«Тайная вечеря» Лина

Конечно, Лина была там…

То время, пожалуй, самое счастливое, а тот вечер – пик, вершина их взаимности с Евой.

С роскошной Евой…

После стало хуже. Не рухнуло, не порвалось, а медленно, почти незаметно поплохело. Всего за каких-нибудь полгода.

Но то было потом, а пока…

Смелая Ева назвала свою домашнюю тусовку Салоном. Воскресила слово, отняла у новорусского плебса, знающего только авиасалоны, салоны красоты и тому подобную бытовщину. Для посвященных и просвещенных, в том числе и для Лины, конечно, сочетание звуков «salon» влечет мысленную отсылку к Франции. Неформалы вокруг выдающейся женщины.

Ева на эту роль вполне подходит. Можно сказать, маэстро музыковедения в добровольной полуотставке. Вот уж кому не грозит страшнейшая из пыток – жизнь, лишенная событий.

Она – талант. С этим никто и не спорит. «Таланта нет?» – спросил телевизионно знакомый голос, когда Лина случайно подняла трубку в Евиной квартире. Оказалось, эксцентричный режиссер всегда ее так именует.

«И меня тоже будет так называть, когда Ева нас познакомит, – надеется Лина. – Все, кто меня знают, принимают мое искусство, мои концепты».

К своим тридцати и к началу нового века моя Ева успела: окончить консерваторию по кафедре теории музыки, защитить диссер, параллельно научным штудиям – нерентабельным, но отмеченным корифеями, – основать фирмочку «Драйв» (правильное название придало бизнесу ускорение), успешно вести дела поначалу только в столице, потом по всей стране, потом выйти на международный рынок, а потом раз – и состояньице заработать исключительно своими мозгами. Не прихватила и мизерного куска народной собственности! А ведь присвоение чужого – у нас обычное дело, в котором власть имеет свою долю и может контролировать зарвавшихся. Воровство? Так говорят не вовлеченные в процесс. Кто на них обращает внимание…

От бизнеса Ева отошла. Объяснила: «Скучно, когда все повторяется, когда любую проблему разруливаешь на автомате». Но не уехала на какую-нибудь Гоа, как сейчас модно. Живет здесь. И не скатилась на комфортно обставленную обочину, а еще как нырнула в самую гущу жизни. Докторскую пишет, растит двоих детей (от двух официальных мужей), сочиняет авангардную музыку, что для понимающих, таких, как Лина, – стопроцентный пример единства потаенного опыта и технической сноровки. В ее опусах – ничего сладкозвучного, возбуждающего негодные переживания.

И вот – Салон.

Собрала разную людь. Вдохновили Еву явно не пудреные парики времен Маргариты Шотландской и Людовика XIV.

Переступив порог их с Полом новой квартиры в высотке у Красных ворот (составлена из двух расселенных и отремонтированных в Ева-стиле коммуналок), Лина замечает слева от входа кушетку с высоким, плавно изогнутым изголовьем и того же изгиба чуть более низким изножьем. Так и тянет получше рассмотреть необычный предмет. Задумывается: почему?Наверное, гены сказываются: единственная Линина бабушка, мамина мама, была реставратором. Заражая внучку интересом к старинному, сколько могла – то есть до своей смерти – заслоняла собой нехватку мужчины в семье. Заслонила. Не было его и как будто не должно было быть. Нисколько не больно, что нет у нее отца…Да не думает она об этом!Бросок в сторону. Лина отбегает от своих мыслей.Надо же поздороваться с хозяйкой. Взгляд упирается в покатое, ровно загорелое плечо Евы, с которого, порушив симметрию, чуть-чуть съехало платье. Торжественное белое платье. (Эх, ведь и я могла в белом прийти! Жаль, не сообразила… А так в своей коричневой юбке выгляжу рядом с ней совсем уж золушкой. Надо будет поклянчить у Матюши денег на обновку.)Рука сама тянется, чтобы прикрыть Евину оголенность от чужого обзора, но владелица тела рефлекторно поводит плечом, восстанавливая задуманную, по-видимому, вольность одеяния.– Только не говорите, что я в белом похожа на невесту! – как пенку с варенья, снимает она банальность, чуть не сорвавшуюся с Лининых губ. Интонацией не укорила, а словно погладила. Знак близости и заботы, хоть еще и на «вы». – Покажу вам балкон, – зовет Ева, только голосом прикасаясь к Лине.Неожиданный вид спазмом перехватывает горло.Балкон? Да это заправский зал под открытым небом! Палуба «Титаника»!Лина перегибается через перила, расставляет руки и… Полететь бы! Хеппенинг тут же начинает зреть в ее голове, как идея, пока неконкретная. Наружу – только восторг:– Тут с нашими можно столько всего наустраивать!– Хм, бывают и случайные люди, – охлаждает ее Ева. – Недавно Пол привел провинциального адвоката. Отмечали удачную сделку. Они вышли покурить на этот балкон, и тот сморозил: «Сюда бы еще винтовку с оптическим прицелом и – помните «Список Шиндлера»? – порасстреливать пешеходов!»Перед тем, как отойти к другим гостям, Ева великодушно вспоминает о предложении Лины:– Давайте вместе придумаем мизансцену для этой площадки. Мы с вами еще развернемся.Согретая словом, Лина возвращается к присмотренной кушетке. Темный полированный орех, теплый и гладкий на ощупь. Атласная обивка цвета пожухлой травы, но не выгорелая и не поношенная.Не чувствуя на себе мужниного пригляда, Лина по-простецки наклоняется – рассмотреть, на чем стоит музейный экспонат. Остроносые витые ножки, такие тонкие, что в голову не придет с размаха бухнуться задом на эту хлипкую лежанку. Ничего неженственного не сделаешь в присутствии многоуважаемого «сооружения». На нем – только возлежать.Рядом – деревянная подставка-ступенька. Все целехонькое, тщательно отреставрированное – без умышленных отклонений от оригинала, которые честные мастера придумывают, чтобы новодел не считался подделкой. Настоящий антик, словно оживленный эликсиром молодости.Лина мысленно повязывает на Евин чистый лоб коричневую атласную ленту, удлиняет до пола белое шифоновое платье, снимает с ее шеи бриллиантовое колье, с ног – золотистые босоножки на высоком каблуке, стягивает прозрачные чулки с шелковистой кожи и укладывает виртуально-послушную босоногую подругу на антикварный диванчик. Вполоборота.Как будто оживает Давидов портрет Жюли Аделаиды Рекамье (семьдесят пятый зал Лувра, слева от входа под потолком). Тот же вытянутый овал лица, волевые скулы, каряя глубина глаз, длинные красивые руки, приоткрытая раковина кистей. Притягивает, но ничего такого не обещает. Опытная, ответственная женственность.

После фуршета с изобретательно-изобильным каскадом закусок, живописно расставленных в угловой комнате (Лина сфотографировала многоярусный натюрморт), по Евиному «Начнем!», сопровожденному негромким хлопком, все дисциплинированно рассаживаются в большущей комнате. И расхристанная богема чувствует реальную власть, ей подчиняется… Неужели дальше на Салоне пойдет все, как на обычной научной конференции? Вкрадчивый голос Василисы, основной докладчицы, шелестит в общем-то, не мешая переключаться на свое.Правда, у Лины иногда все же подергивает нервы: вспоминается, как эта самая прилизанная Василиса отказалась заступиться за подругу на тяжелом процессе, который против Лины и ее подельников два года назад учинила машина власти. Со всей своей охренительно охранительной силой перекинулась от сбережения коммунистических идеалов на защиту религиозных. Чиновники посчитали кощунством, в частности, и Линин коллаж, на котором ходоков принимает Ильич с лицом Христа под нимбом. Правда глаза колет. Одну икону заменили на другую, а на самом деле у них, у властей предержащих, ничего не изменилось. Сколько ни стоят их главари со свечками под глазом телекамер, святее не становятся.Да ну ее, Василису! Принять муки за други своя способен не каждый. Хотя Ева, например, свидетельствовала со стороны защиты. Темпераментно и эффективно. Доходчиво объяснила, что такое гротеск в искусстве. Говорила «за», будучи в душе против идеи выставки. Заступилась за подругу. Человек важнее взглядов на искусство.А Василиса, которая дневала и ночевала у них с Матюшей, пока в сутолоке не выудила себе мужа (кстати, совсем не бездарного фотографа – Георгий уж точно ее поталантливее), даже не показалась ни на одном из изматывающих душу заседаний… Святоша…Ладно, проехали…«Экономика души» – так называется сегодняшний гладкий, плавный проект-проспект, зачитываемый аккуратненькой Василисой.Никто не встревает, не перебивает. А с чем спорить? Грамотное и обширное изложение. Салат из Оливье Клемана, Делёза и Хоружего. Реферативный она человек. Нет даже попытки нанизать чужие толковые цитаты на шампур собственной мысли.Скоро ли конец этому нудежу? Регламента нет… Как угадать? Хоть бы прочитанные листки отделяла, так ведь нет – подкладывает снизу, возвращая в нетонкую стопку.Неужели никому здесь не скучно? Вроде нет. Вон на отшибе Пол, муж Евы, вытянул ноги, откинулся на спинку кресла и время от времени прикладывается к бокалу с вином. Большому сосуду уютно в широкой мужской ладони.Им всем не скучно… Во всяком случае, никто не похрапывает… Недовольство не выдает себя ни звуками, ни морщинами на лбу или в носогубной части лиц. Терпеливые люди собрались…Лина оглядывается украдкой – ищет хоть какой-нибудь циферблат. Ни одного нигде. Тогда она кладет левую кисть на колено так, чтобы незаметно выпростать запястье из-под манжета и подглядеть время. Ого… Пятьдесят пять минут прошло с начала Василисиного монотона, хватит бы уже…И сколько еще ждать? Лина наклоняется в сторону докладчицы. Черт, страницы не пронумерованы.Наконец звучит вожделенное:– А в заключение…А в заключение Василиса читает собственные некороткие вирши, и Лина с облегчением присоединяется к аплодисментам. Беззвучно постукивает ладонью о ладонь. Поощряет, даже и не лукавя: стишок прозвучал неплохо.Тут Ева без каких-либо характеристик выпускает на арену мало кому здесь знакомую девицу с претенциозным именем Криста – фамилию Лина не расслышала.– Важный аспект современной экономики – умение продать… – начинает рыжая, потупив взгляд.Казенщина! Неужели эти ничейные штампы она еще и заранее заготовила? По бумажке читает? Хм, нет… Тогда в чем дело? А, наверное от стеснения старательно выговаривает слова, совсем неиндивидуальные.Но вот по чужим конструкциям, как по доскам, эта Криста выходит на чистую воду собственной мысли:– Общество потребления покупает не только нефть, но и красоту. Они имеют в виду гламур, но это же и красота по Достоевскому. Кра-со-та… – Криста поднимает голову и попадает прямо в глаза Лине: – Помните, в пятой главе третьей части «Идиота»… – улыбается она доверчиво, без подвоха. – Ипполит, очнувшись от прилюдной дремы, бормочет: «…князь утверждает, что мир спасет красота!.. Какая красота спасет мир! Мне это Коля пересказал…» Лина кивает, мол, конечно, помню. Быстро и несколько раз, как китайский болванчик. Приятно, когда тебя записывают в знающих. Лестно числиться образованцем. Хотя в сознании брезжит лишь то, что зацитированная фраза в романе произносится не от авторского имени. Вообще-то была уверена, что Мышкин ее изрек…– Вот именно что пересказал… – Кристины голубые радужки заискрились.Небо и солнце. И смотрит она уже не только на Лину – на каждого глядит. Не глазами, а внутренним зрением. Называется: душа с душою говорит. Рыжее платье содокладчицы, ее улыбка (под рыжей же челкой и над глубоким, но не вульгарным вырезом) светят всем, кто пришел. Без разбора, из вежливого доверия хозяйке: не могла же она звать в свой дом кого попало.Лина мысленно прикидывает на себя чужую эффектную одежку. Цвет, пожалуй, подойдет к ее брюнетистости, а вот силуэт… Балахонно получится. Надо пополнеть. Вон девушка какая налитая…Лину так и подмывает встать с глубокого синего кресла, выбранного ею за яркость обивки, за удобство, за положение – далеко от мужа (Матюша не любит, когда она к нему липнет) и в центре, возле низкого стеклянного стола, на который удобно пристроить полный бокал. Она поддается прихоти – встает, пятится в самый дальний угол комнаты, упирается задом в подоконник и, глядя в видоискатель «Кодака», нажимает кнопку. Присваивает мизансцену.Девятнадцать человек в кадре – смотрятся как один. Кажется, будь техника посовершенней, и увидишь силовые линии, связывающие каждого с каждым. Человек сам по себе и вместе с другими. Одновременно.Нет тут ни гуру, ни зомби.Пусть на миг, но у Евы получилось создать новую общность.И речь содокладчицы не становится звуковым фоном, смысл ее отпечатывается в сознании.– Ипполит, цитируя князя Мышкина, уподобился Левию Матвею, который неверно записывал за Назаретянином. «Мир спасет красота… какая красота спасет мир!» – без напряжения и какого-либо смущения копируя горячечную речь Ипполита, повторяет Криста. – Достоевский ни разу не поставил «красоту» в начало фразы, строчной буквой демонстрируя: Ипполит не понял, что князь имел в виду отнюдь не абстрактную красоту. Мышкин не мог всуе употребить главное Имя. Не случайно Достоевский пишет: «Князь рассматривал его внимательно и не ответил ему». И слог библейский. Ведь Бог есть Красота. Об этом размышлял Оливье Клеман, упомянутый Василисой, об этом же говорит и не упомянутый пока Дионисий Ареопагит. Именно эта Красота, а не глянцевая, не эстетская спасет мир.– Здорово! – Ева звонко, всем слышно переводит стрелку внимания. Хвалит обеих ораторш, итожа совсем разные выступления как одно. Чуток успеха отнимает у Кристы и отдает Василисе. Хозяйски перераспределяет. – Ну, а поговорить, пообсуждать можно за горячим.Несколько человек решительно срываются с мест и опрометью на балкон. Лина, не торопясь, за ними.А, так они покурить вышли… Не за едой ринулись. И все-таки тянет снова постоять у перил. Высота манит…– Сейчас бы ружьецо в руки и – «бах-бах!»… – доносится до Лины знакомый баритон.Она поворачивает голову. Наш классикЭрнст Воронин с Евой.Откуда он взялся?Не было его тут, не было!Внутри екает, но не сильно. Даже приятно, что Эрик подтверждает свою мещанскость. У авангардного художника та же реакция, что и у ушлого адвоката… Или все мы время от времени говорим пошлости? Нет, Блок или Бердяев такого бы не ляпнули.Бочком, незаметно Лина выметается с балкона и в поисках объявленного деликатеса торопится в соседнюю комнату с фуршетными закусками. Но там – полуразоренные тарелки, плошки и миски. Возле каждой посудины, как в музее, – табличка персикового цвета. Теперь можно вкусить плоды Евиной фантазии, то есть прочитать названия блюд: «Салат из сорванных бретелек общества „Долой стыд“», «Обнаженный центр: куриные сердечки с арт-и-шоками»… Всякой еды еще вдоволь.Но обещанного горячего тут и в помине нет.Потоптавшись, Лина наливает себе полстакана все равно какого сока. Вроде за тем и шла. А самой стыдно, что так лажанулась в поисках новой еды. Возвращается. Разбредшиеся гости сидят и стоят уже не порожние, а с большущими белыми тарелками. Дымок поднимается над красноватым мясом в рамке из разноцветного гарнира.Не так и голодна, но обидно же, если не хватит на ее долю…– Почему не едите? – негромко спрашивает Ева, приобнимая Лину за талию. – У нас сегодня хребтовая часть теленка, которого два года воспитывали на молоке и ухаживали за ним как за сыном ! – Голосом выделяет, декламирует она последнюю часть фразы. Привлекает внимание всех, не для одной Лины говорит. – Вы что, моего арт-меню не видели? – спрашивает в ответ на молчаливое недоумение. – И Гоголя подзабыли? Петр Петрович Петух потчевал Чичикова этим блюдом. Толя, сюда, сюда! – негромко, по-хозяйски твердо подзывает она незнакомого парнишку лет четырнадцати – пятнадцати. Уф, еда в руках. Но не накинешься же сразу…– Он кто? – сближающим шепотом спрашивает Лина, когда паренек уходит на кухню.– Сын моей Фаины, помогает ей, когда много народа. Да вы ешьте! – командует Ева и все еще остается рядом, хотя поблизости в выжидательной позе – ее муж.Не хочет с ним говорить? Или именно она, Лина, ее притягивает?Близкая… И вдруг хочется поделиться с ней сокровенным.– А можно я потом покажу свою серию? Вчера закончила. У вас ведь есть проектор?И вдруг – заминка…Ева подносит палец к лицу и постукивает легонько по правой ноздре. Сердится.Чудят успешные люди… По своей прихоти одарят хоть чем, щедро и неожиданно, а попросишь сущий пустяк, на копейку и нужно раскошелиться, – нахмурятся и откажут…– Это всего тринадцать фотографий, – суетливо добавляет Лина. И объясняет, тщетно пытаясь удержать позу человека предлагающего, а не просящего: – Двенадцать фигур в полный рост и одна групповая, за столом. Концепция – Тайная вечеря. Кастинг проводила почти полгода. Исподволь. Специально таскалась на тусовки, чтобы выследить подходящие лица. Еще и не все соглашались раздеться. Уговаривала…– Суд вас не испугал… Продолжаете кощунствовать… Ну-ну… – озадаченно комментирует Ева. – А от меня скрыли…– Но вы же не согласились бы снять и платье, и белье!– Кто знает, кто знает… Ладно, давайте, если недолго.Пара распоряжений, и тот же Толя, не транслируя никому недовольства хозяйки, с веселой деловитостью нажимает кнопку на пультике – опускает экран, спрятанный под потолком, настраивает ноутбук, зашторивает окна двухслойными непроницаемыми занавесками, и только тогда Лина вытягивает из-за глухого ворота серебристую флэшку на серебряной цепочке. Крепкой, с пригнанными звеньями, ни за что и никогда не цепляющейся. Валялась вместе с крестиком в деревянной шкатулке – бабкин добротный дар. Окрестила внучку-младенца, никого не оповестив. Сама стала крестной.Когда флэшки появились в обиходе продвинутых пользователей, Лина записала на махонький брусок все Матюшины книги, лекции, то, что сотворила сама за десять лет в искусстве, и повесила на груди.

– Ого! – враз и громко выдыхают немногие сидящие зрители, как только на экране высвечивается первая черно-белая ню с четко видными кратерами целлюлита на бедрах и с растяжками на рожавшем животе. Голое, неотретушированное естество. Всякая нагота притягивает.На природный зов подтягиваются остальные гости, уже приступившие к разнообразному десерту с чаем-кофе.Следующие фотографии рассматривают в полной темноте и тишине, которая взрывается стуком чашек, одновременно поставленных на твердое, когда появляется последний кадр! Вроде спонтанных аплодисментов.– Браво! – сама себе шепчет Лина.Финальная картинка цветная: все только что увиденные женщины, теперь уже полуодетые, за длинным столом в точных позах двенадцати апостолов с Леонардовой фрески. В момент, когда Христос уже сказал ученикам: «Один из вас предаст Меня».Пришлось потрудиться.Прежде всего заучила, как «Отче наш», рассадку партисипантов. Слева направо: Варфоломей, Иаков-младший, Андрей, Петр, Иуда, Иоанн, Христос, Фома, Иаков-старший, Филипп, Матфей, Фаддей и Симон Зелот.Начала, конечно, с центра.Евангелист Иоанн, длинноволосый красавец с девически-нежным лицом, потупил глаза. Страшное предсказание повергает ученика скорее в скорбь, чем в гнев.По правую руку от Иоанна – Иуда. Опершись локтем о стол, он переворачивает солонку – дурная примета. Отпрянул, испугался. Судорожно протянута левая его рука, правой он конвульсивно сжимает кошелек. Нет, не со сребрениками. Просто Иуда – казначей апостольской общины.«Кто предатель?» – вопрошает Петр, склонившийся к Иоанну за спиной Иуды. Левая рука его тянется к Христу, правая хватается за короткий меч.Кроткий Андрей поставил локти на стол, словно заслоняясь развернутыми пятернями.Иаков Алфеев – двоюродный брат Христа, похож на него лицом, волосами и станом. Поэтому-то Иуде надо было поцеловать Христа – чтобы стражники не перепутали Иисуса с Иаковом.Варфоломей, крайний слева, приподнялся в недоумении. Курчавые волосы, смуглое лицо и коренастая фигура, по мнению экспертов, говорят о его египетском происхождении.Фома, стоящий справа от Учителя, поднимает палец – грозит предателю.Широкогрудый Иаков-старший склонил голову. Он в ужасе.Филипп прижимает руки к груди: «Я не виновен».Поза Матфея самая динамичная. Не на Иуду ли указывает он?Фаддей изумленно поворачивается к соседу Симону.Симон же – в правом торце стола, напротив Варфоломея – в ответ лишь разводит руками.Все как живые… Вот с каким мастером дерзнула потягаться…

Снимала Лина в бывшем цехе. Экономя на всем. Знакомая галерейщица пустила в ангар на несколько часов за право побыть Иоанном. Эта толковая баба купила за бесценок заброшенный завод и тогда как раз переделывала его под галерею с клубом. Глазницы окон еще пустовали. Стол для последней трапезы составили из деревянных верстаков. Беленый холст, которым декораторы обшивали стены, приспособили вместо скатерти. Лина пообещала, что ни одного пятна не посадят, и сдержала слово.Согласно оригиналу расставила глиняные блюда и граненые стаканы, принесенные участниками съемки, хлеба, которые сама пекла дома…Жанка-поэтесса выведала про фотосессию и напросилась. К тому времени оставался незанятым только крайний справа Симон Зелот. Ушлая стихослагательница мигом коротко постриглась и покрасила в седой цвет свои редкие волосенки.Соблазнительно было, конечно, самой занять главное место. Товарки уговаривали… Но Лина удержалась.Сколько ни старайся, поза разоблачит. Нет во мне бесконечной любви и кротости. Не смогу даже спокойно, как нужно, произнести сакраментальное: «Один из вас…»Выждала, когда солнце сядет на пустой стул – Христос праздновал Свою последнюю Пасху до заката.Получилось…С тех пор на каждом застолье Лина говорит что-нибудь провокационное и не просто слушает – изучает мизансцену: жесты выдают мысли каждого. Как на фреске, видно не то, что люди хотят показать другим, а то, что они чувствуют сами.Правда, которую даже не каждый про самого себя понимает.

– Всем до свиданья… – Высокий негромкий голос переключает общее внимание на себя. А, эта чертова Василиса… Держится за дверную ручку… Собрала энное число взглядов – и удаляется. Негромогласно, но демонстративно надмевается своей воцерковленностью.«Иуда!» – шлет Лина мысленное проклятие.– А мне вот не дали стихи почитать!Живой еще экран вдруг закрывается темным силуэтом. Выскочка Жанна.– Конечно, я тут человек второго сорта. На меня всегда времени не хватает!Кто-то зажигает свет, и вот вам агрессивная худоба в ярких полосатых гетрах, короткой кожаной юбке, с чем-то непотребным на голове. Лина всматривается. Всего лишь черный авиационный шлем, размягченный и поседевший от старости.Когда только она тут и появилась?– Ну что вы, Жанна, конечно, мы вас послушаем. – Вспарывая всеобщее замешательство стуком каблучков, Ева подходит к роялю. Белое к белому… Несуетливо берет одну из открытых бутылок испанского каберне – вино сегодняшнего дня, – наливает себе полбокала и возвращается в кресло, улыбаясь и примирительно (мол, придется потерпеть), и иронично (не под нажимом соглашаюсь – из жалости).Под шепоток-ропоток Жанна выкрикивает строчки, нисколько не утишая голоса на ненормативных лексемах, как будто они – обычные, обиходные слова.Стараясь держать нейтральное лицо, Лина отсаживается в дальний от декламаторши угол и подбирает ноги под стул. От греха подальше. Не понравится Жанне ухмылка, слово, жест – того и гляди повторит трюк, сделавший ее знаменитой в их узких кругах. При всем честном народе взяла и пописала на лаковые ботинки перечившего ей чинуши. Ухитрилась точнехонько на носок попасть. Без трусов она, что ли, ходит?

Ева действует. Нужен заключительный аккорд. И прозвучать он должен по воле хозяйки. Она осматривается и выхватывает из массовки еще одну солистку.

Поэтесса, самая еюлюбимая, читает не по-актерски – по-поэтски:

А вы с какой целью хорошо поживаете?

Не выпячивает остроумие, а проясняет скрытую в звуках музыку.

«Отличный финал», – хвалит себя Ева. И все-таки нет ясного ощущения – удача вышла с Салоном или же первый блин комом…

Не страшно. Итог выкристаллизуется потом, а пока… Ну не терзать же себя сомнениями!

– Правда, все здорово получилось?! – говорит хозяйка каждому гостю при прощании.

К полуночи расходятся уже не по одному и не по двое… В перенапряженную Евину голову приходит очень уж облегченное (сойдет за шутку…) сравнение: люди пучками вырываются, словно волосы с лысеющей головы. Причина тому – не яд, не таллий из «Виллы „Белый конь“» Агаты Кристи. Гармонию отравляет необходимость поспеть на метро. Ведь большинство гостей тратится на такси, только если нужно передвигаться с тяжелыми вещами или транспортировать маленьких детей. Нормальная, разумная экономия, обеспечивающая независимость бедных, но гордых интеллектуалов.

И все-таки оставаться вдвоем с мужем Еве сейчас как-то не с руки. Не хочется интима.

Нет, конечно, ее собственный нынешний роман тут ни при чем… Обновление не первое в ее жизни и, наверное, не последнее. Мужа это никак не касается. Поцарапывает то, что привирает он.

Он…

В чем и где? Не знаю. Следить, уличать? Ну уж нет… Но и успокаивать его размягченным разговором наедине – мол, жена-дура верит и любит… Увольте…

Есть и еще одна, вполне естественная причина: после каждого мероприятия, где ты солируешь, хочется продолжить общение, услышать отзывы… Взаимодействия хочется… Раскручен маховик азарта, и вдруг – обрыв, одиночество. Нет уж…

Ева сосредоточивается.

– Останься с нами, шофер вас потом отвезет, – предлагает она Лине.

Ее просит, а не Матвея, хотя знает: решения в их семье принимает именно он. И только он. Что, конечно, странно… Домострой какой-то. Лина рано, в девятнадцать лет вышла замуж и стала чем-то вроде Матвеевой собственности. Даже квартира, доставшаяся ей от бабушки, записана на его имя. На его постепенно звончеющее имя.

А Лина, подтверждая закрепившееся за ней амплуа, оглядывается, высматривая Матвея, бежит к нему и слово в слово повторяет Евино приглашение.

– Ладно, побудем, – не сразу соглашается он. Видно, что старательно держит марку. – Час, не больше… У меня в семь утра самолет. В Цюрих. Пробная лекция. Может, выгорит законный брак с университетом… – Матвей пытается взобраться на высокий диванчик «ришелье», возле которого его застигли.

Высоко. Он ступает на подставку, которая немедленно отъезжает в сторону. Тогда, забыв про необходимость держать позу, пристраивается спиной к кромке дивана, заводит руки за спину и, опираясь о матрас, подпрыгивает, чтобы забраться попой на сиденье. С третьего раза получается.

Глуповато Матвей выглядит. Ноги не достают до пола, болтаются в воздухе, а возлечь, к чему призывает конфигурация ложа, он, конечно, не решается.

Ева ногой подтаскивает приступку и усаживается рядом – подбодрить, смикшировать его смущение. И тут же чувствует, что он напрягается, малиновеет… Черт, неужели и он туда же… Представила, что так же неловок бывает он в постели… Не расхохотаться бы.

– А экономическая составляющая сегодняшних рассуждений… – От обиды Матвей идет в безрассудную атаку. Краска с лица сходит, бровки сближаются. – Не хватало только Маркса для полного советского набора!

– И правда, не хватило! – Ева соскальзывает с неудобного для двоих насеста, но остается возле. – Я, например, «Капитал» на первом курсе освоила. Из интереса. Homo ludens, конечно, в этой книге ни черта не поймет. А вот homo economicus… Маркс во мне разбудил экономического человека!

Пауза затягивается. Недружественная, способная выгнать несогласных.

– Матюш, чемодан же у вас собран? Отлично! Лина пусть побудет у нас, а вас… – Ева берет в руки запястье Матвея, смотрит на его часы и, подсчитав, продолжает: – Вас через пару часов Джазик завезет домой за манатками и потом подбросит в аэропорт. Он отличный шофер, можете не сомневаться. Доставит вовремя. А пока – расслабимся! – Она поворачивается лицом к мужу и то ли облегчает ему возможность удалиться, то ли прогоняет: – Пол, ты уж совсем носом клюешь. Иди-ка в кровать.

Дождавшись, когда муж прислушается, послушается и скроется в дебрях жилища, Ева предлагает:

– Кофе-чай или, может… – Она переходит с горячих напитков на горячительные, сохранив те же начальные согласные «к» и «ч»: – Коньяк? «Чивас»?

Смешок: авангардные собеседники ловят эту простоватую звуковую игру.

Матвей, помявшись, выбирает виски. Лина, как примерная жена, следует за мужем. Выпивают на общий, тройственный брудершафт. Словесный, без дурацких жестов. Если прежнее безлимитное питье было нейтрализовано обильной жратвой, то крепкий десерт снимает корку скованности с обоих супругов. С Лины даже слишком…

Когда потом, перед тем как лечь в постель, Ева заглядывает в гостевую комнату, чтобы справиться, не нужно ли чего подруге, та вдруг начинает плакать. Рыдает взахлеб.

Не бросишь же бедолагу, хоть слезы явно с пьяноватым оттенком.

– Ну-ну… – Ева приседает на край широкой кровати и поглаживает выпростанную из-под одеяла Линину руку. – Ну-ну, в чем дело?

Вместо ответа – капкан более чем дружеских объятий. С таким нахрапом не действовал ни один из многочисленных Евиных поклонников мужского пола.

– Может, у нас с тобой получится? – шепчет Лина, срывая с себя ночную рубаху и пытаясь лизнуть грудь Евы в прогале между отворотами малинового халата. – А то я вяну-пропадаю…

Линины руки дрожат… Желтоватое, неаппетитное тело в пупырышках… Явный целлюлит и отсутствие элементарного ухода за собой. Нет, не тот объект для эротических экспериментов. Если даже не быть предубежденной…

– Дорогая, все в прошлом. Тебе лучше поспать, – своим самым формальным голосом советует Ева. Так она разговаривала с подчиненными, которых хотела для начала поучить. Подумывая, не уволить ли…

Сейчас она задергивает высокое окно плотными камчатными шторами, чтобы лазейки не оставить для бодрствования, и выходит из комнаты. Обслюнявленную грудь холодит. Промокая ее халатом, Ева добродушно усмехается.

Интересный был день.

Паршивые новости – вот чем питается современность. Бесплатная, неиссякаемая кормушка. Если вдруг природа замешкается и не поставит смерч, землетрясение, потоп, то людские руки организуют крушение, взрыв, убийство. Да что руки! Человеческий ум всегда на подхвате в этом черном деле. Боимся придуманных ужасов. Мечтаем… о всякой дряни.

Как защититься? Можно, конечно, нарастить толстую кожу… Но самое надежное – укреплять себя изнутри.

Они нагнетают, а я…

Криста несердито усмехается, слушая бодрый басок из программы «Ну и денек!»: «Французский король Филипп IV арестовал и казнил большинство рыцарей тамплиеров в пятницу, 13 октября 1307. Это событие дало начало легенде о неудачной пятнице тринадцатого».

Портят людям настроение… Май на дворе, а – семьсот лет этому прискорбному событию исполнилось ровно восемь месяцев назад. Сегодняшняя «тринадцатая» пятница нерабочая: с уикЭндом слился новый и непривычный пока праздник российской государственности.

Уж я-то не буду плясать под дудку суеверия!

Но где-то в самом дальнем углу сознания, до которого не достает очистительная метла благого намерения, все же начинает копошиться тревога.

Пока Криста училась в университете, пока в аспирантуре писала и защищала диссертацию о евангельских мотивах в «Идиоте» Достоевского и в «Воскресении» Толстого (успела в положенные три года!), она старалась за каждым воскресным завтраком рассмотреть какой-нибудь недавний фрагмент своей недлинной жизни. Выбирала интуитивно, старательно обходя даже не кусок, а целый слой – так откладываешь в сторону перепутанную пряжу в надежде, что успокоишься и все узелки сами развяжутся…

Глава семьи помог единственной дочери перевезти в Москву чемоданище из коричневого дерматина (метр двадцать пять на семьдесят сантиметров), неподъемно набитый книгами, одежкой на все сезоны, посудой… Мама укладывала по всем правилам, плотно забивая углы.

Будто с корнем пересаживали дочь в столицу.

