и губительная язва для молодёжи. Я, конечно, постарался бы доказать вам это, если бы мысль моя не была ясна как Божий день: опыт, этот единственный учитель жизни, так ясно доказал весь вред, который происходит от такого рода стихотворства, что было бы решительно бесполезно лишний раз осуждать его. Но знаешь ли ты, что и сами язычники осуждали подобного рода поэтов? Разве Платон, превозносимый теперь до небес, не настаивал на необходимости закона, по которому такие поэты изгонялись бы из города за то, что они, ссылаясь на пример и авторитет нечестивых богов, в гнуснейших стихах воспевают скверные плотские страсти и нравственный разврат? А что делают наши христианские правители? Зачем они маскируют зло? Зачем не издадут закона, который изъял бы из города не только ложных поэтов, но и их творения, а также книги древних авторов, рассуждающие о блуде, восхваляющие ложных богов? Счастьем станет тот день, когда сии книги будут уничтожены и останутся только те, кои побуждают людей к добродетели…9

Леонардо слушал с величайшим вниманием и торопливо зарисовывал некрасивое лицо, ставшее прекрасным от страстной речи. Святой Иероним! Отшельник с мученическим лицом. Безумец, сгубивший себя в пустыне, иссушивший плоть во имя любви к Создателю.

– Лишь стремление к добродетели есть пища для души и тела, – осторожно добавил Леонардо, но не был услышан. Джироламо продолжал гневные обличения, будто ему внимали сотни неправедных поэтов:

– Даже между древними были поэты, презиравшие всё постыдное. Они пользовались своим искусством правильно, и я не могу и не должен осуждать их, но и этих лучших языческих поэтов следует изучать только при условиях здравого и крепкого христианского воспитания. Поэтому пусть не дают читать их молодым людям, пока оные не вкусят первого млека Евангельского учения, и пока последнее твёрдо не запечатлеется в их нежных умах. Дело вовсе не безразличное – направлять их по тому или иному пути в самом начале: это безмерно важно, ибо всякое начало есть половина всего предприятия. Пусть христианин, прежде всего, украшает себя добрыми нравами. Пусть будет он менее красноречив, лишь бы не оказаться недостойным имени Христова. Если бы поэт писал только гимны в честь религии, это, конечно, послужило бы к её блеску, но истинной пользы не принесло бы. Только дух живит, буква же убивает. Как же он может быть полезен религии? Пример бедной, простой и необразованной женщины, коя с коленопреклонением горячо молится, приносит душам гораздо более пользы, чем торжественные в честь Господа гимны поэта или философа, – и замолчал, сел на скамью, опустив голову на нервно переплетённые тонкие пальцы. Непостижимая трагичность исходила от фигуры монаха. Леонардо тоже молчал, изумлённый силой слов, произнесённых столь слабым голосом. – Я давно оставил все занятия гуманитарными науками ради наук более важных… – вновь заговорил Джироламо. Теперь он обращался к Леонардо: – Побудило меня вступить в монастырь страшное ничтожество света и испорченность людей: разврат, нарушения святости брака, обман, высокомерие, бесчестие, проклятия и кощунства всех родов дошли в свете до того, что ныне не находишь в нём честных людей. Я замечаю, в мире всё идет навыворот – всякая добродетель и всякие добрые обычаи погибают; я не вижу истинного света, не нахожу никого, кто стыдился бы своих пороков… Счастлив лишь тот, кто живёт хищничеством, кто тучнеет, упиваясь кровью других, кто грабит вдов и их малых ребят, кто ускоряет разорение бедных. Тот человек благороден и изящен, каковой обманом и насилием собирает богатства, презирает небо со Христом и думает только, как погубить ближнего, такими людьми гордится мир10.

Было в словах и негромком голосе оного столько страсти и непостижимой силы, что лишь немногие могли оставаться безучастными к ним. Отношения Леонардо с Богом были много проще. В редких молитвах своих он говорил: «Повинуюсь тебе, Господи, во-первых, ради любви, которую я должен по законным причинам к тебе иметь, и, во-вторых, потому, что ты можешь сократить или удлинить человеческую жизнь»11.

Ранним утром они разъехались в разные стороны: алчущий правды и справедливости монах Савонарола – с мечтой в душе о построении царства Божьего на земле – отправился в беззаботную Флоренцию; живописец Леонардо – на поклон к герцогу Милана, лелея в душе надежду, что там он наконец-то обретёт и признание, и славу, и уважение, и богатство, заслуживал кои по праву превосходства над остальными. В силу бесчисленных его талантов.

 

Глава девятнадцатая

Чечилия галлерани

МИЛАН. 1489 ГОД

Бедность ограждает и ограничивает наши желания и возможности, а богатство, как хороший слуга, угождает в их исполнении. Главное желание Леонардо – не думать каждодневно о хлебе насущном, а иметь толику времени для занятий приятных и занимающих мысли.

По приезду в Милан он вместе с Томмазо поселился на южной окраине. Окрест Порто Тичинезе издавна открывали свои мастерские живописцы и ваятели Ломбардии. Вскоре свёл знакомство с Амброджио де Предис1 и его братьями, державшими боттегу неподалёку. Джованни Амброджио служил при монетном дворе рисовальщиком портретных изображений и многое слышал о Леонардо – как восхищённое, так и нелестное, но истинное уважение испытал, убедившись самолично, что флорентийскому живописцу под силу несколькими мазками исправить портретную работу, придав ей законченность и смысл. Посему, когда монахи Братства Непорочного Зачатия заказали Амброджио картину для алтарной ниши церкви Сан-Франческо, он, прознав о безденежье, кое испытывал в ту пору Леонардо, предложил оному расписать центральную часть триптиха. Леонардо согласился с великой радостью и скорее, чем делал это обычно, – уже через год – представил завершённую работу.

Настоятель монастыря недоверчиво жевал губами. Перебирая узловатыми пальцами нефритовые чётки-розарий, он разглядывал тополиную доску с изображениями Святого Ангела Гавриила и Девы Марии с младенцами Иисусом и Иоанном Крестителем, но чем дольше смотрел он, тем гуще опускалась тень уныния на его лицо.

– Святые образы сотворены не в соответствии с христианскими канонами, а посему не выполнены условия, оговоренные и скреплённые печатью, – с прискорбием изрёк гвардиан2.

– Что именно стало причиной Вашего недовольства, святой отец? – спросил огорчённый Леонардо.

– Первоначальным нашим желанием было видеть всё пространство росписи в золотом цвете, кроме фигур и лиц святых образов. Я же вижу исполненную в изрядно тёмных тонах картину, не отображающую оных.

– Но, святой отец, боковые створки с ангелами, играющими и поющими небесную музыку, имеют весьма много позолоты, как и рама со всеми капителиями, – вмешался Амброджио.

Гвардиан гневно ткнул пальцем в фигуру Архангела Гавриила, указующего перстом своим на младенца Иоанна, отчего широкий рукав рясы, чистого карме-литового оттенка, соскользнув выше локтя, обнажил запястье с увядшими мышцами, переплетёнными бичевами вен.

– А что означает сей нескромный жест, направленный на младенца, не Первого в своей святости? Выражение лика Святого Ангела и вызывающе-багряный цвет плаща и вовсе не приличествуют святости оного.

– Я не отношусь к живописцам, творящим под покровом позолоты и лазури, – обиженно обронил Леонардо, – а выражение лика Святого Ангела и направление, в коем указует перст его, в договоре не прописаны.

– Святой отец, по мастерству своему маэстро Леонардо давно превзошёл всех других живописцев, да и не только в Милане, – вновь вмешался Амброджио.

Гвардиан опять пожевал губами:

– А отчего святые фигуры не означены сиянием венцов? А Святая Дева простирает, как… – быстро осенив себя знамением, продолжил: – …как хищная орлица, длань свою над головой Спасителя? И почему святое семейство упрятано в пещере, а Мадонна не восседает на троне?

Леонардо улыбнулся:

– Образ написан для капеллы Непорочного Зачатия, пещера означает материнское чрево, где зарождается всё живое, а жест Святой Девы есть слово Божье, десница Бога.

– А плащ Святой Девы исполнен в ультрамариновом цвете и расшит золотом, как и указано пунктом договора, – не преминул добавить Джованни.

Леонардо, кинув взор на тоскливый облик гвардиана, лукаво прищурил глаз и заявил:

– Поскольку работа наша исполнена в срок и соблюдены все пункты договора, мы считаем разумным поднять цену до ста дукатов.

Гвардиан, услышав дерзкое требование, хотел было выказать негодование неслыханной наглостью рисовальщиков, но поперхнулся ответным словом и, торопливо подбирая полы рясы, шагнул через порог, покинув боттегу братьев де Предис. Леонардо рассмеялся и похлопал по плечу Амброджио, огорчённого неожиданным поворотом событий.

– Многие, Джованни, могут увидеть красоту сами, другим надо показать её, ну а некоторые не в состоянии узреть её и после того, как их подведут вплотную.

– Мессере, а что же всё-таки означает левая десница мадонны над головой младенца Иисуса? – краснея, спросил Амброджио.

– Благославляющая ладонь Девы? Разве она ни о чём не говорит тебе? – расстроился Леонардо.

– А-а, – хлопнул себя по лбу Амброджио, – понял: «Вначале было Слово, и Слово было Бог…»

* * *

Лодовико Моро не сразу принял его. Когда Леонардо семь лет назад прибыл в Милан и вручил Лодовико серебряную лютню в подарок от Лоренцо, оный, приняв его за простого игреца, велел тотчас опробовать звучание необыкновенного инструмента. Посланник Медичи исполнил просьбу хозяина Милана да столь искусно, что очарованный сладчайшими звуками Моро пришёл в неслыханный восторг, заявив, что непременно желает видеть Леонардо музыкантом при миланском дворе. В ответ услышал учтивые, но преисполненные честолюбия слова:

– Благодарю, ваша светлость, я – не музыкант, а живописец, скульптор, архитектор, инженер. Музыка всего лишь развлечение моё в свободное время.

Вскоре Лодовико Моро получил от Леонардо подробнейшее письмо, в котором усмотрел лишь бахвальство высокомерного флорентийца:

«Так как я, светлейший государь, уже достаточно и видел, и изучал произведения всех, которые считают себя мастерами и изобретателями военных орудий, и убедился, что замысел и действие этих орудий ничем не отличаются от обычно применяемых, я хотел бы, чтобы без ущерба для кого бы то ни было, ваша светлость выслушал меня, причём я открою Вам свои секреты и предлагаю на Ваше усмотрение, в удобное время оправдать на опыте всё то, что частично и вкратце ниже изложено: «Я знаю способ делать чрезвычайно лёгкие, выносливые, прочные и легко переносимые мосты, пригодные для преследования врагов и для бегства от них, и другие безопасные и предохранённые от огня и боя, легко подымаемые и опускаемые; знаю также способы сжигать и разрушать мосты противника. Я знаю способ, как во время осады какого-нибудь места спустить воду изо рвов и как сделать множество мостов, кошек и лестниц и других приспособлений, нужных в таких предприятиях. Также, если благодаря высоте стен, или укреплённости места, или его положения при осаде его невозможно будет пользоваться бомбардами, я знаю способ разрушить всякую цитадель или другого рода крепость, если только она не построена на скале, и т. п.

Кроме того, я знаю системы удобнейших и лёгких в перевозке бомбард, умею метать ими камни наподобие бури и их дымом нагонять великий ужас на врага с большим для него уроном и смятением.

Также я знаю способы прокапывать тайные изогнутые ходы без всякого шума, даже если бы пришлось проходить подо рвами или какой-нибудь рекой.

Я могу сделать закрытые и совершенно неуязвимые повозки, которые со своей артиллерией, ворвавшись в ряды врагов, вызовут поражение силы любой величины. И за ними может следовать пехота совершенно безопасно и без затруднения, а если потребуется, я могу сделать бомбарды, мортиры и огнемёты прекрасной и целесообразной формы, не похожей на обычные.

Где нельзя будет применять бомбарды, я сконструирую катапульты, стреломёты и другие орудия удивительного действия и не похожие на обычные. И вообще, в соответствии с каждым данным случаем могу сконструировать бесконечное множество разных приспособлений для нападения и защиты.

В мирное время я надеюсь выдержать сравнение со всяким в архитектуре, в постройке зданий, как общественных, так и частных, и в проведении воды из одного места в другое. Также я берусь в скульптуре – в мраморе, бронзе или глине, – так же как и живописи, выполнить всё, что возможно, не хуже всякого, желающего помериться со мной. Можно будет также выполнить бронзового коня, что принесёт бессмертную славу и вечный почёт счастливой памяти синьора Вашего отца и славного рода Сфорца. И если какая-нибудь из вышеизложенных вещей покажется кому-нибудь невозможной и неисполнимой, я готов показать её на опыте в Вашем парке или любом другом месте по выбору Вашей светлости, которой я всеподданнейшим образом себя препоручаю»3.

Письмо осталось без ответа. Возможно, небрежный отзыв Лоренцо Великолепного о медлительности Леонардо в работе был тому причиной. Доверившись чужому суждению, Моро и вовсе позабыл про флорентийского бахвала на долгих семь лет. То, что многим казалось пустой похвальбой, порождённой человеческой гордыней, было знанием необычного ума, оценить каковой не по силам миланскому герцогу.

Вспомнил Лодовико о Леонардо, когда задумал упрочить память отца своего, кондотьера Франческо Сфорца, невиданной доселе конной статуей. Архитектор Донато Браманте4 заявил, что по силам выполнить сию работу только Леонардо-флорентийцу.

– Но мне говорили о его ненадёжности, – сомневался Моро.

– Ваша светлость, не поскупитесь на жалованье, кое соответствовало бы его таланту, и не будете разочарованы. Видели ли вы его «Мадонну в скалах» для запрестольного образа в церкви Сан-Франческо? Ничего подобного в Милане ещё не было.

Лодовико полагался не на свой вкус, а на мнение людей, имеющих немалый авторитет в искусстве. Когда Моро увидел «Мадонну в скалах», он тотчас пожелал заказать Леонардо портрет новой возлюбленной – Чечилии Галлерани5, а оный получил должность архитектора и инженера при дворе с годовым жалованьем в пятьсот дукатов и заказ на изготовление конной статуи Франческо Сфорца6, а ещё на гидротехнические работы по строительству оросительных каналов в засушливых землях Ломбардии.

* * *

– Его лицо напудрено мраморной пылью так, что он похож более на булочника: весь покрыт мелкими осколками мрамора, словно на спине его лежит мука, а жилище наполнено пылью и щебнем. Совсем по-другому у живописца… Вот, как я сейчас, сижу, удобно расположившись перед своей картиной, хорошо одетый, и вожу легчайшей кисточкой7, – Леонардо умолк на несколько секунд, подняв глаза от мольберта, наблюдая, как едва заметное глазу сокращение кругового мускула нежного рта вмиг изменило выражение лица. Затем он нанёс кистью несколько мазков и вновь продолжил:

– К нему приходят друзья, они играют музыку или читают прекрасные стихи, и это можно слушать с наслаждением, ведь не мешает стук молотка либо иной шум, – улыбнувшись, закончил Леонардо ответ на её вопрос: «Почему он предпочитает живопись труду скульптора?».

– Кого же из поэтов предпочитает стуку молотка художник Леонардо? – отозвалась Чечилия Галлерани, чей портрет в новой голландской манере – маслом по дереву – он писал уже несколько недель.

– Только настоящих, тех, кто творит мифы, а не рассуждения, – ответил он фразой из Платона.

Она рассмеялась прелестным смехом и весело откликнулась:

– Стало быть, Вам по душе стихи той, что покорила сердце Платона? – «Девять лишь муз называя, мы Сафо наносим обиду. Разве мы в ней не должны музу десятую чтить?» – нараспев прочла она, бросив на него лукавый взгляд.

Леонардо лихорадочно подыскивал слова, чтобы ответить ей приятностью. Память подсказала строки столь любезной её сердцу гречанки Сафо8:

– «Между дев, что на свет солнца глядят, вряд ли, я думаю, будет в мире, когда хоть бы одна дева столь мудрая».

«Если я получаю удовольствие от ума женщины, общаясь с нею, то она кажется мне особенно привлекательной», – подумал он.

Щёки Чечилии приятно порозовели, но тень грусти промелькнула в прекрасных глазах.

– «Я роскошь люблю; блеск, красота, словно сияние солнца, чаруют меня… Те, кому я отдаю так много, всего мне больше мук причиняют, – прочла Чечилия пленительным голосом, – но своего гнева не помню я, как у малых детей сердце моё…»

– Чечилия, солнце моё, хватит уже стихов, давай-ка лучше послушаем басню, – прервал её Лодовико, капризно выпятив губы. Его грузное тело заполняло кресло в центре залы угловой башни.

Моро был груб, но вовсе не от злой натуры, а от изъянов в воспитании. Красотой и образованностью новой возлюбленной он гордился, как редким драгоценным камнем хорошей огранки или изящной вазой из цельного куска изумруда. Чечилия ведь так чудесно пела и музицировала на виоле, слагала стихи на латыни и греческом, изъяснялась по-французски, и гости Сфорцеско не уставали восхищаться её остроумием.

Два последних года жизни она провела в монастыре, где и повстречал её Лодовико Моро. Словно дорогой бриллиант в короне, украсила она его двор. Чечилия всего лишь дочь флорентийского посла. В венах её не струилась благородная кровь королей, герцогов и баронов. Лодовико Моро и сам был не слишком высокородного происхождения – сын кондотьера и внебрачной дочери герцога миланского Филиппа Висконти, но потому и желал возвысить наследников своих, добавив им благородной крови. Пока в Ферраре подрастала маленькая невеста – герцогиня де Бари Беатриче д’Эсте, обручённая с ним ещё в младенчестве, в Кастелло Сфорцеско9 менялись фаворитки, и по залам дворца бегали уже двое узаконенных бастардов10: сын Леоне и дочь Бьянка – дети от женщин, в коих он был влюблён. Ещё до встречи с Чечилией.

Лодовико, страстный по натуре, не мог долго любить одну женщину, но всякий раз, когда влюблялся, делал это искренне и пылко.

Леонардо отложил кисть – не мог решить, как передать грациозность жестов и обворожительность подвижного лица Чечилии в моменты, когда она читала стихи или внимала собеседнику. Красота оной в неуловимом сокращении мышц, чарующей перемене выражения глаз, губ, бровей, отражающих её душу.

В зале с высокими окнами, обращёнными на северо-запад, всегда сумрачно, особенно зимой. Леонардо попросил девушку встать в пол-оборота к окну, дабы послеполуденные лучи света падали не прямо, а мягко освещали нежное лицо, не создавая грубых теней и бликов. Полумрак в глубине залы добавил романтичности её облику и подчеркнул роскошь платья из дорогой аксамитовой ткани. Но руки! Она беспрестанно складывала их на животе, уже изрядно заметном, о чём Леонардо думал с досадой. Ему неприятно знать, что она носит под сердцем ещё одного бастарда Моро. И он не желал изображать на портрете беременную Чечилию. Она должна быть юной, нежной, целомудренной, как нераскрывшийся бутон лилии. Леонардо огляделся, подыскивая решение. И нашёл. По мраморным плитам анфилады залов, обнюхивая тёмные углы, пробежал прирученный хорёк, коих в замке держали для ловли бесчисленных крыс, шнырявших в закоулках дворца. Блестящим белым мехом, будто выпавший снег, хорёк похож на зимнего горностая. «А ведь он удачно прикроет живот», – повеселел Леонардо.

– Донна Чечилия, возьмите в руки хорька, вот так, – излишне волнуясь, проговорил он и, поймав зверька за загривок, вложил ей в руки. И вздрогнул, как обжёгся, коснувшись шёлковой кожи, – это… придаст вашему образу… – остановился, не досказав.

«Но немеет тотчас язык под кожей, быстро лёгкий жар пробегает, смотрят, ничего не видя, глаза, в ушах же – звон непрерывный…»

Её глаза не отпускали. Между ними лишь тёплое тельце зверька. Их руки перебирали белоснежный мех, а пальцы вновь соприкоснулись. И всё вокруг засверкало, заискрилось от чувства, рождённого в сию минуту, неведомого обоим ранее.

– Леонардо, ну, скажи мне, зачем ей хорёк? – раздражаясь, из глубин кресла напомнил о себе Моро.

– Ваша светлость, заметьте, сколь необычайно похож он на горностая, что на вашем гербе, – нашёлся с ответом Леонардо, возвращаясь к мольберту.

– Превосходная мысль, – остался доволен Моро. – Ха-ха-ха, ты слышала, Чечилия, я буду вместе с тобой на портрете. Обними меня крепче, дорогая! Я горностай, я твой снежный горностай, ха-ха-ха…Чечилия, ха-ха-ха, – он утирал шёлковым платком бегущую по холёной щеке слезу. – Леонардо, в прошлый раз ты обещал рассказать одну из твоих поучительных историй, – потребовал Лодовико, всхлипывая от смеха.

«Как-то Бритва выскользнула из своей ручки, что служила ей ножнами, и легла на подоконник. Увидела она, как солнце заиграло на её теле, – начал рассказ Леонардо, – и, узрев себя в этом сиянии, великою гордостью преисполнилась. И презрительно молвила она о своём ремесле: «Никогда не возвращусь я в цирюльню! Да хранят боги от такого унижения мою сияющую красоту! Что за бессмыслица ползать по намыленным подбородкам глупых крестьян? Низкая работа! Для того ли сотворено моё тело? Клянусь богами, нет! Спрячусь я в укромное местечко и проведу там жизнь в тишине и покое». Так она и поступила. Проведя некоторое время в своём убежище, Бритва в один прекрасный день вновь вышла на свет божий. Но тут – о ужас! – она узрела что стала похожа на старую заржавленную пилу. Солнце уже не играло на её нечистом теле. Бесполезно было теперь раскаянье и напрасны причитания. «О, я поступила бы умнее, – стонала она, – когда отдала бы своё острое, а ныне, увы, погубленное лезвие в услужение цирюльнику! Куда девалось моё блестящее тело?! Горе мне, эта отвратительная ржавчина коварно разъела его!»11 – Леонардо рассказывал басню, подолгу задерживая взгляд на Чечилии. Пользуясь правом живописца, он мог это делать сколько угодно, не рискуя навлечь гнев герцога.

Зверёк вцепился когтями в бархатистую ткань рукава Чечилии. Длинная нить чёрного жемчуга, дважды обвив стройную шею, убежала в вырез платья. Она внимала Леонардо, а чуть заметная улыбка играла на губах. Что ожидало её в монастыре? Ненужным хламом пылились бы там красота, ум и молодость. За молебнами, в тишине и покое ржавчина времени источила бы их. Её удел – роскошь, яркий свет и солнце, а келья монастыря сродни заточению в подземелье. «Я роскошь люблю; блеск, красота, словно сияние солнца, чаруют меня…» Леонардо, почувствовав душевное смятение юной дамы, рассказывал ей только что придуманную историю. Он желал избавить её от смущения и тревоги, порождённой недолговечным и зыбким положением фаворитки опекуна герцога Милана.

– Ну и каков же смысл сей басни? – нетерпеливо потребовал Лодовико.