Отец поселил Кристу в общежитскую келью, познакомился с соседкой и в тот же вечер отбыл. Один. Не захотел, чтобы дочка провожала его на Ярославский вокзал, а потом в темноте возвращалась на незнакомые, еще не освоенные Ленгоры. Москва пугает провинциалов.

Криста тогда высунулась в окно, дождалась, когда папа выйдет из подъезда, оглянется, помашет рукой… Запомнилось, какого он стройного роста… Взгляд оперся о его неторопливость, о надежность спины уходящего…

В черное небо ширя глаза, Криста старалась не пролить слезы. Думала: обычная горечь разлуки, а оказалось – страшное расставанье. Оказалось: нас расклеили, распаяли, в две руки развели, распяв…

Отец пропал. Вышел из двора высотки – и больше его никто не видел.

Никаких записок нигде не обнаружилось.

Никаких требований о выкупе никто не предъявил.

Больше года обшаривали все, что могли, нисколько не надеясь на органы. В милиции поставили диагноз: «безвестное исчезновение» – и отступились.

Криста училась на повышенную стипендию и подрабатывала в районной газетке, чтобы оплачивать частное расследование. Но до сегодняшнего дня не поняла и не дозналась, по своей или по чужой воле папка исчез из ее жизни.

Мама как одеревенела. И так-то была молчалива, а теперь и слова из нее стало не вытянуть. Замкнулась, как виноватая.

Через три года нанятый сыщик предложил официально оформить смерть Иосифа Назарина, пропавшего без вести. «Нет!» – из разных мест, но все равно в один голос сказали мать и дочь. Криста громко, криком вытаскивая отца из небытия, а Мария Акимовна шепотом – так втайне вешают на себя вериги и несут их, никому не жалуясь.

Надежда, что отец найдется, окуклилась и жила как бы самостоятельно, в другом измерении. Не отравляя существование, но и не давая выживательному инстинкту вычеркнуть из памяти семейное горе.

Надежда – посадочная площадка для чуда. Нельзя засорять ее бесплодными страданиями.

Нет, не существует ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано. Кто-то и сейчас все знает. Кто-то…

«Куда иду? Где отец?» – спрашивает себя Криста июньским двадцатишестилетним утром. Пятница, тринадцатое. Раньше эти вопросы будили ее по воскресеньям. Именно в свободный день взяла за правило хотя бы так сосредоточиваться на зерне своей жизни, освобождаясь от незначимых плевел.День очистки пришлось поменять, когда поступила на службу. Календарное воскресенье у газетного обозревателя – рабочие будни. И даже если не выпадает дежурство (сиди в конторе с двенадцати до упора – до подписания номера в печать), в любой момент могут дернуть.Сообщат, например, что живой (пока!) классик попал в больницу с инфарктом. Если и не проартикулируют: готовь некролог, то все равно тошно. Какая разница – сказано, не сказано… Есть же те, кто читает все наши мысли.А эта информация еще и требует собирать материал, тем самым как бы приближая конец, подталкивая к обрыву уже ослабшего человека.«Пальцем не пошевелю», – говорила себе Криста. И ни разу не помогла Харону. Пока…Осторожно, стараясь не взболтнуть – сплевывай потом недомолотые кусочки зерен, – она наливает из джезвы остаток кофе.«Разве иду? Не я иду – меня идут…» Увы, приходится признать.Судьба ведет согласного. Противящегося судьба тащит.Ну нет, только не уныние!Есть зарплата – значит есть чем оплачивать поиски отца. И он сам может наткнуться на газету с моей средненькой фоткой. Все-таки раз в неделю моя стоячая фигурка венчает колонку с рецензией на свежую книгу…Солнечный луч, пробиваясь через бодрое месиво листьев отцветающей сирени в заоконном палисаднике, заглядывает на первый этаж в кухню Кристы и походя задевает щеку хозяйки. В ответ на заигрывание она сразу бы выскочила на улицу, но задерживается – медлит, чтобы убрать за собой. Беспорядок в доме, как немытое окно, – замутняет жизнь. Заглушает ее яркость.Первым делом – опорожнить ведро. Мусоропровод начинается со второго этажа, поэтому приходится взбегать наверх. В лифтовом холле гудит подъемник. Кто-то едет сюда?Криста машинально приглаживает растрепанные волосы, кое-как пришпиленные к затылку перед утренней зарядкой. Всего три-четыре минуты, но регулярно, без пропусков, она по-кошачьи выгибает спину, голышом стоя на четвереньках, а результат – поясница реже ноет от каждодневного сидения за компьютером.Так, створки лифта не раздвинулись. Не сюда едут.Кляц! Блимц! О стенки широкой трубы бьется стекло – кто-то с верхних этажей избавляется от бутылок.Помешкала, дожидаясь тишины.Теперь ковш мусоропровода никак не открывается…Криста изо всех сил тянет на себя ржавеющую ручку, и тут вся железяка выскакивает из пазов, на пол сыплются отходы чужого быта. «Ой!» – отскакивает она в сторону. Опрокидывает ведро прямо в гулкую черноту и наклоняется, чтобы подобрать картофельные очистки и скомканные пакеты. Чувствует на себе чей-то взгляд. Оборачивается, не разгибаясь. Зеленые глаза иссиня-черной кошки. Зверюга злобно уставилась, с места не двигается.Опять примета. Что-то сегодня случится?Скорей обратно, на свою кухню, пока кошка не перебежала дорогу.Может, отец сегодня найдется?..Из-за журчания воды и джазовой завесы, которую продуцирует радиоприемник, Криста не сразу ловит звуковые волны, идущие из прихожей.Звонок?Она резко заворачивает кран, сдергивает с крючка кухонное полотенце и, вытирая на ходу руки, броском к приемнику – утишить музыку…Точно, звенит.Мобильник, номер которого она дает всем, кто может пригодиться по службе, еще не включала. Значит, это из тех немногих, кому известен ее домашний телефон. Кто-то из нормальной, прагматически не мотивированной жизни. Редкость…А может, это, наконец, он, отец?– Ал-ло-о… – замирая-заклиная, оттягивает Криста.– Извините, не рановато?Не он…Кто это? Неловко, что не получается сразу опознать ровный женский голос. Что-то растерянное, отчаявшееся доносится из самой его глубины…– Нет, я давно встала… – поспешно уверяет Криста. И мысленно одергивает дурное предчувствие: не драматизируй, не придумывай трагедию там, где ее нет!Незнакомка звучит вежливо и нестаро.Из ровесников – и на «вы»?Круг сужается, в голове уже брезжит догадка, но тут и абонент приходит на помощь:– Это Лина. Хочу попрощаться перед отъездом.Лина? Лина Линькова? – снова теряется Криста.Не без усилия вспоминает невысокую, завидно худощавую брюнетку. Ласковую без приторности… Но ее доброжелательность пока не проверена на прочность… Лина фотографирует, музыку сочиняет, интервью берет у знаменитостей маргинального искусства… До сих пор удивительно, что она, как случайно выяснилось, – жена Матвея. Сколько раз их видела у Евы, но сама бы не догадалась, что они – пара. Никогда рядом не садятся, друг друга даже взглядом не касаются, не то что обняться или поцеловаться…Именно эта Лина ей звонит… Ни за что бы не подумала. Впервые ее хриповатый голос выскочил из телефонной трубки.Попрощаться хочет… Перед каким отъездом?Если в служебном контексте начинают говорить загадками, Криста строжеет, не вступая в игру «угадай, кто я». Стоит поддаться, и ты незаметно из хозяина положения превращаешься в просителя. Особенно умело мухлюют возлепенсионные хитрецы. Подкоркой чувствуют, что с Кристой можно поспекулировать на своем возрасте. Что она им посочувствует. И правда, чем больше молодых шакалов действует по принципу: «Старик? Скорее подыхай!», тем осторожнее и почтительнее она со старшими. Но и дурочку из себя делать как-то не хочется.Обычно она напрягается, сдерживая первый, инстинктивный порыв прийти на помощь, и молча ждет, когда безмолвие, как вакуум, высосет из звонящего точную и информативную формулировку.Но не сейчас прибегать к вынужденному приему. Ее с Линой не связывает никакое дело. Рядовая двоюродная приятельница.Та же вдруг говорит:– Пришлите, пожалуйста, ваши последние статьи. Мне, наверное, дадут прочитать в Цюрихском университете несколько лекций по современной культуре. У Матвея на год профессорское место, а я буду вас бесплатно пропагандировать.«Бесплатно…» Словцо царапает.– Кх-кх… – Криста прочищает горло, уговаривая себя, что это не намек. Просто девушка обмолвилась…– Мой электронный адрес знаете? – не споткнувшись о покашливание, меланхолично продолжает Лина.Криста прижимает трубку плечом и бегом к кухонному окну. На холодном граните подоконника всегда лежит блокнот с отрывными листками и шариковая ручка – из тех, что щедро раздают заинтересованные издательства на презентациях своей продукции.И хотя она уже знает, что:намерение тебя прочитать,реальное чтение,усвоение, понимание твоего месседжа – это три разные ступени, не находящиеся в причинно-следственной связи, все равно сердце шепчет: спасибо. Хочется сразу, немедленно сделать для Лины что-то важное, нужное. Слов тут недостаточно. У мало-мальски воспитанной особи благодарственные формулы выскакивают автоматически, и признательность быстро улетучивается… Если за словами не следует поступка, произносящий их человек всего лишь обманывает себя: мол, расквитался. Успокаивает совесть. Тот, у кого она есть.Но как быть сейчас? Что можно сделать почти незнакомому человеку?Первый, легкий и, в общем-то, правдивый ответ – ничего.Но она же позвонила… И для себя ни о чем не просит…Что-то же ей надобно.Или интуитивно знает, что Криста может ей помочь, или наугад всех обзванивает… Что-то у нее неладно…Попрощалась с Линой, а тревога уже начинает пульсировать где-то внутри, у солнечного сплетения. Темная тревога. К черному все липнет…Теперь Кристу пугает и то, что сегодня пятница, тринадцатое, и ничейная черная кошка возле мусоропровода…Не греши! Предрассудки, кыш отсюда! Со мной ничего не случится!А если не во мне дело?Думай, добирайся до корня!Переписывая латинские буквы Лининого электронного адреса в компьютер, Криста напрягается, чтобы вспомнить, когда они с ней познакомились, и вычленить линию их немногих встреч. Такой рентген отношений помогает поставить диагноз.Где начало?Может, полгода назад, у Евы? Была Лина в числе тех, кто слушал там Кристины откровенности? Слишком искренние из-за неопытности в публичном говорении. Ой-ёй! Краснею… И теперь стыдно.Была или не была? Не прописалось в памяти. Там было столько всего…

Разговор с Линой окончен, а Кристины мысли все еще буксуют в прошлом. Она по привычке сует в задний карман джинсов включенный мобильник – оживляет связь с сегодняшним миром – и выбегает из дома. Конура назойливого консьержа зашторена. Облегчение. Любой догляд напрягает.

От быстрого шага, выведшего ее на крылатский простор, тревога подтаивает. С весны до осени заповедный луг (его однажды уже распахали, но общественность пока отстояла от застройки соблазнительный кусок природы) несколько раз меняется в масти, но всегда главенствуют два цвета. Теперь луг зеленый и белый. Белизна ромашково-одуванчиковая.

Криста сбегает на пологий кусок велодороги, серпантином накинутой на здешние холмы, продолжая не без удовольствия прокручивать в памяти тот первый Салон.

Пошла туда, чтобы расширить знакомства. Вдруг кто-нибудь нечаянно выведет ее на тех, кто что-то знает об отце. Кто-то же знает! В идеале – просеять бы всех жителей России, планеты…

Эх, так и не удосужилась записать свою тогдашнюю речь… А ведь в процессе говорения ввинтилась в другую реальность… Отчетливо помнится редкое ощущение, когда в голове начинает звенеть и язык без препятствий подхватывает слова – одежку для мыслей, а идеи, экономно и ладно экипированные, уже сами собой выстраиваются в цепочку. Структурируется хаос.

Ну-ка, может, сейчас удастся вспомнить что-то, хотя бы тезисно?

За спиной, подозрительно близко, слышится тяжелое дыхание. Неприятно. Кто-то не отстает и не обгоняет. Сопит, как перед сексом…

Эта «тринадцатая пятница»…

«Не оглядывайся!» – командует себе Криста. Ноги сами сворачивают на лесную тропинку с асфальтированной ленты, в ранний час совсем не безлюдной: женщины разных лет, одетые в длинные юбки, бесформенные кофты и платки, некокетливо повязанные под подбородком, торопятся в храм на Холмах, а мужчины с собаками и без быстро спускаются в долину за родниковой водой. Естественное, никем не навязанное деление: женщинам – верх, мужчинам – низ. Но низ все же в биополе храма… Может, аура подействует и хотя бы на обратном пути спадет с мужиков броня хмурой сосредоточенности?

Дорожка обрывается, недлинно попетляв между ощерившимися елками и неопознанными кустами. (Как, у кого узнать их названия? В Интернет лазила, иллюстрированную энциклопедию растений изучала, сличала сорванные травинки и листочки с иллюстрациями – бесполезно. Так и остались «висяки»…)

Дальше – резкий спуск.

Стоп. Криста дежурно оглядывается – вроде никого… Рукой смахнув букашек с ближайшей поваленной ветки, настолько крепкой, чтобы выдержала ее шестьдесят четыре и одну десятую кг (утренние данные), она садится, вслепую настраивая мобильник на функцию записи, и заставляет себя говорить.

– Экономика искусства… – тихим голосом озаглавливает она свою запись. – «Искусство – это то, что продается», – подсчитал Борис Гройс. – Не отдавая себе отчета, чужими уверенными словами Криста надеется отогнать преследователя, если он вдруг где-то тут затаился. Но, увлекшись, начинает и сокровенное говорить все громче и громче: – Проще всего обозвать этот тезис циничным и забыть о нем. Но если перенастроить мыслительный аппарат? Если исходить из того, что любое негативное наблюдение, всякая отрицательная оценка – это твое личное поражение? Плохое сразу бросается в глаза – особой наблюдательности не требуется. Обругать, заклеймить, хоть вроде бы и справедливо – все равно что найти вот тут поганку…

Криста осматривается и с ходу насчитывает дюжину колокольчатых шляпок разной величины и разных оттенков бледно-зеленого цвета. Содержащиеся в них токсины не разрушаются при термической обработке и при высушивании, быстро всасываются из желудочно-кишечного тракта, депонируются в печени.

– Смертельный яд… Отравляешь себя, собирая негатив. Выигрыш получаешь, лишь когда удается заметить, открыть что-то позитивное в природе, в другом человеке, в чужой мысли… Исповедуй милость…

– Граждане! Освободите трассу! – совсем рядом вдруг лает громкоговоритель. В просвете между деревьями несется стая велосипедистов.

Прервали мысль!

– Дон-н-н! Дон-н-н! – Глубокий, спокойный голос церковного колокола поглощает и нейтрализует визгливые звуки и вернувшуюся Кристину нервозность.

Звон, возвещающий начало заутрени, наполняет хилый лесок, возвышая его до храма природы. Ветви гудят, как трубы органа. Шишка падает рядом с Кристой. Она вздрагивает, поднимает голову и встречается взглядом с рыжехвостой белкой, дрожащей на безопасной высоте. Криста улыбается зверьку и краем зрения даже не видит, а чувствует, как мужская фигура – юрк и скрывается в овраге.

Отец?

Можно тени любить…

Криста заставляет себя не сорваться с места.

Кто-то за ней следит?!

Не хватало еще мании преследования!

Вернувшись на дорогу, уже свободную от велосипедного кросса, Криста снова убыстряет шаг, настраиваясь на воспоминание.

Тогда, после Кристиного выступления на Салоне, она мало что понимала и была погружена в параллельную реальность, где сотрудничают и борются только мысли, но не люди. Муж Евы поднес ей жареную мышцу оленя, горячую, окруженную вкусными и бескалорийными овощами.

Повел на балкон, а ей хотелось молча переварить то, что сказалось…

Ожидая от хозяина дежурных похвал, ни к чему не обязывающих замечаний, Криста сжалась, но как послушная гостья двинулась за ним. Пристроив вслед за Полом свою тарелку на широкие перила, она принялась усердно жевать и, рискуя показаться невеждой, не начинала первой светскую обязаловку.

От Василисы, приведшей ее в Салон, Криста знала, что Пол – бывший математик, а теперь бизнесмен. Очень успешный. В голове по банальной схеме, распропагандированной средствами массовой информации и массовым искусством, достроилась картина семейной жизни Евы. Богатый муж финансирует не только бриллиантовую роскошь на ее шее, но и дорогостоящие увлечения. Хороший, любящий муж.

А он спокойно смаковал каждый кусок и правда очень необычного мяса, перемежая жевание не разговором, а созерцанием: то поглядывал на Кристу, то рассматривал ожерелье из фонарей и светящихся окон, небрежно наброшенное на ночную Москву. Без комментариев.

В дружественном молчании растворяется напряжение, исчезают обязательства, которые накладывает светское общение. В ответ на благодарную улыбку Пол так заглядывает Кристе в глаза, что ей становится невесомо. Она читает в его взгляде все лестное, что ждет от мужчины женщина… Не всякая, наверное… Может, только она, Криста…

Так что читает?

Что она произвела на него впечатление, запомнилась… что он увидел в ней незаурядность… что приязнь сохранится в нем надежно… И дальше – все возможно, но не обязательно… Ну, в общем, что-то в этом роде…

– Сообщаю тебе первой. Эксклюзив! С эфира снят «Несносный город». Про застройку Москвы и отчасти Питера. На Дальний Восток показали, а… – Что-что? Какой город?.. На Восток?.. – Инстинктивно сделав стойку на новую информацию, профессионально-приветливо переспрашивает Криста, трясет головой и по-утреннему быстро соображает, что это голос ее однокурсницы, которая теперь служит не самым маленьким винтиком в телеимперии.Но как она тут возникла?Криста зажмуривается, притопывает ногой, чтобы окончательно вынырнуть из своего воспоминания.А, понятно… Это я на ходу, не отдавая себе отчета, достала из заднего кармана затрепыхавшийся мобильник, нажала на зеленую кнопку и поднесла трубку к уху. Сама встала в поток служебного процесса.И хоть давно известно: эксклюзивом обзовут что угодно, и часто с помощью этого ярлыка реанимируют новости не первой свежести, а все равно журналистская жилка начинает трепетать.– Я тебе на мыло сейчас скину весь репортаж, – командует ушлая приятельница и отключается.Ни о чем не просит, никаких условий не ставит… Праведный гнев в жанре «не могу молчать»? Может быть… Не все же журналисты циничны, расчетливы…В любом случае надо возвращаться домой и включать компьютер.Пройдет ли такая обличительная тема в нашей респектабельной газете? Как вырулить ее в приемлемом духе?Задумавшись, Криста ступает на проезжую часть дороги, отделяющей луг от ее дома, и вдруг слева прямо на нее несется синий джип.Ну да, признаю: нарушила… но и водитель ведь не притормаживает.Рывок – и Криста допрыгивает до белой разделительной линии посреди дороги. Взгляд направо – оттуда прямо на нее летит другая нервная машина. Криста руки по швам, вжимает живот, стараясь превратиться в плоскую доску, чтобы ее не задели рычащие чудовища. Вихрь, тепло… Уф, пронесло!Когда-нибудь меня так возьмут и переедут…

Из прихожей, чуть помешкав, Криста направляется на кухню, а не в кабинет. Чтобы не сразу к компьютеру. Чтобы оттянуть момент включения в работу: ведь только загудит вентилятор в блоке питания – и ты уже на службе. Нет-нет, вкалывать совсем не противно, почти всегда… ну, чаще всего – захватывает, но все-таки… Собиралась же о себе подумать… Поставить себя в центр своей жизни… Придется отложить…Чайник бурчит, но все никак не щелкает. Не утерпев, не дождавшись закипания, Криста бежит в другую комнату, кланяется столу, чтобы нажать кнопку на сером вертикальном ящике. Включила машину и снова на кухню.Живой, плюющейся водой ополаскивает заварочный чайник, встает на цыпочки, чтобы достать с висячего шкафчика черную жестянку с дарджилингом, купленным в знаменитом «Фортнум энд Мэйсон» для особых случаев. Необычные, кайфовые еда-питье – один из несложных способов переиначить то и дело наскучивающую рутину. Какая-никакая, а все же драматургия жизни.Если не получилось сделать центром и смыслом сегодняшнего дня удовольствие полной свободы, полной отключенности от всего внешнего, то пусть останется хоть приятный фон. Сложный вкус, бодрящий запах, насыщенный цвет обжигающе свежего чая…Ну что ж, посмотрим…Криста приступает к работе в самом ровном расположении духа. Иначе нельзя. Иначе – теряешь объективность, сужаешь взгляд. Не доберешься до подноготной, не влезешь в кишки проблемы. А именно такое проникновение – закон газеты, обеспечение ее звучного бренда.Смотрим непредубежденно.«Шик-муар с мармеладом»… Недавно подслушанное выражение приходит в голову, когда камера фланирует по широченным лестницам и многочисленным залам ресторана «Три апельсина» на Тверской, открытого в особняке елизаветинского фаворита. Своими глазами бы поглядеть…На миниатюрном экране не кажутся таким уж жутким преступлением готовые аккуратные новоделы, старинные и не очень особняки, по-подарочному обернутые в зеленую сетку.Недавно в Питере пробиралась задворками Гостиного двора к своему отельчику. Путь срезала. Каблук застрял в выбоине и покорябался, известкой испачкала подол черной миди-юбки, пыль осела на бейсболку. Пыль веков… В стенах шатаются голые кирпичи – словно на тебя скалится однозубый рот смердящего, оборванного бомжа. Из обозленных… Тяжелая капля стукнула по щеке. И захлестало. Криста тогда впрыгнула в галерею, под крышу, и из-под чистой небесной влаги угодила прямиком в зловонную лужу. Застой…Короткий ливень не дезинфицировал воздух, вернулась особенная летняя вонь, что помутила разум не одного Раскольникова. Да, Петербург – тот, что за показушным фасадом, – не сменил отвратительный и грустный колорит, запротоколированный Достоевским.А тут, на экране – ровный, выложенный плиткой тротуар возле отремонтированной двухэтажной усадьбы. И в дождь не страшен для обуви.Естественная борьба старого и нового… Для газеты – ничего такого уж экстренного, жареного.Криста подумывает, не нажать ли на «стоп»…Но вот появляется высокий старик в блекло-бежевом драпе и залатанных ботинках… Со спины так похож на отца…Камера наконец схватывает его лицо. Нет, не он. Овал более вытянутый, глаза близко посажены… Несуетливо ведет корреспондентку к дому, из которого его выселили на окраину. Уступил силе. Но осанка! Позвоночник прямо держит. Может, и папа не сломался…И вдруг – явно неожиданно для снимающих – в кадр вваливаются два плотных высоких бугая в черных костюмах с синтетической искрой и рукой закрывают объектив: нельзя! Частная собственность. Оттесняют потомственного москвича, не пускают на этот самый тротуар.

Дальше – больше… Один из лощеных олигархов-застройщиков безэмоционально констатирует: в этом городе, если ты не получаешь несколько тысяч долларов в месяц, тебе нечего делать… Мол, валите отсюда. Москва не для бедных.

В этом городе, в этой стране. Не в нашем, не в моем .

Как же они проговариваются! Завоеватели… А мой шеф крысит зарплату… Значит, они и меня прогонят, раз у меня таких денег нет? – закипает уязвленная Криста.

Фильм все не кончается… На экране – коренастый Матвей. Выступает как историк культуры. Криста радуется знакомцу и делает погромче. Он говорит про главного московского начальника по строительству: «Я отношусь к нему с уважением… Обаятельный человек, мы с ним обедали, ездили по Венеции, и он простодушно заметил про тамошние палаццо: „Сплошное гнилье, больная кладка, все отваливается… Сюда бы Главмосстрой! Мы бы все тут напрочь снесли и сделали из дряхлой Венеции конфетку“. На полном серьезе говорил. По всем параметрам вкус этого человека более значим, чем мой».

Матвей держит ровный тон, на лице – полуулыбка, руки в карманах, как в заключении. Чтобы не дергались? Лишь плечи то и дело вздымаются… Дескать, безобразие, но что тут поделаешь…

Отстранился. Умыл руки.

А Криста стервенеет и начинает действовать. Первый бросок – именно к Матвею. За инсайдовской информацией, как говорится.

Без утреннего Лининого звонка она вряд ли бы решилась обратиться за помощью к ее мужу. Тем более что пересеклась с ним всего-то несколько раз на Евиных Салонах, там не была ему внятно представлена и до вчерашнего дня даже не подозревала, что Лина и Матвей как-то связаны. В разговоре с Евой прояснилось, а так – откуда было догадаться? Фамилии разные, вместе ни разу не пришли, все порознь…

По пути на свой второй или третий Салон Криста случайно оказалась с Матвеем в одном вагоне метро. Он кивнул ей издалека и не подошел сам, но дорога-то от станции до Евиной высотки всего одна. Вынужденно шли рядом. Почти молча, усиленно избегая обращения. Вы да вы… Неловко. Но у Кристы в памяти была тогда лишь письменно ей известная фамилия попутчика и его инициалы, а он, видно, ее имени не запомнил. Глупая ситуация. Не станешь же представляться человеку, который первым с тобой поздоровался…

Лина сразу отвечает на Кристин звонок, но, увы, Матвей уже в Цюрихе. Правда, она оказалась полностью в курсе архитектурного дела и, забыв про срочные сборы, подробно стала описывать ужасы, которые творят перестройщики Москвы. «Матвея пытались и запугать, и подкупить, чтобы он перестал писать и публиковать свои статьи!»

В общем, муж выходил самоотверженным героем. Несколько противоречило это отстраненному спокойствию того Матвея, который с экрана комментировал архитектурный беспредел. Да ладно, не в Матвее дело…

К пяти часам – стандартное время сдачи номера – у Кристы есть короткие интервью с главными фигурантами: с авторшей фильма и с пресс-секретарем начальника, закрывшего передачу. Успела! Но что это? Телефон редакции не отвечает… Курят они все прямо в комнате, кофе там же пьют… Куда подевались?

Черт, сегодня же выходной! Азартные часов не наблюдают…

Ева долго и упорно прорывается через частокол из коротких «пи-пи-пи». В мажорном, залихватском ладе уже минут десять аппарат сигнализирует ей, что на том конце занято. В минор надо бы его перевести, это пиканье. Мажор так же нелеп, как бодрый тон теледиктора при сообщении: «Число погибших в катастрофе достигло…» Чье это достижение?

Давно бы отступилась, если б не царапнувшее ощущение, что пора известить Кристу о своих пертурбациях. Интуиция. Не то чтоб всегда полагалась на свое предчувствие… Нет, конечно. Но почему-то именно сейчас, ранним вечером, и время есть поболтать, и настроение. Раз уж мировое месиво чужих мыслей и чувств ляпнуло пятно на внутреннюю гармонию, то выясним причину.

Развод с Полом никаким боком Кристу не задевает, вообще ее не касается, но когда подробности узнаются из вторых или третьих уст-рук, то у получателя информации четкой картины не складывается. Даже если потом объяснишь, что непонятно, – все равно осадок останется. Да и не это главное. На сплетни, в общем-то, наплевать. Скрытничать – значит держать приятельницу на дистанции, а Еве как раз любопытно сближение с Кристой. И что из него выйдет – ей, поднаторевшей в разгадывании человека, пока неизвестно. Неизвестно и интересно.

Ну, наконец-то длинные…

– Ало!

«Черт, кто же это?» Ева группируется, сосредоточивается: ответ шибает в ухо как оплеуха. Тембр вроде Кристы, но темп и смысл…

Иногда тянет позвонить ей только для того, чтобы услышать сиренистое «ал-л-ло-о-о», которое Криста ухитряется произнести как целую музыкальную фразу с подъемом тона в начале и с медленным спуском, уводящим за собой в какие-то спокойные таинственные дали… Хороший вышел бы рингтон для мобильника. Супероригинальный…

– На кого злимся? От настырных поклонников скрываетесь? – чуть язвит Ева, ни в коем случае не принимая Кристину агрессивность на свой счет. Вот еще! Зачем? – Полчаса не могу до вас дозвониться.

– Ой, извини-извини! Ты тут ни при чем! – Голос Кристы мгновенно вернул себе фирменную ободрительность.

«Извини», «ты»? Ах да, мы же «на швестершафт» пили. Я и сама предложила…

– На себя сержусь, – торопливо виноватится Криста. – Как хорошо, что ты позвонила! Есть минутка? – И после полусекундной паузы, в которую еще можно было вклинить «угу», поскакали слова – одно за другим, впритирку, а иногда и налетая друг на друга, впрочем, без ущерба для смысла: – Я тут посмотрела фильм! Документальный! По «Орбите» прошел, а в Москве не показали. Цензура!

Что это она так завелась? Не сегодняшняя же проблема: борьба нового со старым. Сносить – не сносить?

И хоть Криста явно старается соблюсти объективность, уже через пару фраз Еве понятно, что она на стороне охранителей. Горячится… А фильм, кажется, не однобокий. Посмотреть бы…

От нетерпения Ева покусывает губу, но пока не комментирует. Не из тех она, кто «не видела, но скажу»…

А монолог затягивается, нарушая композиционный закон Евиной жизни: всякий разговор – битва, и твое долгое молчание затрудняет путь к победе. Она не привыкла сдавать позиции ни в каком контакте, даже случайном, уличном.

Настораживается на словах Кристы, съехавшей на банальную колею:

– Чего не могут понять богатые деньгами, но не умом, так это…

– Ты «Войну и мир» читала? – перебивает Ева. – Для старого князя Болконского «богатый» и «умный» – равноправные признаки человеческого достоинства. У меня с детства засела в памяти его придирка к Ростовым: «Умные люди, а? Богатые, а?»

Криста согласительно смеется:

– И велит княжне Марье написать брату, чтоб не женился – подождал, пока он, старик, умрет. – И с прежней серьезностью, но уже чуток поспокойнее продолжает пересказывать фильм.

Всплывает имя Матвея. Хм, наш пострел…

Когда его точка зрения подается, как нечто сакральное, Ева снова не выдерживает.

– Эта Венеция – заброшенное кладбище, на котором еще и отвратительно воняет, – говорит она медленно и негромко – переводит разговор в другой эмоциональный регистр. – И вообще, посмотри в сторону Азии. Там – будущее… там – совсем другое отношение к жизни. Устремленность к преодолению, к воспроизводимости, в то время как в Европе работает установка на суицид.

– Да? – теряется Криста. – Неужели?.. – В ее заминке – явное нежелание противоречить, но личность все же побеждает мямлю: – А хорошо бы Венецию своими глазами пощупать…

Молодец подруга! Не поддается. Но и Еве проигрывать не с руки:

– Давайте… давай пообедаем вместе. Своими глазами посмотришь на «Три апельсина», обосранные в твоем фильме. Насчет интерьера – дело вкуса, а кормят там в кайф. За едой и договорим.

Опоздание Ева себе прощает: московский трафик непредсказуем, как тут рассчитаешь? Даже такой ушлый водила, как ее Джазик, бессильно бурчит: «Сегодня же праздник, а Кольцо всё равно забито…»

Пробки возникают из ничего – в спокойное время, на нетесных дорогах… Никакого иммунитета у города нет. Как слабый человек от любого сквознячка – влёжку, так и Москва встает при малейшем ДТП.

Ладно, я – на машине, но Криста-то на метро едет. Что, и там пробки? Почему ее нет?

Евина нога в лодочке с высоким каблуком (некоторые дамы без операции на ступне не могут носить Маноло Бланик, а лично ей его колодка впору – как Золушке хрустальная туфелька) высовывается из приоткрытой дверцы и тянется к асфальту, одновременно ее рука с ярко-алыми ноготками подносит к уху алый мобильник с набранным номером, а глаза тем временем высматривают Кристу. Вон справа вроде знакомая прямая спина… Но почему удаляется от входа в ресторан? Приостанавливается, роется в сумке…

– И куда же ты направляешься? – с подковыркой шепчет Ева в трубку. Ехидничает, чтобы самой не извиняться за опоздание.

– Я? – Вот Криста резко оглядывается, вот узнает темно-зеленый «Порше» и, разворачиваясь, отключает телефон. Экономная… – Я прогуливаюсь… – говорит она громко, почти кричит, подбегая к Еве. – А где тут ресторан? Нет вывески…

Ева, увиливая от Кристиного чмока – не любит она целоваться на людях, – делает два шага к ближайшей стене, задирает руку и хлопает ладошкой по глиняной таблице, на которой выбиты три апельсина – силуэт и название. По цвету слитно с фоном. И правда, не зная, не заметишь. Не ресторан, а что-то вроде клуба не для всех. Но все же не такая закрытость, как в родительское советское время. Тогда в спецзаведения пускали только депутатов-делегатов, а сейчас ведь можно здесь перекусить, целенаправленно подзаработав. Количество денег в кошельке – это, конечно, ограничение, но не такое фатальное. Достаточно разок побывать – насытить любопытство.

– Как тут! – бормочет Криста, лишь только они с улицы входят… на улицу. Ливрейный швейцар придерживает перед девушками-дамами обычную дверь – похожую на любую внутреннюю, впускающую в домашние покои, – и они попадают в вымощенный дворик. По краям его щедро расставлены мраморные боги-культуристы, живое солнце беспрепятственно шлет лучи через высокий застекленный потолок. Надраивают его, наверное, каждый день…

Из сегодняшней русской столицы – в итальянский восемнадцатый век. Впечатляет!

Метрдотель вполголоса справляется, какой зал предпочитают гости. Не торопит, терпеливо ждет, пока Криста разглядит своенравную роскошь заведения.

С нарисованного неба-купола свисает огромная люстра. Она смотрится граненым алмазом, вправленным в балюстраду второго этажа. Капризные изгибы карнизов, капителей, лепные завитки, цветочные гирлянды, фестоны, раковины – веселая, раскрепощающая рококо-красота.

– Мы – наверх! – Криста бежит по ступенькам широченной лестницы мимо игривых фресок, изобличающих счастливые возможности качелей и будуаров. Ковровая дорожка делает ее резвость бесшумной.

Статуя в светло-бежевом камзоле вдруг оживает, выходит из ниши и отодвигает стул… Такие тут официанты. Усаживают за стол с самым лучшим обзором. Мебель как в музее, но запрещающих веревочек нет – можно пользоваться по назначению.

Еве лестно Кристино изумление. В компании с ней, как рядом с ребенком, заново узнаешь знакомое. Nil admirari – не про нее. Криста не подчиняется современному стилю, в основе которого это самое «ничему не удивляюсь». Напяливая маску невозмутимости, остаются наедине со своими непополняемыми скудными знаниями. Сами себя загоняют в резервацию. Ничему не учатся – и оттого жить становится скучно. Не раз показывали по ящику, как преступник равнодушно проговаривает в жерло телекамеры: «Почему убил? Да от скуки». Пустые глаза…

Чур меня!

С самого младенчества – сначала бессознательно, потом, лет с семи, вполне отдавая себе отчет – Ева азартно ищет, чему бы удивиться.

А вот голубые Кристины глаза, округлившиеся от первой же цифры в распахнутом меню, – это нисколько не поражает. Действительно, цены тут… Не слишком ли отгоняют народ? Вокруг никого, только один стол в соседнем зале занят…

– Стоп, стоп! – Ева рукой удерживает уже приподнявшуюся подругу. – Остаемся. Я пригласила, я и плачу.

Заявления мало. Понятно, не каждому уютно поступать на содержание, пусть и временное.

– Деньги, если их не тратить, портятся. Зачем я зарабатывала? – тихо уговаривает Ева. – Успокойся, в следующий раз ты меня позовешь. Туда, куда захочешь. И я ведь здесь впервые. Бывшие бизнес-партнеры распропагандировали это место. Говорят, тут отличная азиатская кухня… Но если хочешь что-нибудь европейское – you are welcome!

И все-таки Криста сжалась. Прочитала все странички меню, одетого в тисненую кожу, и нахмурилась: ждет, пока Ева обозначит свой выбор. Ладно, берем несколько разных закусок – на двоих и, после консультации с официантом, седло ягненка. Криста потихоньку смелеет – заказывает другое мясо, в той же ценовой категории.

– В листьях лотоса… – зардевшись, объясняет она свое любопытство. – Их можно есть?

Ева не успевает ответить – приходится сосредоточиться на переговорах с сомелье. Мужик в бордовом бархатном камзоле и аж в парике подвез к их столу этажерку на колесах и вместе с картой вин протягивает запыленную бутылку:

– Лучшее наше вино, мадам, мерло девяносто третьего года, – доверительно шепчет он, наклоняясь к Евину плечу. Мол, из уважения предлагаю – знатока сразу видно…

Психолог хренов. Какой-нибудь пижон ради форсу, глядишь, и клюнет. Пара сотен лишних баксов при здешних ценах – не такой уж разор. Пятизвездочная декорация, а разводят, словно на дешевом оптовом рынке.

– Чилийское каберне нам подойдет? – Ева смотрит на Кристу, демонстративно игнорируя нахального сомелье. Дождавшись ее кивка, вспоминает – назидательно не утишая голоса, – как в советские времена родители захаживали в «Националь», чтобы выпить кофе. Без ничего. Садились у огромного окна и час-полтора под разговор глазели на Красную площадь, на Кремль, на проспект Маркса, ведущий к филфаку. – В универе познакомились. Их альма– матер. А официанты, вымуштрованные иностранными постояльцами, и бровью не поводили. Вот это был класс! – громко говорит Ева, когда в ее бокале оказывается лужица вина. Пробует, кивает официанту и откидывается на спинку стула. Можно расслабиться.

Криста тоже пригубляет свой бокал, жмурится, чуть улыбнувшись, – мол, вкусно, и отводит взгляд от Евиного лица. Ненатужно молчит. Вроде понимает, что надобно время, чтобы осели, успокоились эмоции, взбаламученные новизной обстановки, выбором еды… Ведь все это, весь этот роскошный антураж – лишь средство, лишь почва для прозрачного, непризрачного общения.

А цель встречи? Никакой прагматики. У Евы, во всяком случае. Если соединение получится, то само собой откроется, зачем оно. В том-то и интерес нелесбийских женских дружеств – в непредсказуемости результата.

В ресторане тем временем появляются новые визитеры. Разнополые, однополые пары и группы примерно одной возрастной – между тридцатью и сорока – и одной ценовой категории. Всех видно, но почти не слышно: шаги и говор скрадываются толстыми коврами, а главное – столы здесь не жмутся друг к дружке, как, например, в парижских едальнях любого класса.

Значит, можно откровенничать, отмечает для себя Ева. Никто не навострит уши. Если за нами не следят…

Вроде подходящий момент, чтобы известить Кристу о моей рокировке. Чтобы избежать напряга, когда буду с Павлушей знакомить.

А Криста… Надо же, как хорошо она молчит. Не похоже на зажатость. Скорее воспитанность и интуиция. Не выскакивает, не заводит первой речь… В этой деликатности читается ее благодарность за приглашение. Но признательность без самоунижения, без угодливой суетливости и многословия. Вон подбирает соус последним валиком спаржи… С откровенным удовольствием!

Лина в похожей ситуации и кушанье взяла из дорогущих, и болтала без умолку. Почему это я ее вспомнила?

Ева снова обводит взглядом зал… Что-то или кто-то подтолкнул ее мысль в Линину сторону…

Находит. Раздражитель сидит наискосок, в нише, за столом на двоих. Демонический профиль: вертикальная жгуче-черная полоса под нижней губой опирается на черную же, коротко стриженную дугу, которая делает волевым подрасплывшийся подбородок. И вся эта дьявольщина обрамлена в меру длинными кудрями с пробивающейся сединой. Серебро искрит. Студенистое, нетренированное тело и внутренняя, душевная неустойчивость как корсетом схвачены продуманными внешними деталями. Конструктивно. Это же Эрик Воронин. Супермодный культуртрегер в сопровождении коротко стриженной жены среднего пола, из тех, какие бывают супругами отъявленных бабников или маскирующихся гомосексуалистов. Художник – бывший Линин… Нет, не любовник, о любви – с его стороны, во всяком случае, – там и речи не было. Трахаль. Причем недолговременный.

В ту, выцыганенную встречу, Лина и исповедовалась. Полгода назад, что ли, это было… Дату не помню.

Не исповедовалась, а совсем обнажилась – ничего другого Лине не придумалось, чтобы не потерять Еву. Та не звонила, электронных писем не писала – вообще никак не давала о себе знать целых девять с половиной дней после Салона, той самой тусни, когда Лине удалось навязать свою «Тайную вечерю» слетевшимся на гастрономические изыски снобам.

Ева обиделась?

Наказывает?

Из-за такого пустяка умерла их дружба? Неужели придется и сорок дней отметить?

Нет! Такого не выдержать!

Внутри – дрожащий студень из смеси страхов и приятного, подстегивающего возбуждения от своей решимости.

Расскажу ей про Эрика!

Оттягивая разговор, Лина по всем правилам заваривает зеленый чай номер девяносто пять, нервничая, выжидает пять минут, наконец, стрелки кухонных часов схлопываются на вершине циферблата, и она наливает мутную от крепости коричневатую жидкость в бокал с профилем Бердслея.

Тонкий фарфор – субститут Евы, который Лине удалось заполучить в свой дом. Выцыганила. Так хвалила тогда, что вынудила Еву сказать: «Нравится – ну, возьми себе». Через плечо бросила фразу путешественница и вернула чашку в белую бумажную пену, надежно заботящуюся о ее сохранности. (Если б хоть вполовину Ева беспокоилась о сохранности их дружбы…) Бокал – сувенир из Лондона, прихваченный ею в «Альберте и Виктории» для себя.

С теплым питьем легче долбить холодную, равнодушную тишину: Евин домашний телефон не отвечает, мобильный шуганул по-английски чужим женским голосом, знакомым каждому абоненту.

Пустяки, это не преграда… Дозвонишься всегда, если по-настоящему хочешь связать себя с кем-то. Нажимай повтор методично, без эмоций… Неприятно, конечно, что на той трубке подсчитывается каждый след: «С этого номера вам звонили… сто раз. Последний звонок в… 14.54».

– Ну ладно… Так и быть, давай… пообедаем. У меня есть часа два… Подъезжай на Малую Бронную, – лениво-барственно протянула Ева.

Согласилась – это главное. И вроде без раздражения. Ей любопытно… Ей все любопытно…

Что ж, Лина не видит никакой причины таить от Евы главное и, пожалуй, единственное драматическое событие, случившееся с ней. Да и вообще не до рассуждений: надо – не надо… Лину так и подмывает вырезать и положить к ногам подруги тот дымящийся кусок своей жизни.

Черт, надо торопиться…

Эх, если б хоть денек пожить в предвкушении встречи… Завтра Матюша возвращается – может, обновку какую привезет… Может, Еве бы она понравилась… Стрижку бы освежить…

Лина закидывает назад правую руку, сжимает волосы в кулак и пытается поднести их к глазам, но не удерживает – короткий пучок вырывается на волю. Раз, другой… Тогда она поворачивается к зеркалу вполоборота, прищуривается. Концы сильно посеклись. Не надо так долго пренебрегать парикмахерской.

Но нет времени даже вымыть башку. И в ванне не понежишься. Быстрый душ, пару раз махнуть кисточкой по ресницам, джинсы-дудочки, голубая майка, неухоженные лоснящиеся волосы – под темно-синюю бейсболку.

А что наверх? Где-то был кашемировый пиджак с темно-зеленым бархатным воротником и такими же отворотами на карманах… Тот, из огромного чемодана со шмотками, который припер в Москву Матюшин цюрихский патрон. Гардероб его жены-англичанки. Аристократка собиралась в этом жакетике ездить на лисью охоту, но не вышло… Бедняга сгорела от рака.

Где же он? Вроде вешала на плечики… Если остался на антресолях, то – мимо. Гладить совершенно некогда.

На всякий случай Лина перебирает вешалки в коридорном шкафу и в самой глубине, под мужниным плащом находит-таки нужную одежку.

– Новый имидж? Тебе идет, – выходя из авто, сразу замечает Ева. – Хлыст в руки – и вылитая стрикт-леди.

Похвала звучит отстраненно, не объединяюще, но хотя бы так…

И Лина прямо на пороге кафешки возбужденно приступает к рассказу, сама удивляясь, как это язык достает до тех подробностей, о которых, казалось раньше, – никогда, никому, ни за что…

Началось все на Матюшиной лекции. Драйв, шуточки. В аудитории – то внимающая тишина (никаких покашливаний, шепотков и шуршаний), то нестеснительный хохот. Смех этот вроде бы раздевал всех, делал равными, как в бане.

С высокой трибуны Матюша поглядывал не на жену – она сидела на своем обычном месте, во втором ряду с края, – а куда-то дальше. Лина нет-нет да и оборачивалась, чтобы выследить его цель, но ее вибрация наткнулась на внимательное спокойствие чужого лица, почему-то показавшегося знакомым. Она покраснела и перестала вертеться.

Когда все завершилось, Матюша совсем уж посветлел, увидев подходящего к нему чужака, заулыбался и обхватил его своими недлинными руками. На цыпочки поднялся, а все равно достал только до подмышек. Всегда помнил о своем росте, страховался, чтобы не быть смешным, а тут вот забыл. Как бы подпрыгнул, чтобы соединить и удержать оборванную нить: Эрик Воронин, сам представившийся Лине, – человек из его юности.

Она была тогда малолеткой, но слышала, конечно, про эстетическую фронду, враждебную власти не меньше, чем идеологическая. Матюша в той компании первенствовал и по старшинству, и по работам – нескольким его провокационным статьям удалось выскочить на свет и легализоваться. Все Эриково хранилось в подполье до самого апогея исторической загогулины и имело маловато шансов заколоситься на воле здесь, а там он сам не хотел. До поры до времени. Эрик умел ждать. Когда доработался до своего часа, то талантливо предъявил не столько свои работы, сколько себя, и вот…

Матюша изо всех сил старается не показать, как он горд, что Эрик пришел на его лекцию.

Тесное общение восстановилось.

– Тише, тише! – Ева кладет свою руку на Линину и придвигает к ней картонку с меню. Но прошлое так всосало Лину, что список блюд она пробегает глазами, не вникая… Выныривает на поверхность, тычет в строчку, составленную из незнакомых слов, не зафиксировав рядом стоящие цифры, и сразу назад.

Эрику в тот момент понадобилось предисловие к немецкому альбому – его известность еще не стала дикорастущей. Матюша тут же предложил свои услуги, и вот они вдвоем почти что поселились в Эриковой студии. Только ночевать домой ездили. Прежние Матюшины знакомые или вообще не замечали Лину, или относились к ней как к придатку мужа. Хорошо хоть, что не считали обременительной. В общем, Лине пришлось смириться, что единица общения – это Матюша. Один или в комплекте с ней.Но не для Эрика. Он сразу подчеркнуто разделил их. Еще когда статья не была написана, зазывал Лину к себе: просто поболтать, чаю выпить. Бабушкины наставления всплыли в голове. Требовалось возмутиться, но ради Матюши нельзя было говорить ничего резкого.А потом и расхотелось…Примерно год длилась мягкая осада. Привыкла к нечастым, но регулярным приглашениям. И когда Матюша в очередной раз улетел за кордон, она сдалась. Полгода жила от одного Эрикова звонка до другого.

– Потом он тоже стал много ездить. Тоска стала нестерпимой. Тело ныло… – Дожевывая явно пересушенную дораду, Лина строго, даже сердито посмотрела Еве в глаза. Все, мол, было именно и только так, как я говорю! Как бы потребовала: никаких вольностей! Следуй за моей интерпретацией! – Я вдруг поняла, что положение-то безвыходное: я не могу уйти от Матюши. – И, заметив, как иронически дрогнул уголок Евиной пухлой губы, нехотя добавила: – И у Эрика жена-дети, конечно. В общем, я месяц собирала таблетки и потом, когда мы встретились, предложила их выпить… Врозь-то быть невыносимо, нестерпимо, страшно… – А он? Что он?! – перебила Ева, насмотревшись на эту однобокую картину. Прямо мышцы заныли от неудобной позы. Физика требовала сменить ракурс.– Не помню… Что-то говорил… – растерялась Лина. Залпом, как будто в чашке та самая отрава, выпила двойной кофе. Плечи опустились, она надвинула на лоб козырек бейсболки, обхватила себя руками и еле слышно пробормотала: – Я сама проглотила все таблетки и уснула. Матюша на день раньше вернулся из Берлина. Ему сердце подсказало. Когда не смог меня разбудить, вызвал «скорую». – И Лина вдруг затараторила – видно, кофейный допинг подействовал: – Он меня не сдал в психушку, сам полечил. Я еще не вставала, а он позвал к нам Эрика и Игумнова, и мы вместе всё обсудили.– Что «всё»? Как это, блин, «полечил»? – Ева схватилась руками за сиденье, напрягла мышцы, чтобы удержать себя на месте.– Не помню… Кажется, я им все рассказала. Игумнов на цифру все действо снял. Хеппенинг…

– Хеппенинг, блин. Жопенинг… – про себя, не вслух повторяет Ева и сердито кладет руку на узкий подлокотник. Получается не точка, а клякса: соскользнув с изогнутой полированной поверхности, локоть въехал в бедро. Мебельщики пренебрегли удобством ради точной стилизации под ар-деко.

Толчок выводит Еву из прострации. Ну да, они с Кристой все еще сидят в «Трех апельсинах».

– Тебе какие мужики попадаются? – Метнувшись в сторону от неприятного воспоминания, Ева обронила деликатность. В момент опомнилась, но слова-то уже вылетели.

А ведь терпеть не могла бабьё, которое оживляется только за разговорами о случках. Сама никому не открывала свою авантюрную женскую историю… Близкие если и знали что, то лишь отрезки разной длины.

Иных уж нет, а те – далече…

Они не смогут, даже если захотят, собраться вместе и сопоставить сведения. И значит – им не разглядеть всю вычурную синусоиду, построенную Евой поперек физических законов, вопреки логике и скучной морали.

Но Криста – молоток! Не поддалась на провокацию. Другая бы принялась с энтузиазмом приукрашивать свои женские победы. Легко! Модель-то элементарна: собрать в горстку пристальный взгляд симпатичного прохожего (может, всего лишь близорукого), трехминутное топтание какого-нибудь випа возле тебя на тусовке с броуновским, беспорядочным движением от одного к другому (скорее всего не из-за твоей притягательности, а потому, что рядом – бутерброды с икрой и последняя бутылка бордо) – вот и готов виртуальный поклонник, которого без зазрения совести мы предъявляем как героя своего донжуанского (точнее, клеопатринского) списка…

– Знаешь, у меня на эту тему язык как-то не ворочается… – отвечает Криста после естественной паузы, во время которой ее лицо то напрягается, то расслабляется – так сморщивается от подводного течения чуть подмерзшая поверхность озера. Криста явно ищет ответ в своей глубине, а не выгадывает, что выгоднее сказать. – Я пыталась откровенничать – не получается. Ты же просто так спросила? Тебе не нужно, чтобы я себя пересиливала?

Конечно, совсем незачем. Не ханжит, и ладно.

А тут начинает ворковать мобильник. Ева вслепую, совсем не напрягаясь, роется в сумке, вытаскивает вибрирующую дощечку и смотрит на экран:

– Линка… Как будто видит, когда я с кем-то без нее встречаюсь… – смеется она вслух, раздумывая: не сбросить ли звонок?

В глазах Кристы – нет, не осуждение, а всего лишь удивление. Ладно… И Ева лениво роняет в трубку:

– Ну что?.. Нет, сейчас не могу… Да, я не одна… Лучше позвони вечером.

Криста не произносит ни слова. Молчаливого препятствия достаточно, чтобы Ева смогла удержать в себе банальную едкость, что-то вроде: «Скорее бы уж сматывалась к своему Матюше…» Новая дружба только зачахнет, если в ее топку бросить обычный женский катализатор: отступничество от прежней подруги.

И снова звонок. Павлуша где-то недалеко.

– Пусть заедет? – Ева говорит в трубку, но спрашивает-извещает именно Кристу. – Вот и познакомитесь.

Теперь надо как-то успеть ей объяснить, кто такой Павлуша, почему он появился и что он – никакое не предательство по отношению к нынешнему (нет-нет, уже к бывшему) мужу. Пол и Павлуша… Ха-ха! В первом, кроме пола, и правда ничего не было.

Ева чуть хмурится: с юности… нет, пожалуй, с отрочества… да нет – с детства (лев-толстовская периодизация) ни перед кем не отчитывалась. Домашние смирились с суверенностью дочери, когда она супервежливо попросила няньку больше к ним не приходить: городская мещанка лебезила перед взрослыми, а наедине с ребенком становилась грубой, равнодушной мегерой. Ева взяла маму за руку и повела в присмотренный заранее детский сад. Место нашлось даже без взятки. Сразу отыскалось, как только пятилетняя девочка с большим красным бантом объяснила заведующей, что хочет находиться тут до полудня, а потом мама-учительница будет ее забирать.

В общем, все созданные самой ею проблемы Ева сама и решала, так что привыкла свободно поддаваться инстинктивным желаниям, сообразуясь лишь с тем, сможет ли сама справиться с их последствиями. Не всегда же разрушительными. Выпрямила себе спину.

Но осанка – не самоцель. Мало кого тянет к прямому столбу. Ради взаимодействия с избранными не то чтобы искривлялась, скорее – наклонялась и поясняла, почему шла по этой тропинке. Естественный путь, а значит, не позорный.

Училась, общаясь, и особенно – читая. Заметила: начинающий писатель, неуклюже кроя сюжет, не учитывает, что читатель не знает про героя то, что известно только автору. Малейшее непонимание заставляет отложить книгу. Так и в контактах с людьми. Взгляд изнутри на свою жизнь и взгляд снаружи – «две большие разницы». У другого вполне может быть иное членение мира. Соображай, вставай на позицию собеседника, чтобы тебя не отодвинули, как книгу.

Преувеличивая свое значение, человек полагает, что про него-то все всем известно. Как же! Спесь это. Может, кто-то что-то и знает, но не держат же на виду устаревшие новости. Сперва они вытесняются в чулан памяти, а потом и вовсе выбрасываются. Даже самые скандальные события со временем забываются. Ну, вытошнило тебя, девочка, в детском саду на воспитательницу… Через десяток лет об этом не вспомнит даже тот мальчик, что стоял рядом и хохотал до уписа.

Так что если хочешь ясности – объясняйся. Вот и сейчас, чтобы не порвать хрупкую, только-только нарождающуюся близость с Кристой, надо вытащить наружу свою бракоразводную логику. Тем более что в разрыве с Полом не было моего вероломства. Почти никакого…

Ева еще раз всматривается в Кристу, по привычке тестирует: не использует ли та во вред полученную информацию? А, не расскажешь – не узнаешь… Но перед тем как раскрыться, все-таки пытается сформулировать закон, по которому она живет и по которому ей бы хотелось, чтобы ее судили:

– Важно ощущение, что ты не выстраиваешь свою жизнь согласно каким-то навязанным принципам, а делаешь именно то, что абсолютно необходимо делать в данный момент в нынешнем состоянии окружающего тебя мира. А какой следующий фокус он, мир, выкинет – почем ты знаешь?

Расставшись с первым мужем, она наслаждалась свободой. Плюхнулась как-то на живот поперек своей широкой кровати с записной книжкой: у нормальной девушки всегда есть несколько телефончиков тех, кто с ней не прочь погужеваться. Бродила глазами по строчкам-страницам в поисках чего-то приятного и непременно легкого, необременительного: страданий, даже пустякового напряжения, совсем не хотелось. Набрала номер оптимального абонента – длинные гудки. Другой, тоже подходящий, – занято. Третьим подвернулся Пол. Где-то на задворках отложилось только то, что высокий широкоплечий брюнет запал на нее при первой же встрече и что старше ее на девять лет. Он как будто ждал звонка: сразу позвал в ресторан, проводил до дома… Утром ушел, возбужденный, а вечером явился с охапкой алых бутонов и небольшим таким дерматиновым чемоданчиком. То есть со всем своим движимым имуществом. Очень необремененный был человек. И вроде необременительный.Ей-богу, не звала тогда, не приглашала к себе жить.Удивилась. Но и прогонять причин явных не сыскалось. Не считать же резоном то, что розы так и не распустились. Скукожились на второй день и уронили тугие головки.Пока Пол пускал корни в ее жизнь – ну лапочка был, да и только. Друзей и знакомых очаровал, с двенадцатилетней Аськой держался как с принцессой – королевские подарки и почтительное расстояние. Это, правда, было не так уж и трудно, ведь дочь-нимфетка приезжала из оксфордской школы всего-то четыре раза в год, на каникулы. Поговорить бы тогда с ней… Дети чувствуют предателей. Увы…Вскоре новая жизнь внутри Евы начала сигналить периодическими тошнотами, и почти все девять месяцев до рождения сына пришлось следить за тем, чтобы успеть добежать до унитаза. Буквально в любом новом месте спрашивала: «Где, братец, здесь нужник?» Державинский вопрос уравнивает стариков и беременных.После УЗИ, на котором четко обозначился малюсенький отросток в центре комочка, Пол настоял на узаконении их совместного проживания. Согласилась. Потом он ежедневно выгуливал косолапящую жену, купил ей суперудобную теплую обувку без каблуков, которая на отечных ногах смотрелась шикарно, вроде золушкиных башмачков, следил за питанием…В общем, вел себя как заботливый и весьма опытный муж, готовящийся стать папашей. Что у него уже была взрослая дочь, Ева узнала недавно. А тогда Пол еще и подставил мужское плечо: предложил объединить бизнесы. Хилый его и процветающий Евин. Да, подставил… Она тогда согласилась вопреки железному и природосообразному правилу: не смешивать дело с личными сношениями. Теперь вот надо выбрать одно из двух зол: за полцены продать экс-супругу свою половину или втридорога выкупить его часть…Ну, это была далеко не главная ошибка того времени. А причина всех ляпов – в первоначальном посыле: нельзя оберегать себя от страданий. Сужает это жизненную амплитуду.В холоде все, абсолютно все реакции замедляются. Особенно в холоде эмоциональном.Если и наклевывалось какое раздражение на Пола, то он, чуткий и сообразительный, тут же начинал ласкать Еву словом и жестом. Шепнет «моя красавица длинноногая» и мочку уха слегка зажмет зубами… Неожиданно пельменей налепит и гостей приятных созовет… Много чего напридумывал для украшения тела жены… Эксклюзив подкупал.Когда Ева все-таки начала рычать, Пол придумал перебазироваться в Америку. Продлило их брак. И с точки зрения бизнеса – разумное было решение. Но именно там, за океаном ей стало скучновато. Процесс работы автоматизировался. Самые сложные проблемы разруливались почти на автопилоте, на любой деловой тусовке ты всех знаешь, тебя все знают. Тоска…Вернулись в столицу через пару лет, когда в семейной нише снова завелась гниль (холод-то был виртуальный, а не физический). В поисках свежего воздуха Ева тут же сбежала в круиз по Днепру. Книг набрала целый чемодан, чтобы в одиночестве упиться сочинением докторской диссертации о додекафонии да контрапункте. Для затравки перечитала научными глазами «Доктора Фаустуса». И уже отнюдь не позабавила, как прежде, пикантная подробность в послесловии: Арнольд Шёнберг обвинил писателя в плагиате, и тому пришлось давать сноску о том, что додекафонию придумал не его герой Адриан Леверкюн, а реальный венский композитор. Авторское право… Задачка… А как там с ее запатентованными рингтонами? Не воруют ли их? От нетерпения Ева мгновенно нажала номер Пола: пусть-ка организует ревизию.Пароход в тот момент как раз застрял на шлюзе. И движения нет, и успокаивающей воды не видно: как будто заперли в тюрьме. Несвобода.Соединилось не сразу. А когда частые гудки вдруг нелогично сменились щелчком, вот что она услышала: «…нноногая моя красавица… мы уже подъезжаем, не волнуйся. Дома Васька тебе лес нарисовал в подарок, а я пельменей налепил…»Голос Пола. Тот же самый набор отмычек для чужого женского сердца, что и для законной жены!Свою подстилку везет знакомить с моим сыном!Мобильник, повезло, был новый, с функцией записи, Евой уже освоенной. Без улики с подлюкой-мужем разговаривать бесполезно – отопрется. Но тут он попался!Ева судорожно покидала вещи в чемоданы – и бегом на палубу. Пароход как раз поднялся и стоял почти вровень с верхушкой шлюза. Капитан помог спрыгнуть на берег и перекинул туда ее вещи. Одна сумка упала в прогалину между стеной и пароходом. Матросы выловили. Отдельная история – как она из безлюдного украинского захолустья попала тогда в Москву. Неподъемный багаж, вечер, дождь лупит… Попадись мерзавец под руку в тот момент – прибила бы. Отчаяние помогло справиться с бешенством. Обрела хладнокровие и по прибытии вмиг приперла изменщика к стенке. Не сразу, но все-таки получилось.

Уже на улице темно, фонари горят, а она: «Позвони вечером»…

Лина негодует.

Как бы подтверждая вероломство подруги, она включает свет на кухне, откуда только что звонила Еве, бежит в гостиную и трижды дергает за шнурок, чтобы загорелись все шесть лампочек люстры. Не сбавляя темпа – в спальню. По дороге к прикроватным бра запинается о раскрытый чемодан и падает в его нутро. Вскакивает, потирая ушиб, и доводит начатое до конца. Полная иллюминация. Все уголки квартиры осветила, а в душе все равно темень.

Аэрофлотовская книжечка с длинными тонкими листочками колет глаз.

Куда лечу?

Зачем?!

Что мне Европа, что я Европе?!

Обычное предотъездное волнение, которое охватывает всякого неопытного путешественника, переходит в панику. Пытаясь унять дрожь, Лина заставляет себя сосредоточиться на сборах. Хватает с полки все аккуратно сложенные кофты и – бух на кровать. От резкого движения из стопки выпадают длинные рукава и как живые цепляются за бедра.

Ворох одежды. Что взять с собой? Руки перекладывают вещи, а в голове бушует цунами, которому присвоено имя Евы.

За что она так со мной?

Почему?

Нервная трясучка усиливается сама по себе, вне логики и фактов. Маховик тревоги начинает работать как вечный двигатель. В последнее время все чувства были сосредоточены на Еве. Она стала корнем, который связывал Лину с Москвой, с родиной, с жизнью…

А корешок-то, оказывается, гнилой. И вот Лина, как перекати-поле, улетит сейчас в этот проклятый Цюрих и будет болтаться там, никому нигде не нужная.

В голове, и так полной самых разных визуальных образов и чужих картинок, вдруг составляется пугающе четкий коллаж: она, совсем голая, плавает в холодном черном космосе… Портрет неприкаянности…

Лина сквозь тюль поворачивает оконную ручку. Створка дырявит штору, но не распахивается. Помучавшись, удается высвободить небо. Но на нем ни одной звезды, за которую можно было бы уцепиться. Пелена перед глазами, городской смог или тучи занавесили надежду – в сумраке не разберешь. Нет, нет!.. Туда пока тянет не так сильно, как было в тот раз, с Эриком. Вдвоем сидели на подоконнике, мечтали а-ля Наташа Ростова.

– От меня-то чего ты требуешь? – хладнокровно, с оттенком благодушия спросил тогда Эрик, положив руку ей на плечо, но не приобняв.

– Не жить, а умереть вместе.

Идея Лины, а Эрик не спорил, не отговаривал. Молчал.

Подумала тогда: в знак согласия…

Она же всерьез чувствовала себя Джульеттой, уверенной в своем Ромео.

Нет, Эрик не обманывал. Потом, еще пожив и понаблюдав, Лина разобралась: чтобы не объясняться, мужчины часто уходят в несознанку. Зачем самому втыкать нож в отношения с женщиной, если можно воспользоваться бесплатным киллером по имени Время… Оно надежно убивает отношения, правда, иногда прихватывает и человека. Одного из двоих.

А Эрик… Что Эрик! Он даже подвел историческую базу: мол, если бы веронские юные любовники стали счастливыми супругами – кто бы их помнил сейчас… А поставив свои жизни на карту, проиграли в сиюминутном, но выиграли в вечности.

Так что не сбежал Эрик, а после Лининой одиночной попытки согласился на акцию. Концептуальную акцию по нейтрализации призрака самоубийства. Матюша ее придумал. Как раз трудился тогда над большой статьей о русском акционизме. По заказу цюрихской газеты. Нужен был свежий материал, вот он и сочинил, а потом описал на десять тысяч знаков сцену, снятую Игумновым.

Бледная Лина не двигалась. Не могла еще. Лежала на диване, укрытая пледом: от отравления врачи уже откачали, но сил встать еще не накопилось.

Эрик входит в подъезд, поднимается пешком на их пятый этаж – широкая обшарпанная лестница, перила с нацарапанным «Саша + Маша…», остатки чугунного модерна… Сейчас-то все отремонтировано, коммуналки расселены. Буквально многое вернулось на круги своя: адвокат поселился в тех же покоях, в которых до революции жил его исторический коллега, мывшийся мылом «Броккар». А нечистых пролетариев – вон из центра. И по новому кругу зреет злоба…

Подъездная разруха была подходящей прелюдией. Камера останавливалась на лицах партисипантов: закрытые от боли глаза у каждого открывались по-своему – Игумнов тогда снял долгие крупные планы и себя не забыл. Добавил четвертый угол любовному треугольнику, чем вывел ситуацию из житейского в философское измерение.

Недавно Лина заставила себя посмотреть этот клип. Разглядела, откуда взялись силы смириться с ампутацией любовной эмоции. Во имя сохранения сотрудничества. Ее собственного с Матюшей и Игумновым. А Матюшиного – со всеми, даже с Эриком.