– А мораль, ваше сиятельство, в том, что подобный исход ожидает всех, кто предаётся безделью вместо того, чтобы работать, – пояснил Леонардо, наблюдая за Чечилией. Изящными мазками он выплёскивал на белый грунт тополиной доски обожание и нежность к женщине.

Полюбить можно лишь то, что хорошо понимаешь и принимаешь всей душой, рассуждал он и впервые в жизни сожалел, что не владеет поэтической строфой также виртуозно, как кистью. Ему отчаянно не хватало красок, дабы передать новое, не испытанное им доселе чувство, переполнявшее сердце.

 

Глава двадцатая

Джакомо

МИЛАН. 1493 ГОД

По долгу службы при Миланском дворе, но более – по прихоти капризной девчонки он беспрестанно всем нужен.

«Леонардо! Кто видел мессере Леонардо?» – с восхода до заката разносилось под сводами дворца. Вот и сейчас:

– Синьор! – задохнувшись от бега, вопил посыльный, потирая ушибленное колено. Запнувшись за балясину лесов, только что он растянулся во весь рост на утоптанном пустыре, где делали разметку для установки конной статуи.

– Её сиятельство опять изволят видеть меня? – бросил Леонардо с досадой, посему как третий раз за утро был оторван от дел, дабы выслушать новую фантазию юной хозяйки Кастелло Сфорцеско. Не успел он три дня назад закончить фреску сводов в зале дела Ассе, как ей захотелось превратить свою спальню в «райские кущи», украсив стены невиданным доселе орнаментом из цветов и птиц, а четверть часа спустя понадобилась ванна с подводом горячей воды. А потом – музыкальная шкатулка, но гораздо изящней и занимательней той, что запримечена на прошлой неделе у Изабеллы Арагонской1. Он давно бы завершил конную статую, кою посулил герцогу шесть лет назад. Конь был готов в глине. Оставалось лишь отлить статую из бронзы, а лучше из сплава бронзы с выжженной медью. Леонардо всё продумал и рассчитал. Остальное зависело от Моро.

– На сей раз его сиятельство желают немедля… Они желают видеть синьора инженера безотлагательно, – отдышавшись, вымолвил посыльный.

Мощный, со смуглым, как у мавра, лицом, красавец Моро могучим только казался, а в нежных женских ручках уподоблялся воску – столь же мягкому и податливому. Сын кондотьера был честолюбив и груб, но Господь не лишил его устремлений к искусству, в коих, впрочем, он мало что смыслил. Недостаток образования заменял ему ум возлюбленных. Чечилию Лодовико полюбил за красоту, равно как и за умение слагать стихи, приводившие в восторг гостей. Женившись, Моро попал под очарование кокетки Беатриче, капризной, но такой обворожительной в своих прихотях. Шестнадцатилетняя хозяйка Кастелло забавлялась, точно балованный ребёнок. Она и Леонардо пыталась превратить в свою игрушку. Поселившись в замке, тотчас объявила войну Чечилии Галлерани и победила без особого труда, поскольку оная не имела склонности к интригам, а полгода назад Моро выдал бывшую возлюбленную замуж за старого графа Бергамини. Трёхлетнего Чезаре оставил при себе, как и двух других бастардов. После изгнания любимой из замка Леонардо старался бывать там как можно реже и всецело погрузился в работу, поскольку она – лучшее лекарство от уныния.

С превеликой неохотой, отобразив её на лице гримасой неудовольствия, Леонардо прервал работу над разметкой и отправился во дворец. Хмурый Моро грозовой тучей утопал в резном кресле по центру залы для аудиенций, окружённый бестолково толпившимися служащими канцелярии, писарями и шутами.

– Леонардо, доколе будем мы ожидать конную статую нашего отца Франческо Сфорца? – воскликнул негодующий герцог, едва мастер перешагнул порог залы.

– Ваше сиятельство, глиняный конь, каковой послужит основой для последующего отлива из бронзы, уже изготовлен и бьёт копытом в ожидании перемещения на замковую площадь, истинным украшением коей он вскоре явится, – бодро отвечал Леонардо.

Перенос гигантской статуи Леонардо готовил загодя, тщательно выверяя математические расчёты. Путь из Корте Веккио до Кастелло по кривым улочкам Милана был непрост. От идеи везти глиняного гиганта по обводному каналу он тоже отказался, предвидя подвохи и препятствия. И наконец его осенило – переместить исполина целиком, приподняв с помощью блоков на опоры, с коих тот под собственным весом по пеньковым канатам наикратчайшим путём прибудет через весь город на площадь ко дворцу.

– А насколько верны расчёты по затребованной тобой бронзе на отливку?

– Шестьсот пятьдесят центнеров и ни грамма сверх того, – сообщил Леонардо, предвкушая грядущий триумф, когда изумительная статуя Франческо Сфорца на вздыбленном коне вознесётся над площадью Кастелло Сфорцеско.

– Непомерно много. Бронза потребуется мне для отливки пушек, – сердито молвил герцог, насупив брови.

– Ваше сиятельство, все расчёты верны и проверены небезызвестным Вам Лукой Пачоли2.

– А если её покрыть золотом?

– Бронзу золотом? Но зачем? – удивился Леонардо. – Статуя и без того будет прекрасна.

– Глиняную болванку твою покрыть патиной, дабы придать нужное великолепие, а когда будет лишняя бронза, отольёшь статую, – брюзгливо разъяснил Моро и вопросительно взглянул на Леонардо.

Он желал иметь конный памятник, коего не было ни у кого из государей Европы, но он хотел и воевать. Регент боялся потерять герцогство. Законный герцог миланский – племянник Джан Галеаццо, слабый характером и хилый здоровьем, на правление не посягал, но супруга оного – неаполитанская принцесса Изабелла Арагонская сеяла смуту среди горожан. Люди Лодовико ежедневно отлавливали её письма к отцу. Пока Моро готовился к схватке с королём Неаполя, в Кастелло шла ожесточённая битва двух кузин: юной Беатриче и законной герцогини Милана Изабеллы Арагонской.

Беатриче – всюду первая, ибо гордость не позволяла ей быть на вторых ролях. С младых лет отличалась она недюжинной волей в достижении желаемого: будь то детская игрушка-забава, чистокровный арабский скакун или бриллиантовое ожерелье на груди другой дамы. Выйдя замуж за Моро, тотчас возжелала заполучить официальный статус герцогини, а не оставаться таковой по сути. Леонардо усмехнулся: недолго осталось девчонке ждать – здоровье Джан Галеаццо таяло с каждым днём, будто лёд в летний зной, а злые языки шептали на улочках, не таясь, что недуг поразил оного сразу по приезду в Кастелло Беатриче. Слухов и кривотолков хватало, но, как знать, может, и не зря поминали недруги Моро мочёные яблоки, посланные Беатриче к столу молодого герцога?

* * *

Домой Леонардо возвращался поздно, когда закатные лучи обагрили кровавым край небосклона, а солнце нырнуло за берег Тичино. Ещё на улице услышал он крики пятнадцатилетнего ученика Антонио Бельтраффио. Навстречу ему из стремительно распахнувшихся дверей – взъерошенным воробьём – выскочил Джакомо3, за коим с проклятиями гнался Антонио. Леонардо перехватил мальчишек и завёл обратно в дом.

– Что случилось в этот раз?

– Ничего, – заверил Джакомо, распахнув бездонные голубые глаза.

– Он опять украл! Двадцать четыре сольди и серебряную пряжку, оставленную мной на столе вместе с рисунком, – выкрикнул красный от гнева и от невозможности немедленно поколотить врунишку Антонио, сжимая кулаки до побеления костяшек.

– Я не крал. Докажи, – отпирался Джакомо, а между чёрными зрачками и небесно-синей радужкой прыгали весёлые чертенята.

– Кроме тебя там никого не было, – прошипел Антонио.

– Как это не было? А Матурина? А Марко? – перешёл в нападение бессовестный мальчишка.

– Джакомо, где пряжка Антонио? – вмешался Леонардо, придав голосу надлежащую суровость. – Немедленно верни.

– Я не брал! Побей меня Бог, лопни мои глаза… – клялся лгунишка.

– Кстати, сегодня утром я не обнаружил в шкафу куска телячьей кожи, подаренной мне маэстро Агостино да Павия месяц назад, из коей помышлял заказать пару сапог4. Ты не знаешь, где она? – спросил Леонардо, желая пробудить совесть воришки.

Но Джакомо всё отрицал, покачав золотисто-кудрявой головой, а в глазах – ни слезинки, ни тени раскаяния.

– Я же видел, как ты вчера держал её в руках, – не выдержал Томмазо.

– Но мне захотелось анисовых конфет, и я продал её сапожнику, – чистосердечно сообщил мальчишка.

– За сколько же ты её продал?

– За двадцать сольди, – Джакомо одарил их обворожительной улыбкой.

– О! Святая матерь! Клянусь чревом Христовым, эта продувная бестия заставит рыдать самого дьявола, – воскликнул Томмазо. Обхватив голову, он хлопнул дверью, дивясь самообладанию Леонардо.

– Джакомо, три дня назад я давал тебе на конфеты шестьдесят сольди. Почему ты берёшь чужие вещи? Немедленно верни деньги Антонио или будешь наказан, – посуровел Леонардо, сдвинув брови.

– Я ничего не брал, пусть он докажет, – упорствовал мальчишка.

– Маэстро, позвольте, я обыщу его вещи? – спросил Антонио.

– Джакомо! Ты этого хочешь? Может быть, сам вернёшь?

Но сам он ничего не вернул. Деньги и серебряную пряжку нашли, обыскав его вещи.

Джакомо жил в доме Леонардо уже третий год.

* * *

«Высота человека составляет четыре локтя и, соответственно, двадцать четыре ладони. Размах человеческих рук равен его высоте. Длина руки составляет две пятых его высоты. Расстояние от подбородка до носа составляет одну треть длины его лица. Расстояние от линии волос до бровей – одну треть длины его лица», – так писал Витрувий.

Два года назад Леонардо отправился в Павию для обсуждения модели купола кафедрального собора, где повстречался со старым другом – архитектором Андреа де Ферара5.

Пробыл он в Павии более полугода, до декабря, вместе с учениками и Томмазо. Не оставляя анатомические опыты, проводил ночи в госпитале при церкви Святого Петра.

Когда рассветным утром проходил он по зале больницы, где нашли приют несчастные, над коими распахнула плащ великая избавительница от всех земных страданий, окликнул его слабый голос. Леонардо оглянулся: опершись на локоть, женщина у окна подзывала его рукой. Длинные, когда-то белокурые волосы лежали на подушке спутанными, тусклыми прядями. Они больше не украшали её. Истончённая кожа цвета небелёного холста обтягивала заострившийся нос и высокие скулы с ввалившимися щеками. Она настолько исхудала, что с неё можно было писать портрет самой смерти.

– Леонардо, я очень изменилась? – улыбнулась женщина, растянув бескровные губы, отчего возле рта прорезались острыми углами морщины.

Он узнал её тотчас, ибо с неё писал образ Богоматери. Перед ним на серых больничных простынях из грубой нанки лежала самая красивая кортиджана Флоренции. Она протянула ему руку для поцелуя. Леонардо, присев рядом, взял в ладони чрезмерно худую, но всё ещё изящную кисть.

– Что с тобой произошло, Элеонора? И почему ты в Павии?

– Уже два года, Леонардо. Пришлось продать дом и покинуть Флоренцию. Болезнь и врачи съели за это время все мои деньги, и вот я здесь, – голос её дрогнул, а привычно-игривые нотки сменились жалкими всхлипами.

– Я дам тебе денег, сколько надо. Можешь рассчитывать на меня, – в его голосе звучала непритворная забота.

– Они мне не помогут. Осталось недолго.

Пристально посмотрела на него и проронила:

– Тебя сегодня послал мне сам Господь. Я молила его об этом.

– Говори же, что я могу для тебя сделать? – произнёс он, сострадая.

– Леонардо, – обратилась она, подняв глаза, полные слёз, – у меня есть сын, ему почти десять. Я отдала его на воспитание в семью родственников и оплачивала содержание, но, когда меня не станет, а это уже скоро, платить будет некому. Я боюсь за него.

– Кто его отец?

Он и не думал причинить ей обиду, но Элеонора сразу же отдёрнула руку, и глаза её сузились от разочарования.

– Я не знаю, кто его отец, – с вызовом сказала она, – кортиджана не может знать этого доподлинно. – И замолчала, устремив взор в пространство больничной залы.

– Элеонора, скажи, где я могу найти мальчика, и не будешь ли ты возражать, коли я заберу его к себе? Как его имя?

Медленно повернув к нему голову, она изо всех сил вцепилась слабыми руками в его запястье.

– Я всегда знала… У тебя доброе сердце, Леонардо. Джакомо, его зовут Джан Джакомо Капротти, – она говорила быстро, с придыханием, опасаясь, что он может передумать, – Джакомо живёт у сапожника Джованни Капротти из Орено, что неподалёку от Милана.

Потом поднесла к бесцветным сухим губам его руку и негромко заплакала:

– Это всё, Леонардо. Других дел на земле у меня не осталось.

Он приложился губами к холодному и бледному, как навощённая бумага, лбу флорентийской красавицы, а когда направился к выходу, Элеонора вновь приподнялась на локтях и крикнула вслед:

– Леонардо, он умеет красиво рисовать. Ты сам увидишь. И ещё: он очень похож на тебя.

Сапожнику пришлось заплатить: он уверял, что Элеонора задолжала ему за полгода. Когда мальчишку отмыли, одели и расчесали спутанные кудри, он стал похож на ангела. Рисовать Джакомо не умел, но красив был необычайно. Дикий ангел. Леонардо так и прозвал его – Салаино, ибо почти каждый день записывал в дневнике:

«Джакомо поселился у меня в день святой Магдалины в 1490 году, и было ему около десяти лет. На второй день я заказал ему две рубашки, пару носков и куртку, когда отложил деньги, чтобы уплатить за всё это, Джакомо их из кошелька утащил. И хотя я точно знал, что деньги украл он, Джакомо в том так и не признался»6.

«На следующий день я пошёл ужинать с Джакомо и Андреа. И этот Джакомо поужинал за двоих, а набедокурил за четверых, ибо он разбил три графина, разлил вино и после этого явился к ужину вместе со мной. Упрямец, лгун, обжора и воришка»7.

«Равно седьмого сентября он украл у Марко, жившего со мной, штифт ценою в двадцать два сольдо, который был из серебра, и он вытащил его у него из шкафчика, а после того, как Марко вдоволь наискался, он нашёл его спрятанным в сундуке Джакомо»8.

Леонардо не мог долго сердиться на него, и чем больше он смотрел в глаза небесной чистоты, проводя рукой по золотистым колечкам волос, тем более веровал, что он и есть отец сего дьяволёнка.

А способности к живописи Джакомо имел весьма заурядные.

 

Глава двадцать первая

Ванда

РУПИТЕ. ИЮЛЬ 1993 ГОДА

Они стоят на перроне крошечной железнодорожной станции «Генерал Тодоров», и Лиза удивляется, как много их – тринадцать человек. Молодой мужчина в мятом льняном пиджаке и круглой кипе на прореженной временем макушке здесь не впервые. Он берёт на себя роль проводника их спонтанно образовавшейся группы. Они гуськом тянутся за ним по извилистой тропинке, истоптанной тысячами ног, в направлении скалистых склонов, окруживших долину. Сухой, пыльный ветер доносит до Лизы слова мужчины в еврейской кипе:

– Холм Кожух был действующим вулканом и похоронил под лавой античный город Хераклия – Синтике. Село Рупите лежит почти в самом кратере, а каменный крест, – тянет руку к холму, – выложен в память о заживо погребённых. Прогулки по горам только в резиновых сапогах: местность кишит рептилиями.

Рупите – их заветная цель, согреваемая одним желанием. Нет, желания, конечно, разные, объединяет их, пожалуй, страсть к достижению цели, размышляет Лиза. Стараясь не пылить, она идёт не по тропинке, а рядом, по выжженной июльским зноем пожухлой траве, и приглядывается к людям, которых судьба свела на несколько дней. Она пытается угадать потаённые желания спутников, бредущих рядом. Все приехали за тысячи километров с надеждой – заглянуть в запрещённое окно и узнать то, что не дано узнать раньше времени, прикоснуться к тому, что должно случиться прежде, чем пробьёт его час.

Их сталкер, потеющий в пиджаке и кипе, по сведениям Татьяны– неудачливый писатель. Из пяти написанных им романов ни один не опубликован, но он надеется, что Ванда раскроет ему секреты литературного мастерства, а может, научит вести переговоры с редакторами или скажет бросить всё к чёртовой матери и заняться другим делом.

Молодая пара симпатичных ребят в джинсах-«варёнках» и одинаковых футболках с Микки Маусом несут по очереди, крепко прижимая к груди, черноглазую девочку лет двух с безжизненно обвисшими, как у тряпичной куклы, ножками и ручками. Остальные спутники, оберегая свои тайные желания от посторонних глаз и ушей, сосредоточенно загребают ногами пыль на тропинке надежд. Они минуют развилку дорог, столб со стрелками-указателями: налево – храм Ванды, направо – минеральные бани. К густому медовому аромату трав и цветов примешивается сладковатый запах гниющих отбросов.

– Здесь всюду серные источники, – поясняет их добровольный экскурсовод, – семьдесят пять градусов по Цельсию. Вода лечебная.

Поверхность озера рябит от бьющих на дне мелких источников, распространяя вокруг целебное зловоние. Тошнотворный запах сероводорода на фоне полуденного солнца действует угнетающе. Почва вокруг и валуны в центре – красно-бурые. «Из-за окислов железа», – машинально отмечает Лиза, стараясь не отстать от группы. Озёра мелкие, окружены клёнами и лиственницами и больше похожи на болота. Лиза представляет, как, должно быть, красива в морозную погоду эта гигантская опрокинутая чаша среди скалистых склонов, окутанная густым туманом. Впереди, в просветах между деревьев, мелькает красновато-ржавая чешуя черепичных крыш и плоские корзины – гнёзда на кирпичных трубах и столбах.

– Где аист – там и счастье, – говорит писатель. – Если один из пары погибает, другой добровольно расстаётся с жизнью. Аиста, заподозренного в измене, судят «аистиным» судом, приговаривая к смерти или изгнанию из стаи.

По деревянному мостику они переходят речушку, заросшую камышом и кустарником, минуют часовню из белого камня. Дом Кассандры, с верандой из потемневших досок, обнесён сеткой-рабицей. Сквозь проржавевшие ромбы на волю пробивается пышный деревенский цветник: золотые шары на высоких и ломких стеблях, веснушчатые лилейники вперемешку с легконогой цветной ромашкой. Лужайка перед домом заставлена разномастными автомобилями. Рядом с глянцево-чёрным «BMW» нахально припарковался седой от пыли запорожец.

Очередь к Ванде расписана на два месяца вперёд. Им назначено на сегодня. Ещё в начале июня, Таня вышла через друзей своей пациентки на племянницу Ванды, родственники мужа которой не то из Вятки, не то из Пензы.

Лизе кажется, что за минувшие четыре месяца она прожила целую жизнь, но всё ещё верит в чудо и точно знает, что с верой нет ничего невозможного.

Она напряжённо прислушивается к разговорам о невероятных предсказаниях Кассандры.

– Пока не принимает, – промокнув бумажной салфеткой распаренное лицо, сообщает россиянка в бирюзовых лосинах и майке с перекошенным лицом Ди Каприо на пышной груди.

– Говорят, заболела. Может, сегодня вообще принимать не будет, – вторит ей подруга в трикотажном цветастом платье с тёмными подкружьями подмышек.

– А как же мы?

– Зря что ли в такую даль ехали? Комнату снимем, можно здесь, можно и в Петриче.

– Я тут услышала, дорога из Петрича до Рупите была опасной: серпантин в горах, и аварии без конца, а как Ванда посоветовала её сахаром посыпать…

– Ну и?..

– Помогло. Мешок сахара, и аварий не стало. Почти не стало, – припоминает толстуха в лосинах.

– Не мешок, а грузовик, – вмешивается в разговор мужчина с землистым лицом, одетый в спортивный костюм, – местный предприниматель не поскупился.

Возвращается убегавшая куда-то Татьяна. Довольная, наклоняется к Лизе и скороговоркой шепчет: «Всё нормально. Нас пригласят. Пойдём в тень». Они отходят под раскидистую столетнюю иву. Присев на изогнутую ветвь, молчат. Каждая о своём. Говорить не хочется из-за жары и томительного многодневного ожидания приговора, за которым, собственно, и ехали.

– Муж у неё неужто и впрямь алкоголик? Почему же она его не вылечила?

– А она никого не лечит, только предсказывает. В судьбу не вмешивается – что на роду написано, тому и быть. Царю болгарскому Борису точную дату смерти назвала: «И будь готов уместить свои владения в ореховой скорлупке…»

– При чём здесь ореховая скорлупка?

– Господи, ну метафора такая. Гроб значит.

– А если я не хочу знать дату своей смерти? – пугается истощённый мужчина со смертельной тоской в глазах.

– Ну и не спрашивайте, сама она не скажет.

Надолго зависает тишина, прерываемая игрой ветра с листвой деревьев да отдалённым клёкотом аистов.

Внутри дом просторнее, чем кажется с улицы. Потолки низкие. Вкусно пахнет яблоками и лавандой. И долгожданная прохлада в летний зной. По стенам – иконы. Посреди комнаты – круглый стол, заваленный свёртками и кусочками сахара в бумажках, повсюду салфетки – вышитые и вязаные.

На домотканом красно-синем ковре, раскинутом на диване, уронив голову на грудь, притулилась маленькая, усохшая и очень усталая женщина. Коротко стриженные волосы, не прикрытые платком, свисают седыми прядями, и ещё две – помоложе: сестра Людка и, очевидно, та самая племянница, назначившая им встречу на сегодня, отмечает Лиза. Они стоят у двери. Ванда поднимает голову и сердито говорит что-то на болгарском. Племянница переводит дословно:

– А ты зачем пришла? Я заговорами не занимаюсь. Если он не твой, так всё равно уйдёт. Не удержишь, как ни старайся. Никто не может повлиять на судьбу. Уходи.

Лиза с Татьяной переглядываются. Племянница, улыбнувшись, разъясняет:

– Лёля Ванда говорит: если кто хочет присушить к себе мужчину, то она этим не занимается.

Таня, сердито вздёрнув плечами, бормочет что-то под нос, резко развернувшись, уходит. Лизе её жалко. Максим – перспективный, красивый и состоятельный – уплывает из рук Татьяны. Медленно, но верно удаляется, готовясь причалить к другой пристани. Моложе? Красивее? Сексуальнее? Кто ж их поймёт.

А Ванда продолжает, как кажется ей, сердито:

– Зачем тогда пришла, если мне не веришь? Останься! – останавливает она Лизу властным жестом. – Дай мне сахар тот, что с собой принесла.