Так можно же позвонить Игумнову! Тогда акция помогла, может, и сейчас… Тем более что он собирает новую группу.

– Я сейчас же приеду. Я согласна вступить в твою «Арт-гностику»!

И, уже стоя под душем, себя критикнула: ну, я прямо как девица из дурацкого народного анекдота. Покочевряжилась, а потом передумала и сама подошла: «Пушкин, я согласна». А тот ей: «Такая ночь, и я не прочь, но неудобно на полу с такою дамой на балу…»

Еще как удобно!

Немудреный сарказм как волнорез разбил набег отчаяния. Отпустило.

Уличная темнота успокаивала, да и вообще ночью время замедляется. Брать взаймы у сна – все равно что кредитоваться в собственном банке. Неопасно. Снимусь у Игумнова, вернусь домой, вещи уложу и – в дальнюю дорогу со спокойным сердцем.

Заучивая наизусть манифест акционистов, их «Отче наш», их молитву, которую надо будет без запинки сказать на камеру, Лина шла по безлюдному Сивцеву Вражку как по анфиладе своего дворца, свернула на Гоголевский и не заметила, что прошагала три бульвара – словно по придворцовому парку прогулялась… Заземлила кручину.

В эту же ночь Криста почти не спит, хоть легла не поздно.

Ранним вечером она двинулась из ресторана домой – не поехала к Еве с Павлушей. А звали… И видно, что не лукаво, что приглашали с собой не только из вежливости. Но… Пока она быстренько прокручивала в голове список намеченного – тех дел, которые хорошо бы сегодня уконтрапупить, пока колебалась: ехать – не ехать, они стояли, прижавшись друг к другу. Правая рука Павлуши обнимала Евины плечи, а его длинный указательный палец то и дело соскальзывал на тонкую кожу, оголенную глубоко расстегнутым воротом шелковой рубашки.

Еще не насытились друг другом.

Легко оставила их наедине. Тем более что Ева, проследив Кристин взгляд, мягко оторвалась от Павлуши, медленно – чтобы не напугать – протянула руку к Кристиной голове и заправила за ее ухо отбившийся от собратьев локон.

В дороге все-таки мелькнуло: а я? Как у меня по сердечной части?

Но эти ревнивые, соревновательные вопросы Криста уже научилась прогонять воспоминанием. Возобновляла ощущение полноты жизни, которое было с ней каждую минуту из полутора лет ее единственного романа.

Случился он на пятом курсе.

На исходе летних каникул, после сурово-спартанской экспедиции на Кольский полуостров – изучали исчезающий саамский язык в сельце Ловозеро – Криста заехала к маме. Плановый заскок. Проведать, помочь…

Аскетизм северного жилья заразил, и она снова предприняла попытку навести порядок в родительском жилище. В этот раз Мария Акимовна не встала на защиту завалов в шкафах и в углах двухкомнатной квартиры (выданной отцу за честный труд в тот год, когда Криста пошла в школу). Мама наконец-то разрешила выбросить самодельные колготки (в стиле «голь на выдумки…» – к вискозным штанишкам пришиты бежевые хлопчатобумажные чулки в резинку, заштопанные), халаты с штопаными-перештопаными локтями, платья из полинявшего ситчика, шерстяные рейтузы, скатавшиеся от старательной стирки… Позволила дочери похозяйничать, и сама даже не вмешивалась. Стареет мамочка?

В обшарпанном комоде (он же – подставка под цветной телевизор, купленный в прошлый приезд) Криста нашарила сплюснутую ящиком отцову записную книжку. Из тех, которые оставляют в покое, чтобы не вымарывать ушедших из жизни абонентов, но все же не выбрасывают. Своеобразный мемориал.

Дисциплинированный почерк – почти чертежный шрифт по ГОСТу. Известные ей и незнакомые номера… Один с кличкой Князь…

А вдруг?

«Вдруг именно этот человек знает про нашего пропавшего?» – загорелась Криста.

Номер неместный, семизначный. Набрала наудачу питерский код. Обоснованная догадка: Князь мог быть однокурсником отца по лесотехническому. Занято, потом почему-то никто не отвечает… На третью попытку отозвался певучий, сочный баритон, приветливый, но не прилипчивый. На слух – ни одной трещинки из тех, которые оставляет возраст.

Не может он быть отцовским ровесником, слишком молод, мелькнуло тогда у Кристы.

Но абонент сразу вспомнил «Оськину общежитскую койку, студенческий отряд, летние заработки…». Внимающим молчанием выудил все подробности папиного исчезновения и не отгородился ритуально-равнодушным сочувствием.

Отнюдь…

Включился в поиски, несколько версий проверил по своим каналам, в Москву зачастил.

Мой любимый, мой князь, мой жених…

Сердце романтической девушки примиряется с невозможностью выйти замуж за возлюбленного, если у того, например, больная жена на руках. А у Князя были взрослая дочь-даун и нянчившая ее жена. Так что его семья для Кристы обитала в другом измерении. Она их обеих жалела.

А сама? С нее довольно было нового чувства неодиночества… Сунешь руку-ледышку в большую теплую ладонь Князя и скрипишь по московскому морозцу… Выговариваешь все, что пришло на ум, – Князь незло укажет дурочке на ее ошибки и пожалеет, если ей больно от чьей-то грубости, зависти. Сердечная непредвзятость расширяла взгляд на мир, не раня.

Обычно люди способны играть только одну роль. Особенно влюбленные. На пике чувств человек становится беспринципным адвокатом: оправдывает все что угодно в партнере. А при расставании – если тебя бросили или даже ты сам вероломно смылся – превращаешься в ярого, бескомпромиссного прокурора.

Уже потом, когда Князя не стало, Криста поняла и приняла его совет: мудрее и честнее быть одновременно и обвинителем, и защитником. Хотя бы стараться. И именно одновременно. Каждую минуту сохранять объективность. В этом – гармония, заложенная в ядро каждой человеческой личности. Всякий раз, достигнув искомого лада хотя бы на мгновение, Криста почти физически ощущала, что Князь где-то рядом, живой. Как будто он ее погладил, привет передал…

Он же опроверг и житейскую премудрость: советчик – не ответчик. Не сетовал, не поругивал, как мама, за то, что у Кристы нет своего угла, а убедил занять у него денег на покупку московской квартиры. В последний момент, когда цены еще не стали заоблачными, отыскал приемлемую – эту самую, в Крылатском…

И через полтора года, когда у него обнаружили неоперабельный рак простаты, помог Кристе найти заработок и отдать долг: понимал, что иначе сердобольная девица продаст квартиру и вернет деньги – осиротевшим жене и дочке они нужнее.

В последнюю встречу – перед заточением в больницу, а потом и в вечность – Князь попросил Кристу не приезжать. Даже нечаянно не попасться на глаза жене, чтобы ту не съедала еще и ревность.

Через месяц с незнакомого номера пришла эсэмэска. Чернота залила тлевшую обиду. Известили вечером того дня, когда Криста сдавала последний кандидатский экзамен.

Она с утра знала, она чувствовала…

Проплакала всю ночь. Забывалась на минуты… Очнется – и снова слезы. Смыло весь ментальный мусор.

Из-за того, что она не видела Князя угасающим, не была на похоронах, он ушел, но не исчез. Воскресал при каждом о нем воспоминании.

Так что из ресторана домой Криста возвращается совсем не взбудораженная. Забирается в кровать, включает телик без звука и звонит маме. Справиться, как там она.

Как? «Все хорошо, доченька, только ноги болят, тяжело каждый день ходить в поликлинику на уколы». Придется завтра съездить к ней. Туда и сразу обратно, без ночевки. Нужно нанять медсестру и заплатить ей вперед – маме давать деньги бесполезно: не будет она их тратить, тем более на себя.

Но окончательно Морфея прогоняет поздний звонок нетрезвой замзавши:

– Завтра! Игумновская акция в Царицыне! Поедешь!

Приказала и отключилась. Может, не только от Кристы, но и из жизни выпала на время – степень опьянения по телефону не проинтуичишь. Да она и трезвая ведет себя по-казарменному. Крепкие словечки Криста пропускает мимо ушей, но грубость, отрывистые фельдфебельские приказы, как радиация, проникают внутрь, накапливаются и отравляют. Самоуважение теряешь…

Хеппенинг в царицынском новоделе – событие явно не масштабное, не для их газеты. Кто-то ее попросил? Вряд ли… Но как проверить?

Шеф отдела воспользовался праздником, чтобы побыть с детьми на только что купленной даче в Черногории, а его заместительница, вероятно, всего лишь подстраховывается: вдруг не хватит материала на понедельничный номер.

Еще и даром смотаешься…

Не пойду!

Мама, работа…

Слеза скатывается в ложбинку у носа, Криста смахивает ее пальцем, но из глаз уже – поток. Язык пытается направить его в рот – не получается. Соленый ручеек, стекая по подбородку, жжет обветренную кожу.

Криста подтягивает подушку к спинке кровати, садится и, запустив обе пятерни в волосы, сжимает голову. Не помогает. Дрожь не унять. Тогда босиком в ванную. Громко сморкается, смывает с лица слезную соль и, промокнув капли мягким полотенцем, – на кухню. Наливает в чашку холодной воды и залпом пьет, надеясь залить разгорающийся внутри пожар.

Я ведь могла и в отъезде быть – законный выходной день…

Хм…

Криста усмехается.

Вроде радуги после дождя.

Над собой смеется. Пора бы привыкнуть, что дернуть могут в любой час суток все двенадцать месяцев в году. Отпуск дают по кусочкам, и то: «Будь на связи!» Всего трижды за пять лет Криста уезжала – не больше чем на неделю – и всякий раз – в Подмосковье, во французской глуши, на турецком пляже – приходилось отыскивать Интернет, чтобы срочно собрать материал и лупить для газеты о чьей-нибудь внезапной кончине или о международном скандале. Как профессиональный шпион в любом новом месте проводит рекогносцировку насчет путей отхода, так и она с нелепой регулярностью рефлекторно проверяет мобильник и ищет глазами компьютер, подключенный к сети. В кинотеатре, в гостях, в чужом городе… Недавно даже в церкви застукала себя за такой разведкой.

Рабство.

Да разве только Криста бесправна…

Начальство на полном серьезе хвалило усердную Василису, которая за несколько часов до начала схваток написала обзор двух книжек о беременных. Криста принесла их коллеге, лежащей на сохранении. Выбрала из стопок, присланных издательствами. Хотела развлечь бедняжку…

Царапнуло, что Василиса, ни словом не обмолвившись, залезла в чужую епархию – напечатали-то взамен фирменной Кристиной колонки.

Девушка борется за место под солнцем…

Криста представила, что может произойти, если проигнорировать начальственное распоряжение… Крик, ненормативная лексика – это если замзавша с утра не опохмелится. Хуже – прилюдное «дура, блин», негромко произнесенное в полной тишине… Многие потупят глаза, Василиса, например, из подобострастия согласно прихмыкнет. Инстинктивно, чтобы заработать какое-никакое очко.

И точно никто не заступится.

Передернуло от омерзения. Босым ногам стало холодно на кухонном линолеуме, и Криста бегом в постель, к мобильнику. На экране – три нуля. Полночь. Неприлично для звонка незнакомому Игумнову. Но надо же узнать, когда начинается мероприятие. Вдруг вся изюминка, весь хеппенинг в том, что ленивая богема должна рано-рано встать и бодро собраться до восхода солнца?

Махровый халат на ночнушку – и к столу. Полчаса блуждания в потемках Интернета ничего не дают. Засекреченное мероприятие?

О, тогда может ведь получиться эксклюзив…

В журналистском раже – он сродни охотничьему экстазу – Криста снова хватается за мобильник. Перелистывая телефонные номера, отмечает – пока в уме – тех, кто может ей помочь.

Эрнст Воронин явно в курсе. Хорошо пишет… И красками, и словом… Никогда не отказывал ей в интервью… Но ночью… звонить…

Лина! Она точно знает! Если еще не улетела…

Не успев додумать, Криста жмет на «позвонить».

Длинные гудки. Телефон не отключен – уже хорошо. Наверное, просто не слышит. Свяжусь попозже, если больше никого не найду.

Кто еще?

Ева.

Ева? Вряд ли она что-то знает. Да и рука не поднимется ее сейчас потревожить. Между ней и Павлушей такая сильная связь, что тронуть их ночью – все равно что забраться в трансформаторную будку с высоким напряжением. Не влезай – убьет!

Как только все имена пересмотрены, дощечка сама подает голос. Эсэмэска от Лины: «Перезвоню».

И через пять минут – ее голос, опять растерянный, будто ждущий помощи… Что-то с ней не то… Разобраться бы… Но сначала объясню поздний звонок.

Надо же, как повезло! Игумнов вот он, рядом с Линой, и трубку у нее выхватывает:

– Ой, как хорошо, что вы позвонили! Нам пришлось отменить… ой, нет, не отменить, а перенести… – суетливо поправляется организатор. – Понимаете, происки властей…

Путаное объяснение Криста слушает вполуха, но, вникнув, солидаризуется с их планом. Игумновцы намерены одеться бомжами, взять в руки обломки старых, екатерининских кирпичей и рассредоточиться по царицынскому парку – обнажить недостоверность новодела. Приукрасив, изуродовали памятник – власти по советской традиции редактируют прошлое в свою пользу.

Правда, к тому времени, когда состоится акция, Василисина малышка уже отболеет и мамаша сама туда съездит. Визуальное искусство – это ведь ее епархия.

Но удивительно: звонила вроде наобум, а попала в точку… Успех, особенно нечаянный, взбадривает.

Только действием, – пусть даже хаотическим, непродуманным, – можно перенастроить ход фишки в свою пользу.

Одноразово или надолго?

Лина уже сидела перед глазком веб-камеры, когда рядом завибрировал мобильник, просто по привычке вынутый из сумки. Звук-то она убрала, но связь не вырубила: даже ночью не рвала проводок, через который – была такая надежда – с ней мог соединиться ужасный и желанный внешний мир. Она скосила глаза – посмотреть, нужно ли сбивать свой настрой на съемку, чтобы ответить сразу. Незнакомая вроде бы шеренга цифр… Телефон не подсказал имени… Сбросить номер и забыть? Нет-нет, а вдруг? Что-то вспоминается… Кажется, палец уже набирал последние четыре цифры… Лина быстро, вслепую пишет «перезвоню» и отправляет на неопознанный номер.

Манифест-присягу она читает уже не только безразличному экрану игумновского компьютера, в котором, как в зеркале (если не считать долесекундную задержку и отдающую мультяшностью мимику), видит себя, но и ждущей ее ответа Кристе. Имя вдруг само всплыло в памяти. Криста… Неслучайная Криста…

И пусть потом выяснилась прозаически-прагматическая цель позднего звонка, пусть Игумнов вспотел и засуетился, обрадовавшись интересу крупной столичной газеты к выдуманному им коллективному действу… Пусть…

Назавтра в самолете сознание, подбодренное звонким голосом Кристы, отредактировало реальность. Вступление в «Арт-гностику» показалось шагом в самую гущу той жизни, в которой… В которой исполняется все, что ей так нужно…

Что?

В полете – самое место для строительства воздушных замков!

Хочу, чтобы все, что я делаю – мои стихи, мои фотографии, мои интервью, в общем, все, до мелочей – сразу читалось, внимательно, не походя рассматривалось, вывешивалось, рецензировалось, премировалось! Чтобы меня звали в частные дома, на коллективные тусовки, предлагали выступить на конференциях… Меня – как Лину, как самостоятельного художника, а не как Матюшину жену…

Кристе надо все мое послать! Она честная, она прочитает, разберется и напишет! Она поддержит!

Окутанная мечтами, Лина сбегает по трапу, торопится к паспортному контролю… Как только там вырастает хвост, мгновенно оживают до того пустые соседние будки. В Швейцарии побороли очереди?

И багаж подают сразу. Пыхтя, Лина стаскивает с ленты и выкатывает в зал прилета цюрихского аэропорта тяжеленный чемодан с заказанными Матюшей книгами. Стоп. Ищет глазами мужа. Он опаздывает… А она даже адреса не знает, куда ехать.

Воздушная шубейка из мечт, так греющая душу, начинает тончиться…

Полчаса ожидания, сердито-сосредоточенное лицо Матвея, который даже «прости» не буркнул, а сразу потащил куда-то далеко, перехватив у жены тележку. Чемодан при первом же вираже съехал на пол. Матвей укорил Лину взглядом: мол, я же не умею водить всякие там телеги! Вернув поводья, побежал рядом, причитая: «Ой, ой! Давай скорее! Если не успеем на этот эсбан, то придется ехать с пересадкой!» Как будто Лина в чем-то виновата…

Вернулась с небес на землю. И посадка отнюдь не мягкая…

Оказалось, жить они будут в пригороде Цюриха, откуда поезда ходят два раза в час, и билет в одну сторону стоит в переводе на наши около двухсот рублей. У Матюши – именной проездной с цветной фотографией, значительно удешевляющий поездку, если мотаться в город каждый день, и абсолютно невыгодный, если реже.

– Но тебе ведь незачем туда ездить, – констатирует муж. И до обидного безучастно добавляет: – Для тебя никакой работы не предвидится… Тут тоже кризис, местных совместителей сокращают, безработица достигла рекордного уровня! Говорит примерно с той же победной интонацией, с какой радио– и телевизионные журналисты сообщают, что «число пострадавших достигло пятидесяти человек». Опять это «достигло»! Совсем от русского языка отбились… Не чувствуют, что в глаголе заложено: своими стараниями добились такого великолепного результата…

Лина завидует бездомным. Всем. Особенно спящим днем, в подземном переходе… Вон – вольно, по-хозяйски раскинулся дедок на картонных коробках возле стены. Ему все равно, что нестерпимо несет аммиаком. Лето, а он в обтерханном кашемировом пальто, в вязаной шапке.

Omnia mea mecum porto…

Может, тоже философ.

Прицепиться бы к ниточке, которая тянется от греческого Бианта к сегодняшним думающим.

Кто есть наилучший советник? – Время.

Что человеку слаще всего? – Надежда.

Блаженствовать… Улыбаться во сне.

Они свободные, а она…

Матюша после завтрака уезжает на электричке в 9.14 или, самое позднее, в 9.44 и возвращается затемно. Так каждый рабочий день, иногда и по субботам. Лекция-то у него всего раз в неделю, по понедельникам, и семинарское занятие по четвергам, но в универе – собственный стол с компьютером и бесплатным Интернетом. В мировой паутине плетет он связи с журналами-газетами. Книгу пишет. Занят так, что Лине неловко просить его о чем-нибудь для себя. Даже и не заикается она о том, чтобы подвести беспроводную связь к старенькой «Соньке», которую притащила из Москвы.

Конечно, она могла бы посидеть за университетским компьютером, когда Матюша в аудитории, но раз уж приехала с ним в город, потратилась на дорогу, то неловко не пойти на его лекцию. Матюша обижается.

Сердится молча…

Чем себя занять?

Попоэтить?

Но стихи не высидишь за столом. Пыталась – бесполезно. Какую наживку ни придумаешь – не приманиваются. Слова, строчки вольнее птиц… Если и прилетают, то записываешь их за мгновение. Но появляются-то все реже и реже. Так быстро упархивают, что не всегда успеваешь пригвоздить к бумаге. Фьють – и исчезли. Мысли, не отлившиеся в слова…

Даже в телевизор вглядывалась, чтобы прогнать унылые думы. Было любопытно: в московском доме Матюша ни за что не хотел заводить «оболваниватель», а здесь – квартира съемная, мебель хозяйская, экран большой и плоский вмонтирован в белую стену – выковырять нельзя и даже не прикроешь.

При Матюше Лина, конечно, его не включала. Перед гипотетическим приходом мужа старалась не смотреть или уменьшала звук, чтоб он с лестницы не услышал. Но он ее все равно застукал. Потеряла бдительность, когда показывали любимые «Часы» с неузнаваемой Николь Кидман.

Вот ее Вирджиния нагибается, берет с земли большую гальку и кладет в карман пестренького осеннего пальто, вот подходит к реке, останавливается и смотрит на бегущую, живую воду. Движение манит. Она заходит в поток. Медленно, вдумчиво отдает ему ботинки, щиколотки, колени… Растопыренные ладони лежат на поверхности воды… Полы пальто подхватывает течение… Нисколько не холодно…

А вот и я вся в спасительной среде…

Лине начинает казаться, что это она высвободилась…

Но тут экран гаснет. Фильм оборвал разъяренный Матюша. Вернулся раньше времени…

…Так чем же себя занять?

Как ни старайся, на хозяйство много времени не потратишь: до ближайшего супермаркета пятнадцать минут самым медленным шагом, а там – все вымытое, расфасованное и практически готовое. У Матюши язва двенадцатиперстной кишки, поэтому готовить надо на пар у и прямо перед едой. Легко и недолго. Тем более что чаще всего он возвращается сытым: все встречи – деловые, приятельские, а может, и любовные?.. – проходят в ресторанах, иногда на дому у его сослуживцев.

Пока всего лишь раз он взял Лину с собой: коллега-искусствовед позвал в гости непременно с женой. «Чтобы сожитель не приревновал, – объяснил Матюша. – Он у него архитектор, богатый и известный».

Симпатичные такие… Оба высокие, статные, с бугристыми плечевыми поясами и никакого брюшка, никакой рыхлости, свойственной тем, кто олицетворяет женское начало в гомосексуальных парах. Европейские интеллектуалы не пренебрегают фитнесом. На обоих светлые фланелевые брюки и рубашки с крокодильчиком. Нежно-розовая и желтая. Обходятся без сюсюканья, нет и вульгарной, утрированной женственности.

Лина углядела, что у Матюшиного коллеги слегка припухшие губы и контур рта подразмыт. И еще он не по-мужлански чуткий, внимательный: проследил за взглядом гостьи, с любопытством обшаривающим помещение, и тут же организовал экскурсию по апартаментам. Сам накрывал на стол, а архитектор отстраненно и совсем не рекламно – никакой беззастенчивой настырности – демонстрировал свои дизайнерские идеи: белые стены без картин, белая мебель, белый рояль в специальном для него зале, белые стеллажи в библиотеке с цветными корешками, белый фарфор на белых льняных квадратах.

Чисто-чисто, как в операционной.

Нормальные человеческие чувства тут препарируют?..

Вряд ли они повесят на стерильную стену принесенный подарок, а ведь Лина специально потратилась на деревянные рейки (пластиковые были бы дешевле), чтобы обрамить своих ню на Тайной вечере.

Может, все-таки не спрячут в кладовке ее творение, ведь рамка-то белая?..

Ходьбой, долгими пешими переходами Лина пытается раздвинуть пространство своей здешней жизни. Это бесплатно. По-русски беспечно, не обращая внимания на отсутствие разрешающей и защищающей «зебры», перебегает она дорогу возле дома и утыкается в озеро. Тут как раз яхтенный причал. Можно скинуть халат, и если рано утром или затемно, то прямо голышом нырнуть с цементного бордюра в прозрачную воду, шуганув косяк юрких мальков и пугаясь большого белого лебедя, появляющегося из ниоткуда.Леда и лебедь…Правда, не всегда тут свободно. Бывают и другие желающие искупаться на халяву. По обе стороны от причала – сотни метров частных владений, за заборами, за невысокими оградами, которые никто не штурмует. Не принято у них. Гораздо дальше – если лицом к озеру, то справа – городской парк с платным пляжем. Но раскошеливаться каждый жаркий день Лине не по карману.Еще можно пойти в противоположную от дома сторону: вверх, на гору. Там тень, там специально для прогулок обустроенные тропинки с указателями: в одну сторону пойдешь – полтора километра нашагаешь, в другую – три, в третью – четыре тысячи семьсот метров. В любом случае упрешься в вершину холма, на которой – кладбище, аккуратное, с тщательно выверенными одинаковыми квадратами могил и одинаковой высоты мемориальными плитами. Возле входа на муниципальное захоронение – пирамидка из пластиковых рожков цвета хаки. Любой может взять эту удобную унифицированную вазочку, налить воды из крана по соседству, поставить в нее заранее купленный букет и острым концом воткнуть в землю родной или просто знакомой могилы. Когда цветы завянут, служитель выбросит их на помойку, а рожок вернет на место. Входит в его обязанности.Всякая Линина прогулка как жизнь – начинается рождением из воды и кончается кладбищем, причем к озеру ведет лишь одна небезопасная дорога, а к смерти – много разных благоустроенных тропок…

С первого сентября все, как сговорились, зазвонили Еве насчет очередного Салона. Деликатно намекали, что соскучились, что пора бы… Те, кто поближе, кто был в курсе ее быта, сначала спрашивали про переезд, предлагались в помощники-грузчики, а узнав, что они с Павлушкой уже обустроились на Курице, начинали кудахтать: «Что это?»

Отвечала: «Река».

Продолжали: «Где это?»

Услышав: «Справа от Новорижского шоссе», – перебивали: «От нуворишского ?»

Где-то на третий раз захотелось стукнуть каламбурщика по кумполу. Но что поделать: друзья-знакомые одного эстетического разлива, из одной колыбели, из одного воннегутовского карасса . Их мысль идет по одной и той же тропинке, ни шага в сторону… Слишком дисциплинированно на Евин вкус.

Василиса единственная не поскользнулась на банальной корке, единственная знала, что Курица – речушка на западной окраине Москвы, но она, затурканная работой и ребенком, подкатилась с претензиями:

– Неужели меня не пригласишь? Все вокруг только и базарят о твоем Салоне. Учти, у меня непогашенный билет! Ты меня звала, помнишь?! – пулеметом строчила Василиса. – Но ты же устроила его в Великий пост, да еще и в среду! Конечно, я пропустила! – Ее речь назидательно замедлилась. – Обидно! Мне Криста доложила, какой крутой был последний обед на «Титанике»! А я, блин, даже в третий класс не попала. После апреля вы собирались? – Восторг без запинки сменился ревностью. Парой ходят два этих чувства…

Указывает, что мне делать…

Контролировать себя Ева никому не позволяла. Если б что-то подобное она услышала в своей прежней бизнес-жизни, то мгновенно дала бы по рукам, нисколько даже не взволновавшись. Отбрила бы просто для порядку, острастки ради, чтоб другим неповадно было.

Так пару раз ей пришлось уволить отличных работников, которые по разным причинам, но по одной самолюбивой дури пригрозили уходом, чтобы добиться своего. Один – повышения зарплаты, другая – отпуска в самый разгар заключения годовых договоров. Ева тогда распрямила губы в улыбке, следя, чтобы линия не прогнулась (знак обиды или нерешительности), добавила теплоту в голос и протянула руку для пожатия: «Желаю вам всяческой удачи на новом месте». Понимала, что сотруднички зарываются по глупости, во вред себе, жалко обоих было, но ничего не поделаешь. В коллективе все становится известно, одну гайку ослабишь – весь механизм расшатается.

Дело прошлое…

Сейчас Ева совсем не настроена на строгость. Лестно же, что все говорят о ею затеянном, что все к ней рвутся… Я это сделала!

Да и апрельский, самый трудоемкий Салон вспоминается с приятствием.

Думала тогда, думала… Концептуальные идеи к весне не то чтобы исчерпались, а постепенно автоматизировались. Ничего не стоило сочинить для очередного сбора тему, подыскать к ней пару выступальщиков и несколько оппонентов, которые без понукания, сами начинают дискуссию. Неудобного молчания, тягостного для слушающих, не припомнить, а вот «тпру!» и «брейк» пригождались. Ну а с едой еще проще. Когда есть замысел – тут же выскакивает в голове с десяток блюд, которые можно назвать словами из данного языкового куста. Дальше – дело техники, пусть затратное по труду и бюджету, но оно того стоит. Рвутся люди!Правда, многое уже было. Пощеголяла идеями.Высокий класс выдумки продемонстрирован.Как почти все художники когда-нибудь, да напишут копию чтимого шедевра, так и Ева решила поозоровать – повторить меню последней трапезы на «Титанике» в 1912 году. «Я – жизнь, пришедшая на ужин».Тем более что апрель, и близится четырнадцатое. Почти сто лет назад в этот день на шедевре тогдашнего кораблестроительства давали обед в честь капитана Эдварда Смита.Созвонилась с питерскими музыкантами – приедут и сыграют. И конечно, не отрывки из оперы Жака Оффенбаха «Сказки Гофмана», которые напоследок исполнил оркестр первоклассного ресторана «Риц», а свое, свежее. Кантату номер два для рояля, скрипки и табурета на слова молчаливого Игумнова. Петь и играть будут сами, белый рояль – от хозяйки, переносные инструменты привезут с собой, переночуют в гостевой комнате и – восвояси.С гастрономической оркестровкой Ева так быстро не управилась. В поисках меню нырнула в Интернет и там пропала надолго. Азартно глотала все сведения, не отделяя нужные от необязательных. Все было интересно. С первой же минуты ее потянуло к громадине, неудержимо потянуло, прямо как небольшое судно «Нью-Йорк», соседа только что спущенного на воду «Титаника» в порту Саутгемптон. Могучие винты гиганта создавали подводные течения такой притягательной мощи, что корабли чудом не столкнулись.Античудом. Маленькая катастрофа избавила бы от большой…Переходя с одного сайта на другой, Ева вспоминала знаменитый блокбастер с сахарным ДиКаприо и песенной сентиментальщиной. Как же безбожно массовое искусство уродует такой щемящий материал! В воронке мелодрамы потонули пронзительные подробности стольких трагедий…«Титаник» столкнулся с очень редким «черным» айсбергом, невидным в темноте. Каким-то немыслимым образом ледяная глыба переворачивается в воде, и наружу выставляется не заиндевевшая белая ее часть, а подводная, черно-зеленая, прозрачная, как бутылочное стекло.И у Евы было такое…Вгрызаясь в теорию музыки, она обнаружила современные каденции в старинных опусах. Написала большую работу. Ученая секретарша Совета, якобы подруга, вся такая белая и пушистая, в глаза говорила: «Гениальненькая ты моя…», а сама подготовила нелепый разгром на предзащите кандидатской. Зачем она это сделала? Ева выяснять не стала. Из эмоций вычеркнула, но из умственного багажа не удалила. (По-компьютерному это выглядит так: зачеркнутая строчка, оставленная в тексте.) Защитилась не у себя на кафедре, а в Питере, на следующий год, ни слова не поменяв в своей работе. Степень получила, а дальше-то что? У питерцев своя тесная компания, куда не принимают чужаков-москвичей. Пробиться, конечно, можно. Но когда себя впариваешь – часто очень получается пиррова победа. Не стоит… Так что там – никакой перспективы.Ушла в чистый бизнес, никак не связанный с профессией.Зато научилась примечать «черные айсберги» в своем окружении, больше на них не напарывалась.А вот «Титаник»…Пароходы, проходившие при дневном свете мимо страшной махины, радировали об опасности. А «Титаник» не получил этих сигналов: несколько часов рация не работала, когда же ее починили, радисты принялись срочно отправлять накопившиеся телеграммы пассажиров первого класса – о том, что корабль придет в порт назначения раньше расписания… Им было не до посторонних радиограмм…В двенадцати милях от гибнущего судна гужевался корабль «Калифорниэн», команда которого с любопытством гадала, почему это в небо взвиваются белые всполохи. Шутихи? Падающие звезды? Им в голову не пришло, что это сигнал о помощи. Обычно его подают красными ракетами, но их у «Титаника» не оказалось.Много чего не было на «суперлайнере»…Для эвакуации не хватало шлюпок: согласно тогдашнему морскому стандарту их количество определялось по тоннажу судна, а не по числу пассажиров. (Устаревший закон. Катастрофа помогла его исправить. Много чему научила трагедия…)Запасные лодки укомплектованы непедантично, не все члены экипажа умели с ними управляться. Зачем? Ведь корабль объявлен непотопляемым…Эвакуировать начали, как и полагалось, с женщин и детей. Был страх, паника, но в хищных зверей превратилось не больше людей, чем бывает и без всякого стресса. Газетчики и молва наговаривали на русских. Мол, один переоделся в женское платье, чтобы его взяли в шлюпку. Позже выяснилось, что женскую шляпу нацепил молодой ирландец из третьего класса. Хорошо хоть имени русского не называли, а то бы не отмыться ему от позора, как случилось в семнадцатом с Керенским. (Приклеилась к тридцатишестилетнему мужику байка о переодевании, так с издевательским ярлыком жил и умер под девяносто.) А шестидесятивосьмилетний держатель кассы «Титаника», отставной майор из России, отправил в шлюпку своего молодого помощника: дескать, я уже свое пожил.В пятидесяти восьми милях от места трагедии судовой радист маломощного корабля «Карпатия» в последнюю минуту своего дежурства, уже снимая наушники, чудом услышал сигнал бедствия и тут же доложил о нем капитану. Получив жуткую весть, Артур Генри Рострон нашел глазами распятие, пошептал про себя и тут же приказал развернуть корабль.За силу воли и мгновенную реакцию его прозвали «электрической искрой». Он не пил спиртного, не курил и почти не ругался. Подчиненные подсчитали, что браное слово он произносил в среднем раз в месяц, и то сразу просил у Господа прощения за сквернословие.На борту его корабля уже было восемьсот пассажиров, за бортом – темень, хоть глаз выколи, а они идут в самый ад, к айсбергам, один из которых стал убийцей…Чтобы увеличить скорость, капитан перевел к котлам все возможные ресурсы пара, горячей воды и электричества. Распорядился освободить и переоборудовать пригодные помещения, чтобы было, куда принять людей. Мобилизовал медиков из числа пассажиров, отрядил женщин на кухню варить горячий бульон, какао, кофе, чай, велел приготовить теплые одеяла.Выполняя свою работу, Артур Рострон все четыре часа кораблиного бега к тонущему собрату шевелил губами. Молился.«Титаник» намеревался поставить рекорд и на сутки опередить расписание, а «Карпатия» подошла к ледяному полю всего лишь на час раньше своих возможностей. Шестьдесят минут спасли семьсот пять человек. Чуть промедлили бы – и эти бы тоже замерзли, как остальные. Волны перекатывались через низкие борта спасательных шлюпок – из одной, где люди сидели по пояс в ледяной воде, пришлось выбросить тела двух замерзших женщин… Когда всех подняли на «Карпатию», в море виднелось лишь одно тело в пробковом жилете.Рестораны, столовые, коридоры «Карпатии» стали больничными палатами, столы вместо коек, десятки людей – на полу. После короткой церковной службы Артур Рострон разрешил идти на Нью-Йорк.Потом журналисты обнаружили много предзнаменований, откопали, что готовый «Титаник» вопреки обязательной традиции почему-то забыли освятить, нашли матроса, который, повинуясь предчувствию, самовольно сошел на берег на промежуточной стоянке…Артур Генри Рострон…В Еве всегда начинало звенеть от вдруг выхваченного чистого звука, так и тут ее нутро отозвалось на безоговорочное благородство.Трудно было после всей этой информации переключиться на конкретную задачу. Но надо.В Интернете нашлись кусочки мозаики: а-ля карт ресторана «Риц» из девяти перемен с описанием приготовления розового пунша и омара «Термидор» («одно членистоногое на две порции… положить панцирем вниз и жарить пять – восемь минут, покуда панцирь не покраснеет, а мясо не потеряет прозрачность…»), подвыцветшая открытка с перечнем блюд третьего класса – восемь недлинных строчек – и сообщение о том, что в 2004 году полное меню было продано на аукционе «Сотбис» за пятьдесят тысяч долларов. Ева обнаружила его в Ленинке и переписала в тетрадку.Оказалось, всего было четыре разных меню: одно в ресторане «Риц» и три по классам. В первом – одиннадцать перемен.– Что-то в этом есть от той, древней жизни – у греков ночь делилась на три стражи, у римлян – аж на четыре! – Вслух комментируя узнанное, Ева зашла в Павлушин кабинет. Захотелось с ним поделиться.Позвала в гостиную, усадила рядом и, с удовольствием перекатывая во рту вкусные словечки, принялась зачитывать списки:– «Первая перемена. Hors d`oeuvre: канапе «Адмирал» или устрицы по-русски. Вторая. Супы: консоме «Ольга» или суп-пюре «Жемчужный». Третья. Рыба: пошированная семга под соусом «Муслин». Четвертая. Антре: филе-миньон «Лили», или цыпленок лионез, или кабачки marrow farci ». Отправила Павлушу к буфету, за порто, глотнула из рюмки и продолжила.В пятой перемене два мясных блюда (ягненок в мятном соусе или утка, глазированная кальвадосом с яблочным соусом) с четырьмя гарнирами и так далее. Во втором классе – три перемены. В третьем все названия шли в столбик, скопом, без какого-либо деления.Не один день Ева с Джазиком мотались по московским рынкам. Вроде бы везде – изобилие, но в одном месте не собрать необходимые пряности для точного соблюдения рецептов.Потом вместе с домпомощницей стояла у плиты. Павлуша на подхвате.Ресторан «Риц» и первый класс разместились в гостиной, второй класс в Павлушиной мастерской и третий – на кухне. Накладывай сам. Никаких принудительных «или». Бери все, что хочешь, и столько, сколько поместится в желудок.Гости ели молча, не как обычно. Ни одному прихожанину не захотелось комментировать сложно инструментованную гастрономическую симфонию. Может быть, потому, что с яствами вбирали в себя философское осмысление смерти.Через еду прочувствовать и продлить жизнь…Самые сообразительные пировавшие признались потом, что хоть по ложке, хоть по кусочку, но попробовали каждого блюда. И выжили, не лопнули. Ева обзвонила почти всех, проверила.Никак не связалась только с одним гостем, наполеоновского роста, вида и, как сильно позже выяснилось – наполеоновских же политических амбиций. Далеко он потом пошел и высоко поднялся. Кто-то его привел, не вникала… Кивнула, спутав с Павлушиным кузеном. А он… Не сводил с нее глаз. Ну точно как Наполеон при единственной встрече с Жюли Рекамье. Недавно перелистывала книжку о ней и наткнулась на интересный эпизод. Когда все обсуждали поездку в Клиши, Бонапарт нарочито громко объявил, что тоже бы хотел поехать. Жюли не подхватила… За обедом он оставил рядом с собой место, но Жюли не поняла приглашения и села поодаль. Будущий император был раздосадован. После обеда начался концерт. Наполеон упорно смотрел не на оперную диву, а на Рекамье. Она же… Она была увлечена пением. «Вы любите музыку, мадам?» – подошел он к ней после концерта. Но и эта попытка провалилась – ее отвлекли…И я упустила возможность суперполезного контакта в конъюнктурном отношении. Жаль? Нисколько.