Лиза торопливо сдёргивает сумку с плеча, путается в застёжке, находит наконец в кармашке кусочек рафинированного сахара, пролежавшего всю ночь под подушкой. «Сахар имеет кристаллическую структуру и записывает информацию, которую потом считывает Ванда», – объяснила ей Татьяна, подкладывая с вечера рафинад под подушку себе и Лизе.

Ванда перебирает коричневыми узловатыми пальцами крошащийся кусок сахара и отрывисто спрашивает: – Сына ищешь? – глядит перед собой незрячими глазами и опять замолкает.

– Ты же привезла его рубашку? – спрашивает она, повернув лицо к Лизе.

Разворачивает Пашкину рубашку на коленях, медленно разглаживает ладонями, подносит к лицу и что-то проговаривает, неслышно – сама себе. Лиза, вскидывает глаза на племянницу, но та не переводит.

Предвосхищая очередное требование Ванды, Лиза протягивает фотографию сына. Та берёт её изуродованными старостью пальцами, зажимает между морщинистых ладоней, сплошь в пигментных пятнах, и говорит, будто что-то видит:

– У него красивая одежда. Красный плащ… Он особенный, не такой, как все. Он рисует. На стенах, на доске. Много рисунков и писем…

Лиза замирает с ладонью у рта, боясь нечаянным словом, возгласом или вздохом вспугнуть видения прорицательницы, а та продолжает, вперив незрячие глаза в пустоту или только ей одной видимый мир.

– У каждого свой путь. Никто не может свернуть с него…

– Он жив? – не выдерживает Лиза.

– Здесь его нет. Он далеко. Так далеко, что многое забыл, но тебя помнит и тоскует, ох как он тоскует…

– Где он? Не в России?

– Ты сама этого хотела. Твой сын – великий человек. Бог услышал тебя. Я вижу его стариком, сам король навещает его. Слава о нём идёт по всему миру.

– Где он? Я не понимаю Вас. Я вообще ничего не понимаю, – голос Лизы дрожит от слёз.

– Смирись, дочка, и не ищи его больше. Он не здесь, а тебе нет туда дороги, – смягчается голос Ванды. Она говорит с Лизой ласково, по-матерински.

– Он жив?

– На картину смотри и всё поймёшь. В зеркало смотри. Себя увидишь и всё поймёшь. Сама поймёшь, но никому не рассказывай. Люди будут думать, что ты умом тронулась.

Ванда сидит с фотографией, зажатой между ладоней, и медленно раскачивается из стороны в сторону, словно в трансе. Неприкрытые волосы седыми прядями падают на лоб и глазницы, заросшие белёсой тканью. Истончённые губы безвольно размякли, приоткрытый рот чернеет пустотой. Незрячее лицо кажется безумным.

– Какая картина? Я ничего не понимаю, – кричит Лиза. Она вдруг осознаёт, что перед ней просто выжившая из ума старуха.

Ванда отрывисто бормочет на болгарском, а племянница невозмутимо переводит этот бред.

– Сон тебе вещий будет, вот тогда всё и поймёшь. Подойди ближе. Ещё ближе. Не бойся.

Лиза повинуется властным ноткам в голосе, делает несколько шагов вперёд и останавливается в двух шагах от дивана. Ванда обхватывает её ладонь своими, с тонкой, сморщенной, как пергамент, кожей, и, мягко поглаживая, произносит:

– Смирись, смирись, дочка. Нет тебе туда дороги. Все по кругу ходят. Начало одного – есть конец другого. После смерти опять родится. А он умер ещё до своего рождения.

Она устало откидывается на спинку дивана и, обернувшись к сестре, молча сидящей рядом, что-то говорит ей. Племянница переводит не сразу:

– Лёля Ванда говорит, что очень устала и хочет отдохнуть. Просила принести тебе травы лечебной из её сада.

Людка поднимается с дивана, поправив платок на голове, направляется к двери, а Ванда кричит вслед:

– Душицы нарви и сонной травы, здравицы ещё не забудь. Да смотри, рви только ту, что в тени растёт, а не на солнце.

Потом опять поворачивает лицо к Лизе и устами племянницы добавляет.

– Высушишь, заваришь и будешь пить на ночь, а про сон никому не рассказывай – люди будут говорить, что умом тронулась.

Взмахом руки показывает, что устала.

Лиза выходит из дома в смятении. У калитки её окликает Людка и суёт в руки три разнотравных пучка с длинными стеблями, аккуратно срезанными ножом. Или ножницами?

Писателю-неудачнику Ванда советует усерднее работать, и не по ночам, а вставать до восхода солнца, раньше петухов. И он счастлив. Он, поверив в себя, готов по приезду домой засесть за шестой роман.

Молодым родителям Ванда велит лечить дочку земными соками – утренней росой – пообещав скорое исцеление девочки. Они тоже счастливы – услышали, что хотели слышать.

Татьяна сначала обижается на прорицательницу, отказавшую ей в помощи, но недолго. Поразмыслив, решает – всё к лучшему. Кроме Максима, у неё есть запасной вариант – фермер из Австралии с сайта знакомств, который с детьми и родственниками давно ждёт её.

– Значит, не судьба, – философски подводит Татьяна итог трёхлетним отношениям с Максимом и переключается на продумывание деталей отъезда в Австралию. Не откладывая в долгий ящик, сразу же, с вокзала, отправляется в посольство.

Лиза не покидает верхнюю полку в железнодорожном купе до самой Москвы. Её не беспокоят расспросами и разговорами. Она отказывается от чая и настоя из травы Ванды, заботливо приготовленного подругой. Перестук колёс действует успокаивающе. Она погружается не в сон или в дремоту, а в мысленный вакуум. Благословенная пустота мозга. Может, это и есть нирвана?

В Москве её встречает Пол. Он в том приподнятом настроении, которое даёт хорошо проделанная работа при удачно сложившихся обстоятельствах. Ему, действительно, удалось многое сделать. Фонд помощи беспризорным, которым он начал заниматься параллельно с поисками сына, зарегистрирован, несмотря на все чинимые препоны. Волонтёры уже раздают на всех вокзалах города еду и одежду маленьким бродяжкам. Остаются формальности по оформлению в мэрии особняка, приобретённого фондом для размещения социальной гостиницы – приюта для беспризорников. Для этого Полу необходимо задержаться в Москве ещё на неделю.

От Джулиано Бьянкини приходят последние, оставшиеся непрочитанными главы. Лиза проявляет к рукописи неподдельный интерес, и Пола это радует. Он считает, что любое занятие, отвлекающее её, меняет направление мыслей к положительному исходу. Кроме того, считает Пол, чтение на английском – хороший языковой тренинг для Лизы, ведь перед отъездом ей надо подучить язык. У него нет никаких сомнений, что когда они найдут сына, то все вместе – одной семьёй – вернутся в Нью-Йорк.

В Томск из Внуково Лиза вылетает одна. В самолёте она дочитывает рукопись Франческо Мелыди про Леонардо.

 

Глава двадцать вторая

Катерина

МИЛАН. 1493 ГОД

Катерина пришла в знойный июльский полдень, когда Леонардо заканчивал устанавливать на замковой площади семиметровую покрытую патиной конную статую, нестерпимо ярко сиявшую в лучах полуденного солнца. Вокруг толпились зеваки, восхищаясь её невиданной мощью и изяществом. Никто не оставался безучастным к небывалой красоте. Леонардо отошёл к краю замковой площади и с большого расстояния – от надвратной башни – любовался глиняным колоссом.

– Мир ещё не видел подобного, – взволнованно сообщил он Томмазо, не отрывая восторженного взгляда от творения рук своих.

Домой возвращались, когда на небе замерцали первые звёзды и завис белёсый серп луны. Посему, должно быть, и не заметил одинокую женскую фигуру. Катерина пришла в знойный полдень и до тёмных сумерек ожидала его, сидя на крыльце. Войти в дом она не посмела.

– Мессере Леонардо, сия деревенщина ждёт вас, почитай, с полудня, но не пожелала сказать, зачем, – сообщила кухарка Матурина. Сложив пухлые руки на животе под фартуком, она кивнула в сторону крыльца с той надменностью, кою нередко приобретает челядь при долгой службе у добрых хозяев.

– Пригласи в дом. Я хочу её выслушать.

Пожилая селянка, всё ещё статная, не согнутая временем, вошла в комнату и боязливо остановилась у порога, прижимая к груди узелок с вещами. Длинная юбка из грубой серовато-жёлтой нанки, собранная в сборку на талии, загрязнилась и обветшала, особливо по подолу. На грубых деревянных башмаках лежал толстый слой пыли. Уложенные короной вокруг головы прежде чёрные косы покрывал пукетовый платок, ниспадающий на шею и плечи. Смуглое, некогда красивое лицо с пухлыми губами преждевременно состарилось и выглядело настолько утомлённым, что Леонардо невольно сделал шаг навстречу, дабы помочь ей присесть на скамью. Женщина же стремительно протянула к нему руки, выронив узел, и неожиданно обняла его. Леонардо усадил её к столу, участливо вопрошая:

– Что привело вас ко мне, синьора?

Крупные агатовые глаза её под тяжёлыми веками заволокла влага. Крестьянка, стесняясь душевного порыва, вновь протянула к нему руки ладонями вверх, и – то ли спрашивая, то ли утверждая – глухо вымолвила:

– Я Катерина, но ты не узнал меня. Или ты не мой Леонардо? Где же тогда мой сын?

В голосе дрожали мольба и растерянность. Она пешком прошла сотни миль от Винчи до Милана, чтобы увидеть давно потерянного сына. Молящий взгляд её требовал немедленного ответа. У Леонардо от жалости защемило в груди. Он велел Матурине принести еды и вина, но Катерина не притронулась ни к картофельным ньокам, ни к фасолевой бузекке, ни к рикотто, ни к вину, лишь много и жадно пила холодную воду. Обхватив глиняную кружку длинными сухими пальцами, гостья неотрывно следила за его взглядом и чуть слышно шептала пересохшими губами:

– Ты не мой сын. А где же мой Леонардо?

Они оба – и он, и Катерина – знали правду, но Леонардо не мог произнести её вслух. Сердце его разрывалось от боли за старую крестьянку. Кроме заурядных слов утешения, вряд ли способных ободрить несчастную, сказать ему было нечего. Он распорядился приготовить Катерине постель и дать воды – умыться с дороги.

Утром Матурина известила его, что Катерину всю ночь била лихорадка, а сейчас она в бреду. Леонардо подошёл к постели бедной женщины, глаза её были широко открыты, но она никого не узнавала и продолжала в беспамятстве повторять имя сына, тяжело и прерывисто выдыхая синюшными губами жаркий воздух. На высоком, всё ещё гладком лбу выступили крупные бисерины пота. Леонардо сам отвёз несчастную в больницу при монастыре, где Катерина, не приходя в сознание, отошла в мир иной через две недели. Леонардо навещал её ежедневно и подолгу сидел у постели с опущенной головой, размышляя, что привело её к столь скорой смерти. Утомительная дорога в летний зной или болезнь, коя пристала в пути, истощив жизненные силы? Но понимал: не то и не иное сломило её – умерла Катерина от горя, потеряв сына во второй раз. Её навсегда покинула вера. А когда исчезает вера, на её место приходит пустота. Вот тогда умирает душа, хотя тело продолжает дышать.

Хоронили Катерину после захода солнца, когда багряный огненный диск наполовину опустился за горизонт. За повозкой, на которой в открытом гробу везли тело усопшей, шли четыре священника, четыре служки, могильщики, плакальщицы, верный Томма-зо Мазини, ученики Антонио Больтраффио и Марко Даджонио, служанка Матурина и тринадцатилетний Джакомо Капротти.

«Расходы на погребение Катерины. Три фунта воска двадцать семь сольди. На гроб восемь сольди. Древко с чёрным флагом двенадцать сольди. Несение и установка креста четыре сольди. Несение тела усопшей восемь сольди. Четырём священникам и четырём служкам двадцать сольди. Окропление, отпевание, колокольный звон два сольди. Могильщикам – шестнадцать сольди. Старику восемь сольди. Чиновникам за разрешение один сольдо. Всего: сто шесть сольди. Врачу пять сольди. На сахар и свечи двенадцать сольди. Итого: сто двадцать три сольди»1.

В блокноте он записал расходы на погребение Катерины, как делал сие обычно, поскольку пятьсот дукатов – годового денежного содержания при дворе Лодовико Моро – едва хватало на жизнь, а Леонардо почитал унизительным ограничивать себя в самом насущном: будь то выбор одежды или вина, приобретение книг или лошадей. Расходы требовали учёта, особливо после того, как в доме поселился воришка Джакомо.

Внезапное появление Катерины и скорая смерть её обострили память Леонардо, всколыхнув со дна души смутную догадку, не раз приходившую на ум, но мысль сия была столь странной и чудной, что он всякий раз гнал её прочь, с головой уходя в работу.

Леонардо совсем не помнил Катерины. В его памяти жил иной, размытый временем образ женщины, наклонившейся над ним поправить сползшее во сне одеяло, и губы её с любовью касались его лба. В другой мягкой и нежной руке надёжно покоилась его детская ладонь. Образ матери – после появления Катерины он уже был уверен в этом – проступал в видениях всё чаще и яснее. Пропустив через своё сердце безысходность материнского горя Катерины, Леонардо теперь не переставал думать о той, что дала ему жизнь.

Память его начиналась с горного селения Винчи: с улыбки старой Лючии; с лесистых склонов и крутых горных уступов с холодными, мокрыми камнями; со вкуса крови и перьев на губах; незнакомой речи людей, давших ему кров и еду. Потом были узкие, дурно пахнущие улочки Флоренции, боттега Вероккьо и праздничные карнавалы. Люди звали его Леонардо.

Женщина из прошлого ласково улыбалась и называла сыном. Если бы она произнесла имя, он бы всё вспомнил.

Иногда являлся Другой. Кем он был? Быть может, самим Леонардо? В том и пытался убедить его Томмазо, но рассуждения друга о переселении душ не объясняли всего, что мучило ум. «Прошлое есть наша память, а будущее – надежды», – писал святой Августин. «Помоги мне!» – взывала к Богу душа Леонардо, не находя ответа в книгах Платона и Августина. У кого Бог отобрал память, у того Он отнял и прошлое, и нет на свете двух людей с одинаковым прошлым, потому как оно всего лишь события, кои сохранила память. Нет событий – и время спит, а коли ничего не происходит, то нет и времени. Прошлое исчезло вместе с памятью, но машины в его снах летали по-прежнему. Откуда же приходили видения о механизмах, неведомых прежде? Запутавшись в размышлениях, Леонардо углублялся в какое-либо из занятий, коих у придворного инженера и архитектора всегда в избытке, дабы не одолела скука и тоска.

Да и требовательная государыня Милана скучать не позволяла. Изгнав из Кастелло Чечилию Галлерани, обнаружила она вскоре в одном из залов дворца портрет соперницы, написанный Леонардо шесть лет назад, и он тотчас получил указание герцога написать портрет новой хозяйки Кастелло. «Но не хуже предыдущего, того, что с Чечилией», – предупредил Моро.

Карлики мешали работать. Они бегали по зале, хватали с мольберта кисти и строили рожи за спиной. Один – в колпаке с ослиными ушами, самый глупый или самый усердный – в своём стремлении рассмешить хозяйку обмакнул ладони в палитру и, высунув язык, прыгал на полусогнутых ногах – ну чисто обезьяна. Два других, посинев от натуги, состязались в умении кричать по-петушиному; ибо победителю в награду обещана должность главного дворцового каплуна с ежемесячным жалованьем. Кто-то рассказал Беатриче, что во дворце английского короля держат карлика, кричавшего по ночам петушиным голосом столько раз, сколько должен был бить колокол в оное время суток. А чем она хуже английской королевы?

Среди невыносимого гвалта раздался безумный вопль Бернардо Беллинчони. Леонардо поднял глаза: на голове придворного поэта сидела любимица Беатриче – Чичоллино и со всей злостью обиженной обезьяны выдирала тонкими мохнатыми ручонками клочья волос из его растрёпанной шевелюры. Обычно Чичоллино восседала на высоком стуле, изукрашенном резьбой и бархатом, плюя шелухой от лесных орехов. Две карлицы-фрейлины кормили, обшивали, наряжали её каждое утро в платье, непременно такое же, что и у хозяйки. Бедный Беллинчони, увлёкшийся подбором рифмы для очередного слащавого вирша, не заметил, как запустил руку в корзину с орехами Чичоллино, за что немедленно поплатился. Вдоволь насмеявшись, Беатриче, облобызав обезьянку, взяла её на руки, дабы успокоить. Впрочем, уподоблялась оная хозяйке не только нарядами. Неделю назад весь двор покатывался со смеху от очередной выдумки герцогини. Приказав крестьянам наловить в лесу зверья разного – ежей, волков, куниц, белок, лис, запустили сих тварей в дом Тротти – тучного феррарского посла, скупого на комплименты дамам. Поэт Беллинчони несколько дней подряд тонко повизгивал от удовольствия, пересказывая забавную историю.

– Открывает толстый Тротти шкаф для одежды, а оттуда волк зубы скалит. Тротти от испуга – навзничь на кровать, а на ней семейство ежей пригрелось, и так его от страха скрутило, что он к ночному горшку кинулся, а в нём водяная крыса зубками за это самое хвать… Ха-ха-ха… Вот смеху-то было!

Леонардо невозмутимо накладывал мазок за мазком. Он торопился закончить в срок портрет Беатриче, дабы приступить к фреске, заказанной братьями доминиканцами для трапезной церкви Санта-Мария делле Грацие. Одного он опасался – удастся ли изобразить девчонку достаточно красивой, чтобы обезопасить себя от последствий её мстительных выходок. Это было трудно.

Там, где дух не водит рукой художника, нет искусства. Леонардо добавил мазков, дабы скрыть длинноватый кончик носа и по-детски излишнюю припухлость щёк Беатриче. Он вспоминал чудесные времена, когда в этой же зале писал портрет нежной и поэтичной Чечилии. Придворная свита наслаждалась звуками лютневой музыки, а не петушиным криком глупых карлов.

В лице Беатриче взор привлекало обаяние недолговечной юности. Он же всё более убеждался, что красота не только человеческого лица, но и любого живого создания подчиняется законам математики. Работая над портретом Беатриче, в размышлениях о природе прекрасного Леонардо воскрешал в мыслях милый сердцу образ Чечилии. «Красота есть гармония, а гармония лица есть соблюдение природой божественных пропорций. Расстояние между глазами должно равняться длине глаза, а длина глаза соответствовать одной шестой высоты головы. Расстояние от подбородка до носа должно быть равным одной трети лица, как, впрочем, и расстояние от линии волос до бровей». Он проверил эти пропорции, делая замеры десятков лиц, как поражающих красотой, так и отталкивающих уродством, и понял, что лёгкая асимметрия лица придаёт ему больше привлекательности, нежели абсолютная симметрия.

От размышлений его отвлёк разговор. Придворный летописец Бернардино Корио, угодливо изогнувшись в талии, демонстрировал герцогу свою образованность.

– А ещё, ваша светлость, в своих воспоминаниях знаменитый пилигрим Марко Поло упоминает, что в Китае могут делать карликов какой угодно формы.

– А что, разве карликов делают не тем же способом, что и прочих смертных? Финтит твой Поло, – засмеялся довольный своей шуткой Лодовико.

Летописец искательно и тонкоголосо хохотнул:

– Истинная правда, ваша светлость, рождаются они тем же способом, что и остальные, но потом ребёнка помещают в вазу без дна и горла, где он растёт, пока тело и кости принимают искомую форму. Когда же они искривляются в достаточной степени, вазу разбивают.

– Ой, я тоже такого хочу! Купишь мне, Лодовико? Только вазу я сама выберу, – восторженно хлопала в ладоши Беатриче.

Она веселилась, а Моро умилялся, оглаживая тыльной стороной пухлой руки гладко выбритый подбородок холёного лица. С Беатриче было легко и покойно – не надо держать ум в напряжении, изображая восторг непонятыми стихами, и выглядеть дураком в глазах собственной любовницы. Леонардо усмехнулся и продолжил работу над портретом сумасбродной девчонки. Он злился на неё и на глупые развлечения. Он злился на себя, но художник вынужден сносить многое, как и несчастные карлы, отрабатывающие свой хлеб при дворе.

– Леонардо, а можешь ли ты позабавить нас чем-нибудь необычным? – прошелестела Беатриче, бросая лукавый взгляд из-под ресниц.

– Ваша светлость, мои возможности ограничены – карликов я делать не умею.

– Ну тогда сделай то, что умеешь, только посмешнее, – капризничала герцогиня.

– Леонардо, твоя должность при дворе, кажется, называется инженер? – напомнил ему Моро, дабы знал холоп своё место.

– Да, ваша светлость, есть у меня одна задумка – её сиятельству придётся по нраву.

– Скажи, как готов будешь.

Через несколько дней Беатриче и Лодовико, а вместе с ними и вся придворная челядь взахлёб рассказывали о чудесной забаве, кою изобрёл выдумщик Леонардо. Промытые бычьи кишки, брошенные в углу комнаты, вдруг начинали раздуваться до невероятных размеров, вытесняя из помещения людей, перепуганных до смерти, в то время как Леонардо продолжал невозмутимо работать над портретом, поддавливая ногой насос, спрятанный под свисающей с мольберта тканью.

Господи! Неужели и это тоже часть твоего великого замысла?!

 

Глава двадцать третья

Крах

МИЛАН-МАНТУЯ. 1498 ГОД

– Он сумасшедший, – сказал Томмазо, – гони его в шею. Эй, ты… – повернулся он к нищему.

– Нет, нет! Постой, – остановил друга Леонардо, – продолжай. Ну же! – он склонился над бродягой, забившимся в угол монастырской трапезной. Тот боязливо отполз, пятясь подальше от разгневанного Томмазо, просипел простуженно:

– Милостивый синьор, да хранит вас Господь, но не ведаю ничего более сказанного мною прежде…

– Рассказывай дальше, – нетерпеливо перебил Леонардо.

– Милостивейший синьор, – затянул привычную песню оборванец, – во имя всех святых и Господа нашего милосердного…

С подобострастием забитого пса ухватил в ладони, сплошь покрытые коростой, белую с крепкими и длинными пальцами кисть Леонардо, приложился к ней губами. Маэстро брезгливо отдёрнул руку, обтёр платком.

– Повтори ещё раз с мельчайшими подробностями – что ты видел? – Леонардо впился взглядом в бродягу.

– Говори же, висельник, или ты не знаешь, как карается напраслина? – опять вмешался в разговор Томмазо.

– Краски – совсем пожухлые и под руками шелушились, как… – замолк нищеброд, подыскивая нужное слово, – как сухая чешуя на снулой рыбе. Это, должно быть, от огня и обильных испарений. А в этом углу, – вновь заговорил он после короткой паузы, – лошади на привязи, вон там костёр, а здесь… – рассказывал оборванец. Осмелев, он поднялся с каменных плит, влез на подмостья у стены: – А здесь – трещины, – он несколько раз ткнул грязным пальцем в глянцевую, под можжевеловым лаком, поверхность фрески. – И здесь, и там тоже, всюду – много трещин и облупленной краски, а по низу плесень…

– Покажи, где? – Леонардо рванулся к мосткам, резво взобрался наверх. Прижимая ладони к фреске, приблизил к ней лицо и, как безумный, долго вглядывался, гладил поверхность, загрунтованную смолой и мастикой. Она была сухой и ровной, как натянутое полотно, а краски на ореховом масле ласкали глаз сочными цветами. Леонардо спустился вниз, стиснул ладонями виски и медленно сполз спиной по стене на каменный пол трапезной. Долгое время сидел так, оставаясь безмолвным, с поникшей головой.

– Мессере Леонардо, да он же не в себе! Что с Вами? – Томмазо осторожно дотронулся до плеча друга. Он впервые видел его столь угнетённым и не мог уразуметь сути происходящего.

– А что ещё ты помнишь? Ну же… Говори, – Леонардо нетерпеливо вглядывался в кроткие глаза оборванца. На худом продолговатом лице бродяги они казались бездонными колодцами в обрамлении спутанных, давно не стриженых кудрей. С него он помышлял писать образ Христа. На фреске оставались незавершёнными лишь два пятна, два овала: не было ещё ликов Христа и Иуды.

Босяк вдруг закатил глаза, обнажив голубоватые белки, и взором безумца обвёл трапезную. Повалившись на колени, завопил истошно:

– Да хранит вас Бог, благородные синьоры! Я не желал никому плохого! Божьей истиной говорю…

Леонардо достал из поясной омоньерки, расшитой золотой нитью, тридцать сольди, вложил их в ладонь оторопевшего бродяги и сказал опечаленно:

– Может статься, ты прав, брат мой. Ступай с Богом.

Томмазо с приоткрытым от изумления ртом выглядел более опешившим, нежели грязный оборванец. Хотя к эскападам друга он давно привык, счёл нужным попенять Леонардо на понапрасну выброшенные монеты, кои нищий спустит в первом же кабаке.

– Умножай терпение своё, и обида тебя не коснётся, а гнев есть кратковременное безумие, – бросил другу Леонардо. Он торопливо зарисовывал в блокнот облагороженные нежной скорбью тонкие черты лица уличного босяка. Добро и зло порой не различимы, и одно с лёгкостью выдаёт себя за другое. Он знал теперь, с кого напишет незавершённые на фреске лики.

Закатные лучи проникли сквозь высокие окна монастырской трапезной и высветили на стене фигуры апостолов, застывшие в недоумении, не уразумев слова, сказанного Учителем. Леонардо подошёл к фреске ближе и подмигнул той, что склонила печально голову – флорентийской блуднице Элеоноре-Магдалене. Имя сие он с великим тщанием сокрыл от святых отцов, вычеркнув из записей своих. Он не забыл, что судебная тяжба с монахами Церкви Непорочного Зачатия всё ещё продолжалась, а за свою «Мадонну в скалах» он так и не получил ни единого сольди.

* * *

Спустя два года Леонардо в сопровождении верного Томмазо, красавца Салаи и примкнувшего к ним Луки Пачоли выехали чуть свет из Милана, чтобы к ночи добраться до Мантуи. Собирались наспех. Отряды гасконских арбалетчиков ещё ночью без боя вошли в Кастелло, покинутый герцогом Моро в страхе быть пленённым французами. Припустив лошадей крупной рысью по единственной дороге, петляющей по равнине меж неисчислимых озёр от разливов полноводной Минчо, путники в лучах закатного солнца увидели вдали высокие крепостные стены Кастелло Сан-Джордже, купола базилики святого Андреа и Церкви Альберти, крыши палаццо. Леонардо полагался на радушный приём Мантуанской маркизы, каковая прежде восхищалась его талантом и была с ним весьма ласкова, навещая в Кастелло Сфорцеско свою младшую сестру Беатриче.

В быстро опустившейся на землю октябрьской тьме с великой поспешностью – без единого привала – достигли они крепостных стен, обнесённых снаружи терновой изгородью. Когда в замке собирались уже опустить решётку городских ворот, вошли внутрь. Напротив Дуомо, у палаццо Дукале, изукрашенного богатой лепниной, спешились и велели слуге доложить об их прибытии. Неожиданный приезд незваных гостей привёл Изабеллу Гонзага в великое замешательство, но она принудила себя натужно улыбнуться и встретила их приятными словами. Пригласила всех за обильный стол, включая Томмазо, коего Леонардо представлял всюду другом, а Салаи – сыном. Выставили кушанья отменные и вина хорошие, но маркиза не была особливо с ними ласкова, опасаясь своего щекотливого положения. Вооружённые мантуанские отряды тоже были под оружием и, возглавляемые маркизом Гонзага, перешли недавно на сторону Венеции, оказавшись таким образом среди противников герцога. Ещё недавно известный богатством и хитростью Моро оставил герцогство Миланское без боя и поспешно бежал в Альпы вместе с зятем, кондотьером Сансеверино. За ужином маркиза сообщила, что флорентийский посол Пьетро да Наваллар, находившийся в Милане, обещался быть уже завтра к обеду в Мантуе.

– Вот завтра и услышим наверняка, какие новости случились сегодня в Милане, – безрадостно отозвался Леонардо.

Накопленные им шестьсот золотых дукатов он успел переслать с банкиром во Флоренцию, в монастырь Санта-Мария-Нуова, дабы сохранить их под процентами. «Герцог Моро потерял всё, и ни одно дело не было им закончено», – думал Леонардо, вспоминая об оставленных в Милане фреске с паутинкой трещин и конной статуе Сфорца, так и не отлитой в бронзе из-за скупости сказанного. Но было и нечто другое, покинутое им в Ваприо, что стоит на реке Адда, близ Милана, и это наполняло его сердце тревогой и радостью. Накануне отъезда гонец из Кремоны доставил письмо от графини Бергамини. Леонардо склонил голову к груди, дабы вновь ощутить тонкий запах лаванды, исходящий от свёрнутого пополам листка бумаги, спрятанного под плащом в потайном кармане.

«Мой Леонардо, – писала Чечилия, – если в письме моём что-то окажется неприятным, прошу простить меня. Я всего лишь смиренная женщина. Всякое существо стремится сохранить свой род, а я не могла допустить, чтобы одним бастардом Моро стало больше. Моя любовь к вам позволила мне поступить таким образом. Так тяжело с этим жить, но только лишив дитя родительской ласки и сокрыв имя отца его, могла сохранить я плод любви нашей и не причинить вреда тебе, мой Леонардо. Вспыльчивый и мстительный нрав герцога хорошо вам известен. Сообщаю сие известие лишь по прошествии семи лет, поскольку только теперь не приходится нам опасаться мести герцога. А Джироламо Мельци – благородный и милосердный, добропорядочный человек, единственный, кому известна сия тайна…»

«Возлюбленная моя богиня…» – с нежностью думал Леонардо, вспоминая шелковистые локоны и милое лицо маленького Франческо, в коем сразу признал дорогие сердцу черты. За неделю до вынужденного бегства из Милана он успел побывать в Ваприо, где провёл два дня с сыном, пользуясь радушным приёмом и величайшей приязнью хозяина имения – вдовствующего отставного капитана Джироламо Мельци.

– Солдаты кондотьера Тривульцио разграбили Кастелло Сфорцеско. Гаспаре Висконти убит, архитектор Андреа да Феррара повешен на замковой площади, как близкий друг герцога. Кастеллани в тюрьме, – возбуждаясь от обилия событий, рассказывал Пьетро да Наваллар вчерашние новости из Милана, прибыв к обеду следующего дня. Запивая ароматные ломтики кулателло тёмным ламбруско монтевано, выдержанного десяток лет в подвалах палаццо, посол с сочувствием взглянул на Леонардо:

– Мессере Леонардо, для вас у меня тоже печальная новость, – отпил ещё глоток из серебряного кубка, выпятил губы, смакуя вкус вина, и промолвил с неподдельным сочувствием, – конной статуи Франческо Сфорца на площади Кастелло больше не существует. Стрелы из арбалетов французских солдат разрушили её, обратив в груду глиняных обломков.

Леонардо выслушал сказанное с достоинством, кое сделало бы честь любому дворянину, – не проронив ни слова, только согнутая в кольцо серебряная вилка в его руке выказала всю меру отчаяния, охватившего Маэстро. Да ещё запись в блокноте поздней ночью, когда закончился ужин. Восковая свеча была свидетелем невидимых слёз художника, стекавших с его пера на бумагу. Он оплакивал свои творения, исчезающие во чреве Времени.

«Природа бесцельно творит одно и то же, а Время так же бесцельно превращает это в прах. Время не создаёт ничего нового, а только разрушает и уносит в своём течении. Всё, что создают натура и человек. О кровожадный Хронос, поглощающий творения рук человеческих. О чудовище! Ты не проглотишь меня бесследно. Я сумею остановить тебя и взнуздать, как строптивого жеребца. И не разрушишь ты более ничего из созданного мною», – думал всю ночь Леонардо. Пространство он умел рисовать лучше, чем другие, а теперь захотел остановить время, загнать его в золочёную раму во всех ипостасях. Женщина, что приходила в снах, с каждым годом становилась всё моложе, а потом он понял: она не менялась – старился он. Женщина оставалась юной и прекрасной, но сын не может быть старше матери. Он решит эту загадку. Он навсегда останется в её чреве – не рождённым. Этой картиной он обманет Время, связав воедино прошлое и будущее.

Утром Леонардо со спутниками собрались покинуть палаццо Дукале, дабы не подвергать хозяйку излишней опасности, но Мантуанская маркиза, давно желавшая иметь портрет кисти Леонардо, упросила миланских беженцев остаться ещё на два дня. Леонардо сделал несколько набросков углём, выполняя докучливую просьбу пышнотелой маркизы. По окончании работы они покинули Мантую и отправились в Венецию, где у Луки Пачоли было множество друзей, оказавших им приём с величайшей приязнью.

Возлагать надежды на возвращение в Милан более не приходилось: пленённый французами герцог Моро томился, ожидая смерти, в Лионской крепости. Его постигло обычное предательство, к коему он и сам нередко прибегал. «Герцог потерял государство и свободу, и ни одно начинание его не было завершено», – подумал Леонардо, а он всё начнёт сначала. Всё сызнова, но теперь в родной Флоренции.

 

Глава двадцать четвёртая

Отчаяние

ФЛОРЕНЦИЯ. 1500 ГОД

Преданный слуга медичийского дома сер Пьеро да Винчи остался верен ему и после смерти Лоренцо Великолепного, коего в расцвете сил унёс недуг – проклятие мужчин рода Медичи, – и после изгнания горожанами сына его, небогатого умом Пьеро Медичи, и после избрания пожизненным гонфалоньером1 Флоренции Пьеро Содерини. Сер Пьеро да Винчи всё ещё оставался прокуратором Синьории. Леонардо он встретил ласково, потому как ни один из подросших сыновей его от Маргериты и четвёртой жены Лукреции Гульельмо не мог похвалиться даже малой толикой талантов, коими Господь щедро одарил Леонардо.

Попечительством прокуратора Синьории сера Пьеро да Винчи перед настоятелем монастыря святой Аннун-цинаты заказ на написание образа для главного алтаря передан был Леонардо. Филиппино Липпи2, договаривавшийся ранее с братьями-сервитами писать оный, будучи человеком благородным, от работы отказался.

Прошёл год, как сервиты предоставили Леонардо кров и содержание в обители Сантиссимо Аннунцинаты, где он поселился в пяти комнатах с Салаи и Томмазо. Он погрузился в проблемы города, желая на деле применить свои познания в математике и других науках, и предложил Синьории проект по перемещению Баптистерия, намереваясь подвести под оный лестницы, не нанеся вреда ему. Доказательства выверил тщательными расчётами вместе с Лукой Пачоли.

Другим проектом он хотел изменить плавное течение Арно ступенчатыми водопадами и отвести каналы для подачи воды в дома горожан. Холм Сан-Сальваторе, у подножья коего много лет брали глину, оседал вместе со строениями, и Леонардо кинулся спасать его, выясняя причины оползня. Сер Пьеро да Винчи не раз повторял ему: «Гораздо больше пользы можно извлечь из занятий живописью. Сделай так, как говорят тебе многие. Возьми заказы и докажи всем, кто есть наипервейший во Флоренции живописец и ваятель». Но Леонардо растягивал своё время, неустанно насыщая его делами. Он научился замедлять его, осознав – чем более событий, тем медленнее течёт оное. Тем длиннее оказывается жизнь, а однообразие, напротив, укорачивает её. Увлечённый математическими расчётами над инженерными задумками, он совсем забросил кисть, а обещанный монахам алтарный образ выполнил лишь на картоне.

Возвращаясь из Синьории в глубоком раздумье, Леонардо по виа деи Серви вышел на площадь Сантиссимо Аннунцинаты и остановился подле мраморной глыбы из Фантискритских каменоломен Каррары, доставленной вчера к его мастерской. Сияющий на солнце камень был великолепен. Его не смог испортить даже ремесленник Симоне из Фьезоле, отколовший по глупости или неумению и без того узкого, как столб, два куска в ширину. Леонардо увидел сию глыбу и тотчас возымел на неё виды. Месяц назад гонфалоньер Пьеро Содерини при многих свидетелях передал сей камень ему – для ваяния фигуры Давида, но к работе Леонардо ещё не приступал, будучи занят иными делами во благо Флоренции. Он обошёл вокруг «бьянка Каррара», длиной в девять локтей, доставленной из земель Луниджаны в предгорьях Апуанских Альп, и, любуясь сахаристыми сколами, провёл пальцем по зернистой, но плотной поверхности, представляя, как под его резцом рождается библейский Давид, коего не смогут разрушить ни вода, ни ветер, ни стрелы, выпущенные из арбалетов. Ни само Время, вездесущий Хронос. В этот прекрасный молочно-белый камень он вложит свою душу и всё, чему научился за промелькнувшие его сорок девять вёсен. Давид останется в веках, как Пантеон или колонна Трояна в Риме. Он уже видел его, стоящим на площади подле Палаццо Веккьо или в лоджии Ланца…

Из распахнутой двери капеллы Святого Луки Базилики святой Аннунцинаты вывалила многоголосая компания живописцев и ваятелей. Завидев на площади Леонардо, направилась к нему. Здесь были и Филип-пино Липпи, и старые друзья – Сандро Боттичелли и Перуджино, и Джулиано Сангалло, и Лоренцо ди Креди, и Якопо Поллайоло, и Франческо Граначчи3 – все из Гильдии Святого Луки. Шумно обсуждая картон Леонардо «Святая Анна…», выставленный на просмотр в монастырской зале, они с должным почтением высказали Маэстро восхищение необычной композицией фигур. И когда все приятные слова были сказаны, угрюмый юноша с лохматой головой и небрежно одетый, коего Леонардо видел впервые, заговорил, привлекая внимание всех:

– Прекрасный картон – ещё не алтарный образ. Разве не тебе пришлось переделывать его работу в монастыре Сан-Донато восемнадцать лет назад? – обратился он к Филиппино Липпи, призывая оного в союзники. – А что другое явил он миру за год кроме сего картона? – обернулся он к подошедшему на шум настоятелю монастыря святой Аннунцинаты.

В спрятанных за выступающими надбровными дугами небольших карих глазах юнца было так много злобы, что Леонардо растерялся, не зная как реагировать на неожиданный выпад.

– Противник, вскрывающий твои ошибки, порой полезнее друга, желающего их утаить, – наконец улыбнулся он, желая представить всё шуткой.

– Ему нельзя верить. Он всегда лжёт. Вокруг него только разговоры и восторг, но их нельзя потрогать руками, как мою «Пьету4». Отдайте рисовальщику сей мрамор, и он так и останется мраморной глыбой.

Но лучше отдайте его мне, и я украшу площадь Флоренции скульптурой, подобно той, что украсила собор святого Петра. Какие доказательства вам ещё нужны? Посмотрите на мраморные надгробья для Лоренцо Медичи и его брата. А что есть у этого стареющего бахвала? Россказни про коня?

Теперь Леонардо понял, кто перед ним. Юноша сей с глубокими заломами, пролегшими от разбитого в детстве носа к тонким, дрожащим в ярости губам, – знаменитый Микеланджело Буонарроти5, коим восторгался мир. Маэстро и сам давно хотел выразить своё восхищение его «Пьетой» при встрече.

– Ты и впрямь глиняных дел мастер, не сумевший воплотить замысел в бронзе, – продолжал насмехаться молодой наглец.

В запальчивости он приблизился к Леонардо, отчего крупная голова его с квадратным лбом и вдавленным носом – из-за низкого роста – была откинута назад, как у задиристого воробья. «Как же должен страдать, глядясь в зеркало, художник, создавающий красоту», – подумал Леонардо и вспомнил вечную неприязнь Лоренцо Медичи. Он в очередной раз подивился, насколько зависима жизнь от ничтожных обстоятельств и сколь нелепы порой причины, подпитывающие всходы ненависти. Необдуманное слово, вылетевшее из уст, стрелой ранит другого, возвращаясь пропитанное ядом. Он понимал, что оскорбляет Микеланджело и своим ростом, и изысканной одеждой – всем обликом, а гениальный ваятель мог бы стать его другом, но он всю жизнь будет опровергать глупость, брошенную когда-то Леонардо.

– Критикуй не мастера, а работу его. Оскорбляя другого, ты больше говоришь о самом себе, – сдержанно ответил он, собираясь уйти.

– Не ты ли всюду говоришь, что скульптура – занятие для мастеровых, а работа по созданию ее – грязна и изнурительна? И сравниваешь ваятеля с каменщиком и булочником, усыпанными крошкой и пылью. Так зачем тебе этот мрамор?

Охочие до чужой жизни и жадные до сплетен горожане столпились вокруг, но скандалист не останавливался:

– Ты перепутал математику с искусством, и если тебе доверят перенести Баптистерий, то Флоренция лишится своего Сан-Джованни6…

– Но расчёты Леонардо верны, – вмешался Лука Пачоли, – и проект с перенаправлением вод Арно тоже просчитан: если всё воплотить, то у горожан будет вода прямо в домах…

– Она будет у них в домах только в весенний паводок, – рассмеялся Микеланджело, а за ним и другие.

– Так как я неучёный человек, то некоторые считают вправе порицать меня, не желая признавать моих трудов, но нас рассудит время. Истина – вот единственная дочь времени, – бросил Леонардо обидчику и, развернувшись в гневе, покинул площадь.

* * *

Монах, коего встретил он однажды, не покидал его мыслей. Леонардо часто возвращался к их разговору в горном трактире. Две родственные души летели к одной цели, но разными путями. Один уверял: без Бога человеческое величие падёт в пропасть, без добродетели людей ждёт погибель. Другой считал: без науки и искусства развитие немыслимо, и только природа достойна изучения, а общество, погрязшее в пороках, вторично.

Лишь в одном их судьбы повторились – капризная красавица монна Флоренция пренебрегла обоими. Не захотела принять даров от влюблённых в неё чужестранцев, принесших Цветущей славу.

«Настали времена испытаний. На мою долю останется самая чёрная неблагодарность, и люди малодушные сделают то же, что братья сделали с Иосифом, продав его купцам египетским», – говорил монах.

Леонардо смотрел на своего Иеронима с лицом Савонаролы и думал: люди всегда кому-то верят и не могут иначе. Они ненадолго поверили монаху из Ферары, а потом, как ветреная девица, – другому, но сын Божий Савонарола верил в них всегда.

В пламя оплывшей свечи попал мотылёк, оно жадно затрепетало, вытянулось языком, пожирая его крылья. Вот так же алчно пожирал плоть монаха костёр на площади Синьории.

Леонардо обмакнул гусиное перо и оставил в блокноте единственную фразу: «Флорентийцы предали Христа, когда сожгли Савонаролу».

Вечером того же дня он узнал, что гонфалоньер Пьеро Содерини учинил великую несправедливость: не сдержав своего слова, передал мрамор для ваяния фигуры Давида юному наглецу Микеланджело Буонарроти.

Неделю спустя Леонардо покинул Флоренцию. Он отправился в Пьомбино на службу к Чезаре Борджиа7, грамотой которого был назначен главным архитектором и военным инженером всех городов, захваченных герцогом.

 

Глава двадцать пятая

Озарение

Сквозь неплотно сомкнутые веки пробивается яркий поток света – из круглого зеркального прожектора, зависшего над ней. Вокруг много мониторов с цветными и монохромными дисплеями. Сама она неподвижно, как бабочка в гербарии, пришпилена к лабораторному столу проводами, зажимами и трубками. На голове и по всему телу закреплены датчики. Из локтевой вены правой руки постоянно берут кровь на исследование и вводят какие-то жидкости. Кажется, её изучают, как лабораторную крысу. Очевидно, это инопланетный космический корабль, а она находится в одной из его лабораторий, освещённой искусственным светом. Она видит только белоснежный потолок со слепящими прожекторами и стерильно-белые стены. Инопланетяне похожи на людей: в голубых одеждах свободного кроя, волосы спрятаны под шапочками, лица – под масками.

Они бесшумно и деловито передвигаются по комнате. Иногда кто-то из них касается её тела холодными резиновыми руками. На металлических столиках лежат предметы, напоминающие хирургический инструмент. Общаются они между собой беззвучно. Когда Лиза пытается освободить руку, тот, что рядом, кричит, но тоже неслышно – она догадывается об этом по втягивающейся маске в том месте, где должен быть речевой аппарат.

Неподвижная правая рука онемела. Очень хочется повернуться на бок, но мешают фиксирующие повязки и провода от датчиков. Во рту пересохло так, что сухой, шершавый язык не помещается в нём. Перед глазами появляется озеро с искрящимися от кристаллов соли берегами, где она давно, в детстве, была с отцом. Потом появляется водопад. Тонны бесполезной воды падают в никуда. Не успевает она подумать об этом, как тотчас, через тоненькую трубочку в рот попадает спасительная влага. Похоже, инопланетяне перехватывают её мысли: вживили в голову чип и теперь считывают информацию с мозга. Затем всё исчезает: и лаборатория, и космический корабль с глухонемыми, но милосердными пришельцами, а она начинает падать – то ли в шахту, то ли в глубокий колодец. Медленно и плавно. Так осенний лист отрывается от ветки дерева и долго кружит над землёй, раздумывая, а не вернуться ли ему обратно, хотя хорошо знает, что назад пути нет. У него нет выбора, и единственное, что он теперь может – продолжать своё падение, как можно медленней и дольше кружиться, пользуясь услугой попутного ветра, выдумывая на ходу всё новые и новые танцевальные па. Главное, не поддаваться ей – самой могущественной на свете силе. Как же она называется? Забыла. Она продолжает падать. Толи колодец очень глубок, то ли падает она очень медленно, но происходящее напоминает ей что-то ужасно знакомое… Пахнет апельсиновым вареньем и пирожками.

А она всё падает и падает, и кажется, что этому не будет конца.

Ветер усиливается. Она уже не вальсирует, а кружится на каруселях в городском парке – всё быстрее и быстрее… А ветер превращается в ураган. Люльку, в которой она сидит, срывает вместе с карусельной цепью и закручивает с головокружительной скоростью. Внизу, прямо под ней, разинутая гигантская пасть воронки чёрной дыры, в которую её неумолимо затягивает. Чудовищная, бездушная сила тащит её в омут Времени.