Поминки по «Титанику» удались, а чем сейчас удивить народ? Вспомнилась первая Венеция… Запах затхлости перебила тогда в ресторане. Душистое асти-спуманте и папского замка вино пропитали ее всю физически прочувствованными стихами… С помощью еды-питья проникаешься не отвлеченными, а конкретными смыслами… Еще слушая вполуха Василисины претензии к окружающим – на службе и вне ее, – Ева уже знает: источником нового салонного сюжета будет Евангелие. Естественно, в начале – слово. А потом уж вкусим все, что упоминается у четырех евангелистов.Без напряга вспоминается смоква, пять хлебов и две рыбы, молодое вино, пасхальный агнец…Кажется, все?Научная добросовестность заставляет подняться на второй этаж к книжным стеллажам.Толстенный том в коленкоровом переплете с золотым обрезом тяжело держать на коленях, с ним не усядешься на диван и не ляжешь в кровать, за столом тоже проблема: самый мягкий карандаш скользит по мелованной бумаге, царапает ее… Ручкой отчеркивать нужное? Нет, что-то в этом кощунственное… Для работы домашняя Библия не годится.Ева кличет Джазика и едет в ближайший, недавно достроенный храм святого благоверного князя Александра Невского. В церковной лавке покупает четыре свечки и тотчас ставит их возле новенькой иконы Николая Угодника. За здравие дочки и сына, за мать, за Павлушку. Себя, что ли, добавить? А, это не обязательно.Возвращается к прилавку и рассматривает несколько изданий Евангелия. Берет квадратный кирпичик с текстами четырех евангелистов на газетной бумаге и уже в машине начинает читать: буквы большие, четкие, можно обойтись без очков.Ага, акриды и дикий мед надо добавить в будущее меню. С медом более-менее ясно, а вот акриды…О них споткнулась, когда первый раз в жизни читала Евангелие. На каникулах между пятым и шестым классом. Солнце, дача… Фиоритуры кузнечиков аккомпанируют неинтересным спорам взрослых. Чтобы послушать Прокофьева, надо закрыть окна и посидеть в духоте… (Надо же, помнится, как первые месячные, как первый поцелуй… Все это было тогда же и там же.) Бабушка дала в руки булгаковский роман. Ева в один присест проглотила его и после жить не могла, пока не добралась до источника. Первоисточника. Незнакомые лексемы тут же проясняла. Оказалось, в толковании нуждаются не только замысловатые притчи, но и простые вроде бы слова.Столько в Книге неоднозначного…Некоторые переводчики вместо слова «акрида» сразу пишут «саранча». Имеется в виду особый ее вид, который до сих пор едят на Востоке. То есть членистоногие, как и омар «Термидор» на «Титанике». Хотя… Не повторять же прошлое блюдо. Заменю креветками.Но есть и другая версия. Акриды-то ел вегетарианец Иоанн Креститель, так что тогда никакие это не насекомые, а всего лишь плоды рожкового дерева. Растет на Ближнем Востоке. Образец стерильности – растение настолько чистое, что в нем не заводятся никакие паразиты. Его стручки наподобие бобовых. Семена на вкус сладкие, похожие на какао, их можно есть сырыми, а можно высушить и смолоть в муку для выпечки хлеба. Древние использовали семечки как меру веса, а потом именно в каратах (еще одно название стручка рожкового дерева) стали измерять массу и объем драгоценных металлов и камней.Хлеб – мера всего.Тогда, в детстве, Ева специально съездила в город, пошла в библиотеку и прочитала о рожковом дереве, картинки рассмотрела. Но сама пока не пробовала этих стручков. А что – теперь вот и закажу!Итак, подадим акриды в обеих ипостасях – еще интереснее.

Уже дома, забравшись с ногами на диван, Ева начинает с Евангелия от Луки, подчеркивает все съестное, но то и дело отвлекается от практической цели. Текст затягивает. Притчи вносят разнообразие – прямо как отступления в «Евгении Онегине». На пустых листах в конце томика (неэкономная верстка или специально оставили для заметок?) Ева отмечает номера страниц с загадочными местами, обещая себе вернуться к ним после Салона.Несколько раз ловит себя на мысли: даже хорошо, что Линка в отъезде. Эта ее глумливая выставка! Нет-нет, Ева и сейчас бы выступила на суде в защиту подруги. Но именно защищая ее саму, а не ее игру, по-детски безответственную и глуповатую. Не ведает оглашенная, что творит.К утру совсем понятно, как организовать стол. Технические проблемы разрешатся в процессе, работа покажет…Но не это ведь главное.Важнее то, что одним только старанием не удержать под контролем. Пища духовная. Тут все зависит от чужого вдохновения.Так кого же позвать выступальщиком? Кто окормит публику?А что, если Криста?

– Я?! – опешивает Криста от Евиного предложения. – Ты серьезно? – переспрашивает, возвращаясь к ванной комнате, чтобы поплотнее прикрыть дверь: только что включила кран на полную холодную мощь, чтобы быстрее полоскался выстиранный вручную шерстяной свитер.

Слушая аргументы, Криста переходит в тихую спальню. Тут в ее замешательство ввинчивается соседская дрель. Как в зубном кабинете. Мурашки по коже.

Криста прижимает трубку к правому уху, втыкает указательный палец в левую раковину – надо же как-то отгородиться от визга – и выталкивает себя из тупика:

– Хорошо. Когда?

Решение принято.

Служба в газете не раз демонстрировала действие простенького закона: кто не успел – тот опоздал. Сначала он казался Кристе троглодитским, бесчеловечным. Ни за что не хотелось подчиняться правилу животного мира. Но осуждай сколько угодно – оно действует. Подумала и нашла логическое ему обоснование: технический прогресс подхлестнул темп жизни. Раз тела стали быстрее передвигаться (на велосипедах, автомобилях, поездах, самолетах, ракетах…), то и мысль должна за ними поспевать. Лови на лету! В соревновательной среде секунду промешкаешь – и предложение упархивает. Ничего личного…

Ева, конечно, заметила заминку. Она глазастая. Но мудро терпеливая, когда дело касается строительства дружеских отношений.

Тему нужно заявить быстро, к завтраму, зато на подготовку – целая неделя. Семь суток… Правда, все дни расписаны: культура была в летней спячке, в сентябре встрепенулась. Книжная ярмарка, премии-презентации… И никто не отменяет регулярные колонки: по средам за зарплату и в субботнем приложении за бодрящий гонорар.

– Ну и отлично. Значит, сделаешь. Я вообще-то на минутку звоню: дел сегодня куча… – не торопясь, немного меланхолично объявляет Ева. – Павлуш, я сейчас! – кричит она куда-то в глубь дома.

Пользуясь короткой передышкой, Криста бежит в ванную, таз с прополосканным свитером ставит на пол, затыкает сток ванны и включает горячую воду, чтобы самой отмокнуть потом, после разговора.

– Да, кстати, ты пока не рассказывай Василисе о выступлении, – добавляет Ева и объясняет почему.

При объявленном, проакцентированном цейтноте говорит еще минут десять неторопливо, комфортно для себя и напрягая собеседницу с ее, как говорят психологи, гипертрофией обратной связи. Интересы собеседника всегда ставит на первый план.

Для Кристы в услышанном – ничего нового, все эти Василисины приколы-уколы она испытала на себе. Удивляет разве что спокойное отношение Евы к Василисиной скрытности, неотзывчивости…

– Ты заметила? Они с Линкой всегда высматривают лучшие места и первыми их занимают, с блюда, из вазы хватают лучшие куски… – И это наблюдение сообщается нейтральным тоном. Еве не жалко хороших мест, на лучшие куски она сама не посягает… Просто вышелушивает нужную ей истину.

Про куски Криста не знает, не следила, а вот рассадку на Салонах вспоминает и рада, что может согласиться с Евиным наблюдением. Ни в чем не хочется с Евой спорить. Но не успевает вклинить свое «да». Вопрос был риторический. Ева увлеклась и продолжает:

– Я не могу на нее положиться. А она… И такое было: поднялась температура… Ты знаешь, я редко болею, но уж если прихватит… Так Василиса ныла-ныла и вынудила меня встать с постели, чтобы провести ее на вечеринку… Не помню, кажется, открытие какой-то галереи… Там оказался мой бывший с нынешним вашим главредом. Василиса от меня не отлипала, пока я их не познакомила… Что дальше – не знаю, смылась оттуда. Да ладно, проехали… Все мы не без греха! – Евин легкий смешок как воздушный шарик взмывает над ситуацией, и оттуда, с высоты его полета все эти Василисины расчетцы становятся совсем маленькими и ничтожными. – Ну, я больше не могу болтать! Мне давно пора! Пока!

«Как будто я ей звоню и удерживаю…» – сетует про себя Криста, смотрит на часы, и руки сами всплескивают – ладони больно шлепают по щекам:

– Ой! Опаздываю! – вскрикивает она вслух на бегу в ванную.

Вода еще успевает выливаться в страховочную дырку вверху ванны, угрожающе покачиваясь у самых краев. Криста закручивает кран и, забыв про длинные рукава махрового халата, лезет в воду, чтобы вынуть затычку. Горячо, мокро!

Если б не амбициозные раскопки на пересечении Хорошевки и проспекта маршала Жукова, заткнувшие движение, можно было бы полежать в тепле, успокоиться, но… На отдельскую летучку лучше не опаздывать.

Придется обойтись быстрым душем.

Узкие джинсы как промокашка впитывают недовытертые капли. Зеленая футболка. Зеленая бейсболка (причесываться некогда, реснички подкрашу на месте). Серый бархатный пиджачок, ботинки на скоростных липучках – и бегом из дома.

Опять бегом…

Куда несешься?..

Когда маршрутка наконец вырывается из дымно-машинного плена – по тротуару проехала, – мобильник начинает молчаливо биться о Кристино бедро. Секретарша от имени шефа просит сходить на главную, общегазетную летучку. Через четверть часа начало.

И все оставшиеся минуты Криста напряженно смотрит в окошко. Как трагедию переживает она каждое маршруткино замедление, да еще и дрожит, сжимается, въяве, в словах и в жестах представляя свое опоздание: громко скрипит дверь, она бочком входит в конференц-зал, и все завотделами и их представители, восседающие за огромным овальным столом, поворачиваются в ее сторону. Ни одного сочувствующего взгляда не поймать… Главный прерывает себя на полуслове и в звенящей злом тишине почти шепотом говорит что-то вроде: «А я все думаю: может, нам отдел культуры упразднить на хер? Самые неэффективные, а приходят как звезды шоу, блин, бизнеса. Полчаса перед зеркалом, наверное, проводят». Цедит, не обращаясь по имени. Не помнит?

Уф, приехала… Рука хватается за «длань Командора», прикрепленную к входной двери. Сейчас утащит…

Ой, лифт занят. Стоять и ждать его… Не двигаться невозможно…

Криста бежит по лестнице, на ходу срывая с головы бейсболку. Чтобы не выделяться, чтобы защититься от обидной иронии, всего лишь возможной… Отступает, вместо того чтобы бросить вызов… Бочком просачивается в дверную щелку. За секунду до появления главного. Растрепанная мышка в сером. Пиджачный бархат от зажатости хозяйки, кажется, потерял победный блеск.

Чего добилась?

Никто не обращает на нее внимания. Никто не здоровается, не удается поймать взгляд даже сидящей напротив Василисы. Она-то с чего тут?

Не успевает Криста задать себе этот неблагородный, низкий вопрос (так следят друг за другом обычно те, кто невысоко поднялся по карьерной лестнице), как тут же получает ответ.

– Субботнее приложение мы просрали, – нисколько не горячась, в режиме обычной констатации факта говорит главред, подходя к кожаному вертлявому креслу. – Подкидываю вам новую молодую силу. Василиска, предъяви себя!

Все головы поворачиваются к вызванной к доске, а та даже не приподнимается со стула, лишь хмуро подвыпрямляет спину.

– Бытовуху оставляю за старым шефом, а она займется всем, что связано с вашей недотраханной культурой. – Главред привычно втягивает голову в плечи, ставит правый локоть на стол, оголяя запястье с «Ролексом» и манжет безупречно белой сорочки (наверняка у него тут припасена их свежая стопка), упирает в длинные растопыренные пальцы огромный лоб и вперяет взгляд в Кристу. Большие черные зрачки, окруженные темно-карей радужкой, похожи на пчелу, готовую спорхнуть с белой лилии и вонзиться в кого угодно.

Ужалил.

– Кто-то хочет вякнуть? – выдержав небольшую паузу, явно для демократического декора вопрошает главред. Его припухшие щеки, красноватые от нерушимого брака с алкоголем, законного как в глазах начальства, так и в глазах подчиненных, чуть бледнеют. – И вообще, не смейте разыгрывать из себя общественных деятелей. Мне нужна не публицистика, а журналистика. Журналисты пишут то, что видят. Везде, хоть в Грузии, хоть на надраенной Романовой яхте, хоть в облеванном сортире. Учтите, говно к говну плывет! Ну, рассказывайте, кто чем собирается засирать газетную полосу?

В этот раз Кристин отдел должен отдать свое место рекламе, поэтому она слушает вполуха. Из хаоса как магнитом притягиваются разные сведения, из них исподволь составляется внятная и очень неприятная картинка служебной ситуации.

Субботнее приложение собираются перепрофилировать… А там они такие ушлые, что норовят со своей шлюпки по-пиратски перебраться на судно ежедневника и покидать в воду моряков основной команды.

Василиса как-то слишком революционно преобразилась. Укоротила каре, перекрасилась в брюнетку. Стрижется часто и дорого. Небрежность, балахонистость кормящей матери сменилась черно-белой графичностью брючного костюма. На приятельское панибратство стала отвечать молчаливым взглядом, похожим на окрик часового: не подходи!

Дистанция – это Кристе даже нравилось. Ну, отгородилась девушка, надела маску, как все здесь.

Как все, кроме нее.

Замзавша изображает алкоголичку, по приходе на работу громко шарит по шкафам, спрашивая у каждого без разбору: не осталось ли со вчерашнего…

Светская обозревательница старательно играет наивную куртизанку, с намеком на «Декамерон». У Боккаччо барышня отдается за козловые башмаки, и про журналистку в «Живом журнале» сплетничают, что она любому отдастся за новые сапоги. А что гламурная дева? В своем блоге якобы откровенничает: «Испытываю острую потребность в новых сапогах. Кому ни скажу – все ржут».

В общем, каждый день – спектакль, за которым Кристе интересно наблюдать, но сама она даже не пытается примерить какую-нибудь личину, пусть это сулит если не выгоду, то уж точно защиту. Это противу ее природы. Не обсуждается.

Но других она нисколько не осуждает. Старается не критиковать…

Вот только Василиса…

Не получается параллельно с ней жить.

Подсиживает?

Но вряд ли она захочет поменять свое полуначальственное кресло на простой стул Кристы.

Не бойся!

«Пусть Василиса теперь сама будет стряпать статьи для приложения, пусть… Обойдусь без пары сотен евро…» – уговаривает себя Криста.

Зато впереди жизнь посвободнее, без вечной запарки…

Зато у Евы блесну – будет время подготовиться…

Процесс приглашения гостей растягивается на несколько дней. Еве нравится не комкать процедуру: в любой затее она минимизирует неудобство и старается развернуть ситуацию удовольственной стороной к себе.

Когда занималась бизнесом – веселила, например, максимальная прибыль, еще больше нравилось находить решение в отчаянной, патовой ситуации…

Ева кладет трубку рядом, на диван, вспоминая былые форс-мажоры. Ерунда по сравнению с теперешним никем не предсказанным глобальным экономическим обвалом…

Останься я в бизнесе – как бы действовала?

Месяца два назад, лишь только донеслось «смрадное дыхание кризиса», снизила бы цены и начала распродавать продукцию. За счет объемов вышла бы в плюс…

– Алло! – не глядя на экран мобильника, отвечает Ева на звонок.

– Привет! Как жизнь?

Надо же, мысль притянула событие….

Осторожно-бодрый баритон Еве, конечно, знаком. Прорезался молодчик, которому она почти задаром отдала кусок своего бизнеса. Бывший ее зам несколько лет не объявлялся. Ну, так что он?

Звонит якобы просто так, справиться, как жизнь. На самом деле хочет ответа: что делать? Что ему делать… Ну что я могу ему сказать? Поздно спохватился. С какой стороны ни посмотри – поздно.

Жив? Здоров? Так что еще тебе, дурачок, нужно!

В теперешней жизни Еву больше всего радует неспланированный, непредусмотренный и нерукотворный позитив. Полюбила неожиданную мысль, возникающую в разговоре. Свою ли, чужую – неважно. Главное – не торопыжничать. В спешке не прочувствовать эмоции, не понять своей реакции, не раскусить чужую и, значит, не насладиться.

Назначая день Салона, изучила календарь: не должно быть большого поста. Успенский кончается двадцать седьмого августа. В сентябре нет ни одной сплошной седмицы, так что среда и пятница тоже не подходят, но зато в этом месяце аж два однодневных поста: Усекновение главы Иоанна Предтечи – одиннадцатого сентября и Воздвижение Креста Господня – двадцать седьмого сентября. Не такой уж и большой выбор…

Чтобы не быть приторно дисциплинированной, Ева пошалила, выбрала нечопорное число. Тринадцатый Салон тринадцатого сентября.

Уже третий вечер после легкого ужина она плюхается в кресло, ставит рядом стаканчик с возбуждающим порто и, делая маленькие глотки – для куража, а не для опьянения, – начинает звонить. В голове – никакого списка, не говоря уж о бумаге или компьютерном файле.

Во-первых, память вышколена, а потому стопроцентно точна. Дюжина предыдущих удачных сборищ укрепляют уверенность… Без напряжения вспоминаются те, кто, например, был на первом, кто не пришел на второе и не отзвонился… Главное: никаких обид, никакой ни на кого злости, ни к кому ревности. Каждое такое чувство и сталкивает на ступеньку вниз, в направлении геенны огненной, и затуманивает, загрязняет реальную картину происшедшего, а уж память начисто отшибает. На первый план в любой ретросцене выбегает тот, кто заставил страдать, он и заслоняет остальное, может, жизненно главное для тебя.

Не своди счеты с прошлым, безнадежно предъявлять вексель хоть и только что минувшему: его не оплатят.

Для безукоризненной организации достаточно сообразить, сколько человек можно позвать, чтобы не было неудобной толчеи, и сколько нужно, чтобы не возникало ощущение сиротства. Двадцать – минимум, тридцать – верхний предел.

Во-вторых, не хочется никакого ранжирования гостей. Любой перечень линеен. Кто-то будет в его начале, кто-то в конце…

Ева терпеть не может всякие ВИП-зоны. Они хорошо ей знакомы. Попадала туда в разгар своей бизнес-жизни. Впервые это случилось во французском посольстве в День взятия Бастилии. Их великая июльская революция, День с большой буквы, который блюдущие традиции французы, в отличие от нас, не отменяли.

Еву тогда провели в стеклянный зальчик, похожий на аквариум внутри летнего парка, откуда она с тоской поглядывала на знакомых и незнакомых ей французских дипломатических чиновников, на Матюшу с Линкой, на Эрика, на Игумнова, которые свободно переходили от стола с сырами и Эйфелевой башней, построенной из сухофруктов, к винному бочонку, сами выбирая, сколько есть-пить и с кем говорить. А ей пришлось чинно сидеть рядом с красномордым депутатом. Дядька был настолько зажат, что не решился даже пофлиртовать с явно приглянувшейся ему соседкой. Потом, в следующие разы, правда, она уже быстренько соображала, кто из випов может реально пригодиться, недлинной беседой закрепляла знакомство и выпархивала из напыщенной резервации на демократическую свободу.

Но у себя дома хотелось именно что утопии – дворянского равенства со всеми живущими. Ну, не со всякими, конечно. Мотивировки «хороший человек» ей мало.

Обычно Ева мысленно намечала знатоков придуманной ею темы и приглашение начинала с тех, кто мыслит с заскоками. А дальше клубок разматывается сам собой.

Двух новичков рекомендует, например, Игумнов. «Вам ведь оппонент для защиты нужен…» – вполне прагматично рассуждает концептуалист, называя имя профессора-музыковеда. Со вторым он сам задумал хеппенинг: сложить башню из масскультных книжек, которые интеллигенты брезгуют держать в домашней библиотеке. Уже изготавливается пластмассовая конструкция, которая позволяет увеличивать высоту постройки до небоскреба и в то же время оставляет возможность вынимать приглянувшиеся кому-нибудь томики. Спасать от клейма. Неоднозначное действо. Надо будет посмотреть, что у них выйдет…

Жанна раз в два дня мониторит: когда же? Приходится ее звать: отказывать – нет причины, а слукавить, промолчать – иногда можно и нужно, но врать? Нет! Ложь сковывает свободу того, кто ее придумывает. Помни потом, что кому наговорил…

В предпоследний день неожиданно объявляется Матюша: именно на это время его заманивали на конференцию в Институт философии, он отнекивался, но когда предложили оплатить перелет и ему, и Лине, – соблазнился.

Лина…

– Криста приехала! – басовито-мажорно извещает Павлуша. Ева не спеша встает с дивана – прилегла с главной сегодняшней книгой. Настраивалась. Колготки, лифчик надеты, о локонах и лице днем позаботился парикмахер из фитнеса по соседству… Остается черное вязаное платье, раскинутое на кресле. Лучшая спецодежда: облегает по-домашнему, ни в чем не стесняя. Но для хоть сколько-нибудь ритуального приема трикотажная роба годится, только если вес тела чуть меньше нормы, то есть как раз теперешний, отточенный хлопотами. Для общей атмосферы важно, чтобы хозяйка своими формами не пробуждала сильный сексуальный аппетит у мужчин и зависть у женщин. Конечно, совсем уж бесполая обстановка не годится ни для переговоров, ни для интеллектуального прорыва, но тут важно не переборщить…Оделась, взгляд в зеркало взбодрил – и босиком вниз.«Чмок» в воздух около щеки гостьи – и Ева плюхается в кресло, что в прихожей. Павлушка тут как тут с парой новых лайковых сапог на тонкой шпильке. Помогает натянуть Золушкину обувку, удобную, как домашние тапочки, и эффектную, как хрустальные башмачки. Экипировка закончена – об оперении можно забыть.– Вкусно выглядишь! – Обнимая Кристу за плечи, Ева чуть сбивает на бок ее васильковую бейсболку. Останавливается, поправляет порушенную гармонию, попутно замечая, как кепка углубляет голубизну глаз подруги. – Класс! – вырывается у Евы по пути к белому роялю, уставленному большими бокалами с глубокими янтарными и кровавыми лужицами. «Простое вино», по велению четырех евангелистов. Рука чувствует, как напряжены мышцы выступальщицы. – Глоток риохи? Красной или белой?– Воды, – тихо просит Криста.Волнуется… Пожалуй, лучше не усаживать ее в передний угол. Не трон получится, а голгофа… Пусть сама выберет место…– Компьютер, проектор не нужны? Картинок показывать не собираешься? Тогда просто осмотрись. Я позову попозже… на экскурсию по дому…Возникает Павлуша. Дожидается ниспадающей интонации и паузы, означающей точку, и только тогда передает Еве трубку:– Это Матвей.Следующие полчаса Ева как диспетчер разруливает нелепые и лепые ситуации: шофер под ее руководством курсирует от дома к Красногорской электричке, к станции «Строгино» и обратно. Кто-то опаздывает, кто-то путает место сбора…Не хватает книжечек с меню. Черт, кипа лежит в кабинете! Скомандовать, чтоб принесли.У пары блюд затерялись этикетки с названиями. Срочно допечатать, и вот можно уже раздвинуть белый занавес, делящий огромную гостиную на две части.В распоряжение гостей попадает сцена с закусками на дубовом овале стола, на широком подоконнике, на старинном буфете, купленном на первые репетиторские заработки… Налетай, люд!Эрик появляется последним. Ну, как не погордиться и перед ним дизайном собственного дома! Короткий индивидуальный тур, пока все пасутся возле еды.– Начнем… – не повышая звонкого голоса, говорит Ева.Краем глаза видит, что Криста уже давно изготовилась. Стул, который она выбрала, немного высоковат, и ей приходится поставить ноги на носки, чтобы стопка бумаг не съезжала с коленок. В правой руке – стакан с водой, левая вцепилась в заготовленную речь. Она что, так и не ела?– Начнем? – повторяет хозяйка, но результат тот же, то есть никакого. Сосредоточенное жевание не прерывается. – Начинаем! – Ева трижды хлопает в ладоши. – Оставьте в желудке место для агнца, – добавляет она с улыбкой, чтобы не походить на воспитательницу. – Криста, давай!Подождав чуток, пока все рассядутся, Ева ищет место для себя. Красное кресло в красном углу давно уже занято. И гадать не надо – там Лина. Свободна только банкетка без спинки – ни откинуться, ни облокотиться… Павлуша вскочил и озирается. Но его сгонять – менять шило на мыло: устроился на таком же насесте.Сообразил Матвей. Встал и подтолкнул Еву к своему креслу.Приобнял за талию. Хм…– Порассуждаю позже, может быть, вместе с вами? – Докладчица робко задирает голову, чтобы козырек не мешал ей встретиться глазами с каждым из слушающих.Многие спешно и согласно кивают. Поговорить тут почти все любят.А Ева напрягается.Нарушено правило: никогда не обращайся к аудитории как к друзьям. Не хочешь, а все равно получится, будто заискиваешь или даже подлизываешься. Хотя бы из чувства противоречия будут искать изъяны в твоей речи.Надо было заранее проверить, что она там насочиняла… Мой выбор – мне и отвечать.«А, расслабься!» – командует сама себе Ева. Даже в деловой жизни доверяла сердцу, а сейчас-то что суетиться. Если Салоны – не путь в другую, сердечную реальность, то пусть их… Кончайтесь…– Пока я обдумывала, что сказать, у меня написалось что-то вроде притчи. – Криста опять вскидывает голову и добавляет как-то совсем по-детски: – Она короткая!Все – даже Эрик, даже Матвей – непроизвольно смеются. Незло.Кажется, получается невозможное – создать несоревновательную среду.– «Все, что бренно». – Криста опускает голову к своим бумажкам, поясняя: – Это название.

Нераннее, срединное утро. Середина года, середина июня, середина недели. Дом в дорогостоящей середине Москвы.

На первом этаже уже заработал «Ароматный мир». Рыженькая кассирша супермаркета кивает запомненному покупателю, черноволосому таджику с пятого этажа. Каждый день он запасается самой дешевой чекушкой-взяткой для своего русского шефа: бригадка гастарбайтеров превращает расселенную коммуналку в пентхаус, предназначенный для подруги русского олигарха.

Содержанка эта тоже зашла. Выхватывает из шеренги с вискарями сине-ярлыковую литровку и, расплачиваясь пластиковой карточкой, весело и одновременно обреченно комментирует свое социальное место: «У нас как на мясокомбинате. Пока ты внутри, ешь, сколько влезет. Но на вынос не дают».

Такой вот у них юмор…

Дворничиха Мансуровна набирает код, чтобы попасть в перестраиваемое нутро дома.

Сразу за парадной дверью – пол, выложенный бежевой плиткой с орнаментом из черных свастик. Говорят, в начале девятнадцатого века мода была такая: считалось, что крест с загнутыми концами помогает собирать энергию, оберегает здание. Тут еще и на стены налепили кресты, чтоб уж наверняка подействовало.

Утром пол вымоешь – к середине дня не различить узора… Все заляпано.