«Каждого Крон пожирал, лишь к нему попадал на колени новорождённый младенец…»1

Ураган превращается в торнадо. Она наблюдает себя со стороны: мощные вихревые потоки закручивают её в разные стороны: голову – по часовой стрелке, а ноги в противоположную.

«Интересно, как долго всё это может продолжаться?» – думает она. Согласно законам классической физики под воздействием всех этих сил её талия сначала должна превратиться в осиную, затем приобрести форму песочных часов, а потом, если это безумие не закончится… А потом её выталкивает в обратную сторону.

– Белая дыра всегда выталкивает материю в обратную сторону, – поясняет невысокий, в меру полноватый человек с блестящей лысиной и хитроватыми, смеющимися глазами. Он стоит рядом с Лизой, задумчиво протирая клетчатым носовым платком очки в роговой оправе.

«Кип Торн был прав», – успевает подумать она перед тем, как ему исчезнуть.

Порывы ветра доносят детский крик. Она выбирается через окно и бежит туда, где шум ветра сливается с зовом о помощи, где в просветах между скал пенистыми гребнями вздымается выплеснутое из берегов озеро. Не река и не море – точно знает, что озеро. Волны с рёвом обрушиваются на прибрежные валуны и застывшую на них мальчишескую фигурку. Сердце беспомощно замирает – она узнаёт сына.

– Помоги же ему! Господи! – заклинает она и бросается вперёд, но невидимая стена, упругая, как крепкий порыв ветра, отбрасывает её. Камни скрываются под водой, но в тот же миг с ними рядом оказывается лодка, и Лизу охватывает сумасшедшая радость – Пашка в безопасности! Она спотыкается о корягу, падает, а поднявшись с колен, вновь застывает – ураганным порывом лодку с сыном относит к середине озера. Лиза бежит вперёд, но не может приблизиться к нему – это бег на месте. Она кричит изо всех сил, но из груди вырывается лишь беззвучный стон. Лодка стремительно удаляется от берега. Опускается туман, густой и липкий, как сахарная вата, и перед ней уже не озеро, а каменистые горы в молочной мгле, и она карабкается по обледеневшим склонам, обдирая в кровь колени и локти. Нет ничего важнее в жизни, чем добраться до вершины, где стоит сын. Она почти достигает цели, всего лишь несколько метров отделяют её…

– О Боже! Это вовсе не Пашка, а незнакомый седой старик!

И опять всё исчезает…

Большая птица сидит на его лице, раздвигая сильным хвостом пересохшие от жажды губы, и бьёт клювом, выбирая из волос запекшиеся сгустки крови. Если птице надоест клевать слипшиеся комья, она ударит по незащищённым глазам, пугается Лиза. Он лежит без движения на каменистом уступе у самого края обрыва и не может прогнать птицу или хотя бы криком привлечь к себе внимание. Она кожей ощущает, как острые камни скал впились в его спину, причиняя невыносимую боль, но не может ничего сделать для него – невидимая стена разделяет их. Будто через стекло видит она сына, и тут приходит озарение: это и есть Время, разъединившее их. Разрозненные пазлы собираются вместе и заполняют пустоты в картине её жизни. Каждый факт наполняется смыслом, а Лиза обретает наконец ясность.

Время поглотило её сына. Ненасытное и прожорливое Время.

«Каждого Крон пожирал, лишь к нему попадал на колени новорождённый младенец…»

Появляется бабушка Ганна в длинном греческом хитоне, увенчанная лавровым венком. Она ласково гладит Лизу по голове.

«А Рею брало неизбывное горе, но как родить собралась она Зевсу – владыке – смертных отца и бессмертных, взмолилась к родителям Рея, к Гее великой Земле и к звёздному Небу – Урану: пусть подадут ей совет рассудительный, как бы, родивши, спрятать ей милого сына, чтоб мог он отмстить за злодейство Крону-владыке…»2 – напоминает едва слышно бабушка и пропадает.

Сухой, горячий ветер поднимает облака пыли, забивая глаза и бронхи людей, утомлённых длительным переходом. Они идут друг за другом по истоптанной ногами паломников извилистой тропинке в направлении скалистых склонов. «В день 16 июля, Катерина пришла в день 16 июля 1493 года».

Катерина приходит в знойный июльский полдень и до тёмных сумерек ожидает его. Она сидит на крыльце дома, войти в который так и не осмеливается, а он проходит мимо, не заметив её. Как он вырос! Она издали любуется им – статным сероглазым красавцем и думает: «Как же он похож на Пола».

«Что привело Вас ко мне, синьора?» – участливо спрашивает сын.

Не узнал?! Её сын не узнал её?! Что происходит?

Она протягивает к нему руки и спрашивает:

– Разве ты не мой сын? Почему же ты не узнаёшь меня?

В голосе дрожит мольба и призрачная надежда. Она пешком прошла сотни миль, чтобы увидеть и вернуть своего потерянного мальчика.

Он не отвечает на её молящий взгляд, а обнимает её за плечи и усаживает за стол. Велит служанке принести еды и вина. Её мальчик всегда был добр и милосерден. Она не притрагивается ни к еде, ни к вину, но много и жадно пьёт холодную воду. Крепко обхватив глиняную кружку сухими пальцами, она неотрывно следит за его взглядом и, чуть слышно шевеля губами, шепчет:

– А где же мой сын?

Он забыл, чей он сын, и кроме банальных слов утешения ему нечего сказать.

Служанка готовит для неё постель, приносит воды – умыться с дороги. Всю ночь её бьёт лихорадка, похоже, она бредит. Дорожная пыль забила лёгкие. Ей нечем дышать. Широко открытым ртом она ловит воздух и зовёт сына, но он всё забыл, и имя тоже. Теперь его зовут Леонардо.

Он отвозит её в больницу при монастыре и навещает ежедневно. Он подолгу сидит у постели, опустив голову, тщетно вспоминая нечто важное, а она не хочет потерять сына во второй раз.

Озеро сковано льдом, а заснеженная поверхность покрыта густой сеткой тропинок. Ледяные скульптуры снежного городка поплыли под лучами весеннего солнца, превратившись в бесформенных истуканов. Рядом с крещенской купелью, вырубленной крестом, тянется длинная ледянка, раскатанная детьми до зеркальной глади. В конце дорожки она видит едва заметную щелевидную полынью и вовремя останавливается… Она замечает, а он?

«…Вняли молениям дщери возлюбленной Гея с Ураном. И сообщили ей точно, какая судьба ожидает мощного Крона-царя и его крепкодушного сына…»3

– Ты сама всегда этого хотела. Твой сын великий человек. Бог услышал тебя. Я вижу его стариком, сам король навещает его. Слава о нём по всему миру, но тебе нет к нему дороги, – кричит ей слепая старуха. – Смирись, дочка, смирись с судьбой!

– Не верь ей, Лиза, – смеётся человек в очках, в меру полноватый, с блестящей лысиной, – путешествия во времени не противоречат законам Вселенной. Что такое чёрная дыра? Это и есть свёрнутое пространство – время. Когда сливаются две чёрные дыры, происходит скрутка пространства – времени. Чёрная дыра, как торнадо, увлекает за собой пространство. В её глубине не действуют законы физики, а пространственная и временная координаты меняются местами, поэтому любое путешествие через чёрную дыру превращается в путешествие во времени.

– У каждого свой путь, никто не в силах свернуть с него. Смирись! Нет тебе туда дороги, – старуха грозит ей пальцем.

А человек в очках продолжает:

– Путешествия во времени возможны через кротовые норы, имеющие свойства чёрных и белых дыр, позволяя материальным телам свободно передвигаться во времени. И возникать они могут не только на окраине Вселенной, но и в пространстве вокруг нас.

– Так всё просто? – улыбается Лиза.

– В физике вообще всё очень просто. Запомни это: Кипп Торн предположил, что между отдалёнными объектами Вселенной могут существовать тоннели, связывающие отдалённые пространством объекты в разных временных плоскостях, и назвал их червоточинами.

– Смирись с судьбой. Время излечит. Смирись, дочка, – продолжает убеждать её старуха. – Все по кругу ходят. Начало одного – есть конец другого. После смерти опять всё родится, а он умер ещё до рождения.

– Он не умер. Ты не понимаешь, – возражает ей Лиза. – Люди живут вечно, но каждый на своей орбите. Всё вращается на своём витке и возвращается каждый раз в исходную точку своего рождения. Это орбита времени, а он соскользнул со своего витка вниз. Я поняла. Он просто попал на другой виток спирали. У всех орбиты по горизонтальной, а у него теперь по вертикальной оси, между витками времени. Всё очень просто: орбита жизни. Но ты права, все по кругу ходят, и после смерти опять будет рождение. Время закручено, как спираль, а мой мальчик соскользнул на другой виток по спирали времени.

– Не надо этого делать, Лиза. Ты должна принять свою судьбу. Нет туда дороги, – кричит слепая старуха.

– Как же нет, если я уже здесь, то есть там. У меня получилось! – смеётся Лиза. – У меня всё получилось, и мой сын обязательно вспомнит меня. Я поняла, что главное в жизни – не потерять веру.

– У тебя получилось. Не знаю как, но ты это сделала, – хвалит академик, – но ты молодец, Лиза, а иначе, зачем искать гравитационные волны и устанавливать лазерные космические антенны? У тебя получилось, потому что на орбите установлена твоя тёзка, – смеётся он, – серьёзно, я не шучу. Лазерная космическая антенна – LISA-Laser Interferometer Space Antenna. Она будет напоминать мне о нашей встрече, Лиза-Джоконда, – говорит он, галантно целуя ей руку, и исчезает.

А всё вокруг погружается в густой и мягкий, как вата, туман из которого появляется та, что носит имя Джокондо. Лиза всматривается в знакомые черты лица – ревниво сравнивает с собой. Женщина смотрит снисходительно и, самоуверенно улыбаясь, произносит:

– Мой муж не захотел выкупить этот портрет. Леонардо не справился с работой. Он так долго подправлял его, что муж сказал ему: «При всём том, что очень многим портрет этот кажется весьма красивым, я не вижу на нём своей жены, а посему платить за него не намерен».

Лиза усмехается:

– Потому что это не ты. Разве не видно, кого он изобразил? Портрету дали твоё имя, но тебя на нём нет и никогда не было. Вазари напутал. Портрет назывался Мона Лиза, а ты исторический фантом, выдумка Вазари, артефакт и заблуждение искусствоведов.

Женщина по имени Джокондо широко улыбается, демонстрируя крупные желтоватые зубы:

– Но ты никогда не докажешь, что Леонардо рисовал тебя. Люди привыкли называть её Джокондой. Все знают, что он рисовал портрет с меня. Значит, это мой портрет!

– Нет, это досадная ошибка, он всегда называл портрет «Мона Лиза» и писал его по памяти, – упрямо повторяет Лиза и улыбается в ответ своей загадочной, знакомой всему миру улыбкой.

Улыбка самозванки превращается в хищный оскал, сама она бледнеет, делается прозрачной, растворяясь в густом тумане, а Лиза вновь оказывается на орбитальной космической станции инопланетян всё в той же белой комнате-лаборатории. Прожектор отключён, и яркий свет уже не слепит её. Она медленно открывает глаза.

Один из пришельцев, склонившись над ней, интересуется: «Как Вы себя чувствуете, Елизавета Андреевна?» – и снимает маску. У него очень знакомое лицо, только она не может вспомнить, чьё именно. Где они раньше встречались?

– Вы меня слышите, Лиза? – громко спрашивает он. Она всё слышит, но не может ответить из-за страшной сухости в горле, а шершавый, как наждачная бумага, язык отказывается подчиняться.

– Лиза, скажите что-нибудь.

– Пить, – удаётся ей наконец справиться с непослушным языком и онемевшими губами.

– Оля! Водички нам! Всё хорошо, Елизавета Андреевна. Молодцом! Оля, можно переводить в палату.

 

Глава двадцать шестая

Диагноз

ТОМСК. ИЮЛЬ 1993 ГОДА

– А вы покушайте, и лучше станет. Яблочко вот – печёное. Вку-у-усное. По четвергам на завтрак всегда яблоки с медком, хотя, может быть, и с патокой. Да, наверняка, с патокой, только говорят, что с мёдом. По нынешним временам вряд ли мёдом в больнице будут баловать, а Вы кушайте, кушайте. Это ж только в нашем отделении яблоки, в других – манная каша на сухом молоке, а то и на воде. Я здесь два раза в год лежу – меню изучила. А на ужин сегодня омлет будет. Тоже на сухом, но та-а-кой пышный…

Лиза поворачивает голову в сторону голоса. Сочный грудной тембр его не соответствует возрасту обладательницы. Сухонькая старушка суетится рядом – пристраивает на тумбочке тарелку со сморщенным печёным яблоком и стакан с мутно-розовой жидкостью. Заметив, что Лиза открыла глаза, она продолжает ворковать:

– Я из столовой завтрак принесла, пока вы тут под капельницей лежите. Если вовремя не забрать, то со столов всё убирают, а яблочко-то вкусное. Покушайте. Вместо чая – отвар шиповника. Говорят, полезнее. Хотя чайку цейлонского страсть как иногда хочется. Помните, тот, что с тремя слонами?

Её монолог прерывает маслянисто-текучий голос:

– Укольчики! Таблеточки! Попочки, ротики готовим! Градуснички возвращаем.

Медсестра заполняет жизненное пространство одноместной палаты с двумя койками и тумбочкой между ними. Раковина и стул в нише-закутке. Одну за другой сестра милосердия скармливает бабуле горсть таблеток. Отклячив обтянутый белой тканью зад, склоняется над ней со шприцем. Управившись со старушкой, разворачивается к Лизе:

– Сначала укольчик. И скоренько, скоренько повернулась на бочок…

Большим пальцем правой руки поддавливает поршень шприца, зажатого между указательным и средним пальцами, выпускает в воздух прозрачную струйку жидкости, бесцеремонно отбрасывает край одеяла и белой тучей нависает над Лизой:

– А чего ждём? Скоренько, говорю, повернулась. На бочок.

– Что в шприце? – спрашивает Лиза.

– Лекарство, естественно.

Прорисованное помадой малиновое сердечко между тугих щёк криво растягивается.

– Какое? – переспрашивает Лиза в полусне. Тяжёлые веки норовят сомкнуться.

– А не всё равно? Какое доктор назначил, такое и уколем.

– Я бы хотела знать, – заторможенно повторяет Лиза и, собрав все силы, решительно возвращает откинутый край одеяла на место.

– Отказываемся, что ли? Больно грамотные все стали, – хмыкает медсестра. Маслянисто-медовые нотки в голосе сменяются хамовато-дерзкими. И уже тише, себе под нос, бормочет: – Нечего было таблетки жрать.

Белый зад, горделиво покачиваясь под тонкой тканью халата, уплывает к двери.

– А Вы, если яблочко не хотите, то я… – конфузливо напоминает о себе соседка.

– Да, конечно. Конечно, возьмите. Я не буду.

– Вот спасибо, а я уж их так люблю. Как сейчас помню, мама в русской печке запечёт с медком да с брусникой…

Воркованье старушки убаюкивает, как колыбельная, и мешает сосредоточиться. Одинокая мысль в голове Лизы покачивается, словно лодка на волнах: «Как же он вырос – её мальчик. И как он похож на Пола».

– А кто это у нас здесь от лечения отказывается? – Слышит она в полудрёме.

Не размыкая глаз, припоминает, кому принадлежит этот обволакивающий баритон. Из закоулков памяти выплывает образ – Раевский из семнадцатой группы. Почему он здесь? Кажется, он заведует отделением неврозов. Значит, она в «психушке». Лиза рассматривает его сквозь ресницы: заматерел, округлился брюшком. Не трендовая трёхдневная щетина, а аккуратная эспаньолка, не хватает пенсне.

– Сколько лет, сколько зим! Лиза, как же я рад тебя видеть, – ликует однокурсник.

– Особенно у себя в отделении?

– Перестань! Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

«Господи! Что он несёт?!» – она устало закрывает глаза.

– Вижу, что сейчас ты к беседе не расположена. О’ кей. Зайду позже или лучше в моём кабинете? Не хочешь отвечать? Ладно, отдыхай пока, но через два часа жду у себя, – говорит он с чарующей улыбкой.

Крутанувшись на каблуках, выходит из палаты, забыв притворить за собой дверь. Соседка, сморённая транквилизатором, посапывает, уткнувшись лицом в подушку.

«Тоннели могут связывать отдалённые пространством объекты в разных временных плоскостях, – вспоминает Лиза. – Надо обязательно обсудить это с Мишей и их эксперименты с «Зеркалами» – тоже». Почему она раньше не догадалась? Он рассказывал о необъяснимых явлениях во время опытов в Новосибирске. Про странные объекты в небе – не то радуга, не то северное сияние. Не может быть столько совпадений сразу. Всё, абсолютно всё укладывается. Факты ловко встраиваются в новую реальность, как недостающие пазлы в пустующие лунки.

Она несколько минут наблюдает за соседкой, но та безмятежно улыбается в аминазиновом сне. Лиза, протянув руку, берёт с тумбочки бумажный пакетик с таблетками и прячет его в наволочку под подушку – вряд ли постельное бельё меняют ежедневно.

В щели приоткрытой двери появляются глаза-маслины – блестящие и огромные – они приковывают к себе внимание, мешая рассмотреть лицо. Несколько секунд глаза наблюдают за Лизой, а затем быстро, как и появились, исчезают.

«Откуда здесь дети?» – мелькает несущественная сейчас мысль.

Минутой спустя дверь широко распахивается – появляется Миша с пакетами. Невинный поцелуй в переносицу, а в глазах прячется тревога.

– Ну как ты? – голос звучит, скорее, напуганно, чем ободряюще. – Вот принёс тебе чёрный шоколад и бананы. Лучшие в мире антидепрессанты, – подмигивает он, присаживаясь на кровать рядом, и берёт в ладони её руку.

«С чего начать, чтобы не сразу в лоб, а дать ему возможность всё осмыслить?» – думает Лиза. Начинает издалека:

– Ты помнишь того академика, что ехал с нами до Новосибирска?

– Да, конечно.

– Думаешь, он тогда шутил насчёт перемещений во времени?

– Да он много чего говорил, а об этом… Ну поведал человек о современном взгляде астрофизиков на проблему. Может, тебе чаю принести? Давай-ка, ешь шоколад, – говорит он и громко шелестит фольгой, разворачивая плитку.

Лиза бросает взгляд в сторону похрапывающей соседки и решается:

– Ты же не считаешь меня сумасшедшей?

– Ну что за бред ты несёшь?

– Весьма своевременное замечание, – иронизирует она с едва заметной усмешкой, вздёрнув угол рта, – отнесись серьёзно к тому, что я скажу тебе сейчас.

Собирается духом и, как в воду ледяную:

– Я думаю, что мы не можем найти Пашку, потому, что он попал в другую эпоху.

– В каком смысле? – уточняет Миша, очищая банан, и отламывает дольку шоколада, заботливо командуя:

– Открывай рот. Тебе надо срочно подкрепиться.

– Более того, мне кажется, что Паша – это… – она замолкает, пытливо вглядываясь ему в лицо. – А что ты знаешь про Леонардо да Винчи?

Миша замирает: в одной руке – плитка швейцарского Линдта, в другой – наполовину очищенный банан в свисающей кожуре. Лизе не терпится поделиться своей догадкой. Она пытается быть лаконичной, но в то же время хочет привести все аргументы сразу и понимает: получается сбивчиво, не убедительно.

– Совпадает очень многое: он был левшой, вегетарианцем, про его детство почти ничего неизвестно, знал английский, но главное не это. Главное – его Мона Лиза. Теперь ты понимаешь, почему я на неё похожа? И почему у нас одно имя? Не бывает столько случайностей сразу.

– Ты похожа на свою бабушку, – растерянно говорит Миша, – пожалуй, я схожу за чаем.

– Да, похожа, но что это меняет? На портрете – я, а нарисовал его Пашка по памяти. Я знаю, уверена. Всё ведь очень логично, – она удерживает его руку, старается говорить без излишней эмоциональности, чтобы звучало вразумительно, а он ей поверил.

– Лиза, пожалуйста, я прошу тебя, позавтракай. Ты три дня ничего не ела, а я скоро вернусь, – говорит Миша и уходит за чаем.

Она сидит в постели, согнув колени, откинувшись на подушку, смотрит на всхлипывающую во сне старушку, послушно съедает ломтик шоколада. Нужно сосредоточиться, приказывает она себе. Сумятица, царившая в последнее время в голове, исчезает, и Лиза удивляется, как ясно и чётко выстраиваются её мысли, как аргументированы все доводы. Каждый факт находит своё место и разумное объяснение.

«Миша ничего не понял, приняв сказанное за бредовую идею. Конечно, ему нужно время, чтобы осознать, – рассуждает Лиза, – любой здравомыслящий человек на его месте тоже счёл бы это бредом, но разве может быть столько совпадений? Это же очевидно. Почему сер Пьеро так никогда и не усыновил Леонардо? Хотя мог бы – всю жизнь помогал ему. Незаконнорождённых отпрысков тогда признавали легко. Иметь бастардов не считалось зазорным. Значит, сер Пьеро не считал Леонардо своим сыном. Из текста Франческо следует, что мальчик, потерявший память, случайно оказался в Винчи. Мальчик из ниоткуда со знаниями про подводную лодку и танк, парашют… Но если Франческо Мельци – сын Леонардо, а Пол – потомок Франческо, то Пашка, будучи сыном Пола… Получается кольцо, замкнутый круг. Господи! Действительно, бред какой-то. Кто же в него поверит? – отчаявшись, заключает она. Ей становится страшно от собственных мыслей, но она чувствует, что ухватила нужную ниточку, как в задаче по геометрии: важно подобрать подходящую теорему, и готово решение. – Франческо Мельци рассказал только то, что слышал от Леонардо или прочитал в его записях. Надо досконально изучить всё про портрет Моны Лизы. Не просто так он возил его всю жизнь с собой. Наверняка, ответ таится в нём. Женщина на картине изображена беременной, а если она – это я, то значит, Мона Лиза беременна Леонардо, то есть я беременна – Пашкой. Выходит, он подавал знак, что ему ещё предстоит родиться в будущем? Все ответы спрятаны в его картинах. Необходимо как можно скорее выбраться отсюда».

– Простите, а Ваш муж кто? – спрашивает соседка, сбивая с мыслей, выстраивающихся в законченную систему.

– Никто, – механически отвечает Лиза, но, уловив смысл вопроса, поправляет себя, – то есть он врач.

– А я жена академика Низовцева. Поэтому лежу всегда в этом отделении. Оно ведь только для привилегированных пациентов. Я два раза в год для профилактики обострений. Вот уже сорок лет будет. Мне, когда грудь удалили, все думали – рак, но, к счастью, обошлось. Ошиблись, оказалась – банальная мастопатия. Муж, правда, ушёл вскоре, узнав, что нет онкологии. Деток у нас не было, а он почти сразу на своей лаборанточке женился, молоденькой совсем, – соседка замолкает и добавляет через минуту: – Я тоже жить не хотела, когда впервые сюда попала, но ничего – живу. В прошлом году восьмидесятилетний юбилей отметила, – она смеётся, – и тоже здесь, в больнице. Они мне как родные. А к Коле на могилку только я хожу. Лаборанточка его сразу замуж выскочила. И дети у неё от второго мужа, а не Колины.