А код простенький: два нуля и номер квартиры. Их всего-то девять.

В бельэтаже – две. Обе пустые: лето. Адвокат с семьей круизит по Атлантике на чем-то помпезном вроде «Титаника». Его сосед, бывший депутат, ныне банкир, улетел в Нью-Йорк – сливать свою фирму с их «Меркурием».

В левой четырехкомнатке на третьем этаже кукует моложавая писательница-пенсионерка. Вежливая. Поздоровалась, когда въезжала с тощей дорожной сумкой, и даже объяснила: «Я тут поработаю в одиночестве, пока подруга в санатории». Не больно важная персона. Ни разу пока не вышла на волю. Со двора, если отойти от стен подальше, видать, как допоздна сидит она за компьютером у окна. Что пишет?

В правой сейчас царствует Фаина. Командует веником, пылесосом, стиральной машиной… Просит называть себя домоправительницей. Пусть, не жалко. На самом-то деле бывшая училка истории из наших – приходящая уборщица. Два раза в неделю по семь часов наслаждается хозяйскими хоромами, а остальное время ютится с двумя взрослыми сыновьями возле кольцевой в однокомнатной хрущобе. Говорит, иногда удается сдать диванчик на кухне и раскладушку беженцам из Самарканда, товарищам по несчастью.

Телевизор у нее орет – на весь подъезд. Значит, хозяев дома нет, и она, глуховатая, наслаждается глажкой белья под матч любимого «Спартака». Тоже мне, фанатка…

На четвертом этаже очередной консилиум: три профессора, мать, отец и нянька вокруг четырехлетнего бедняги. Слюна из полуоткрытого рта не высыхает. Каждый месяц выписывают новых светил. Светят, но не греют… Несчастные родители все надеются, что кто-то вылечит их убогонького. Спаси его, Господи…

Где оно, чудо?!

Поднимусь-ка на верхотуру, поболтаю с тамошними работягами – благо во дворе уже подмела.

Фу, воняет… Чо не открывают-то?Звонок не работает?С силой вдавленная кнопка выдает искру, секунда – и газовый генератор (его давно надо было чинить, сегодня вроде собирались…) оглушительно взрывается. Перекрытия, которые не укреплялись с начала прошлого века, летят в тартарары. Разносит весь подъезд.Страховая компания потом затянет платежи, а в самом начале кризиса лопнет, как банк «Меркурий» и многое другое.Но все ушедшие успели побыть счастливыми.Не так ли и вы?..

– Ну и чего хочет автор сказать этим художественным произведением?

Зощенковский вопрос задает Воронин. Поставил локоть на стол, подбородок уложил в лунку ладони… Бликуют два перстня, охватывающие средний и указательный пальцы правой руки. Граненое серебро или даже платина? Дьяволом окольцован…

В довольно-таки оторопелой тишине звучит его нарочито нейтральная интонация, но Лине видно, что внутри у него вскипело. Не терпят писатели даже такой самодеятельной конкуренции… Борется Эрик за первенство.

Вспомнилось, как укололась о бородку, когда губами промокала капельки пота с жилки, бьющейся на его виске. Уже лежал рядом. Лобастая голова откинулась на подушку, глаза открылись, но смотрят еще куда-то в глубь себя, и губы выдают сокровенное, прочитанное там, внутри: «Правильно говорил Бродский, надо все время вести оборонительные и наступательные бои: места наверху мало». Такой у него был знак близости: говорю при тебе то, что думаю. Не опасаясь, что предашь…

Но думал только о себе…

Лина наконец-то сбрасывает противное напряжение, которое парализует ее в присутствии бывшего друга.

Всегда.

Навсегда?..

Скованность возникает из ничего, помимо воли, слабеющей при встрече с Эриком, при любом пересечении – и ожидаемом, и непредвиденном.

Давно была их история, но, черт возьми!.. Каждый раз ускользает, что… сердце в Вас – только ночник, не звезда! Я забыла об этом!

Больше года не виделись, вроде успокоилась… Но вот он обнимает и целует в щеку – пронзает своим электричеством, которое не заземляет даже присутствие соглядатаев – хоть мужа, хоть подруги, хоть вообще посторонних, кто совсем не в теме.

Правда, «посторонние» для Эрика – понятие относительное. Шокировало, когда он вот так же поцеловал и приобнял землистую мымру, министерскую чиновницу небольшого ранга, которую как-то давно походя, без личного отношения припечатал: «Она как пустое ведро – чем заполнишь, то и гремит. Зато звучно, всем слышно». Обозвал так во время дружбы с Линой, а обнимался, когда она уже год как изучала – без успеха – науку расставания. И хоть эти двое обоюдно «тыкали» (Лина подслушала), интимность была явно делового свойства: Эрик реально предпочитал «плюфрешек» – тех, что посвежее. А тетка та что-то ему оформляла. И все равно Лину тогда укололо.

И сейчас приходится напрячься, чтобы не утонуть в «чуйствах»…

Лина осматривается. Кто сидит, потупив взгляд, кто разглядывает фрагмент стены, выложенный глазурованной разноцветной плиткой… Копия картины Матисса… Узнанная или нет – все равно притягивает взгляд.

– Кристина притча – это эпиграф к объявленной теме. Образцовый постмодернизм, – включается Ева. Знает, что пауза – как вино: передержишь – скиснет. – Маргинальная форма переселилась в центр. Будет видно впоследствии: одноразово или наподольше. Мы не станем рвать на части сочный кусок прозы, прочитанный нам. У меня внутри – звенит…

Ева бросилась на амбразуру.

Грамотно поступает.

Всякое новое нуждается в защите. Новичков бьют, новаторам ставят в пример их классические вещи… Инстинктивно, а не по злому умыслу часто затаптывает новизну тот, кто по жизни никак не связан с ее источником. Родственность, дружество – любая соотнесенность с производителем новизны помогает хотя бы задуматься над свежатинкой, а не отвергать ее с порога.

Везет Кристе…

–  Доскональное разбирательство претит справедливости …

Вот и Матюша подает голос за Еву. Значит, и за Кристу, с которой та объединилась. Только ли на этот вечер?

–  Пустые разговоры нарушают Путь , – подхватывает Криста.

Как ласково, как благодарно она посмотрела на Матюшу… И он…

– Олени считаются благородными животными потому, что, когда находят пищу, сзывают друг друга криком. И считать их просто зверьем совершенно непозволительно! – выпаливает Криста и, словно испугавшись своего порыва, надвигает на глаза козырек бейсболки.

– Ну, пинг-понг устроили… Конфуций вместо мячика… – притворно сердится Ева.

Явно же довольна, явно гордится своей протеже.

Лина сосредоточивается. На лице удерживает маску, изображающую полное внимание и понимание, а на самом деле нисколько не следит за дискуссией. Говорят умно и рьяно, и на этом фоне хорошо думается о своем. То есть процесс мышления идет легко, но ни к чему хорошему он как раз и не приводит.

При чем тут я?

Уеду снова – и опять про меня никто не вспомнит. Ни один…

Игумнов записал в свои ряды, для счету… а дальше что?

Слеза вот-вот набухнет и скатится в кусок агнца на большой белой тарелке, которую Лина выхватила из рук Евиного помощника.

И уж совсем захотелось реветь, когда нечаянно подслушала разговор двух сегодняшних «именинниц».

Ева:

– Я тут подумала, а почему бы мне не засветиться в твоей газете… Можно отрецензировать, например, кантату на стихи Хлебникова… Вот, кстати, мой диск, послушай…

Криста (слишком готовно, показной радостью заглушая явное неудобство):

– Конечно! Только знаешь, я сама не могу написать – не моя епархия… А кто? Нужно имя, чтобы у нас пробить материал.

– Ну, если трудно, то и необязательно… Мне просто в голову сейчас пришло… Да любого возьми из присутствующих.

Криста послушно оглядывает гостей и – эврика! – нашла:

– Наверное, Матвей подойдет.

Он как раз приближается к дамочкам.

И конечно, берет диск.

И конечно, соглашается.

А я?

«Уйти бы сейчас», – грезит Криста после своей покорности. Ева-то обронила просьбу – бросила зерно в унавоженную дружбой почву – и пошла дальше сеять, а я…

Эх, только появились человеческие отношения – тут же они входят в разнотык с производственными.

– Зачем пообещала? – бормочут губы, глаза же ищут, куда бы скрыться. По-английски уйти? Нет, неудобно, вдруг Ева как-нибудь не так истолкует… То есть именно так…

Куда, куда деться?

Тьма кромешная за огромными, в пол, окнами…

Где тут ближайшая дорога, как до метро добираться? Эх, надо было заранее узнать…

Но я же не преступница, чтобы предусматривать путь отступления.

Тогда уединиться бы хоть на пять минут.

Дом огромный, но и гостей много. Разбрелись, каждый с кем-то… Все укромные углы заняты, остается… туалет на первом этаже.

Не замечая, что все еще держит бокал вина, Криста заходит в найденное убежище. Водопад в унитазе делает неслышным ее громкое отчаяние.

Что я наделала! Зачем согласилась? Пообещала…

Наш орган не любит нештатников. Печатаются в основном те, кто на зарплате. Кого можно и направить, и поправить, и подсократить без лишних мерехлюндий.

Как пробить Матвееву статью?

Может, он и не напишет? Уедет, забудет?

Мысль не успокаивает. Будет только хуже. Себя не обмануть: любое обещание – отклонение от гармоничного состояния. Как маятник колеблется, пока не вернется к перпендикулярной оси, так и она не будет спокойна, пока не сдержит данное слово.

Тем более что Ева не давила, не настаивала…

Я сама, сама…

Дверь дергают, неузнанный тусклый голос просит: «Подождите меня!»

Исправив в зеркале кривоватую улыбку на нейтрально-доброжелательную, Криста выходит на люди. Толчок в плечо. Игумнов шмыгает внутрь гостевой уборной, на ходу расстегивая ремень. Ему не до церемоний. Повторяет, прежде чем скрыться: «Без меня не уезжайте!»

Значит, уже расходятся! Уф…

Вон Лина и Матвей прощаются с хозяйкой…

Кристины глаза начинают блестеть, и натужная маска (заметно для наблюдательной Евы) расправляется. Как будто с лица смыли обильный, старательно, но непрофессионально наложенный макияж.

– Ты тоже? – Ева заодно целует и Кристу. – Их до метро подбросят. Тебе подходит?

– Нас уже и так четверо! – трусовато шипит Лина, ни к кому не обращаясь.

Лина… Не подошла за весь вечер ни разу, издалека кивнула – и только. Привычный модус вивенди тех, кто ни с того ни с сего наобещает с три короба и не сделает ничего. Прочитала ли она посланные ей статьи, что о них думает? Ну скажи по-человечески: не понравилось то, что пишешь… Или у нее просто не получилось «бесплатно пропагандировать»…

Откройся, объяснись – самой же легче будет…

Эх, про других все понимаю, если б про себя так же!

– Ничего, потеснитесь. «Порше Кайен Турбо» вынесет и пятерых. – Обнимая Кристу, Ева спускается по ступенькам во двор и поворачивается к Эрику, уже стоящему возле машины: – Вы сядете на переднее кресло, а она вам на колени. Не раздавит?

Сохраняя молчание и непроницаемость лица, Эрик ловко-небрежно ныряет в авто и придерживает дверцу.

Значит, согласен?

Но теснить незнакомую знаменитость не хочется и оставаться тоже…

Криста медлит.

Все уже расселись, машина урчит, передняя дверь все еще распахнута.

– Не бойтесь, он только на бумаге пьет кровь младенцев! Вообще-то он предобрейший! – из нутра салона кричит Матвей.

«Я и сама знаю, что именно на бумаге, – комментирует про себя Криста. – За слово свое ваш Эрик ничем не отвечает».

Осудив, возвысилась. Теперь как-то легче лезть в машину.

Криста пригибается, но мало – голова задевает о потолок и бейсболка сползает набекрень. В тесноте не поправишь – приходится сдернуть ее с головы, сжать в левой руке… Правая тоже при деле: упирается в потолок, чтобы тело не потеряло равновесия. Ягодицы сжаты и напряжены… Растрепа и недотепа…

На заднем сиденье негромко переговариваются Игумнов с Матвеем, Эрик молчит сообразно своему статусу, а Криста всматривается в дорогу: скорей бы метро! Завидев зеленый глаз светофора, как бы заигрывает с ним, пытается уговорить, чтоб потерпел, не желтел, а если кокетство не удается, сокрушается до следующего перегона, до следующего дорожного подмигивания.

Попутно пытается вспомнить свое выступление – вроде не провалилась? Закрепить бы успех хоть в себе самой, собственную самооценку повысить, но… Проваливается в целик самоедства, царящего в ее душе.

Да еще в вагоне метро Эрик зачем-то сует свою узкую, элегантно-лаконичную визитку с литературным безотчестным именем и семизначным номером телефона. Скорее мобильный, чем домашний…

Украдкой от всех…

Сон смывает тревогу. Крепкий сон без просыпаний и всяких там видений. Под равномерный аккомпанемент дождя. Пусть на небе кто-то напоказ плачет, Криста ему сочувствует, но сама – нет уж, не добавит влаги.Теоретически понятно, что если у кого-то беда, то для сколько-нибудь эффективной помощи лучше всего сохранять спокойствие. Именно спокойствие, а не равнодушие: безразличное сердце не может отыскать в мировом мыслительном океане и вытянуть из него идеи для полезного участия. Для соучастия.Только крепкая человечность способствует гениальным прозрениям. В чем ей может помешать лишь чрезмерная, неконтролируемая чувствительность.Так что по дороге на дежурство Криста фиксирует и удерживает в себе именно хладнокровие.Действуем по обстоятельствам. Как говорится – работа покажет.Она и показывает. «Вам письмо», – маячит на персональной компьютерной страничке. Матвей уже прислал эссейчик о Еве. Ночью, что ли, писал? Неважно. Классно сработано и с пониманием газетного формата.От этого не легче. Высокое качество – еще одно препятствие для прохождения материала. Парадокс, но это так.Теперь ясно: проблема сама собой не рассосется. Пока она не решена – гармонии не видать. Если б шеф был на месте, то заявить бы нестандартный материал в сегодняшний номер – и могло бы проскочить.Бы, бы…Хоть бы в понедельничной газете у отдела не взяли полосу под рекламу.Нет, не сцапали.Все вроде бы складывается идеально, то есть форс-мажорно: народу нет даже на нормальную отдельскую летучку с рассадкой вокруг замзавши, сотрудников хватит только скомандовать: «На первый-второй – рассчитайсь!» Фотослужба забраковала снимок, самолично сделанный автором рецензии на спектакль. Так что картинками место не заполнить…– У меня есть отличное эссе!.. – победно-хвастливо объявляет Криста, с дрожью ища взгляд сегодняшней начальницы.Ну, поймала колючку.– Это у тебя в провинции учат такому самохвальству? Скромнее надо быть, деточка! – поучает замзавша, сосредоточенно выговаривая каждое слово. Себе пытается доказать, что вчерашние градусы уже выветрились и новый допинг пока не требуется. Злятся алкоголики, завязавшие хотя бы мысленно.– Да это я не о себе… Это не моя рецензия… на диск авангардного композитора. Свежий принт, только что выпущен – так что с информационным поводом все в порядке, – кривит душой Криста. Не проверяла, считается ли изданием Евина запись. – В материале всего четыре тысячи знаков… Считая пробелы! – Криста протягивает заранее распечатанные странички. – Автор у нас привлекался… Знаменитый искусствовед с мировым именем…– Она мне объясняет! – одергивает замзавша, прочитав имя рецензента. – Что я, Матвея не знаю? Ты еще гусей пасла в своей деревне, а мы с ним уже первую бутылку виски распили!Матвей и выпивка? Она что-то путает…А «она» натыкается на скептическую Кристину морщинку, подсвеченную живым взглядом, и, раздувая из искры пожар, отказывается читать текст.– Звони всем обозревателям! Где бы ни были – чтоб к пяти часам обеспечили меня кондиционным материалом! – кричит барыня секретарше и, не вставая с кресла, наклоняется к нижнему ящику стола, выдвигает на всю длину и не сразу, но нашаривает, что нужно. Потом, после возлиянных манипуляций чуть не сверзившись на пол, поднимает красное лицо с налитыми кровью глазами: – Вы еще тут? Кыш отсюда! За работу!

Скоро десять вечера, а контрольную полосу все не несут… Криста уже третий раз собирается к верстальщикам – хотя бы помаячить перед их глазами. Может, сжалятся и отпустят ее с миром?Оттягивает поход. Сегодня вредная выпускающая. Упакована на все сто, а без оскорбленно-брезгливого лица никогда ее не видела. Всегда предъявляет себя в комплекте с обидой. Чем-кем недовольна? Вряд ли именно мной, но от этого не легче. Кто из нижестоящих прикасается к ней, тот и пачкается ее желчью.Криста снова смотрит на экран компьютера, где пока написано только три слова. Родила лишь заголовок очередной заметки, который все равно поменяют рирайтеры. В голову не приходит ничего путного, но и просто так, без дела, без мыслей сидеть очень уж муторно. Хотя что теперь торопиться… Маршрутку ждать почти бесполезно: пассажиров мало, а если эти опасные дребезжалки с безбашенными водителями еще ходят, то слишком редко, раз в час. На везение не рассчитывай… Придется, наверное, тащиться домой на метро, с двумя пересадками, через центр…Все-таки сбегаю еще разок…По пути к чаемому освобождению Криста заскакивает в туалет, чтобы сэкономить время потом, когда отпустят.Зачем прихватила с собой прозрачный файлик с Матвеевой статьей? Куда его пристроить? Не удерживается на бобине с туалетной бумагой, падает с крючка для сумок. В зубы его…Перед тем как закрыть дверь кабинки, Криста высовывается на скрип входной двери. Та самая выпускающая… Только когда дама пожурчала рядом, за тонкой перегородкой, и вышла в коридор, не подходя к умывальнику, Криста начинает расстегивать брюки…После тщательно моет руки – «за себя и за того парня». Поднимает голову и над раковиной в зеркале видит два обиженно-брезгливых лица: свое и Василисин профиль. Неслышно вошла, как лисица.Выходит, кислая рожа – это здешняя униформа? Все ее носят, без исключения. И я тоже.– Ну, как там было у Евы… – Приземистая Василиса даже не спрашивает, а свысока одаряет возможностью рассказать.– Вроде я отличилась… – удается произнести без вызова.Какой камертон помог Кристе настроиться на Василисину волну? Как будто распрямилась пружина, которая начала сжиматься еще вчерашним вечером.– А у Евы… – остраненно повторяет Криста хвост Василисиного вопроса. Сдерживает себя, чтобы не потщеславиться причастностью к чужому богатству. – У нее как всегда – высший уровень. С самого начала и до самого конца, когда шофер отвез нас домой. Пятерых: мы с Эриком – на переднем сиденье, Матвей с Линой и Игумновым сзади. Кстати… – Криста включает громкую сушилку, дожидается, пока та перестанет выть, и, выдержав приличную паузу, продолжает в том же духе, не совсем веря, что так уверенно, так высокомерно говорит именно она: – Матвей вот написал блестяще о Еве. По-моему, отличный материал для субботнего приложения. Если хочешь, могу тебе прямо сейчас показать. – Криста кладет сухую уже ладонь на прозрачную оболочку статьи, пристроенной на тумбочке возле раковины.– Ну, давай… Ничего тебе … – Василиса голосом и взглядом выделяет «тебе». Доходчиво подчеркивает, что делает одолжение именно Кристе. – … тебе не обещаю… Почитаем… Оставив Василису пудрить носик или что еще там делают правильные женщины, Криста вприпрыжку спускается по широкой лестнице. Может, напечатает хотя бы в своем приложении к приложению. Добилась главности пока раз в квартал – самостоятельно выпускает интеллектуальный глянец о книжной отрасли… На последнем повороте из освобожденного, никак не мотивированного любопытства Криста останавливается и задирает голову: Василиса степенно шествует на самый верх, в пустыню с кабинетами главных начальников.

«Она отличилась! Жаль, я не видела, как было на самом деле! – мелькает у Василисы. – Да я… эту Кристу… – Она оглядывается. Никого на этаже. Мелко крестится, шепча про себя: – Прости, Господи! – Раскаянная мстительность проходит не сразу, ее излета хватает, чтобы еще подумать: – И Ева хороша! Мне, мне должна была поручить сольную партию. Пусть теперь пеняет на себя».

В кабинет главреда Василиса проникает бесшумно, как дым. В правой руке – заметка, свернутая тонкой трубочкой. Как хлыстиком постукивает ею по высокому голенищу сапога, чтобы обратить на себя внимание. Ефим, уставившись в столешницу, говорит по телефону, но приподнимается, услышав легкие ритмичные удары.

– Сиди! – негромко, почти только губами говорит Василиса. Но он ловит ее команду и возвращает поджарую задницу в кресло.

Василиса тоже садится.

Хотя до ее места в самом конце длинного дубового стола, перпендикуляром стоящего к Ефимову престолу, доносится только «да… да… хорошо…», наметанный глаз считывает еле сдерживаемое раздражение и явное несогласие.

Разъединившись с неприятным абонентом, Ефим вскакивает, бежит к Василисе и, прикладываясь губами к тыльной стороне кулачка, держащего трубку из бумаги, сетует:

– Наш олигарх вызывает. Самолет через час. Извини, кризис. Может, удастся отспорить пару штатных единиц… И так уж насокращал людей. Не сердишься? – Он заглядывает Василисе в глаза. – Что тебе привезти из Лондона? Вернусь через пару дней.

Она ничего не говорит.

Молчание – это прием, конечно. Помогает, когда сказать нечего. Не жаловаться же, что из-за намеченного свидания напрасно задержала няню, напрасно использовала отговорку насчет дежурства – через два дня надо будет для мужа что-то новое выдумывать…

Удается держать чуть высокомерную паузу: нельзя разрушать нечаянно найденный, но такой выгодный образ домины. И насчет подарка тоже лучше не подсказывать. На свободе его фантазия будет щедрее.

– А у тебя дело? – Ефим как за соломинку хватается за Матвееву статью. Берет ее из обцелованной руки, быстро пробегает глазами и сразу подписывает в печать. – Извини-извини. Подвезти? – ненастойчиво предлагает, глядя на часы.

И хотя Василиса мгновенно соображает, как можно использовать время, высвобожденное от свидания (по пути к частному аэродрому владельца газеты есть уютность старой восстановленной церковки), но все же отказывается. Нельзя впускать шефа в тайный сегмент своей жизни. Не сегмент даже, а изолированный слой. И хоть возник он не так давно, незадолго до прихода в газету, но быстро переместился в глубину. Как самый важный, самый секретный и самый не связанный с наземной постройкой. Ничего из прошлого и настоящего в эту святую глубину не просачивается.

От прошлого, впрочем, она отгородилась на первой же исповеди. Честно рассказала батюшке, как между первым и вторым замужеством поиграла роль Дневной Красавицы (Бунюэль, Катрин Денёв) на рижском пляже.

Повеселилась тогда…

Наносила на лицо боевую раскраску, раздевалась до мини-бикини телесного цвета и садилась на отшибе в позе Иды Рубинштейн с портрета Серова: опорная левая рука чуть сзади, вполразворота, ноги перекрещены и взгляд… Мышеловка с ебом в глазах вместо сыра. Мгновенно слетались самодовольные козлы, не ведавшие, что их роль – второго плана и даже кратковременный контракт не предусматривается. Мужики, хоть и самые испорченные, привязчивы. Сразу норовили породниться, оставить отпечатки губ на Василисиных небольших, но изящно-энергичных холмиках. Она не поощряла, а они принимали простую брезгливость за гордую сдержанность. Еще больше распалялись.

Наскучило. На второй – или на третий? – день. Забылось. Отмолила этот грех, как и другие….

Теперь все по-другому… Теперь есть, что защищать.

Постройка, которая на виду, то есть семья и служба, должна быть прочной, чтобы посторонние не могли попасть в подземелья, где окопалась Василисина вера.

Семью обустроить нетрудно.

Второй раз замуж Василиса выходила осмотрительно. Наметила тройку кандидатов, заинтересовала их и выбрала в итоге неамбициозного фотографа. Мастер. На пятом месяце беременности, когда врач уверил, что все в порядке, обвенчались. Герка терпеть не может тусовки, любит свою профессию и – естественно – обожает жену и смышленую дочку.

И со службой пока все, как планировала. Освоившись в газете, быстро сообразила: не будешь подниматься вверх – вылетишь. Взяла дело в свои руки, но не в свое сердце. Не хватало еще его предательского действия: того пожалей, об этом подумай… То нечестно, это безнравственно… Не надо ей даже шепотка пятой колонны.

Исподволь собирала информацию о тех, кто на пятом этаже. Устную и интернетовскую.

О том, что главред млеет от черных ботфортов и ненавидит брачные узы, с презрением написала в ЖЖ юзерша под ником «good girl», побывавшая буквально месяц его зарегистрированной женой. Значит, высокие черные сапоги… Учтем… Современному уму достаточно и такой малости, чтобы понять то, что человек, может, и сам еще не осознал.

Правильно догадалась.

А дальше – дело несложной техники. Моментально сменила имидж и тем самым как бы раздвоилась. Вере нисколько не противоречит. Актриса же не является на свидание к Богу в гриме и одежде Дамы с камелиями. И при этом может быть истинно верующей.

Так и Василиса.

Жесткая леди ходит на службу, а прежняя скромница в шелковом платке, длинной юбке и водолазке (все в бежевых тонах от Бёрберри) – на исповедь.

Премило все-таки совсем не зависеть от мужчины. Замуж за него не хотеть, в любви не нуждаться, на оргазм не рассчитывать…

И со статьей вон как подфартило. Дуриком вроде… Да нет, без Высшего Промысла не обошлось. Наивной Кристе брошен кусок. Теперь не посмеет сказать, что я действую именно против нее.

Не от меня зависит, как у нее все сложится.

А я…

Прости, Господи…

Теперь можно начать и наступательный бой, ведь как ни крути – место в ежедневной газете престижнее, чем в приложении. Там-то все возможное завоевано. Это все при мне остается, закреплюсь еще и на Кристином месте, а оттуда до кресла ее шефа почему не дотянуться?

Стюардесса терпеливо катит тележку со свежей прессой мимо Матвеева кресла.

Господи, с какой жадностью он останавливает ее движение, перебирает газеты, докатившиеся до их двадцать второго несчастливого ряда, и криком, с визгливыми нотками – Лине стыдно! – добивается, чтобы ему достали Кристину газету – хоть у других отняли, ему по работе нужно! Он, который презирает массовое зомбирование! Не разрешает вносить в дом презренное чтиво и даже включать в своем присутствии телевизор!

Каждую полосу нервно проглядывает… По незнанию. Не может же быть ничего интересного для него на страницах бизнес-новостей с их непонятными диаграммами и таблицами! От нетерпения отрывает кусок, роняет на пол глянцевую тетрадку субботнего приложения, вложенную внутрь…

Что ищет?

– Уф! Напечатали! – вслух шепчет муж с кулацкой радостью. Мол, это мое и только мое!

Лина пытается заглянуть в текст хоть через Матвеево плечо, но он резко поворачивается к ней спиной. Опираясь на подлокотник между ними, разваливается в кресле по диагонали, вытягивает короткие ноги – до прохода достают только ботинки. О них тут же спотыкается спешащая стюардесса, но, благодаря навыкам, удерживается и даже капли не проливает из стакана с водой, который несет кому-то из передних. А Матвей так погружен в чтение, что не замечает чудес эквилибристики.

Муж долго пребывает в самолюбивом измерении. Лине приходится самой вытаскивать из-под него пряжку, пристегивать его ремень… Самолет выруливает на взлетную полосу, разгоняется, взлетает, а он все не откладывает свою разлюбезную газету.

– На, посмотри, – нарочито небрежно предлагает муж наконец.

Заметка, подписанная его именем, занимает подвал мелованного воскресного приложения. Лина проглатывает ее за пять минут. Наверное, Матвей прочитал ее не меньше двух раз и потом еще возвращался к выбранным местам… местам из переписки с Евой… через мою голову…

Написано отлично. Текст так и летит. Но с первой строки Лине становится не по себе, а в конце так совсем жаба душит.

Почему о Еве, а не обо мне?!

За мой счет!

Она всегда мне дорогу заступает!

Отталкивает, чтобы занять мое место в искусстве!

А может, и в семье?!

Линина мысль летит вниз, туда, где копошатся завистливые, ревнивые червяки. Несется с такой скоростью и силой, что, кажется, утягивает за собой самолет: он перестает набирать высоту и вот-вот сверзится с белых облаков на черную землю.

И тут все же начинает действовать инстинкт самосохранения. В голове мелькает: Матвей ни при чем… Он – муж. Мало толку, когда близкие родственники хвалят друг друга…

Ничего, кроме срама, из этого не выходит…

Стремительный поток замедляется, но препятствие обходит: «Пусть муж! У нас же разные фамилии! Я-то делала с ним пространное интервью! Наберешь его имя в «Яндексе» – первые же ссылки именно на эту беседу».

Лина изворачивается, чтобы прямо в лицо Матвею бросить слова, облитые горечью и злостью.

А он… он такой размягченный, довольный, по-мужски непосредственно ждет похвалы.

Поперхнулась и… проглотила ядовитую филиппику. Даже улыбку сумела приклеить к губам, превознося рецензию. Знает же, что изощренный в жизни искусства муж в житейской ситуации не отличит подделки от подлинника.

Ева, она одна во всем виновата. Притворилась подругой, чтобы к Матюше подобраться. Якобы для помощи написала на мои стихи ораторию, а на самом деле – просто ловко использовала мое имя…

И мое тело пыталась употребить, но я ей не далась!

К приземлению в Цюрихе досье на Еву распухает… Посадка проходит мягко, а потом Линино внимание воленс-ноленс переключается. Самому Матвею, как обычно, лень сосредоточиваться на приездной процедуре, раз рядом нянька.

Паспортный контроль они проходят быстро, а грузчики действуют еще проворнее: пока Лина ищет, куда подают багаж с московского рейса, пока раздобывает тележку, их чемодан уже плывет по последнему витку. Лина со всех ног – швейцарцы шарахаются от нее в сторону, недоумевают, но не бранятся – кидается к своим баулам, боясь, что их заглотит аэропортовское чрево. Так было бы в Шереметьеве, но здесь специальный работник снимает вещи, не взятые хозяевами, ставит их на пол и охраняет до востребования.

Теперь на вокзал, рассекая тележкой неторопливые потоки пассажиров: надо успеть на поезд, который без пересадок довезет их до дома.

Добежали. Тяжеленные чемоданы, набитые книгами, приходится взгромождать на вторую полку багажного отсека. Одной так трудно, не сорвать бы спину, но Матвей не догадывается прийти на помощь.

Вблизи нет свободных мест. Садятся в третьем ряду, спиной к выходу. Всю поездку, вместо того чтобы не отрывать глаз от заоконного порядка и чистоты, пропитываться здешним спокойствием, Лина на каждой остановке высовывает голову в проход, изворачивается, чтобы присмотреть за своим добром. Хотя и знает, что здесь не стибрят. Это-то проверено: как-то Матюша, уже вернувшись домой, вспомнил, что желтый пуловер с зеленым крокодильчиком забыл на спинке стула в кафе Кунстхауса. Лина еле успела до закрытия туда смотаться – сияет солнышко на месте, никто не позарился на чужую собственность. Зонтик можно оставить при входе в супермаркет, тяжелую сумку не тащить в туалетную кабинку…

Но переучиваться, терять бдительность опасно: на родине можно все проворонить. Правда, Матвея туда совсем не тянет. Оформят ему постоянное место, и не видать ей больше родной Москвы…

В ночь с пятницы на субботу сон особенно сладок. Понятно почему: отключен провод, по которому идет нервное электричество с Песчаной улочки на Крылатские холмы, то есть от газеты к дисциплинированной Кристе. Или наоборот, от Кристы к газете…

В другие дни, даже если нет ни дежурства, ни барского каприза замзавши, ни внезапной обязаловки (скоропостижной кончины русского или международного випа, незапланированной презентации, просто дыры в полосе…), – все равно она чувствует себя под напряжением.

Но в это свободное утро Криста открывает глаза, когда еще густая, но, конечно, не полная, не загородная темнота за окном только-только начинает разбавляться рассветом. Прищурившись, Криста вглядывается в цифры будильника. Вроде без чего-то восемь.

Ну и отлично. Выспалась.

Ночь была из лучших. Семь часов полной отключки без тех безнадежных, пугающих просыпаний, когда вертишься с боку на бок, головой забиваешься в подушку, пробуешь читать, телик включаешь, но сон не приходит, а время стоит на месте. Мир застыл, и мысль в ступоре. Страшно…

Не сегодня.

День без спешки хочется и начать необычно.

Стоя на ковре уже без ночной рубашки, но еще не одетая, Криста сцепляет руки в замок и резко выбрасывает их над головой. Потягивается до хруста… Втягивая живот, обхватывает талию обеими руками. Чуть надавить, и пальцы соединяются. Средние, не указательные, но и это бодрит.

Криста похлопывает себя по бедрам… Награда за то, что вчера сдержалась, схрумкала только одну вафлю и больше на кухню ни ногой – в результате приятная упругость, подтянутость всего тела, и есть сейчас совсем не хочется. Никаких гастрономических мечт…

А чего охота?

Желания еще не проснулись, а ноги привели в кабинет, рука сама, без осознанной команды, опускается под стол и нажимает кнопку компьютерного блока. Тянет опробовать обновку.

Впервые в жизни покупала без нервотрепки. Все Ева… Прикомандировала помощника, вдвоем с Джазиком съездили на «Горбушку», выбрали серебристую «Сонечку» с диагональю семнадцать и установили со всеми возможными девайсами. Хоть киношку смотри.

Экран почти мгновенно отзывается, оживает, на рабочем столе – приятная глазу голубизна и никакой картинки… Надо будет выбрать… Пока же проверим скорость Интернета. И тут все отлично! Ну-ка, что в родной газете?

Просто из любопытства – своего ничего не написано и даже не залежалось – Криста проглядывает отдельскую полосу и переходит на приложение.

«Их идиоты» о новом фильме братьев Коэнов, «Нашпигованный звездами» о фестивале арт-хаусного кино… Длинный столбик материалов с маленькими фотографиями катится вниз. И вдруг в середине – сверк! Улыбка Евы! Справа от нее – выделенным шрифтом: «Искусство трогать». Начало Матвеевой заметки!

Раскрыв полный текст, Криста читает внимательно, слово за словом. Вроде без искажений… Не верится… Может, все же подсократили? Вызывает «статистику». Все четыре тысячи тридцать три знака с пробелами на месте. Василисе не пришлось трудиться.

Ева еще не знает!

Криста цапает телефон. Но в новом Евином доме новый номер. Он пока не помнится. Приходится встать из-за стола, найти сумку, порыться во внутреннем кармашке. Как назло, рука выуживает не то: паспорт, корочки служебного удостоверения (выдали в первую же неделю работы, не мытарили испытательным сроком), длинную узкую расческу (не входит в косметичку, покоящуюся в недрах), не включенный еще мобильник… В его прочной памяти хранится Ева, нажми – и вот он, ее голос… Но от души не поболтать при тиканье счетчика, пусть невидного и неслышного. Денежка-то идет. Экономя на себе, обеспечиваешь щедрость по отношению к другим и собственную свободу.

Пальцы все еще никак не нашарят записную книжку, а взгляд скользит по не освещенному восходом циферблату будильника.

Криста всматривается.

Глазам не верю!

Без пяти восемь!

Выходит, по ошибке вскочила так рано.

Непривычно… Никогда и не планировала раннеутреннюю работу. Как бы сильно жареный петух ни клевал, все равно знала – засветло ей не встать. Пробовала не раз.

А тут само собой…

Еве в такую рань и звонить бесполезно, она ночная сиделица, разбудишь – еще и прибьет спросонья… Да и лучше бы, гораздо правильнее, если бы она сама как-нибудь узнала. Сообщать такую новость – все равно что напрашиваться на благодарность.

Довесок в шестьдесят минут при Кристиной занятости – как нечаянный кусок хлеба в блокаду. Порачительнее бы с ним…

Снова в постель? Глупо транжирить такой бонус.

Тогда что?

Криста идет на кухню и, не включая радио, в непривычной тишине – без музыкального или говорильного фона – не торопясь заправляет кофеварку, чистит и трет морковку, а мысли сами летят туда, где давно копятся ее профессиональные мечты. Запрещала себе даже экскурсию в эту чудо-страну, а вот возьму и поживу там!

Заслужила. Сумела не только по-бурлацки тянуть рабочую лямку! Сделала шаг в сторону – и расстрела не последовало!

Это же прорыв!

Ева живо сочинила, Матвей живо описал, и я… я живо пристроила!

Теперь, как только замзавша скажет: «Не формат», я ей, как в суде: «Прецедент есть». И он доказывает, что не обязательно все оценивать через губу. Слишком легкий это способ возвыситься над сочинителями. Заявить, что книга, спектакль, фильм неинтересны, обругать кем-то сделанное может любая, самая невежественная моська. …Знать, она сильна, что лает на творца…

Свысока и со стороны – позиция, ничего не дающая ни потребителю искусства, ни производителю.

Работаю, по сути, без права на самостоятельную оценку. Формат нашей газеты – это иронический стандарт, мол, всё и все негениальны. Но гениального-то всегда, во все времена – одна десятая процента в лучшем случае, бывают времена даже и подлей. Доля процента, и ее почти никогда не угадывают журналисты с критиками.

Если на летучке твою статью не обозвали на букву «г», считай – отличился. Держат в черном теле якобы для того, чтобы старались, чтобы неленостно трудились. Так-то оно так, но у этой луны есть невидимая сторона. Ведь хвалить никем еще не оцененное – большой риск. Чтобы пальцем в небо не попасть, нужны знания, в предмете разбираться надо, вкус иметь…

А где все это взять?

Только за один материал замзавша погладила меня по, а не против шерстки. С добродушием (результат редкого у нее равновесия между тем, сколько выпито и сколько хотелось) повторяла каждому, кто заглядывал в отдел: «Послушайте, что Криста написала! „Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?!“»

Ну, тут просто срезонировало. В себе она эту тьму прочувствовала.

И не обязательно ей знать, что я всего лишь к месту процитировала евангелиста Матфея.

Говорят, кризис поможет провести ротацию кадров… От невежд избавиться…

Вдруг меня на место замзавши передвинут… Вот бы…

В середине дня Ева сама объявляется. Есть между нами связь, есть…Звонит, как всегда, на ту минутку, которая у нее не имеет размера. Подчиняет себе все, что хочет, и не боится неудачи. Во всяком случае, время под нее прогибается.– Улетаю на днях. Нужно по делам в Америку. Вернусь, повидаемся? – планирует она с такой свободой, которой у Кристы нет, даже когда ей нужно в булочную.Но так хочется научиться ее залихватскости… И, не дождавшись удобного повода, Криста выпаливает:– Купи сегодняшнюю газету!Хорошо хоть, что удается сказать не слишком хвастливо.Ева вмиг схватывает, о чем речь, и реагирует точно так, как хотелось бы Кристе:– Напечатали? Это победа. Твоя заслуга.И хотя губы Кристы бормочут скромно-лживое «да я тут ни при чем…», внутри восстанавливается ликование, которое посетило ее утром во время путешествия в страну иллюзий.А Ева больше не возвращается к публикации. Разве что косвенно, заговорив о Лине с Матвеем. Оказывается, они сегодня улетели в свой Цюрих. Евин шофер отвез их в Шереметьево.– Какие-то странные стали…Вроде обычный зачин обычного женского разговора, в котором из всех оттенков слова «странный» выбираютcя только негативные и оно никогда не используется в чацком смысле: «…а не странен кто ж? Тот, кто на всех глупцов похож».Но нет, у Евы и тон не сплетницкий, и сбор информации скорее адвокатский, чем прокурорский… Удивительно, как она балансирует между высокомерным «не больно-то и надо» и униженным «мной пренебрегли». В ее интерпретации нет ни того ни другого. Каждый имеет право на сердечную тягу и на неприятие.Оказывается, Матвей еще на Салоне уговаривал Еву с Павлушей прийти к ним в гости, а потом раз – и пропал. Оба ушли в несознанку.– На их автоответчик наговариваю приглашение, зову к себе – мне-то все равно, на какой территории встречаться. Нет отклика. Жду… Знаю же, скоро улетают. Вчера, наконец, сталкиваемся нос к носу на конференции. После заседания зовут к себе. И Василису зачем-то прихватывают. Ну, думаю, ладно…– Так ты знала про статью? – потускневшим голосом перебивает Криста. Не хватает самообладания, чтобы скрыть разочарование.– Успокойся! Не знала! – резковато отвечает Ева. – Откуда?– Неужели Василиса не проговорилась? – уже совсем по-простецки спрашивает Криста.– А она-то тут при чем?Криста сжимается, молчит. Не хочется делиться лаврами первопечатника…– То-то Василиса с Матвеем была как-то необычно… – Ева мешкает, честно ища слово. И едкость растворяется старательной точностью: – Забавно почтительна… Да брось, это не важно. Ну, так мы едем. У «Алых парусов», что на Бронной, просят притормозить. Паркуемся. Матвей, естественно, ни с места, а Лина бежит в магазин. Значит, они заранее не готовились к нашему визиту. Я из солидарности иду с ней. Вижу, торт берет и к кассе… А есть хочется. И мне, а уж мужикам – точно. Ну, сама набираю всякой всячины, готовой, полуготовой. Приезжаем – я сразу на кухню. Так Линка даже там со мной не осталась наедине. Хлопочет, бегает туда-сюда без всякой на то нужды… В общем, странно все это… Ой, меня тут зовут, опаздываю! Ну, пока! До встречи…В воскресенье Криста с азартом мчится на работу, буквально летит, так как Хорошевка редкостно пустынна, а маршрутный уазик еще в Крылатском забит под завязку и не спотыкается о взмахи попутных пассажиров.За довольно спокойное дежурство она успевает соорудить пару информашек, которые подписывает прозрачным псевдонимом «М. Кристалинская». Как привет отцу, который собирал виниловые диски с записями безголосой, но душевной инженерши и слушал глуповатые песенки, особенно когда мать заводила свою привычно-ругательную пластинку.За обедом Криста сочувствует коллеге из рирайтерского отдела, который при всякой встрече начинает канючить: «Ой, меня сократят!» Как будто именно над ним висит дамоклов меч.– Тебе хорошо, ты – незаменима, – льстит он, и Криста чуть напрягается, чтобы нечаянно не выпустить наружу уверенную радость. Отдавало бы самодовольством. А нужно сдержанно и с достоинством принять заслуженное подношение.Чувствует себя королевой.В понедельник на летучке заявляет четыре полноценных материала, заказывает фотографов на две премиальные тусовки и как должное принимает освобождение от следующего дежурства.Ее здесь ценят…Вторник пролетает незаметно, в муках творчества, а днем в среду, когда до вернисажа в Третьяковке остается всего ничего, шеф вдруг сам звонит, не через секретаршу. Просит прямо сейчас заехать в контору. Голосом, с которым не поспоришь.Ну что там еще?! Вот всегда так! Своим чутким руководством отрывает от срочного дела.Опоздаешь на презентацию – пропустишь главную фишку для репортажа. А вдруг хеппенинг какой приключится? Типа того, что пятидесятилетняя спонсорша нового проекта выйдет к микрофону в маске-самоделке с длинным носом или спляшет канкан, кокетничая тонкими щиколотками. Претензия на концептуализм. На пионерлагерном уровне…– Я очень доволен твоей работой, – говорит шеф, заставив Кристу сесть на стул.Она радостно, открыто улыбается. Никакого предчувствия.Шеф опускает глаза и говорит как по бумажке, как заведенный, как… Не торопясь, но и не оставляя зазора между фразами.Никак не вклинишься.Начинает с главного: «Я вынужден тебя сократить».Приговор. Кому? Кристу прошибает пот.Ой, она же в однотонной рубашке из крепдешина…Чтобы скрыть расплывающиеся подмышки, Криста крепко прижимает локти к телу. Напрягается.Вот-вот во впадинах захлюпает…А как же теперь поиски отца? Где взять деньги? И на фотку мою он уже никогда не наткнется…Мысль острым ножом входит в тело… Тронешь, попытаешься ее вытащить – умрешь…Инстинктивно больше не думает о главном.Слышит каждое слово, но запоминает только то, что хоть как-то врачует уязвленную гордость.– Если все наладится, возьму тебя обратно… – без выражения гундосит шеф.Бедный, как ему неприятно…– …И при любой возможности буду тебя привлекать… Твоей колонки больше не будет…По периферии сознания проходит самое обидное: на ее поле будет теперь пахать Василиса со своей помощницей. С прохладцей, видимо. Вместо одной – двое…Зато четко запоминается сожаление, похожее на извинение:– Не мое решение. Я бы предпочел работать с тобой.Шеф поднимает голову и сразу ее опускает, споткнувшись о непонимающее доверие Кристы.На ее лице – надежда… Ты мужчина, ты меня защитишь… Опаляет…И хотя тут не делают поблажек слабому полу, тут одни только сослуживцы, ему явно не по себе.Но дело есть дело:– Получишь трехмесячную зарплату, подпиши вот…Благодарная за то, что шеф избавил ее от унизительной необходимости задавать вопросы «за что?», «кто вместо меня?..», заранее на них ответил, Криста в сомнамбулическом оцепенении, с прижатыми локтями («Надо скрыть, спрятать пятна под мышками!» – повторяет про себя) дотягивается до бумаги пальцами, не читая, пишет внизу, где галочка, имя и фамилию четким почерком, так и оставшимся детским. Законсервировался почерк, ведь еще на первом курсе перешла на компьютер.Кончик языка высовывается, как будто старательность может быть вознаграждена и приговор отменен.Нет… Нет чуда.Шеф быстро обменивает письменное согласие Кристы на незаполненный обходной листок и встает. Он свое дело сделал.Надо выйти из кабинета.Вышла.Взгляд напарывается на родные стены… на бывшие родными стены… на потолок с мигающей лампой дневного света, на пальму в кадке, живущую, несмотря на окурки, которые каждый день втыкают в ее землю… Ей тоже, наверное, больно…Это все отняли?!Как женщине, лишившейся ребенка, тяжело видеть чужих детей, так и Кристе…Воздуху не хватает. Она судорожно вдыхает дым, пыль, запах чужих духов, чужих теперь мужчин и женщин… Запомнить, удержать в себе хотя бы это…Если в вагоне метро вдруг кажется, что все на тебя смотрят, утыкаешься в книгу. А что сейчас почитать?В руке – бегунок, первым пунктом – отдел кадров.Криста быстро-быстро перебирает ногами лестничные ступеньки, от стыда пряча взгляд.Стыдно, что уволили.Стыдно своей совсем недавней самонадеянности…За все стыдно, стыдно, стыдно!Дверь закрыта, на дерганье не поддается. Крепко заперто. Нет кадровика.На другие пункты у Кристы нет сил.Мимо проходит выпускающая. Мазнула презрительным взглядом. Кажется? Но точно не поздоровалась.Она уже знает…Все здесь знают…Тут не получается хотя бы купировать приступ самого черного отчаяния. Тут утонешь…Опустив голову, скукожившись, Криста бежит на улицу.Вскакивает не зная в какой троллейбус.Скорчилась на одиночном сиденье и сухими глазами смотрит в окно. Магнитофонный голос обновляет остановки.А на дороге, в городе, в мире все по-прежнему…Не меняется ничего, когда прихлопнули какую-нибудь бабочку.

В Нью-Йорке Ева уже сделала все из намеченного. Как-никак, тут поживее, чем в Европе. Тут будоражит, подстегивает… Главу диссертации написала, с деньгами поработала. Пришлось сконцентрироваться: новое цунами предчувствовала. Не знала, конечно, в каком месте теперь хлынет, но на всякий случай разукрупнила вложения. Кое-что перенесла на азиатские рынки. По возвращении надо будет возобновить уроки китайского. Вместе с иероглифами в тебя как будто входит энергия. Не случайно же два года назад что-то подтолкнуло – с нуля начала учить китайскую грамоту…

И в то самое утро, когда они с Павлушей намылились в Майами – надо же поднакопить тепла перед возвращением в пасмурную, холодную Москву – бац! Банковский обвал. Рушится рынок акций вместе с немалой частью Евиного основнячка.

Стандартные, но ни в коем случае не суматошные действия занимают целую неделю. Мозг работает только на настоящее. Ни шага назад. Нельзя проматывать умственную энергию на сожаления типа «если бы раньше сделать то и то…». Да и вообще – эмоции забудь! Не пускай мысль шляться в ту сторону, где это самое болото «чуйств», поводок на нее надень. В конце концов, речь идет лишь о цифрах. Ну, стало на ноль меньше…

Пока даже стиль жизни можно не менять. На год вперед оплатила учебу детей: к дочери в Гарвард сама слетала, а к сыну в Берн направила Пола. Всякий раз приходится неприятно напрягаться, чтобы вступить с бывшим мужем даже в электронный контакт. Но надо. Сумела сохранить связь, чтобы не лишить Вовку отца.

Ради непрерывности контакта пообсуждала кризис. И правда любопытно: вдруг он что-то понимает в творящемся. Какое! «Это у них кризис, нас он не коснется!» Пока гром не грянет – русский мужик не перекрестится… Типичная реакция не только недалекого Пола, но и тех, кто у власти. Опасно.

Никто не понимает, что происходит, почему так случилось, надолго ли, что делать…

И со здешними зубрами переговорила: глухо. Что-то не похоже на рядовой системный кризис, которые происходят время от времени. Вниз-вверх – обычная динамика, поступательное движение экономической спирали.

Но на вопрос «почему?» все же есть убедительная версия. Два виновника. Первый – глава чикагской школы экономики Милтон Фридман. Сочинитель концепции свободной, нерегулируемой рыночной экономики. Насаждали ее жестко, не считаясь с гуманитарными мерехлюндиями.

Второй демон – психолог Дональд Евен Кэмерон, профессор из Института имени Аллана при Университете Макгилла. Этот еще в 1950-х годах удумал такое учение, что электрошок, разрушающий самотождественность личности, способен очистить психику пациента от ущербности, отбрасывая его в младенческое состояние. Вроде дарует вторую попытку…

Что имеем теперь в результате их идей? Свободный рынок, насаждаемый шоковыми методами.

У американской цивилизации исторические корни все-таки покороче европейских. Там уже было барокко, Просвещение, когда Новый Свет начинал с «чистого листа». Молодая социокультура, состязаясь со Старым Светом, пошла всем навязывать свои образ и подобие: мол, созидаем из ничего, из хаоса. Тоже ведь: кто был ничем…

А если это коллапс? Если прежнее навсегда рухнет?

Похоже на катастрофу без перспективы на спасение, потоп без праведника Ноя.

Кто-то спасется…

Бабка-дворянка надеялась пережить октябрьский кризис. Была уверена, что пролетарский бардак долго не продержится. А она-то выстоит и семью спасет. Припрятала бриллианты. Но… В начале голодухи велела верной прислуге снести пару серег в скупку. Выследили и обчистили. Все украли. Тогда бабуля вывезла семью на подмосковную землю. Питались тем, что вырастили. Бабуля дожила до восемьдесят девятого, ушла в конце депутатской говорильни. Успела обучить внучку искусству жить и не пенять на политику. Так и умерла, не поверив переменам.

«А! Буду на своем участке выращивать картошку!» – куражится Ева, вспомнив утро перед отлетом сюда, восход солнца…

Лучи были как пузырьки в шампанском. Взбудоражили. Она выскочила нагишом на крыльцо. Свет бьет прямо в глаза. Рука сама летит ко лбу и как козырек защищает от удара. Приноровившись, Ева оглядывает свои владения. С молоденькой яблони облетели последние листья, и на самой высокой ветке (на цыпочки встань – дотянешься) – светло-зеленый шар. Первый плод раннего материнства.

Ева с яблоком. Обнажена…

Никуда никогда не денется.

К американскому теплу Ева с Павлушей все-таки полетели. Из Нью-Йорка в Майами. На океанском берегу захотелось услышать музыкальную фразу, рожденную Кристой, ее «ал-ло-о-о». Голос мира, не управляемого, а всего лишь удобряемого финансами. Отравляемого…– Ева?.. – дребезжит в ухо.Плоховато слышно. Да еще и технический прогресс лишил мелодии. Нет «алло-о-о». Вместо него Криста вслух прочитывает имя, высветившееся на экране мобильника. Ни звонкости, ни модуляций. Не отвечает на первое «как у тебя?», а спрашивает про Евины обстоятельства. Подробности хорошо слушает.Когда и второе «как?», и третье остаются без ответа, Ева уже догадывается, знает, в чем дело. Бывший московский приятель, а ныне здешний туз говорил, что Кристина газета вообще может закрыться. Да и их Ефим в интернетовском интервью пощеголял отвязанностью: мол, каждый день увольняю по несколько человек. Цинизма теперь не скрывают, теперь это не стыдно. Распиная людей, осеняют себя и своих жертв словом «кризис».– Мне пришлось расстаться с газетой, – наконец выдавливает из себя Криста.Уже неплохо. Не униженно. И грамотно: не употребляет свое «я» в оскорбительном наклонении. С какой бы иронией ни говорилось: «меня сократили-выгнали», «мне коленкой под зад дали», – суть не скроешь: так говорит человек несамостоятельный, который низко себя ценит. Благородный уважает всех людей, но более всего – себя.Эх, не миновала Кристу сия чаша…И Ева тут же проговаривает все, что приходит в голову:– Издали я мало что могу… Тебе нужно срочно найти работу. Сейчас везде пойдут сокращения и банкротства. Журналистское место… Вряд ли… Но через полгода вообще придется соглашаться черт знает на что. У тебя же с английским нормально… Моя бывшая ученица держит курсы иностранных языков. Там неплохо платят… Алло! Алло!Тишина в трубке. Ева смотрит на неживой экран: батарейка… Чтоб ее! И Павлушка свою трубку оставил в номере. А ушли уже далеко, гостиницу не видно, впереди только береговая полоса, сзади – то же самое…Она разворачивается, делает два вязнущих шага и – стоп. Решительно снимает кроссовки, подвертывает брюки, чтобы свободно, не заботясь о набегающей волне, идти по твердой кромке песка. Лететь.Надо поскорее восстановить оборванную связь. Пусть на ум не приходит пока ничего конкретного в помощь Кристе, но хотя бы не усилить ее одиночество, брошенность – почти неизбежные чувства в ситуации распятия.

В конце ноября в Цюрихе вдруг – снег. Дождавшись ночи, валит уж совсем щедро, по-русски. Его мягкий шепот будит Лину, она встает и завороженно смотрит в окно, пока не начинает свербить в носу. Зябко в одной-то ночнушке. Быстро зажимает рот, чтобы своим «апчхи» не разбудить мужа, выпучив глаза, проглатывает чих и возвращается в постель, а согревшись, снова засыпает под просветленные белоснежностью мечты.

В Москву хочется…

Еву бы повидать…

У Игумнова потусоваться, проект какой-нибудь забацать…

Но уже с рассветом в комнату проникают неприятные звуки. Не железом по стеклу, а лопатами по асфальту… Скребки методичные, через равные промежутки времени. Лину передергивает.

Раньше бы она сосредоточилась, пытаясь настроиться на новый ритм, чтобы выловить из хаоса слово, строчку, целый стих… Усилие – и ты в другом измерении.

Но сейчас она даже не пытается: страшат прилетающие обрывки. Все они – о конце. Не узнать бы – о чьем…

Матвей завтракает, как всегда, в спешке и, не глянув жене в лицо, вылетает из дома. Хорошо хоть дверью не хлопнул. Не в сердцах, значит. Может, и вернется незлой…

Снова одна.

В поисках белизны Лина выходит из дома.

Пригревает. На дорогах и тротуарах не видно даже жидкого месива, которое так раздражает в Москве, а здесь бы, кажется, обрадовало… Очистили город от снега – как будто обчистили, обворовали…

Надо запастись на ужин… Купить продуктов…

Никак не вспомнить, что есть в нутре шкафов, холодильника.

Ноги не идут в сторону магазина. Голо кругом, чисто, как в морге. Лучше уж обратно, домой… Недовольно урчит мобильник – когда и зачем сунула его в карман пальто? Фрау Шмидт, единственная ее ученица, единственный заработок, отказывается от уроков русского:

– Вы понимай, Линочка, дас ист кризис.

Эх, фрау, если бы ты и вправду хоть что-то понимала…

Мелкая в общем-то неприятность, насаженная на длиннющий рычаг отчаяния, бьет по голове с несоразмерной силой…

Лина вбегает в квартиру и, как была – в сапогах, в пальто и берете, хватает трубку стационарного телефона (по нему связь немного дешевле, чем по мобильному) и звонит первой же пришедшей на ум цюрихской знакомой.

Поможет опомниться от удара?

– Как ты? Наши выставляются в Кунстхаусе. Сходим вместе. Давай прямо сейчас! – бодро обманывая себя, зазывает Лина.

Изо всех сил стараясь не сбиться с мажора, соглашается на завтра и выпускает из рук трубку, которая вдруг становится неподъемно тяжелой. Глухой шлепок о ковер не заставляет нагнуться и вернуть предмет на место. Логические связи начали рваться…

Звонок в дверь застает Лину на том же месте – у вешалки. Сидит одетая. – Матюша, ты сегодня рано… – еле ворочая языком, говорит она.– Ты что, пьяная?! – Муж наклоняется к Лининому лицу. Громко сопя, вбирает ноздрями воздух, принюхивается.Она молча мотает головой.– Значит, совсем сбрендила, – добродушно констатирует Матвей. Незлой сегодня… – Какое рано – темнеет уже. Хотел позвать тебя куда-нибудь пообедать, но занято было – и дома, и твой мобильник… Сразу по двум телефонам сплетничаешь? – Он все еще не гневается.Лина снова качает головой. Теперь только один раз. Подбородок упирается в подключичную ямку, невидящий взгляд – в пол. Загляни в пустые глазницы и увидишь дно души. Черноту, которую захочется просветлить даже постороннему, если у него есть хоть капля сердечности.Но Матвей давно уже отвык всматриваться в Лину. В первый год после свадьбы объяснил, как надо вести дом, как ему надо, и потом только сверлил ее взглядом, если вдруг что-то лежит не на месте, каша не той консистенции получилась, нужная рубашка не выстирана… Вымуштровал и теперь не глядя бухается в кресло (его тело само знает, где оно стоит). Жена стала чем-то вроде удобного многофункционального агрегата. У многих российских мужей так. Касательно домашнего хозяйства – почти у всех домострой, а у Матвея жена еще и секретарь с университетским дипломом, и спарринг-партнер для отрабатывания навыков харизматичного поведения…Правда, здесь, на Западе, нет-нет и глянут косо, когда Лина торопливо отвечает на бытовой вопрос, заданный Матвею, когда она вскакивает, если его просят принести что-нибудь с кухни… Но их круг – люди воспитанные, вербально ни разу никто не удивился.Да и они тут хороши! У всех почти мужиков висят на виду их собственные фартуки! Ладно бы еще по случаю надеть женин, нет, они свой заводят!Потирая вымытые руки, Матвей идет на кухню, где его, конечно, ждет накрытый стол. Должен ждать!Но там даже пустой тарелки не стоит…– Черт, черт! Еда где? – кричит он, обнаружив, что на плите нет ни кастрюли, ни сковородки. На всякий случай заглядывает в духовку, но и там пусто. – Бездельничаешь тут целыми днями, совсем разленилась! Творческой личности из тебя не получилось, так будь хотя бы приличной фрау!Схватив из холодильника единственный кусок грюйера, заскорузлый, почти окаменевший из-за порванного пергамента (деревенеет и человек, не обернутый лаской), Матвей распахивает навесные шкафы, выдвигает ящики. Не находит ни хлеба, ни хотя бы крекера. И начинает орать как простой голодный мужик.Его утробный голос ударяет Лину. Она вскидывается:– Матюша, я быстро! – и выбегает из дома с портмоне, но без ключей и без мобильника, а уже на лестнице бормочет: – Себя поджарю на ужин…

На улице она уже не понимает, зачем вышла. Не помнит. Озирается.Растерялась.В пригородной тишине слышит гул. Знакомо. Вибрируют рельсы – поезд приближается к станции. Значит, надо поторопиться. Рефлекс.Ноги сами бегут к лестнице на платформу.Она успевает прошмыгнуть в смыкающиеся двери. Створка ударила в бок. Будет синяк. Придется объяснять Матвею, откуда…«Не буду больше никогда ни перед кем оправдываться!» Лина сама себя выпускает на волю. Мелькает сожаление: на минуту раньше поспела бы, к тому моменту, когда локомотив только вплывает на станцию – и обрела бы уже каренинскую свободу.Нет!Ей не годится путь, придуманный мусорным стариком!Ей роднее Вирджиния Вульф… Она не сочинила, она сделала!И вот уже Лина знает, куда ехать.

– Мы позвоним через час-полтора, после девяти? О какой книжке расскажете? – вежливо так спрашивает по телефону редакторша музыкального радио в FM-диапазоне.

Что им ответить? Криста напрягается.

Уже дважды выступала у них. Рекомендовала, что почитать на текущей неделе, «чтобы не было мучительно больно» (их слоган). Но тогда-то была в штате. Вдруг их прямой эфир не для безработных? Надо им признаться, что я потеряла работу…

Надо ли?

Может, они и так знают? Может, им, визуально незнакомым, все равно… Удобно же раз в неделю иметь под рукой компетентного эксперта, причем бесплатного.

Смогу я за час подготовиться?

Надо ли так над собой издеваться?

«Нужно», – сокрушенно понимает она и называет книгу, о которой собиралась написать в своей газете, в своей фирменной колонке…

– Только я теперь сотрудничаю с другими изданиями, – изо всех сил стараясь, чтобы не звучало жалко, признается Кристина правдивость.

– Сами и скажете, когда выйдете в эфир, – сворачивает разговор деловитая редакторша.

Выходит, им не важно, куда я приписана…

Как кристалл марганцовки меняет цвет воды, так и крупинка радости высветляет настроение Кристы, каждый день все темнеющее и темнеющее. Особенно тяжело по собственной инициативе напарываться на черствость, резкость…

Но Ева права, работу надо искать сразу. Поэтому и пришлось через силу обзванивать всех: приятелей, знакомых близко и знакомых шапочно, к незнакомым тоже обращалась. Нажала каждого, кто был записан в память мобильника, потом прошлась по растрепанной записной книжке, в ежедневнике были кое-какие номера, к бонвивану с приминистерским портфелем пробилась через секретаршу. Назвала свое имя – надо же, соединила. Вежливо говорил…

Эрикову карточку повертела в руках и за него решила: помочь не сможет.

Уф, вроде все…

И какие же итоги хождения к людям?

В общем-то банальные. Ничего нового о человечестве не узналось. Большая часть – из всех слоев поблизости, без разбору – посочувствовала, подтверждая истину: те, кто красиво говорят, редко бывают человечны. Обещали поискать, месяц прошел – ни одного предложения. Эти добавили черноты, но хотя бы не отравляли. Тяжело, конечно, когда не скрывают злорадства, но и это можно вытерпеть. А совсем мерзопакостно становится внутри, когда тебя с презрением отталкивают.

Дочитывая свежеизданный роман Макьюэна, Криста уже способна жить на фоне фантомной боли. Можно терпеть…

И все равно каждая аналитическая мысль по поводу прочитанного представляется газетной строчкой, которой больше уже никогда не будет… Каждое наблюдение над характерами героев как будто само режет по живому… А сегодня надо – кровь из носу – начать и кончить обзорную статью. Заказ толстого журнала. Тоже практически неоплачиваемый, но престижный. Попросили написать в тот самый день, день…

Дотянула до последнего. Как дедлайн в газете…

Газета…

Щемит, как только представишь себя возле лифта: нажимаешь кнопку вызова и, не дождавшись кабинки, сворачиваешь за угол и бегом по лестнице…

А кофе-брейк во время дежурства, а свой закуток, загороженный стопками книг, которые присылают издательства… Даже звонок секретарши, срочно требующий статью, и его не хватает. Память не может вызвать ни одной недоброй картинки.

Разозлиться бы на них!

Не получается…

В книжные магазины теперь больно заходить. И в тот, на Тверской, куда пришлось ночью тащиться на такси, чтобы получить экземпляр нового Эрика – в номер нужна была рецензия на свежак. Тогда же пригодилась его визитка: прямо по телефону он дал блицинтервью.

На летучке отметили.

Во всем требовалось быть первой. Штраф, если журнал-конкурент опередил или какая другая газета из хедлайнерских. А у Кристы вкуса к гонке, к первенству – никакого. Соревновательный инстинкт на нуле.

Шеф пытался распалить в ней ревность, тыкал в глаза успехами шустрого однокурсника, а Криста… У нее не завидовалось… Университетская солидарность – помнила только, что они защищали диплом у одного профессора. Когда коллега выпустил сборник своих рецензий, она тут же написала о нем. «Это делает честь твоему сердцу», – сказал шеф и удалил присланный материал в корзину. Не формат – раскручивать соперников.

А вот на сборник рассказов главреда она так и не откликнулась. Прочитала, не сочла безобразным, кое-что из баек даже понравилось, но… Оттягивала, находила что-то более срочное… В общем, о Ефиме не написалось.

Прямой эфир, особенно удачный, впрыскивает адреналин в кровь.

– Так вы скинули мундир? – Ведущий развеселился к концу беседы. – Любой женщине идет некоторая раздетость, а вам, Криста, она особенно к лицу!

Вот как можно посмотреть на мою ситуацию…

За один присест (в несколько часов) пишется статья для журнала, и когда глубокой ночью вдруг урчит телефон, а из трубки голос Эрика церемонно приглашает завтра поужинать «где хотите», Криста соглашается.