Едва слышно скрипит дверь, и Лиза опять встречается взглядом с глазами-маслинами. В них – любопытство дикого зверька. Она улыбается ему, протягивая плитку шоколада:

– Хочешь? Возьми.

Мальчишка на несколько секунд появляется в палате, смуглой рукой выхватывает шоколад и стремительно исчезает за дверью. «Лет двенадцать, может, меньше. Чудовищная больничная пижама в полоску, голова бритая, но хорошенький», – отмечает Лиза.

– А почему здесь дети лежат? Вы не знаете? – спрашивает она соседку.

– Так в детском отделении ремонт уже полгода. Кого выписали, кого по другим отделениям раскидали, а это Лёнька-цыганёнок, из беспризорников, четвёртый месяц здесь.

– Странно, – говорит Лиза, – цыгане обычно своих детей не бросают, наоборот, ещё и чужих прихватывают.

– Аутизм у него, в специнтернат будут определять. В обычные детдома таких не берут, – добавляет старушка.

Поддерживать разговор Лизе не хочется – её переполняют мысли, которыми нужно немедленно поделиться. Ей важно услышать в ответ, что она не ошибается.

Прошло более получаса, а Миши всё нет. В палате поговорить с ним вряд ли удастся. Она просматривает принесённые из дома пакеты. Переодевается в длинный терракотового цвета шёлковый халат, высоко поднимает волосы и по привычке глядится в зеркало: обозначились высокие скулы, глаза лихорадочно блестят. Желанная прежде худоба оставляет её равнодушной. Лиза опускает в карман плитку шоколада и выходит в коридор.

Роскошная, из белёного дуба дверь заведующего отделением с лазерной гравировкой по латуни фамилии, должности и прочих регалий хозяина видна издалека в ряду других – пустотело-дспшных. Меньше всего Лизе хочется разговаривать с Раевским, но без этого никак. Она стучит костяшками пальцев, не дождавшись ответа, медленно поворачивает латунную ручку. Никого. Дорогая массивная мебель в английском стиле. Приоткрытая дверь в смежный кабинет. Услышав разговор, Лиза останавливается. В зеркале на противоположной стене она видит Раевского в белом кожаном кресле с бутылкой «Hennessy» в руке. «Ещё и комната отдыха. Неплохо устроился», – проносится в голове прежде, чем она улавливает суть происходящего.

– Ты хоть понимаешь, что это систематизированный бред? Хорошо структурированный, оформленный бред, – убеждает кого-то Раевский.

Лиза замирает, уже догадавшись, чей голос она сейчас услышит.

– Насколько ты уверен в диагнозе?

– Миш, ты не грузись насчёт диагноза. Буду вести её пока под рабочим, как реактивный психоз, но то, что ты мне рассказываешь, – сомнений не оставляет. Ещё коньячку?

– Нет, спасибо.

– Выпей – легче станет. Сочувствую тебе, старик. А ты знаешь, на нашем курсе это уже второй случай. Серёгу Панина помнишь, ну из восьмой группы? Второй год на инвалидности.

– Так он же пил по-чёрному.

– Одно другому не помеха. Алкоголизм, конечно, усугубляет клиническую картину. Деградация быстрее наступает. А Лизку жаль, самая умная девчонка на курсе была. Как-то неожиданно всё…

– Почему была?

– Да ладно тебе, не цепляйся к словам. Давай ещё по коньячку. Лимончик? Сервелат финский. Налегай, не стесняйся.

– Ты не ответил. Насколько уверен в диагнозе? У тебя и в самом деле нет сомнений?

– Миш, диагноз выставляется после обследования, при динамическом наблюдении. Ты сам всё прекрасно понимаешь, но то, что она рассказала тебе утром, – типичная паранойя.

– А ты не забыл, что у Лизы была психотравмирующая ситуация?

– Имеешь в виду триаду Ясперса1? Ну да, при устранении ситуации бредовые фантазии иногда исчезают, но в её случае фактор времени как раз-таки свидетельствует об обратном. Сколько уже прошло? Месяца четыре? Вот это-то меня и смущает. Суицид чаще, конечно, на истерической основе случается, но у неё явная паранойя, – говорит он тоном, не дающим усомниться в сказанном. – Считает себя Джокондой, а Леонардо своим сыном, говоришь? – продолжает он. – Интересная концепция бреда. Не встречал прежде, обязательно опишу – это же тема моей диссертации.

– А какая у тебя тема? – подаёт реплику Миша.

– «Когнитивные аспекты антипсихотической терапии при шизофрении». Кстати, Лиза отказалась сегодня от галоперидола. Ты должен с ней поговорить.

– Зачем ей галоперидол, если ты с ней ещё и не беседовал?

– Ну, во-первых, от беседы она отказалась, а во-вторых, я собрал анамнез у родственника и вижу, что галоперидол назначен не зря, – смеётся Раевский, подливая коньяк.

– Лиза никогда не была склонна к истерикам.

– Тем более. Сверхценная идея, граничащая с бредом величия. Недоверие, обидчивость, неадекватное восприятие критики. А как насчёт бреда ревности? – подмигивает он.

Лиза делает шаг к двери – ей хочется видеть лицо Миши.

– Что? – переспрашивает он.

– У неё острый паранойяльный синдром, монотема-тический бред. Про преследования, угрозы или голоса что-нибудь говорила? – допытывается Гаевский.

– Ты лучше скажи: у неё острое состояние или нет? Это же реактивный психоз? Всё временно? Ты сам пять минут назад сказал, что реактивный.

– Если даже и реактивный психоз с бредоподобными фантазиями, то часто бывают рецидивы, а исход любой паранойи всегда один – шизофрения. Не расстраивайся, старик, мировая история просто кишит великими параноиками, – смеётся Раевский.

– Послушай, я не всё рассказал, – подавленно произносит Миша.

Лиза неловким движением задевает вазу на приставной тумбе. Паркет и ковёр спасают антиквариат Раевского, но ей приходится обнаружить себя и войти в комнату. Миша вскакивает, будто уличённый в неблаговидном деянии.

– Лиза? Ты давно здесь?

– Не очень, – бросает она мужу и обращается к Раевскому, – хочу написать расписку, что ухожу из отделения. Сегодня. Сейчас. Немедленно.

– Вот как? А что случилось? – участливо спрашивает он, согревая в ладонях коньячный бокал.

– Считаю себя здоровой.

– А я думаю, что подлечиться тебе не мешало бы. Ко мне в отделение очередь, между прочим, месяцами ждут. Для тебя, разумеется, в любое время.

– Спасибо за гостеприимство, но, пожалуй, я им не воспользуюсь. Расписка нужна?

– Обязательно. И от мужа тоже.

– А ты уже успел признать меня недееспособной?

– Лиза, но мы с тобой даже не поговорили. Куда ты так торопишься?

– Где я могу написать отказ от пребывания в клинике?

– Ну что ж, твоё право, – соглашается Раевский.

Он отставляет бокал, с неохотой приподнимается из кресла, жестом приглашая пройти за собой:

– В кабинете будет удобней.

Кладёт перед Лизой несколько листов бумаги. Из нагрудного кармана халата появляется «Паркер» с золотым пером в хромированном корпусе.

Раевский стоит рядом и насмешливо наблюдает, как подрагивает её рука и разъезжаются буквы.

 

Глава двадцать седьмая

Признание

ТОМСК. АВГУСТ 1993 ГОДА

Появление Пола он встречает как неизбежный, но предсказуемый катаклизм в сейсмической зоне. Предполагал: рано или поздно это может произойти, но не ожидал, что окажется столь уязвимым.

Лиза ни разу так и не обмолвилась про то московское лето в восьмидесятом. Ни двенадцать лет назад, когда бледная, с осунувшимся лицом и потухшим взглядом после многочасовых допросов высматривала его в сквере, потом, пристроившись на краешке скамейки, тоскливо молчала, покусывая сосновую иголку. Ни позднее, когда с нарочитой небрежностью, будто в шутку, предложила зайти в загс. А он был безмерно благодарен ей – сам бы никогда не решился, опасаясь, что его «предложение руки и сердца» в той ситуации выглядит неуместным или даже оскорбительным. В какую передрягу вляпалась она, оставалось только догадываться.

Когда Пашка откопал злополучную фотографию и пришёл к нему с вопросом: «Кто это рядом с мамой?», Миша смутился, мямлил что-то невнятное про коллегу, хотя достаточно было одного взгляда: Пашка – уменьшенная копия белокурого типа, недвусмысленно приобнявшего Лизу за плечи. Взглянув на сына, Миша понял – очевидное сходство с красавцем на фотографии не прошло незамеченным. Пашка стоял рядом и не сводил с него вопрошающих глаз – ждал ответа. Но что он мог сказать, если и сам ничего не знал? Только мучил себя догадками. Разговор случился полгода назад, сразу после рождественских праздников. С того времени сын демонстративно обращался к нему только по имени. Наверно, так выглядит расплата за ложь и неуверенность, подводит черту Миша.

Он стоит на кухне, извлекая из красной пачки «Marlboro» четвёртую за день сигарету. Затягивается неторопливо, глубоко, с наслаждением выпуская замысловатые кольца дыма в распахнутое настежь окно. Август стоит на редкость тёплый, без дождей. Но лето на исходе: в пышных кронах лип, достигших четвёртого этажа, он замечает первые золотые сердечки – проблески осени.

Рисунок, который он позже нашёл под диваном и скрыл от Лизы, удивил его: странный набросок «Троицы» Рублёва. В центральной фигуре ангела он с изумлением признал себя, а лик другого явно срисован с эффектного блондина на фото. Правый ангел остался безликим – пустой овал и в нём жирный – красным фломастером – вопросительный знак. Видимо, поправки в рисунок Пашка внёс позднее. Первое чувство, шевельнувшееся в душе, – признательность сыну – он прощён. Уже потом ощутил холодок причастности к чему-то мистическому, которое Пашка словно предчувствовал. Что он хотел сказать этим пустым овалом с вопросом?

Как связаны раздумья двенадцатилетнего мальчишки об отцовстве с иконой? Порой Мише кажется, разгадав смысл образов, оставленных на бумаге детской рукой, он поймёт нечто важное, ускользающее от него. Свой поступок он рассматривает глазами сына, подолгу мучительно размышляя о нравственной стороне содеянного, и – с каждым разом всё уверенней – убеждается: Пашка бы его одобрил. Ложь во спасение – вроде бы и не ложь, а исцелить от горя способно только время.

Затянувшись в очередной раз ядовитой дрянью, без которой не может теперь прожить более получаса, он убеждает себя: ни психологам с их замшелым психоанализом, ни психиатрам с бесчисленной россыпью разноцветных драже и капсул – это не под силу. Ни один антидепрессант и транквилизатор или нейролептик не сравнятся с ним. Медленно? Да, не сразу, но так уж устроен человек: что бы ни случилось – ко всему привыкает. Говорят, преступники, выйдя на волю после долгого срока, тоскуют по тюрьме. Привычка свыше нам дана… Динамический стереотип – вот истинный отец привычек, а мозг обожает работать по его указке. Психические связи формируются на основе банальных условных рефлексов. Все мы, по сути, собаки Павлова. Кусочек сахара – и закапал, побежал тонкой струйкой в колбочку мутный ручеёк желудочного сока. Всё элементарно, на грани примитива. Со временем сформируется новый стереотип поведения, сотрутся из памяти многие события. Время задвинет на самые дальние полки своей кладовой воспоминания, доставляющие сейчас невыносимую боль утраты.

Теоретическую базу к тому, что произошло, Миша подвёл позже, мучаясь проблемой этичности, а тогда всё случилось спонтанно и неожиданно. Мозг в считанные доли секунды просчитал все возможные варианты и остановился на одном – самом щадящем и гуманном. И пусть кто-нибудь скажет ему в глаза, что он был неправ, что он – чудовище. «Лиза и скажет», – думает он, загасив выкуренную до фильтра сигарету, и тут же тянется за следующей. Он заранее знает, что с тоскливой собачьей покорностью примет любое её решение, хотя понимает, что в тех обстоятельствах опять поступил бы так же.

Миша прислушивается к разговору в соседней комнате. И так каждое утро ровно в десять – хоть часы сверяй – в квартире появляется Пол. Третью неделю одно и то же, впрочем, сегодня что-то новенькое.

– А здесь ему, наверное, лет шестнадцать? – раздаётся голос Лизы.

– Это бронзовая статуя Давида. Музей Барджелло. Работа Вероккьо. Считается, что позировал ему Леонардо, – отвечает Пол.

– Он так похож на тебя. Покажи твои фотографии в этом возрасте.

– Кто? Леонардо?

– Вытащи фото, где тебе тоже шестнадцать. Я хочу сравнить. Да, да, вот это. Как его увеличить?

– Надо курсор… вот здесь. На этой? Да, действительно, как-то чуть-чуть похож, – удивляется американец, – я не замечал.

– Не как-то и не чуть-чуть, а явное сходство. Вылитый ты. Смотри: и телосложение один к одному, особенно вот здесь, на пляже.

– Это я на Гавайях. Мне здесь семнадцать.

Миша резко стряхивает пепел в чайную чашку с отбитой ручкой (пепельниц в квартире отродясь не бывало, но прежде тут никто и не курил, затем отправляет не-докуренную сигарету туда же – к десятку сплющенных окурков и идёт в комнату. Лиза с американцем – голова к голове – склонились над ноутбуком, изучая сайты о средневековом гении. Стол и диван завалены художественными альбомами, глянцевыми буклетами и брошюрами по средневековой живописи. «Похоже, скупил все оптом», – желчно отмечает Миша. Его появление в комнате остаётся незамеченным.

– Так на кого же ты всё-таки похож? На бронзового Давида или Леонардо на Гавайях? – нарочито громко спрашивает он, заявляя о своём присутствии.

– А сам как считаешь? – Пол оборачивается, одаривая его гендерной улыбкой победителя.

– Глупо оспаривать столь очевидные вещи. Только слепой не заметит сходства, – сердится Лиза, недовольная появлением мужа, и захлопывает альбом с репродукциями.

После больницы она демонстративно избегает не только разговоров, но и его присутствия в комнате. Вот и сейчас:

– Я, пожалуй, прогуляюсь. Одна! – останавливает она возгласом обоих, но через минуту, смягчая резкость тона, поясняет: – Мы с Татьяной договорились встретиться.

И уходит, хлопнув дверью. Тишина, воцарившаяся в опустевшей без Лизы квартире, напрягает.

– Сварю-ка я кофе, – бурчит Миша, покидая комнату.

– Было бы неплохо, – откликается Пол, собирая в аккуратные стопки разбросанные повсюду буклеты, альбомы и каталоги живописи позднего Возрождения.

Кофе-машину американец притащил в подарок ещё несколько месяцев назад, но Миша демонстративно её игнорирует. Он долго возится у плиты, регулируя пламя газовой горелки, отставляет турку в сторону и ждёт, пока осядет пена, затем возвращает на огонь. И так – до пяти раз.

Появляется Пол с недопитым кофе, выплеснув остатки в раковину, оставляет в ней чашки.

– А вот посудомоечной машины здесь нет, если ты этого ещё не заметил, – ехидничает Миша, не отрывая взгляда от пенящейся шапки.

– Да, да, разумеется, я сейчас вымою.

Пол подходит к мойке, встаёт рядом – плечом к плечу. Тишину прерывает шум льющейся воды из крана. Через открытое окно доносится смех детей во дворе. Лето. Миша добавляет в готовый напиток ложку холодной воды для оседания гущи.

– А какими проблемами занимается ваш институт? Если я правильно понял, это как-то связано со временем? – первым не выдерживает американец.

– Не совсем. В основном, проблемами адаптации человека к воздействию всевозможных экологических факторов.

– А «Зеркала»? Сеанс телепатической связи между Новосибирском и Филадельфией? Я читал об этом в нашей прессе.

Гостеприимным взмахом руки Миша предлагает ему расположиться за столом, разливает кофе, достаёт из холодильника початую коробку зефира в шоколаде.

– Пространство экранируется с помощью вогнутых зеркал. Считается, что именно они уплотняют энергетические потоки времени, как бы концентрируя его на себе. Многие видели хрономиражи прошлого, – рассказывает он.

– Людям только казалось, что они видели прошлое, или они на самом деле там были? – с улыбкой уточняет Пол.

Миша отвечает сдержанным смешком. Он понимает: внезапно пробудившийся интерес американца к его работе не более чем дань вежливости, заполнение словами пустоты, повисшей в кухонном пространстве. Пол продолжает:

– Я читал у Кипа Торна про кротовые норы и про то, что путешествия во времени не противоречат законам Вселенной.

– Искривление пространства-времени установил вообще-то ещё Эйнштейн.

– Я не совсем понимаю, как гравитация влияет на время, – признаётся Пол.

Он берёт со стола коробок со спичками, вытянув руку вверх, разжимает пальцы и подхватывает коробок другой рукой, демонстрируя знакомство с гравитацией.

– Искривление и гравитация – это одно и то же. Там, где есть гравитация, пространство всегда искривлено. Вот, смотри, – Миша натягивает край скатерти, – представь, что это пространственно-временной континуум, а это «гравитация», – он ставит на неё вазочку с сахаром. Полотно скатерти провисает под тяжестью гжельского фарфора, образуя складки и заломы.

– Примерно так, – говорит Миша, подхватив падающую вазочку, – и выглядит предполагаемое скрученное пространство-время с его межвременными червоточинами.

– …в которых исчезают корабли и самолёты? – улыбается Пол.

– Причём, заметь, исключительно американские, но об этом ты, пожалуй, баек знаешь поболе меня – вы, журналисты, мастаки сочинять истории, – усмехается Миша в ответ, но через минуту добавляет: – Хотя теоретически это возможно.

Пол с чашкой кофе встаёт из-за стола, отходит к окну, не спеша допивает и, не оборачиваясь, спрашивает:

– Значит, не исключено, что Лиза права?

Миша настораживается, ещё не понимая, к чему Пол клонит. Он чует подвох и не спешит с ответом. Пол, не скрывая беспокойства, возвращается к столу. Говорит излишне эмоционально, что, впрочем, не исключает возможности розыгрыша, думает Миша.

– В истории Леонардо, действительно, много непонятного. Возьми любое из его изобретений – все эти парашюты, велосипеды, подводные лодки, пулемёты, скафандры, подъёмные краны. Заметь, всё дилетантски недоделанное. Будто он что-то видел краем глаза или слышал, но устройство домысливал сам, и удивляюсь, что не изобрёл двигатель внутреннего сгорания, а то бы всё это ещё и поехало, – говорит Пол с тем коротким смешком, которым обычно сопровождают невысказанную фразу: «Конечно, это – глупость, но, согласись, что-то в ней есть».

– Уникальный по широте интересов и знаний человек, гений, а писал неграмотно, забывая о пробелах между словами, – продолжает Пол, – как слышал, так и писал. Разве не странно? На мой взгляд, объяснение простое: Леонардо плохо знал тосканский диалект – это не родной ему язык, и, скорее всего, он изучал его, общаясь с людьми. Понимаешь, о чём я? Подожди, хочу показать тебе кое-что, – Пол стремительно покидает кухню. Возвращается с объёмным буклетом «Кодексов Леонардо» и Пашкиной школьной тетрадкой.

– Смотри, – раскрывает он книгу с иллюстрациями из «Атлантического кодекса» и, пристроив рядом тетрадь, пальцем проводит сначала по строчкам корявой вязью средневекового гения, потом по Пашкиным каракулям. – Видишь? Особенно цифры. Обрати внимание: абсолютно одинаковые наклон, нажим и пробелы между буквами.

– Они же оба левши, – неуверенно возражает оторопевший Миша, но до него начинает доходить смысл происходящего – индуцированный бред. «Пол повторяет бредовые фантазии Лизы. А может, вовсе не она больна? Кто кого индуцирует? – его мысли хаотично скачут в поисках рационального решения. В любом случае, Пол поддерживает фантазии Лизы, значит, его необходимо изолировать».

Миша сосредоточен на дилемме – какой вариант выбрать? «Если бред исходит от Пола, то критическое разубеждение бесполезно, а если у него индуцированный бред, то он поймёт, что всё кончено и, возможно, уедет. Что ему ещё здесь делать? Нет, его надо нейтрализовать, – решает Миша, – американец должен узнать всё и как можно скорее, пока Лиза не вернулась».

Он поднимается из-за стола:

– Поехали! Я должен кое-что показать тебе. Едем прямо сейчас.

– А что происходит? – обескуражен Пол, вставая вслед за Мишей.

– Потом, всё потом. Едем.

– Ну если это срочно…

В такси тему Леонардо Пол не развивает. Едут молча: Пол чутко уловил Мишин настрой и солидарно выдерживает паузу.

Водитель притормаживает по требованию Миши в трёхстах метрах от автобусной остановки.

– Я заплачу, – роняет Пол, вынимая из заднего кармана джинсов роскошный бумажник. Он извлекает стодолларовую купюру и кивает таксисту:

– Хватит?

– В самый раз, – бросает тот небрежно.

«Держит фасон, наглец», – раздражается Миша – предложенная сумма в несколько раз превышает обычный тариф. Натруженная извозом рука таксиста тянется к хрустящей банкноте, но он категорично отводит руку Пола в сторону, достаёт из кармана пачку «деревянных», отсчитывает сумму, эквивалентную зелёной бумажке, и протягивает водителю. «Половина зарплаты», – мысленно вздыхает он. Таксист, пересчитав рубли, ухмыляется и по-свойски подмигивает: «Знай наших». На Мишу накатывает злость: и на таксиста, и на Пола, но больше всего на себя: за эту глупую купеческую замашку и за идиотскую ситуацию, в которую сам себя вогнал.

В воздухе разлит густой аромат трав и разогретой на солнце древесины. Прошлогодняя сухая хвоя под ногами заглушает шаги. Слышно только назойливое жужжание пчелы или овода. Пройдя метров двести по центральной аллее, они сворачивают на заросшую травой тропинку, всю в прыгающих солнечных пятнах. Миша идёт впереди. Восьмой ряд, налево, десятая от центральной аллеи… Пол вышагивает следом. Он ни о чём не спрашивает: то ли недоумевает, зачем они здесь, то ли обо всём догадался. Под старыми соснами у новой кованой оградки Миша останавливается и с трудом выдавливает из себя:

– Здесь…

Пол недоумённо смотрит на чёрный мраморный обелиск с фотографией смеющегося Пашки, но через пару минут его губы кривятся в беззвучной гримасе:

– Как это случилось?

– Озеро. То самое, что возле дома…

– Когда?

– Ещё в марте. Наверное, катался по льду, как любят все дети. Тело нашли в апреле.

– Но как же Лиза? Она ничего не знает?! Опознание было?

– Протокол опознания подписал я. А Лиза… Не могла она в то время, – говорит Миша. – Её там не было.

– А ты… Кто есть ты и по какому праву?! – Пол срывается на крик.

– По праву его отца, фамилию которого он носил. Ты ещё не забыл об этом?

Пол замолкает, осмысливая происходящее. После минутной паузы, справившись с гневом, приглушённо спрашивает:

– Уверен, что это он?

– Ну, конечно. Его куртка. Сам покупал её год назад, – глухо отзывается Миша, а спустя минуту добавляет: – Я не мог ошибиться.

У него нет никаких сомнений. За научную разработку с институтом расплатились тогда спортивными костюмами, женскими сапогами, японскими телевизорами с дистанционным управлением и видеомагнитофонами. Часть не выплаченной за полгода зарплаты выдали бартерным дефицитом. Ему досталась детская финская куртка-пуховик. Непрактичная, белого цвета, хотя Пашке она нравилась.

Куртка от воды, песка и тины стала грязно-серой, разбухла, но это была она – та самая. Миша попросил вначале предъявить ему для опознания вещи, а потом уже… остальное. Первое, что увидел в секционном зале – свесившаяся с каталки детская ладонь, жёлто-восковая, сморщенная. Когда судмедэксперт отогнул край простыни, он невольно прикрыл глаза, хотя морально готовился это увидеть. Его поразило, как смерть искажает родные черты. Перед ним возникло совершенно неузнаваемое лицо сына. А ещё он подумал, что вещи живут намного дольше людей. Это несправедливо. Размокшая куртка – единственный свидетель того, что случилось с Пашкой.

– Как ты мог так поступить с Лизой? – цедит сквозь зубы Пол, возвращая его к реальности. – Как ты мог всё время лгать?

Миша столько раз рисовал в мыслях эту сцену, и сейчас ему удаётся держать себя в руках, но он всё равно оправдывается.

– В тот момент она бы не перенесла. Нельзя ей было это видеть. Я рассчитывал, что со временем боль утихнет. Время лечит, – роняет он отрывисто.

– Ты должен понимать… Ты есть подонок, – коверкая язык, бросает ему Пол и, развернувшись, направляется к воротам кладбища. Спина – и та выражает презрение. Обида застилает глаза и мозг, Миша кричит вслед уходящему умнику:

– Ну, так возьми и расскажи сам! Расскажи ей, если сможешь!

Вцепившись в металлические прутья оградки, он напряжённо вглядывается в фотографию сына, ища поддержки. Он уже не настолько уверен в своей правоте, как раньше. Но сегодня с мраморной плиты на него осуждающе смотрят серые глаза Пола. Миша понимает, что запутался бесповоротно.

Приняв тогда импульсивное решение, он не ожидал, что дело обернётся вот так. Утрату близких обычно переживают несколько месяцев, ну полгода, год, постепенно возвращаясь к жизни, а у Лизы незавершённое горе вылилось в идиотскую бредовую фантазию. Теперь уже ясно: она никогда не смирится с неизбежным. Его жалость к ней обернулась другой бедой.

Перед глазами Миши постоянно всплывает картина весеннего дня: одинокая фигурка на скамье в университетской роще вдали от всех дорожек за кустами сирени с уже готовыми проснуться почками. Его сердце сжималось от боли – спряталась, чтобы никто не увидел, не заговорил случайно, не дай бог, не полез в душу с вопросами. Самым страшным был чудовищный пронзительный контраст – безо всяких спасительных полутонов и переходов: солнце, которого ждали всю зиму, раздражало излишней яркостью, бездумное чириканье воробьёв – нелепым оптимизмом. В голове билась строчка чужой радости: «Из пепла зимы, словно феникс, природа рождается вновь…»

Решение он принял спонтанно, за несколько минут, пока шёл к скамейке и щурился на солнце, чтобы не встретиться с её взглядом. Сквозь влажную пелену, застлавшую глаза, мир казался радужным, а он проклинал себя за то, что никогда не носит тёмные очки – они, как никогда, были бы кстати…

– Кто-то ещё знает об этом? – голос Пола за спиной возвращает Мишу к реальности.

– Родители Лизы. Хоронили вместе, – глухо отзывается он.

По дороге к автобусной остановке они говорят о Лизе, и Миша соглашается, что следует найти опытного психоаналитика. Он не будет возражать, если это окажется специалист из Нью-Йорка, и да, конечно, он не будет препятствовать её отъезду из России.

 

Глава двадцать восьмая

Леонардо

ТОМСК. АВГУСТ 1993 ГОДА

До вылета рейса в Нью-Йорк остаётся сорок восемь часов.

Ранним августовским утром, когда Лиза ещё спит, так по-детски беззащитно подтянув колени к груди, Пол едет прощаться с сыном.

Он решил: Лиза непременно обо всём узнает, но не сейчас. Он сам ей расскажет, когда она пройдёт курс реабилитации в одной из клиник Нью-Йорка. Неделю назад пришло приглашение от Артура Фридберга, нью-йоркского психоаналитика с солидной практикой, директора института расстройств личности в Корнельском Медицинском Центре. Выписки из истории болезни и заключение русских врачей Пол отправил ему электронной почтой накануне. Фридберг считает, что к известию о гибели сына Лизу надо готовить постепенно. Его мнению Пол доверяет всецело, а профессор оценивает её состояние как неоправданно затянувшееся, вероятно, из-за неверного подхода к лечению или ошибочной диагностики, что он тоже не исключает. Сейчас любая негативная информация способна вызвать у неё непредсказуемую реакцию. Возможно усугубление депрессии, повторный суицид и даже уход в аутизм. Профессор полагает, что бред Лизы возник в результате преувеличенного чувства своей вины. Не исключено, что она догадывается о случившемся, но не желает смириться с неизбежным. Фридберг называет это проявлением феномена сознательного оптимизма. Смена окружающей обстановки – вот что ей сейчас нужно, и с этим Пол согласен безоговорочно. Лиза должна привыкнуть к мысли, что отныне она будет жить без сына. Конечно, они приедут в Россию, как только это станет безопасным для её здоровья.

Водитель такси притормаживает на центральной аллее. За дополнительную плату он помогает выгрузить из машины корзины с цветами. Одну за одной относит их по тропинке, заросшей высоким папортником, и выставляет на запотевшую от утреннего тумана могильную плиту. Это всё, что Пол может сделать для сына. Он не скупится, рассчитываясь с таксистом, и отпускает машину, не зная, сколько пробудет здесь.

Сквозь разлитый над землёй туман проступают молочно-оранжевые, лососевые стволы сосен; размытые очертания каменных надгробий вперемешку с металлическими пирамидками, увенчанными звёздами; покосившиеся деревянные кресты. Место, где останавливается время. Конечно, не Грин-Вуд, думает Пол, расставляя корзины с цветами, но здесь лежит его сын, рядом с бабушкой и дедом Лизы.

Пол всегда был убеждён: в жизни многое зависит от стечения обстоятельств, но выбор всё-таки остаётся за ним. Ему нравилось нести ответственность за собственную жизнь и свои поступки, считать себя хозяином судьбы. Главное – не промахнуться, выбирая, полагал он, но теперь не уверен в этом.

«Мы лишь повинуемся внутренней необходимости, – вспоминает он приятеля Стива, – логическая связь событий – свойство материи. Каждый шаг подчиняется внутренней логике, а мозг, анализируя цепочку причинно-следственных связей, делает выбор».

Когда тринадцать лет назад в ресторане отеля он выбирал между поездкой за сенсационным материалом и встречей с Лизой, неужели мозг успел признать именно этот исход единственно логичным и закономерным? Или, склоняясь к чёртовой «закономерной необходимости», он попросту пытается снять с себя вину?

Последние три недели с момента, когда он узнал о гибели Павла, его преследует ощущение нереальности происходящего. Вот здесь, под чёрной мраморной плитой, лежит мальчик с его именем – его сын. Чувство вины перед Лизой, которое Пол носил в себе эти годы, должно усилиться, однако этого не происходит. Предрешённость событий определённо успокаивает совесть, усмехается он.

Пол скрывает от Фридберга, что и сам невольно поддался влиянию бредовой идеи. Он стыдится своих мыслей, хотя знает про них только Михаил. Он же и разъяснил, что в психиатрии такое встречается довольно часто среди близких лиц и называется индуцированным бредом. Сопереживая Лизе, Пол попросту заразился им, как гриппом. Разумом он понимает: Лиза больна, но где-то глубоко, спрятавшись в извилинах мозга, продолжает жить крохотная безумная мысль. Он гонит её, призывая на помощь здравый смысл, но, как поплавок, она снова и снова выныривает на поверхность, напоминая о себе: «А что, если Лиза права?» Маленькая безумная мысль удивительно живуча. От неё не так просто избавиться – чем больше Пол думает об этом, тем резонней представляется она ему. «Любая сегодняшняя истина завтра может оказаться заблуждением, как случалось уже не раз, – думает Пол, – мир стоял на трёх китах, вечность Вселенной – когда-то аксиома – ныне опровергнута теорией Большого Взрыва. Что сегодня кажется абсурдом, когда-нибудь явится в обличье истины и…»

Он вздрагивает от внезапного шороха за спиной. Большая чёрная птица с шумом выпархивает совсем рядом из кустов, мокрых от утренней росы, усаживается на соседнее надгробье, склонив голову набок. Круглый глаз, не мигая, неотрывно следит за ним. Ощущение нереальности происходящего вновь охватывает Пола: старое русское кладбище, заросшее папоротниками; вековые сосны; могильные кресты, и ворон над ними… Стряхнув с одежды налипшие хвоинки и вездесущих муравьёв, он, сутулясь, словно ощущая бремя тяжёлой ноши, бредёт к выходу. Полу не верится, что его сын лежит под этим камнем: Миша не представил никаких доказательств гибели Пашки, кроме слезливых пояснений про некую памятную ему белую куртку.

В трёх километрах за лесопосадками на оживлённой автомагистрали Пол останавливает такси, направляясь в психиатрическую больницу, где по просьбе Лизы должен навестить беспризорника – мальчика, которого она всё время вспоминает. По дороге заезжает в единственный в городе супермаркет, набивает фруктами и шоколадом большой бумажный пакет с пластиковыми ручками. В цветочном ряду торгующих у магазина женщин покупает пышный букет оранжево-крапчатых георгин.

Симпатичная – с кукольными ресницами, в меру пухленькая – медсестра детского отделения в изящном мини-халатике ведёт себя в соответствии с инструкциями. Она строга и, сурово сведя в линию бровки-ниточки, требует от Пола документ, подтверждающий его право на общение с ребёнком. Цветы и коробка конфет делают её сговорчивей, но выясняется, что пришёл он не вовремя – в отделении сонный час. Одна из целого арсенала чарующих улыбок и пара комплиментов отмыкают сердце юной феи в накрахмаленном медицинском кокошнике. Мило разрумянившись, она вскоре забывает о своей непреклонности и уходит за мальчиком.

Он бредёт следом за медсестрой, будто жертвенный ягнёнок на закланье. На вид – лет двенадцать. Длинные рукава полосатой куртки закатаны в толстые жгуты. Широкие штаны складками ниспадают на стоптанные, явно не по размеру войлочные шлёпанцы, из-за чего он по-старушечьи шаркает ногами. Останавливается рядом, не поднимая глаз. Пол в замешательстве: мальчишка напоминает ему маленьких узников Освенцима с музейных фотографий. Он невольно косится на открытые предплечья – где-то в глубине души побаиваясь увидеть выжженный на одном из них номер. Разумеется, никакой цифири там нет, но ассоциация с концлагерем не исчезает. Круглая голова мальчугана напоминает плохо постриженный газон – между скошенными рядами волос тут и там забытые смоляные завитки. Несмотря на убогую одежду и изуродованную парикмахером голову, мальчишка славный. Пухлые, чётко очерченные губы, смуглая кожа и крупные агатовые глаза выдают жителя южных окраин развалившегося Союза, а, может, вольного сына бродячего цыганского племени.

Медсестра сопровождает их к месту для прогулок пациентов – во внутренний дворик между зданиями. По периметру вытоптанной площадки с островками чахлой травы – несколько деревянных скамеек в сухой чешуе облупившейся краски. В центре – три старых автомобильных покрышки, забросанные окурками, с поникшими бледно-лиловыми цветами изображают клумбы. Пол протягивает мальчику пакет с фруктами, но тот обходит его стороной, присаживается на краешек садовой скамьи. Тонкие смуглые пальцы с обкусанными ногтями намертво вцепляются в неё. Голову втягивает в плечи так, что оттопыренные уши прячутся за воротником куртки.

– Ты меня боишься? – улыбается Пол.

Мальчуган молчит, съёжившись, как воробей перед ненастьем, отчего под тонкой полосатой тканью проступают позвонки и крылья лопаток.

– Меня зовут Пол, а как твоё имя?

– Да бесполезно с ним говорить. У него же аутизм. Он ничего не понимает, – встревает медсестра.

Она явно не торопится оставлять их вдвоём.

– О! Кажется, это вас, – настораживается Пол, изобразив гримасу сосредоточенного внимания, – да, вас зовут!

– Где? – кокетничает девушка, округляя глаза, играя бровками.

– Слышите? – указывает он на здание из красного кирпича, которое они только что покинули.

– Ну что ж, я побежала? – медлит юная фея, надув и без того пухлые губки.

– Конечно, работа – прежде всего, – Пол понимающе кивает, поощрительно улыбнувшись, поворачивается спиной.

Битых полчаса пытается он разговорить нахохлившегося мальчишку, но тот сидит в прежней позе, не проронив ни слова. Маленький запуганный зверёк – не реагирует даже на шоколад.

– Accade quello che Dio vuole (Бывает только то, что Богу угодно), – с досадой роняет Пол любимую присказку дяди Джона.

Мальчик вздрагивает, бросает исподлобья пронзительный взгляд, но продолжает молчать. Пол переходит на итальянский:

– Ты совсем не умеешь говорить? Можешь хотя бы имя своё назвать?

Зверёк выпрямляется, глаза-маслины блестят вполне осмысленно, но испуганно.

– А я знаю, как тебя зовут, – равнодушно говорит Пол, провоцируя мальчугана.

– Зачем спрашиваешь, коли знаешь, – неожиданно отвечает тот на тосканском наречии.

– Хотел услышать твой голос.

– Зачем тебе?

– Меня зовут Пол, и я хочу тебе помочь. Не бойся меня.

– Ты вместе с ними?

– Нет. Я не с ними. Я другой. Хочешь? – спрашивает Пол и достаёт из пакета апельсин.

Острые зубы вгрызаются в мясистую кожуру, цепкие пальцы ловко сдирают оранжевые шкурки, закидывая их под скамью. Мальчишка разламывает апельсин и половину сразу запихивает в рот, целиком. Также лихо он расправляется с шоколадными конфетами. Когда же Пол извлекает из пакета кисть винограда с тугими овальными ягодами под прозрачно-зелёной кожицей цвета выдержанного шартрёза, мальчик перестаёт дичиться.

«Психиатрам виднее, но, похоже, что у парня нет, да и никогда не было аутизма, – думает Пол, наблюдая за мальчуганом. – Обычный ребёнок, занесённый неизвестно каким ветром в чужую страну. Напуганный, обозлённый и голодный». Он сожалеет, что не догадался купить для него нормальной еды. Покончив с виноградом, мальчишка тщательно облизывает губы, вытирает липкие пальцы краем куртки и неожиданно спрашивает:

– Ты можешь вернуть меня домой?

– Только если ты скажешь, где он.

– Коли знаешь мой язык, то должен знать, и где мой дом, – хитрит мальчишка.

– Расскажи, как ты оказался здесь.

– Я искал дорогу домой, но они всё время охотились на меня, как на зверя. Мне было страшно. И очень холодно, – добавляет он, зябко передёргивая плечами.

– А как ты попал сюда?

– Я уже сказал – они меня поймали.

– Где твои родители?

Он пожимает плечами.

– Ты давно их не видел?

– С тех пор, как оказался здесь.

– Как называется город, где ты жил прежде?

– Мой отец живёт во Флоренции, а я – в Винчи.

«Без цыган вряд ли обошлось, иначе как могло занести мальчишку из Италии в Сибирь?» – усмехается Пол.

– Тебя украли?

– Нет. Я был в горах, а потом очутился тут. Было холодно и страшно, – вновь повторяет он и опять передёргивает плечами.

– Но кто-то тебя сюда привёз?

– Никто, – бурчит мальчишка, – а Флоренция – далеко?

– Не очень, – отвечает Пол и достаёт блокнот с изображением Джоконды на обложке.

– Знаешь, кто это? – спрашивает он, предполагая, что ответ известен любому флорентийскому подростку.

– Знаю, – соглашается мальчуган, – это синьора Лиза, она была здесь. Она добрая, – липким от шоколада пальцем он дотрагивается до блокнота и добавляет: – И красивая.

– А знаешь, кто её нарисовал?

– Нет, – мотает он головой, отщипывая виноградины.

– Леонардо да Винчи. Неужели не слышал?

Слова Пола мальчишку забавляют.

– Синьор любит шутить? – хихикает он. – Леонардо да Винчи – это я, но не я рисовал синьору. Я буду нотариусом, как и мой отец сер Пьеро да Винчи, – с важностью добавляет, зябко передёрнув плечами.

Если случившееся не было бессмысленным исчезновением родного человека, думает Пол, то страдание перестанет разрывать сердце и приобретёт смысл. Бред Лизы материализуется в странном черноглазом мальчугане. Если допустить невозможное и он, действительно, маленький Леонардо из средневекового Винчи, почему бы Пашке не оказаться там. Может, связь времён гораздо теснее, чем мы полагаем, а столетия – не сцепленные вагоны, бегущие только в одном направлении?

 

Глава двадцать девятая

Флоренция

АПРЕЛЬ 2005 ГОДА

Настроение, подпорченное вчерашней встречей с Джулиано Бьянкини, улучшается с каждой милей, приближающей её к Флоренции.

Меж пологих склонов гор, мимо волнистых полей с одинокими виллами и разрушенных временем часовен мчится из Милана утренний скоростной экспресс «Евростар». За холмами, подёрнутыми мглистой дымкой, нарождается бледно-жёлтый диск. Первые слабые лучи новорождённого светила нежно обводят их контуры. Обрывки тумана исчезают в рыхлых сугробах облаков, проплывающих так низко – вот-вот зависнут снеговыми шапками на вершинах кипарисов, чёрными свечками вытянувшихся вдоль дорог. Ухоженные поля из окна поезда кажутся лоскутным одеялом, собранным из кусков бархата – всех оттенков зелёного. Упасть бы и прижаться щекой. Как же она полюбила эту созданную Богом и хранимую человеком красоту!

В аэропорт Бергамо Лиза прилетела вчера утром. Устроилась в отеле и провела (убила!) полдня с Бьянкини. Переговоры по приобретению прав на последние две главы рукописи зашли в тупик. Ушлый итальянец заломил баснословную цену, кратно превышающую стоимость трёх предыдущих. Рукопись обошлась им немыслимо дорого. Она поистине бесценна, думает Лиза, но Джулиано опять грозился выставить оставшиеся у него главы на аукцион. Они с Полом, конечно, никогда не допустят этого. После нескольких попыток итальянца всучить им подделки, выдав за текст Франческо Мельци, каждая выкупленная глава подвергается двойной независимой экспертизе: сначала в Милане, затем в Штатах. У Пола вся жизнь проходит в воздухе – в бесконечных перелётах между Нью-Йорком, Миланом и Лондоном.

Покинув туристическое многоголосье центрального вокзала, напрямик через площадь Лиза направляется к Дуомо. Возле голубовато-узорчатой романской базилики Санта-Мария-Новелла, напоминающей почему-то бабушкину шкатулку из гжельского фарфора (ох уж эти пародоксы ассоциаций), она останавливается и прежде, чем проскользнуть в мягкий полумрак церкви, обхватывает ладонями бронзовую ручку входной двери. Замирает, надеясь ощутить сквозь толщу веков – он ведь тоже входил через эту дверь. Разноцветные пятна света, пробившегося сквозь витражи, пляшут на лицах и каменных плитах. Возле Папского зала Лиза стоит долго, закрыв глаза. Иллюзия совмещения в пространстве разделённых Временем. Может, возле этой колонны стоял он, прислонившись плечом? Она давно поняла: движется только время, увлекая за собой декорации неподвижного пространства.

На шумной Виа де Панзани по каменным плитам, сглаженным за пятьсот лет миллионами ног, обутых в сандалии на деревянной подошве и пулены с загнутыми носами, парчовые туфельки дам и сапоги из бычьей кожи со шпорами, изящные лодочки и балетки, мокасины и кроссовки всех брендов, ползает на коленях в растянутом сером свитере уличный художник. Цветными мелками он рисует портрет той, что зовут Джокондой. Лиза останавливается рядом, отбрасывая длинную тень. Художник поднимает голову, всматривается в её лицо, потом восклицает, изумлённый:

– О! Мама миа! Синьора?!

А она прячется за солнцезащитными очками – верное спасение от любопытных взглядов. Она спешит к месту встречи. В стёклах витрин, вымытых до зеркального блеска, отражается молодая женщина. Боковым зрением Лиза пристрастно разглядывает её: фигура не отягощена лишними килограммами, золотистые волосы струятся по плечам – разумеется, подкрашенные – раз появившаяся седина, пусть и в тридцать, уже не исчезает. В уличном ресторанчике перед Баптистерием, где уговорились встретиться, выбирает столик в глубине, в дальнем углу – для лучшего обзора. Заказывает двойной эспрессо и фисташковое желато.

Про международный конгресс геронтологов в Болонье, в середине апреля, Лиза узнала ещё полгода назад. Среди заявленных на участие докладов не без удивления обнаружила тезисы Михаила Богуславского и решила встретиться. Именно здесь, во Флоренции, он должен с ним познакомиться. Может, тогда наконец он поверит ей? У мальчика сейчас напряжённое время, но он клятвенно обещал вчера по телефону освободиться к двенадцати. Работа комиссии по поиску фрески «Битва при Ангиари» в самом разгаре. Полгода назад им удалось выбить у министра разрешение на семь микроскопических отверстий (и только в местах трещин) во фреске Вазари, чтобы лазерным сканером обнаружить за ней утерянный шедевр Леонардо, но недавно выяснилось: работу нельзя начинать по ряду роковых случайностей, как репей, цепляющихся друг за друга. «Бюрократия всё так же сильна, как и пятьсот лет назад», – думает Лиза.

– Разрешите присесть? – спрашивает высокий мужчина, почти старик, с гладким черепом, усеянным возрастными пигментными пятнышками.

И только глаза под дряблой кожей век – бесконечно добрые, знакомые глаза… Господи! Миша! Она приподнимается – обнять его, но он церемонно целует руку и вручает ей три пунцовые розы.

– А ты совсем не изменилась. Изумительно выглядишь, как и двенадцать лет назад. Ты ещё не заказала? – спрашивает, присаживаясь за столик и отыскивая взглядом официанта.

Вертлявый парнишка в длинном фартуке от бёдер поверх джинсов и белой футболки устремляется к ним. Лиза качает головой.

– Пожалуй, позавтракаю. С тобой, – улыбаясь, добавляет она. Щемящая нежность (или жалость?) к нему прежнему охватывает её.

Официант подаёт карты меню, облачённые в коричневую кожу. Миша утыкается в свою, а Лиза откладывает в сторону – здесь она всегда заказывает салат из свежайших морепродуктов и сухое белое Пино Гриджио.

Минута неловкого молчания после долгой разлуки, когда даже близкие люди не знают с чего начать разговор.

– Как твой доклад? – спрашивает она.

Он пожимает плечами.

– Преждевременное старение голых землекопов, вследствие увеличения энтропии под воздействием вогнутых зеркал, на мой взгляд, никого не впечатлило, – улыбается он и засыпает вопросами: – Как ты? Рассказывай. Чем занимаешься? А здесь вместе с Полом?

– Одна. Пол сейчас в Лондоне. Занят организацией выставки изобретений Леонардо.

– Работаешь?

– Преподаю в медицинской школе. В Стоуни-Брук.

Пока он заказывает форель на гриле и выбирает вино, она вглядывается в его лицо. Первое шокирующее впечатление исчезло – перед ней прежний Миша. Искренний. Верный. Настоящий. И за что только он её любил?

– Лиза, я виноват и должен извиниться, но я тогда… – говорит он, – я в тот момент не мог смотреть на его лицо, то есть на того мальчика, а куртка… она была такая же. Точь-в-точь, как у Паши…

– Перестань. Я всё знаю, – отзывается она, прижимая ладонью его непрерывно барабанящие по столу пальцы.

Историю с могилой неизвестного мальчика она восприняла спокойно – никогда не верила, что Пашка… Что его больше нет. Пол сразу, ещё тогда, в России, пока оформляли усыновление Леонардо, настоял на генетической экспертизе по патологоанатомическим препаратам. Его подозрения подтвердились – Миша ошибся, похоронил другого подростка. Чужого сына. Всё в прошлом и забыто.

– Хочу познакомить тебя кое с кем, – сообщает Лиза, – его зовут Леонардо. Он юрист, работает здесь, во Флоренции. В комиссии по поиску фрески «Битва при Ангиари». Слышал, наверное? Понимаешь, – она замолкает, тщательно подбирая слова, – он оттуда, из Винчи пятнадцатого века. А вот и он. Сейчас сам тебе всё расскажет. Ты поймёшь, что ошибался, – добавляет она, поймав себя на мысли, что чересчур волнуется, как и тогда в больнице, но для неё очень важно, чтобы Миша поверил тоже. Привстав из-за столика, машет рукой невысокому худощавому парню с копной чёрных кудрей и крупными агатовыми глазами под тяжёлыми веками. А он широко, радостно улыбается ей, торопясь со стороны восточных ворот Санта-Мария дель Фьоре – золотых ворот Гиберти.

 

Эпилог

– А сейчас вы сами убедитесь, насколько Леонардо предвосхитил своё время, – интригующе улыбаясь, обещает экскурсовод.

Окинув взглядом поверх очков разновозрастную группу туристов, она привычным жестом возвращает в исходное положение металлическую дужку, съехавшую с переносицы на кончик носа, и, указуя лазурно-отманикюренным ногтем направление маршрута, переходит к следующему экспонату. Экскурсанты цыплячьим выводком спешат следом. Я отстаю, замешкавшись возле велосипеда.

Колёса, рама, руль и педали, будто сейчас из магазина, только деревянные. «Машина для бега» барона фон Дреза, запатентованная двести лет спустя, отличается от нынешнего, как соха от трактора – примитивная дрезина без седла и педалей. А «пенни – фартинг» с его гигантским передним колесом и крошечным третьим – для устойчивости – выглядит цирковым уродцем. В девятнадцатом веке оставили два колеса и обули их в каучуковые покрышки. Леонардо – единственный, кто ещё пять веков назад догадался, как будет выглядеть современный велосипед? Догоняю группу и прислушиваюсь к экскурсоводу:

– На выставке представлена лишь половина из восстановленных по его чертежам механизмов. Если хотя бы часть из них воплотили в то время, техническая революция произошла бы куда раньше, а цивилизация поменяла бы скорость своего развития. Справедливости ради отметим – многие изобретения невозможно было реализовать при помощи инструментов той эпохи. Все выставочные макеты изготовлены из материалов, доступных в пятнадцатом и шестнадцатом веках – дерево, верёвки, холст, железо. Да Винчи изобрёл также стереоскоп и скафандр. Он автор идеи создания колёсного судна, ласт и спасательного круга. Фантазия Леонардо была безгранична, ему принадлежит проект… – экскурсовод профессионально выдерживает паузу и выразительно завершает, – первой подводной лодки! Более поздние проекты, – продолжает она, – посвящены разработке оборонительных и наступательных стратегий: бомбомёты, орудийные станки, штурмовые лестницы, мосты. Да Винчи оставил после себя чертежи многоствольного пулемёта, пушки, катапульты. Леонардо положил основу учению о волнах и рычаге. Он настолько обогнал технологии своего века, что если бы…

Переходим в соседний зал. Справа у стены – макет парашюта, слева – дельтаплана. Полотняная спираль, обвивающая деревянный шест – наивная имитации винта для вертолёта, но, как говорится, из того, что было…

В стеклянной витрине разложены обычные подшипники. Очередное творение Леонардо, как и всё остальное, изобретено позднее – другими. В дальнем углу жестикулирует человек-робот, рядом – черепахоподобный танк и самодвижущаяся повозка на пружинном механизме – ну чем не авто? До двигателя внутреннего сгорания гений, однако, не додумался. И это странно.

С фотографий на стенах следующего зала за мной неотступно следят глаза Моны Лизы, многократно увеличенные в инфракрасных лучах и виртуально расслоенные мультиспектральной фотокамерой француза Паскаля Котте. Изобретение фотоаппарата, кстати, тоже дело рук Леонардо, вернее, его неутомимого мозга. В своих записках он так и писал: глаз функционирует подобно камере, а при попадании изображения на глазное дно – оно переворачивается.

Подхожу к Витрувианскому человеку в трёхмерном интерактивном исполнении.

«Ступня человека составляет три ладони. Высота человека составляет четыре локтя и, соответственно, двадцать четыре ладони. Размах человеческих рук равен его высоте. Расстояние от подбородка до носа составляет одну треть длины его лица».

Золотая пропорция египетских пирамид и человеческого тела. Магическое число соотношения длины к ширине. Гармония Вселенной, упрятанная в цифре, но Леонардо увидел гораздо больше Витрувия… Две фигуры – одна в квадрате, другая в круге. Единство и бесконечность. Циферблат часов, колесо Сансары. Что же он хотел нам передать? Извечную двойственность человека? Центр человека в круге – пуп. Пуповина – животворящий сосуд, питающий зарождённую жизнь, а у того, что в квадрате, центр – гениталии. Семя Жизни? Инь и Янь, заключённые в круг и квадрат? Господи! Неужели X и Y хромосомы? Я отхожу в сторону, вглядываюсь в знакомый рисунок, пугаясь собственных мыслей. Вне всякого сомнения, вторая фигура – та, что в круге – отражает икс хромосому. Но откуда ему было известно о ней в пятнадцатом веке?!

Рядом вполголоса разговаривают двое:

– Спорим, он про всё это уже знал? – взволнованно шепчет матери мальчуган лет девяти.

Вынырнув из-под её руки и забежав вперёд, он заглядывает в лицо, ожидая немедленного подтверждения осенившей его мысли.

– Наверное, если столько придумал, – неуверенно соглашается мать.

– Я думаю, он это знал только потому, что когда-то уже видел, а потом просто взял и зарисовал…

– Ну ты и фантазёр. Где же он мог это увидеть?

– В будущем! Не знаю, каким образом, но он точно побывал там! Мам, ну не может же один человек придумать столько!

Женщина не отвечает, а мальчик оглядывается по сторонам в поисках единомышленников и наталкивается на мой взгляд. Я улыбаюсь и заговорщически подмигиваю ему. И я полностью поддерживаю безумное предположение мальчугана.

Всё, придуманное Леонардо, было изобретено повторно с шестнадцатого по двадцатый век – исключительно в этот период, но уже другими – и только в этот временной промежуток.

И вот что ещё странно – он не предложил ничего удивительного из того, чего не существовало бы к концу двадцатого века… И совершенно ничего из двадцать первого…

 

Глоссарий

Глава первая. ПАШКА.

Томск. 1993 год

1 Дислексия – нарушение способности к овладению навыком чтения при сохранении общей способности к обучению.

Глава вторая. ЛИЗА.

Томск. Март 1993 года

1 Асцит – скопление жидкости в брюшной полости.

2 Болезнь Рейно – хроническое нарушение периферического кровообращения в виде спазма сосудов кистей и стоп.

3 Ангиография – рентгеновское исследование сосудов с контрастным веществом.

4 Angina abdominalis – приступообразная боль в животе вследствие нарушения кровоснабжения органов пищеварения.

5 Эндотелий – клетки, выстилающие внутреннюю поверхность кровеносных сосудов.

6,7 Баллонирование, стентирование – методы расширения просвета суженной артерии.

Глава пятая. ПОЛ МЕЛЬЦИ.

Нью-Йорк – Москва. 1993 год

1Франческо Мельци (ок. 1491 – между 1568 и 1570) – итальянский живописец ломбардской школы, ученик Леонардо да Винчи. Известная картина «Коломбина», Эрмитаж.

2 Конкур – конные состязания по преодолению препятствий.

Глава шестая. ПИСЬМО И РУКОПИСЬ.

Милан, Ваприо. 1993,1559 годы

1 Скуди – серебряная или золотая монета в средневековой Италии.

2 Джорджо Вазари (1511–1574) – итальянский живописец, архитектор и писатель. Самой большой заслугой Вазари считается его монументальный труд «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», 1550 г.

3 Барнабиты – римско-католический монашеский орден, образовавшийся в Милане около 1530 г.

4 Франциск Первый (1494–1547) – король Франции с 1515 г. Его царствование ознаменовано расцветом французского Возрождения.

5 М.М. Филиппов. Леонардо да Винчи. Как художник, учёный и философ. Биографический очерк. Серия ЖЗЛ. СПб., 1892 г.

Глава седьмая. ПРАЗДНИК ДЛЯ ЛОРЕНЦО.

Флоренция. 1469 год

1 Андреа дель Веррокъо (1435–1488) – итальянский скульптор и живописец эпохи Возрождения.

2 Джостра – рыцарский турнир.

3 Пьеро du Козимо Медичи (1416–1469) – государственный деятель Флоренции с 1464 по 1469 год, сын Козимо Медичи, отец Лоренцо Медичи.

4 Лоренцо ди Пьеро Медичи, Лоренцо Великолепный (1449–1492) – флорентийский государственный деятель, глава Флорентийской республики в эпоху Возрождения, покровитель наук и искусств.

5 Лоттега – мастерская художников в Италии.

6 Левкас – разновидность грунтовки.

7 Лоренцо ди Креди (1459–1537) – итальянский живописец флорентийской школы. Ученик Андреа дель Верроккьо. Известные картины: «Рождество Христово» (Флорентийская академия художеств), «Крещение Господне» (Уффицы).

8 Лукреция Донагпи (1447–1501) – возлюбленная флорентийского правителя Лоренцо Великолепного, вдохновительница его стихов первого периода творчества.

9 Сер Пьеро да Винчи (1427–1504) – нотариус Синьории (территориального образования в западной Европе в средние века), отец Леонардо да Винчи.

10 Козимо Медичи (1389–1464) – сын Джованни ди Бичи (1360–1429), основателя династии Медичи, активный флорентийский политический деятель, один из выдающихся государственных людей своего времени. Купец и банкир, владелец крупнейшего в Европе состояния. Дед Лоренцо Великолепного.

11 Салтарелла – итальянский народный танец.

12 «…счастья хочешь – счастлив будь нынче, завтра неизвестно» – стихи Лоренцо Медичи, перевод В.В. Вересаева.

Глава девятая. ВЕРА.

Томск. Апрель 1993 года

1 Дромомания – непреодолимое бесцельное стремление к перемене мест, переездам, бродяжничеству.

Глава десятая. СЕР ПЬЕРО ДА ВИНЧИ.

Флоренция. 1472 год

1 Кьянти – сухое красное вино, производимое в регионе Тоскана.

2 Бартоломео Скала (1430–1497) – канцлер Флоренции с 1465 г. и её историограф.

3 Бенедетто дель Абако – математик и инженер.

4 Пинцимонио – овощной соус.

5 Капонатта – блюдо из жареных овощей с кислосладким соусом, популярное во время рождественских праздников.

6 Каннуко – суп из морепродуктов.

7 Простыни – маленькие кусочки поджаренного хлеба.

8 Кондотьер – предводитель наёмных военных отрядов (компаний) в Италии.

Глава одиннадцатая. ПАМЯТЬ.

Флоренция. 1475 год

1 Сандро Боттичелли (1445–1510) – итальянский живописец, представитель флорентийской школы живописи. Самые известные произведения Боттичелли – «Весна», «Рождение Венеры» (галерея Уффици).

2 Марсилио Фичино (1433–1499) – итальянский философ, гуманист, основатель и глава флорентийской Платоновской академии. Один из ведущих мыслителей раннего Возрождения, наиболее значительный представитель флорентийского платонизма.

3 БеноццоГоццоли (1420–1497) – итальянский художник, автор многочисленных фресок.

4 Кристофоро Ландино (1424–1504) – филолог и поэт, один из главных представителей платоновской школы при дворе Медичи.

5 Томмазо Бенчи – филолог, поэт при дворе Медичи.

6 Анджело Амброджини (Полициано) (1454-14940) – итальянский поэт, гуманист и драматург. Друг Лоренцо Медичи, воспитатель его сыновей.

7 Луиджи Пульчи (1432–1484) – итальянский поэт, представитель демократического течения в гуманизме XV в.

8 Симонетта Веспуччи (1453–1476) – возлюбленная Джулиано Медичи, младшего брата Лоренцо Медичи. Считалась первой красавицей флорентийского Ренессанса.

9 Фичино М. Комментарий на «Пир» Платона // Эстетика Ренессанса. Т. 1.

Глава тринадцатая. ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Томск . Апрель 1993 года

1«With you eternally mine

in dreams there is

no measure of time.

We planned it all at the start

that you and I would live

in each other’s

hearts.

We may be oceans away.

You feel my love

and I hear what you say.

No truth is ever a lie.

I stumble and fall

but I give you it all…»

1 «Когда ты целиком принадлежишь мне,

Влюблённые,

Мы не замечаем времени.

Мы так хотели с самого начала,

Чтобы каждый из нас

Жил в сердце другого.

Даже если нас разделют океаны,

Ты чувствуешь мою любовь.

Я слышу каждое твоё слово,

Правда никогда не бывает ложью.

Я спотыкаюсь и падаю,

Но всё отдаю тебе…»

Глава четырнадцатая. ДОНОС.

Флоренция . 1476 год

1 Леонардо да Винчи. Анатомия. Записи и рисунки. М., 1965.

2 Лазарев В.Н. Леонардо да Винчи. М., 1952.

3 Доменико Гирландайо (1449–1494) – один из ведущих флорентийских художников кватроченто, основатель художественной династии.

4 Тосканелли Паоло далъПоццо (1397–1482) – известный флорентийский учёный в области астрономии, медицины, географии и математики.

5 Леон Баттиста Альберти (1404–1472) – итальянский учёный, гуманист, писатель, один из зачинателей новой европейской архитектуры и ведущий теоретик искусства эпохи Возрождения.

6 Бруно Нардини «Жизнь Леонардо» пер. Л. Вершинина. «Планета», М., 1978.

Глава пятнадцатая. ДРУЗЬЯ ИЛИ НЕДРУГИ.

Флоренция . 1478 год

1 Мазаччо (Томмазо ди Джованни ди Симоне Кассаи) (1401–1428) – знаменитый итальянский живописец, крупнейший мастер флорентийской школы, реформатор живописи эпохи кватроченто.

2 Джотто (Джотто ди Бондоне) (ок. 1267–1337) – итальянский художник и архитектор.

3 Любимов Л.Д. «Искусство Западной Европы. Средние века. Возрождение в Италии». Издательство «Просвещение», 1976 г.

Глава шестнадцатая. ЭЛЕОНОРА.

Флоренция. 1480 год

1 Архиепископ Сальвиатти – архиепископ Пизы в 1475 году, участник заговора против Лоренцо Великолепного.

2 Фратеско Пацци – дворянин из знатного флорентийского рода Паци, прославившийся благодаря заговору против Лоренцо Медичи.

3 Перуджино Пьетро (1446–1524) – итальянский живописец эпохи Возрождения, представитель умбрийской школы.

4 Кортиджана – куртизанка (итал. – cortigiane).

5 Леонардо да Винчи. Избранные произведения: в 2 т. / пер. А.А. Губера, В.П. Зубова, В.К. Шилейко, А.М. Эфроса; под ред. А.К. Дживелегова, А.М. Эфроса – М.: Изд-во Студии Артемия Лебедева, 2010.

6 Лодовико Моро (Лодовико Мария Сфорца) (14521508) – герцог Милана с 1494 по 1500 г. из династии Сфорца, влиятельный государственный деятель Италии.

Глава семнадцатая. ПОПУТЧИК.

Томск-Новосибирск. Июнь 1993 года

1 Карл Фридрих Гаусс (1777–1855) – выдающийся немецкий математик, астроном и физик.

2 Кип Стивен Торн – американский физик и астроном. Специалист в области теории гравитации, квантовой теории измерений.

5 LIGO – комплекс детекторов, способных уловить распространение гравитационных волн.

3,4,6,7,8 К. Торн. Чёрные дыры и гравитационные волны / Вестник Российской Академии наук. Том 71, № 7, стр. 587–590, 2001; – Материалы с сайта http:// www.astrolab.ru/

Глава восемнадцатая. МОНАХ ИЗ ФЕРРАРЫ.

Между Флоренцией и Миланом. 1481 год

1 Леонардо да Винчи. Избранные произведения: в 2 т. / пер. А.А. Губера, В.П. Зубова, В.К. Шилейко, А.М. Эфроса; под ред. А.К. Дживелегова, А.М. Эфроса – М.: Изд-во Студии Артемия Лебедева, 2010.

2 Чиабатта – итальянский белый хлеб.

3 Джироламо Савонарола (1452–1498) – итальянский доминиканский священник, монах, общественный реформатор, авторитарный руководитель Флоренции с 1494 по 1498 г. В этот период Савонарола проводил нравственные и государственные преобразования Флоренции, в т. ч. были восстановлены республиканские учреждения. Выступал с резкой критикой папской власти. В результате заговора противников преобразований 23 мая 1498 г. при огромном стечении народа повешен, а тело предано сожжению.

4 С ангина – материал для рисования, изготовляемый преимущественно в виде палочек из каолина и оксидов железа.

5,6,7,8,9,10 Виллари П. Джироламо Савонарола и его время / Пер. с итал. Д.Н. Бережкова. М., 1995 (Репринт изд. 1913 г.).Т. 2.

Глава девятнадцатая. ЧЕЧИЛИЯ ГАЛЛЕРАНИ.

Милан. 1489 год

1 Амброджио де Предис (ок. 1455 – ок. 1508) – итальянский портретист эпохи Возрождения миланской школы.

2 Гвардиан – настоятель францисканского монастыря.

3, 7, 11 Леонардо да Винчи. Избранные произведения: в 2 т. / пер. А.А. Губера, В.П. Зубова, В.К. Шилейко, А.М. Эфроса; под ред. А.К. Дживелегова, А.М. Эфроса – М.: Изд-во Студии Артемия Лебедева, 2010.

4 Донато Браманте (1444–1514) – основоположник и крупнейший представитель архитектуры Высокого Возрождения. Самая известная работа – базилика Святого Петра в Ватикане.

5 Чечилия Галлерани (1473–1536) – одна из возлюбленных герцога миланского Лодовико Сфорца, мать его бастарда Чезаре.

6 Фратеско Сфорца (1401–1466) – основатель миланской ветви династии Сфорца, кондотьер. Отец Лодовико Моро.

8 Сафо – выдающаяся древнегреческая поэтесса, 650 до н. э.

9 Кастелло Сфорцеско – резиденция герцогов династии Сфорца в Милане.

10 Бастард – внебрачный ребёнок.

Глава двадцатая. ДЖАКОМО. Милан. 1493 год

1 Изабелла Арагонская (1470–1524) – дочь короля Неаполя Альфонса II и Ипполиты Марии Сфорца. В 1488 году вышла замуж за кузина Джан Галеаццо Сфорца, который считался законным герцогом Милана.

2 Лука Пачоли (Фра Лука Бартоломео де Пачоли) (1445–1517) – итальянский математик, один из основоположников современной бухгалтерии.

3 Джакомо (1480–1524) Салаи (дьяволёнок) – ученик Леонардо да Винчи.

5 Андреа де Ферара – миланский архитектор.

4,6,7,8 Леонардо да Винчи. Избранные произведения: в 2 т. / пер. А.А. Губера, В.П. Зубова, В.К. Шилейко, А.М. Эфроса; под ред. А.К. Дживелегова, А.М. Эфроса – М.: Изд-во Студии Артемия Лебедева, 2010.

Глава двадцать вторая. КАТЕРИНА.

Милан. 1493 год

1 Бруно Нардини «Жизнь Леонардо» / пер. Л. Вершинина. «Планета», М., 1978.

Глава двадцать четвёртая. ОТЧАЯНИЕ.

Флоренция. 1500 год

1 Гонфалонъер – должностное лицо в городах-республиках Италии XIII–XV вв., возглавлявшее ополчение городского квартала.

2 Филиппино Липпи (1457–1505) – итальянский живописец эпохи Возрождения Тосканы и Рима по приглашению Лоренцо Медичи, а затем двух римских пап.

3 Франческо Граначчи (1469–1543) – итальянский художник. Вместе с другими художниками помогал Микеланджело в росписи Сикстинской капеллы.

4 Пьета – скульптура Микеланджело. Находится в соборе Святого Петра в Ватикане.

5 Микеланджело Буонарроти (1475–1564) – скульптор, художник, архитектор, поэт. Один из величайших мастеров эпохи Ренессанса. Во Флоренции Микеланджело создал бессмертный образец Высокого Возрождения – статую «Давид», в Риме – скульптурную композицию «Пьета», по заказу папы Юлия II выполнил роспись потолка Сикстинской капеллы.

6 Сан-Джованни – бывший бенедиктинский монастырь в Палермо, один из образцов арабо-нормандского стиля.

7 Чезаре Борджиа (1475–1507) – политический деятель эпохи Возрождения из испанского рода Борджиа. Он предпринял попытку объединить Италию под эгидой Святого Престола, который занимал его отец – Александр VI.

Глава двадцать пятая. ОЗАРЕНИЕ.

1 Гесиод. О происхождении богов / пер. В.В. Вересаев / «Эллинские поэты», 1963.

2. Рождение Зевса. Гесиод / пер. В.В. Вересаева //Хрестоматия по античной философии. М., 1965.

Глава двадцать шестая. ДИАГНОЗ.

Томск. Август 1993 года

1 Триада Ясперса – сочетание признаков реактивной депрессии.

Содержание