Павлушка продремал почти весь полет из Майами. Спокойный, самодостаточный человек с чистым сердцем. Ева даже позавидовала.

А я?

Открыла разлинованную тетрадку и – как будто ее «сочинялка» набрала высоту вместе с самолетом, – большая, настоящая кантата для хора с оркестром черными птицами расселась на нотном стане. Слова тоже прилетели.

К посадке в Еве все звенело, каждая жилка вибрировала.

Захотелось есть.

Чемоданы остаются в прихожей – Фаина ими завтра займется. Неспешный душ, столько, сколько надо перед зеркалом во всю стену – оно далеко от кабинки, не запотевает. Отражение радует. Солярий теперь долго не понадобится.Молочко для тела быстро впитывается в кожу, массаж бодрит.Свежее белье… Задумалась перед стопкой: какой комплект подойдет к сегодняшнему настроению? Эх, пепельно-розовые трусики в чемодане… Где-то были похожие…С платьем проще. Сгодится первое попавшееся.И вот, пригубляя на аперитив шардоне из своих закромов, они уже размышляют, где бы пожрать. Какой день недели? Пятница… С местами может быть напряженка. Значит, лучше всего на Тверской бульвар – дорого и потому нелюдно.В подземелье гардероба Ева скидывает белое пальто на руки Павлуше. Глухой стук. Он наклоняется и поднимает мобильник. Выпал из кармана. Чтобы проверить, не сломался ли прибор, приходится его включить. Несколько непринятых звонков… Естественно, ведь во время полета электронные средства были дисциплинированно вырублены.Все вроде бы несрочное.А все-таки… Матвей зачем звонил?Любопытно…Заказанное приносить здесь не торопятся. Чтобы ждать было не так муторно, Ева просит Павлушу набрать ей Цюрих. Слушает, мрачнея. На лбу проступает побежденная, казалось, морщина.– Ни фига себе! Линка пропала… – Ева хватает Павлушу за запястье. Держится за него. – Ты послушай только, что Матвей несет: «Ее похитили! Это месть религиозных фанатиков! Это ваши органы мне мстят за то, что я сказал про современную Россию. Мы с Линой не ссорились. Она пошла в магазин… У нас все было отлично!»… – Сжав руки в замок, Ева подносит их к губам и склоняет голову.«Они не ссорились»… Сколько раз слышала, как Матвей рыкает на Лину. И ни разу наоборот… Так что возвратная частица и в самом деле не соответствует истине. Но лучше бы ссорились… Ведь чаще всего кричишь, чтобы втолковать очевидное, исправить ошибку. Споришь, чтобы развиваться вместе, оставаться вместе. Начни проглатывать, затаивать – и отношения сгнивают.Помолчав минуту, Ева вскидывается:– За что его преследовать? Ну, объявил: «Это страшно недопотребившая страна. Ее жадное пищеварение убивает все живое, в том числе и свободную мысль…» Никакой тут мысли. Риторика неуклюжая, общее место…Пересказывая Павлуше скудную информацию о четырехдневных поисках ушедшей из дома и не вернувшейся, Ева сосредоточивается, чтобы ревизовать свои возможности.Что я могу сделать?Звонит в Берн тамошнему депутату, своему бывшему партнеру. Действует так, будто не чувствует, что – все… Нисколько не суеверная, Ева не озвучивает свою догадку-прозрение. Быстро и конкретно описывает ситуацию. Не через барьер, а на родном для абонента французском. Пусть по своим каналам узнает подробности и подтолкнет расследование. Пусть ищут, ищут как следует!Понятно, конечно, там полиция четкая, но люди же. Одно дело, когда отлаженная поисковая машина смазана хотя бы сердечностью земляка, другое – пропажа чужой и чуждой иностранки, да еще русской… «Вон их сколько в Швейцарии! В самых дорогих магазинах покупают за наличные!» И это не сплетни. Ева своими глазами видела у Тиффани, как распущенная блондинка с коровьим взглядом и непомерно наколлагененными губами лениво вынимает пачки франков из дорожной сумки «Луи Вюиттон» и складывает их в столбик, то и дело охлопывая его бока. Выравнивает.Трудно вести там дела, когда каждый швейцарец упрекает: «Ваши-то, русские…» У них другой склад морали. Их протестантская сдержанность, скрытность и наша русская бесшабашность, русское все напоказ…Хотя им-то чем плохо? Торговля шла бойко.Так, дала задание.Что еще?Матвей настойчиво продавливал версию убийства – упорно, как ловкий пиарщик, но в остальном звучал удивительно смирно. На таблетках держится? Надо полететь на помощь?Подожду, для объективной картины пока маловато данных.А на столе – дымок от оленины. Мелковаты тут порции…Не торопясь прогнать прекрасное чувство голода, Ева медленно расправляется с куском дичи. Сбрасывает напряжение, от которого никакой пользы. Только мешает.Время от времени она поглядывает на других посетителей. Кризис и высокие цены сработали – отсеяли шумную вульгарщину.На входе, в дверном проеме официант заслоняет собой высокого широкоплечего господина и девицу в бейсболке. Только-только пришли.Сюда в кепке?!Зацепило. Пару ведут в дальнюю нишу за стол на двоих. И Ева узнает обоих. Эрик и Криста. Хм…Знают про Лину?Пока они уткнулись в меню, Ева доедает сложный гарнир. Приходится просить хлеба: нужно же распробовать необычный соус, чтобы потом, дома, может, его и повторить.Сдернув бежевую салфетку с колен и бросив ее рядом с пустой тарелкой – знак официанту, что вернется, она встает из-за стола и возникает перед очами парочки-сюрприза. Удивленными, но нисколько не смущенными.Эрик неторопливо уступает место. Его самообладание понятно, ожидаемо, а вот что Криста не засуетилась, не заулыбалась виновато…Это хорошо.Официант приносит еще один стул и настойчиво ловит Евин взгляд: нет ли каких распоряжений? Нет.Оказалось, Эрика уже известили. Он знает и то, о чем Ева лишь догадывалась. Они поссорились, Лина с Матвеем… У нее там началась депрессия, вернуться ей хотелось…«Матвей говорит, были какие-то угрозы от оголтелых верующих. По словам Матвея… Отголоски того судебного процесса… Матвей считает, что ее похитили наши органы. Уже несколько интервью дал европейским газетам».В спокойном отчете Эрика – ни грана сочувствия. А Криста напряглась, с укором-удивлением смотрит на него. Она-то явно ничего не знала.– Хотел вам после ужина рассказать… – Он кладет руку на ладонь Кристы и, не ощутив, видимо, встречного движения, отнимает пятерню. Поглаживает аккуратно стриженную короткую бородку. От губы вниз…Оправдывается?На «вы»…Не то чтобы смешался, но точно – отступил…Когда подходит Павлуша с распахнутым мобильником, Ева рада отвлечься. Ее начинает бесить навязанная, однобокая интерпретация, пусть и изложенная нейтральным тоном. Эрику настолько все равно, что он даже не подключает голову: не удосужился сам проанализировать ситуацию… целиком доверился Матвею…На связи – бернский знакомый. Тело только что обнаружили в небольшой речке возле Рапперсвиля. Застряло в коллекторе. Никаких следов насилия. В карманах пальто по тяжелому булыжнику. Муж вызван на опознание.Ева хмуро пересказывает новости.Шок, конечно.А тут официант с заказанной едой…Мизансцена… Павлуша стоит, Ева сидит перед приборами Эрика. Разойтись сейчас по своим столикам…– Может, вы к нам пересядете? – шепотом предлагает Криста. Первой понимает, что надо остаться вместе.Жизнь, конечно, будет продолжаться, но попозже, не прямо сейчас.

Заказали водку и выпили, не чокаясь. Никакой реакции тела Криста не чувствует. Сорокаградусная лишь помогает удержать слезы.

Упокой, Господи, душу Лины…

Плакать сейчас нельзя. Это в провинции ритуальные стенания – норма, за громкими причитаниями может укрываться как настоящая, нестерпимая скорбь, так и равнодушие и даже злорадство.

И плакать сейчас нечестно. Исчезновение Лины входит в резонанс с главной личной болью Кристы. Отец…

В присутствии смерти кусок в горло не лезет. Криста кладет вилку и изо всех сил вслушивается в разговор. Старается, но все равно смысл до нее туго доходит. Эрика она совсем не понимает.

– …жаловалась Матвею, что все ополчились против нее. Верующие якобы мстят, коллеги присваивают ее находки, принижают ее имя… – сообщает он с какой-то не красящей его улыбкой, которая обнажает мелкие зубы. Оскал не дьявольский, а скорее крысиный. – Типичная мания преследования… Впрочем, она молодец! Это поступок – самой распорядиться своей жизнью…

– Человеку не принадлежит его жизнь, – в один голос говорят Ева и Криста. Ева безапелляционно и громко, Криста строго и чуть слышно.

– И кому же она принадлежит? – снова усмехается Эрик. – Богу, что ли? Хилый концепт.

Криста опускает голову, чтобы не отравляться взглядом, в котором окаменело безразличие, а Ева с вызовом смотрит в глаза богохульнику. Обе молчат.

– Десерт будем?! – встревает Павлуша.

Судейский «брейк!».

А Эрику хоть бы хны. Эрик хочет кофе.

Не бросишь же его тут одного…

В тишине каждый пьет свою крохотную долю, и все грузятся в большой «Порше». Посадкой руководит Ева. Никого не спрашивая, усаживает Эрика рядом с водителем, а Кристу между собой и Павлушей на заднем сиденье. Так что когда машина подъезжает к «сталинке» Эрика и он предлагает зайти к нему в холостяцкую квартиру – жена и дочки в отъезде, – Криста отказывается первой, и это не выходит грубо.

Сейчас бы в метро! Одиночество в толпе…

Но Ева и слышать не хочет. Подвозит Кристу прямо к крыльцу ее семнадцатиэтажки. И тут же уезжает. Мы, мол, с дороги, надо же и отдохнуть.

Одна. Криста включает свет в прихожей, бейсболка со второй попытки попадает на вешалку… Все делает она медленно, сосредоточенно. Пальто – на плечики, сапоги – в угол. Голенища падают. Странно, на улице слякоть, а они совсем не извозюкались. Почему? А, понятно: в машине же ехала…Бытовые мысли, бытовые действия не ослабляют напряжение.Попробовать уснуть?Представила себя в постели, и сразу ясно: не получится. В организме сидит беспокойник и дергается.Нет сил разобраться в мешанине. Физическая боль сама собой обычно выстраивается в очередь. Если к ноющему зубу прибавляется отравление, то зуб перестает подавать болевые сигналы, терпеливо дожидается порядка в желудке… Не так с чернотой в душе… Боль за отца пристала, как пригорелая каша к кастрюльке – не отодрать.Криста пробует еще одно средство. Нажимает кнопку музыкального центра. Не дослушанный вчера Рахманинов.Сперва кажется – не то. Диссонанс… Но тут символические колокола бьют по больному… Смерть неизбежна… Что-то вроде «клин клином»… Если не отскоблит въевшуюся боль, то, может, чуть ее размягчит…Руки сами берут вязание, брошенное в корзинке рядом с креслом. Носки для Евы…Пальцы двигаются в автоматическом режиме, хорошо знакомые звуки ослабляют хватку горя, и в голове – ясная, четкая картина… Движущаяся.

Безлюдная станция, выложенная булыжником тропинка… В самом ее конце Лина наклоняется, расшатывает неплотно пригнанные камни и раскладывает добычу по карманам.На крохотном, но благоустроенном пляже работодатель Матвея устраивал летом пикник. Чинно, скучно…Лина перешагивает турникет, совсем невысокий – послушным швейцарцам достаточно запретного знака, заборов тут нет, никто и без ограждения не сунется куда не надо.Ступает в воду. Первый шаг, второй, третий…Считая, скукоживается. Голова вжимается в плечи, руки крест-накрест обхватывают грудь.Мокро, холод обжигает… как будто не ее…Полы пальто хотят подняться, но груз в карманах и еще большая тяжесть на душе не дают им расправить крылья, не позволяют взлететь…

Бедная, бедная скорченная Лина… Грех…«Мудрость ничего заведомо не осуждает и не отвергает»,  – уговаривает себя Криста. Душа сумела прочувствовать и пережить чужое горе. Не для демонстрации другим, посторонним, не для укора им: вы – черствые, а я такая тонкая, сочувствующая… Ни для кого. Внутри себя. Честно.И если все в мире имеет какой-то смысл, то для Кристы он очевиден. Путь Лины закрыт, там – шлагбаум.

А он ведь знал, что мне сегодня вставать в восемь. Обычное его время. Вместе бы позавтракали… Нет, вскочил раньше, в самую темень.

Через щелочки, на которые открылись непослушные глаза, Василиса всматривается в будильник. Ого! Семь с чем-то… Няня придет еще не скоро… Створки глаз снова закрываются, но внутри вдруг просыпается беспокойство. До ушей долетает осторожный всхлип двери.

Муж сбежал…

Ну, не насовсем же…

Но вместо целесообразного сна в голове собирается всякая ерунда. Пустяки, на которые нелепо и обращать внимание.

Нянька как-то пожаловалась, что ей пришлось перестирывать рубашки.

– Помада на воротничках такая въедливая, я руками терла, терла… – говорила стервоза, уставившись на ненакрашенные губы хозяйки.

«Модельки, наверное, подлизывались, чтобы Герка получше их снял», – отмахнулась тогда Василиса.

Но… Если проинспектировать все болты, которые стягивают их брак, то ясно – подрасшатались. Все, кроме… Милечка каждое утро ищет и находит новую фотку, запрятанную отцом в укромное место. Ни разу не забыл. Смысл игры в том, что она должна не только разыскать картинку, но и назвать то, что он сфотографировал. Кроха совсем, а уже знает с десяток названий деревьев, птиц различает, фрукты-овощи…

Ну да, Эмилечку он любит.

Любит…

Но он же ее почти совсем не видит! Убегает утром, возвращается… Не знаю, когда он приходит домой. Так поздно, что я уже сплю, или храпит, когда я прихожу. Может, правда, притворяется? Стелит постель на диване в своих захламленных чертогах.

Когда мы последний раз… да хотя бы чай вместе пили? У него что, подружка-поблядушка появилась?

Василиса сама себе удивляется…

Думала, защищена… Думала, неуязвима…

Уже давно живет в уверенности, что и про нее можно сказать: какою мерою мерите, такою и вам будут мерить…

Нет, это не может быть банальная ревность!

– Ревность и я – не смешите! – говорит она себе, вглядываясь в зеркало. Отмечает, что нужно подправить, но – ничего серьезного, собой вполне довольна.

Никому не позволю запускать лапу в основной капитал. Теперь, в кризис, особенно ясно, что хребет – это не столько деньги, сколько энергия, которую можно добыть из самых разных ценностей. Причем золото и бриллианты, предметы искусства имеют конвенциональную стоимость. Уже были кризисы – революции, войны, – когда за них давали только буханку клейкого хлеба. А вот семейные ценности не девальвируются. Пишут, что разведенные женщины даже выглядят старше.

Опомнись!

Почему такой переполох-то? Посторонние бабы – обычная женская проблема. Решить ее – пара пустяков. Ничего даже и придумывать не надо, есть рецепты…

Василиса вскакивает с кровати и рывком к компьютеру.

«Измена мужа»… Три миллиона страниц в «Яндексе»… Рекомендации все начинаются с «не»…

Да она и не собиралась устраивать сцену…

Вопросы задавать, к стенке припирать? Ну, до такого она не опустится.

Что, что она может сделать? Как развернуть его лицом к себе, к миру задом?

Нужно устроить ему персональную выставку. Вот.

По пути на летучку Василиса заезжает в салон (с маленькой буквы). За красотой. Действует четко, ни минуты не теряет: пока краска чернит прущие наружу русоватые корни, садится на маникюр, потом подправить линию бровей, потом стрижку освежить… Управляется за полтора часа и пятьдесят долларов сверх недешевого тарифа. Настроение постоянной клиентки здесь чувствуют. Мастера еще и психологи, знают, когда и о чем говорить.Никакой болтовни во время цирюльничьих манипуляций, полная сосредоточенность – и уже ясно, как подступиться к проблеме. Начнем, а там будет ясно…Сразу после летучки – Ефим в командировке, поэтому не следует никаких назначений, никто не посягает на ее свободу, – Василиса возвращается за руль и, пока греется двигатель (ранние заморозки – о машине она всегда заботится), делает несколько звонков в галереи, о которых она или ее подчиненные писали в последние месяцы.Обращается именно к недавним контактам. Бывает, конечно, что благодарность в момент сдувает. Не ее случай. Дистанционные, но стабильные отношения – ее конек, так что дело не в короткой памяти клиентов. Просто в теперешнее время часты банкротства. Еще нарвешься на свеженького неудачника… Некогда сочувствовать.Тонкую, требующую таланта работу обзывают «блатом» только те, кто не умеют ни с кем наладить связи. Или ханжи, или циники… Сами пользуются житейским ноу-хау, а от других требуют нравственности. Чем отвязнее, чем грешнее человек, тем суровее он к другим. Тут работает закон сохранения благородства. У тебя лично его не хватает? Заботься, чтобы другие восполнили дефицит. Требуй от всех морали-нравственности, и в мире сохранится нужный баланс…Первый же звонок попадает «в яблочко».Имя мужа там знают, готовы поучаствовать. Вопрос упирается в деньги. Ожидаемо…Вообще-то Василиса сама может оплатить декоративное обмундирование Геркиных амбиций. Не такая уж большая сумма требуется. Но удастся ли сохранить это в секрете? Он узнает и заартачится… Бедный, но гордый, черт бы его побрал, прости Господи.Простил и помогает. Прямо сейчас звонит Ева. Ей приспичило: нужен свежий фотопортрет для обложки нового диска.– Знаешь «Лакомку» на Песчаной? Подъезжай, а я пока узнаю, когда Герка сможет, – мгновенно ориентируется Василиса.«Аппарат отключен или…» – противным голосом отзывается мужнин мобильник. Лимит по проклятьям на сегодня исчерпан, так что приходится проглотить ругательство. Тем более надо форсировать идею.– Лапонька, что ты с собой делаешь?! – Василиса чмокает воздух возле Евиной щеки, приобнимает приятельницу за плечо и картинно отстраняется. Мол, сражена наповал.Действует на любого, независимо от процента правдивости. А в данном случае за нарочитой театральностью Василиса скрывает удивление: Ева и вправду хороша. Широкий ремень обнимает тонкую талию. Подчеркивает упругие титьки.Хватит рассматривать, еще зависть во мне проснется и погубит сложную комбинацию.– Я пригласила, я и плачу, – шепчет Василиса, наклоняясь к Еве, и берет бразды правления в свои руки. – А здорово я напечатала Матвейкину статью, правда? – И, не дав возможности отделаться устной благодарностью, продолжает: – Герка сейчас на съемках, как включится, сразу и прокукарекаю. Когда тебе удобно?Опутав Еву в меру липкой любезностью, Василиса ловко вворачивает насчет спонсорства. Вроде только что пришло в голову…Ева хмуреет.Дока она, все сразу соображает.Молчит. Грамотно молчит. Понимает: будешь суетиться – еще больше запутаешься.Надо переменить тему. Давить нельзя ни в коем случае. Пусть свыкнется с предложением. Свыкнется – слюбится. Бизнес-обмен, не более… А пока можно и посплетничать.– Не теми бабами себя окружаешь! Криста твоя… Тихоня тихоней, но ты поосторожнее! Ей же мужик нужен. Видела, как она с твоим Павлушей щебетала. Классный он у тебя… Учти, он реагирует!.. – Слабая Евина реакция нисколько не обескураживает Василису, она еще нагнетает: – Я как-то специально, чтобы ее проверить, расспросила про твой Салон. Так у нее и тот глупо выступал, и этот вести себя не умеет… Критиканша. Зачем она тебе?– Ну, с кем мне дружить – это я пока сама решаю, – строжеет Ева.Тряхнуло. Вернемся на основную колею.– Но ведь Герка – мастер! – Василиса ловит Евин взгляд и старается удержать его. – Этого не оспоришь!– Пусть их бухгалтер со мной свяжется. – В строгости Евиного голоса чувствуется, что сердится она в основном на себя. Не важно, за что. Важно, что не будет множить свои не такие уж и большие материальные издержки еще и порчей взаимовыгодных отношений.Василиса поднимает руку и щелкает пальцами, подзывая официанта.– Я водки закажу, – объявляет она и осекается: получается, что предлагает обмыть свою победу. Нет, так не стоит… – Выпьем, не чокаясь – помянем нашу грешницу. Даже свечку нельзя за нее поставить… Эх, Линка, Линка!

По электронке зовут на вернисаж. Обычная рассылка. Раньше Криста такие сбрасывала, не открывая. Но их становится меньше с каждым днем ее без… не безработицы, а без приписанности к одному месту. Работы-то как раз выше крыши.

Для устройнения мыслей пишет в столбик:

«На пару сайтов пообещала написать о том о сем, в глянец.

Радийщики регулярно звонят.

В частном университете пригласили вести спецкурс, давно уже надо сочинить развернутую программу и им отправить…»

Со страху перед нищетой за все берется, в зоопарк даже съездила, чтобы рассказать про здешний День сурка…

В итоге – загружена как на прежней службе, а нервотрепки больше. Существенно больше. Одно пишешь, два задания в уме держишь. Ни малюсенького прогала. Сама себя распинаю… Некогда даже подумать: зачем живу? Чего я действительно хочу? Беспросвет… В такой темени можно по нечаянности ступить на дорожку, до конца которой дошла Лина…

Пишешь в одиночестве, читаешь-смотришь – тоже. Для начала просто бы поболтать… Не обговаривать объем, сроки, не интервью брать или что-нибудь разведывать, а просто общаться… Выкладывать все, что пришло в голову, не думая, зачем. Очищает.

Глаза пробегают присланный текст. «Природа отдыхает?» О чем это? А, фотовыставка… о детях знаменитых родителей… Портреты и вокруг…

Об этом легко будет настучать пару тысяч знаков…

И Ева среди спонсоров!

Куда она пропала? Как-то раз набрала ее – не отзванивает. Да в теперешней заморочке ни на кого же нет времени. Назначишь встречу, а тут как раз подвернется срочная работа. Не выручишь – больше не обратятся. Значит, платоническое свидание уступает прагматическому.

А Ева… Может, ездит-летает… Соскучилась по ней.

Вот на вернисаже и повидаемся.

Но уже через час начало. Все равно пойду.

Как всегда, опоздала. Народ греется под софитами телевизионщиков. Все сгрудились вокруг стоячего микрофона и, наверно, владельца галереи со свитой. За спинами не разглядеть. И не надо. Зато отлично видно то, что на стенах. Румяная круглолицая малютка в платьишке Веласкесовой инфанты на руках у… Василисы! Так это выставка ее мужа… А казалось, она его скрывает. Вроде как стесняется…«Ухожу!» – решает Криста, но тут же стыдится трусливого порыва. И интересно же, что наснимал Василисин подкаблучник.Тем более что она (Криста мысленно накачивает негативом безобидное местоимение) – после того как меня схрумкала – по нескольку раз в день заходила в мой блог. Высматривала, что я про нее напишу. Не дождешься!Василисина суетливость – единственное, что грело в те дни. Не было у меня намерения пускать ее в свое личное пространство. Тем более под острым словесным соусом! Никаких филиппик в ее сторону! Она обо мне думает, а я о ней – нет! Моя победа.Пристрастный взгляд Кристы с удовольствием констатирует, что муженек-то – весьма средненький фотограф… Крепкий ремесленник, но никак не художник…Что хочет Криста, то и видит.И вдруг…В третьем зале-закутке на нее смотрит… Господи, как же не хватает такого вот сочувствия… И оно – во взгляде фотографа на портретируемую. Как он умудрился передать свое сострадание?..Большой рот, распахнутые глаза… Если провести черту по линии носа и схлопнуть две половинки, то они совпадут. Над моделью изрядно поработали. Всю асимметрию, всю природную изюминку выжгли. Папаша-режиссер проговорился в интервью, когда в эпизоде снял дочь, еще школьницу: «Не знаю, какие у нее способности, но уж я из нее все выжму». И выжал. Убил человека, чтобы изготовить заурядную актрису. А по ходу бросил ее мать, женился на куколке, которая даже дочери его моложе. Из новой жены не выжимает, поскольку там нечего жать. Просто отдал ей очередную главную роль. Качество не важно – все равно на отечественные фильмы почти никто не ходит.(Господи, зачем я все это знаю?)Фотографу всех их жаль, всем он сочувствует – и красивенькой дочке с матового снимка, и тем, кого там нет, – стареющему папаше, бездарной мачехе…А значит, и мне.Если б художник жил с расправленными плечами…Василиса подмяла под себя человека… Не она первая, не она…– Ты что в одиночестве тут тушуешься? Не бойся – не съедят.Криста вздрагивает. Неожиданность превращает в оплеуху легкий толчок в плечо.Оборачивается.Василиса как ни в чем не бывало.– Писать о моем Георгии будешь? – говорит она с маловопросительной интонацией.Опять приказывает.Только бы не смотреть на нее! Сорвусь – а зачем?Криста рыскает взглядом, на кого бы отвлечься? Несколько знакомых глаз шмыгают от нее в сторону, как мыши. Или ей только кажется? Мнительность?Наконец видит Еву с Павлушей. Бормочет «Извини» в сторону Василисы – повернув голову, но не глядя ей в лицо – и бежит к ним.Павлуша заулыбался, но Ева…– …Вам бы пострадавших поснимать… – договаривает она высокому широкоплечему блондину. – Дошедших до дна… И оставшихся человеками. Чистое вещество сердечности, обнаженка души… У вас получится! – Все еще не поворачиваясь к Кристе, заканчивает она.Не заготовленный, спонтанный совет.Пока Криста всматривается в того, кому адресовано прозрение, Ева дотрагивается до ее плеча. Привет, мол, – и к выходу. Неторопливо, но решительно.Куда-то надо, наверно…Ну, конечно, потом позвонит, объяснится…

Звонка от Евы нет ни вечером, ни на следующий день… Тогда Криста прячет самолюбие в загашник, где копятся все непродуктивные чувства, мешающие действовать, и все-таки пишет о выставке. Отмечает серию фотографий, на которых вместе и по отдельности Ева и ее дочь, очень взрослая девушка. Как сестры. И название триптиха точное: «Целеустремленность».Времени уходит – уйма. Ведь расхваливать вроде бы не за что, разносить в пух и прах несправедливо. Значит, табу на все оценочные эпитеты, никаких «замечательный, удивительный, прелестный» или «глупый, заурядный, поверхностный», с помощью которых так легко имитируется страстное отношение к описываемому и камуфлируется полное невежество. Если уж взялась за работу, то хотя бы самой себе объяснить, что так задело в нескольких лицах.Заметка получается необычной. Слишком содержательной для сайта, с которым Криста сотрудничает. Не формат. В итоге опус обкарнывают, про Еву сокращают… Полный вариант удается проартикулировать по радио и разместить в ЖЖ. Но и на него Ева не отзывается.Не слышала, не читала?

У Евы до многого не доходят руки, в том числе и до откликов на Георгиеву выставку. Джазик собирал их в отельную папку на рабочем столе ноутбука, потом ему надоело напоминать, и он распечатал каждый журналистский чих и выложил стопку бумаги на кожу письменного стола.

Но и так не тянет взглянуть. Это все на такой периферии…

Даже диссертацией Ева теперь занимается из-под палки. Конечно, держит эту самую палку в своих руках, но все же… Столько сил уходит на то, чтобы доказать свои незащищенные прозрения, описать их научным, строго регламентированным языком… Зачем ей это?

Мысль все время гуляет налево от теории музыки в сторону никем пока не понятых глобальных процессов. Как? Что будет?

На практике же приходится заниматься спасением активов, думать, как обезопасить то, что удается выхватить из финансово-кредитного обвала… В процессе тактического маневрирования и идеи кое-какие наклевываются…

– Сокровище, чай готов. Тебе сюда принести или в столовой выпьем? – Тихий голос Павлуши попадает как раз в зазор между мыслями. Одна обдумана, вторая еще не пришла. Как это у него получается? По спине, что ли, угадывает, когда можно отвлечь?

Приятно…

За файв-о-клоком Павлуша пересказывает отзыв Кристы на выставку.

Говорит он, как всегда, сбивчиво, но так спокойно по отношению к автору, что Ева вдруг вспоминает науськивания Василисы. «Учти, он реагирует!» И ведь залезло в душу. Какая мура! Стыдно! Хорошо, что только отдалилась от подруги, а не выговорилась. Ведь даже на вернисаже Василиса что-то там вполголоса клепала на Кристу.

– Ха-ха-ха! – вслух подсмеивается Ева над собой.

Павлушины брови взлетают вверх. Откуда, мол, сарказм? Недоумевает, но молчит. И хорошо. Не станешь же ему объяснять, что чуть не приревновала. Ревность, недоверие портит мужчин и может навести ненароком на упоминаемую женщину. Присматриваться они начинают…

– Где трубка? – сердито спрашивает Ева. Негодует лишь на себя.

Павел и тут понимает. Несуетливо и безропотно приносит трубку стационарного телефона.

– Не этот! Мне мобильник нужен! Я же не помню ее номера! – неотходчиво кричит Ева.

Наконец связь установлена. В голосе Кристы – простая радость. И в основной партии ее нарратива, и в побочных нет и намека на обиду, на недовольство… Легко с ней. Ни разу не выясняли отношений. Но косвенно объясниться надо:

– Закопалась в диссертации, вот третью главу закончила.

– А первые уже написаны? – моментально включается Криста. Забыв о себе, как будто Евина докторская защита – ее первейшая забота.

– Да вчерне все пять глав набросаны, но там еще работы… Главное же: не очень понимаю, зачем трачу столько сил, столько времени…

– А в самом начале, когда бралась, понимала?

– Ну да… Ради свободы. В старости, если доживу… независимость необходима. Профессор, читающий лекции, более или менее свободен. А композитор рабски зависит от вдохновения. Нет его – и чем заниматься? Поэты, например, начинают алкоголически пить… Но месяц поглушишь себя, другой… А оно, вдохновение чертово, все равно не приходит. Некоторые без него начинают гнать мякину… Не дай бог…

– Понимаю… Хочешь иметь творческое занятие, в котором вдохновение – только составляющая его часть. Архитектор, прозаик, профессор… все они владеют ремеслом… Им не страшно, что сегодня «Муза посетила, – немного посидела и ушла!», – с узнаваемой хрипотцой декламирует Криста. – Тогда смирись, гордый человек! Ой!

В трубке – громкий стук.

– Что стряслось?

– Извини, я только что видела… Крысу!

– Хм, крыса… Тоже мне, диковина! Как-то сижу в лобби пятизвездочного отеля в Нью-Йорке… Вдруг из-под соседнего кресла мчится серая толстуха. Я бегом к портье, а он невозмутимо: «Да, мэм, их тут много… ничего поделать не можем…» Ну, поставь мышеловку. Или давай ко мне. Хочешь, Джазик за тобой приедет?

– Спасибо. Все-таки постараюсь с ней договориться.

Звонок Евы так будоражит, что Кристе не сидится на месте. С трубкой у уха она ходит по своим нероскошным владениям, останавливается у окна, смотрит на въезд в огороженный двор дома напротив. Рука шлагбаума взлетает вверх, но в узком горле не могут разъехаться два джипа-близнеца. Их пафосным хозяевам, наверное, неловко за одинаковую черно-металлическую одежку…

– …в старости… независимость…

Евины слова достают до самого нерва. Она правильно живет, стратегически, а я какими-то перебежками. От одной статьи к другой… Как будто меня бомбят, и я заслоняюсь мелкими работами…

Но не сейчас же о себе думать.

Криста с облегчением переключается на Еву.

Губы пересохли… Ноги идут на кухню за водой. Стоп! Из-под стола в сторону электрической плиты медленно движется темно-серое, почти черное животное. Не бежит, а плывет с чувством собственного достоинства, как балерина ансамбля «Березка». Оглядывается на Кристу.

Никогда еще ничьи глаза – такие маленькие к тому же – не смотрели на нее так злобно, так хитро, с такой холодной жестокостью и таким нахальным сознанием своей силы, как зеленоватые глаза этой незванки.

Криста захлопывает стеклянную дверь. С косяка сыплется штукатурка. Стук получается громкий, дребезжащий. Звуком она пытается прогнать ужас. Не вышло. Дрожащим голосом сворачивает разговор.

Надо немедленно что-то сделать.

Что?!

Проблема, вообще-то, не новая. Второй этаж. В прошлом феврале к ней приходило погреться целое мышиное семейство. Вели себя тихо. Не шуршали в присутствии хозяйки. Криста бы не обнаружила их, если б не макароны. Держала пакет на нижней полке стенного шкафа. Как-то надумала сварить, достала – а там труха и поломанные палочки. Ну, сбегала в соседний хозяйственный, купила мышеловку. Не садистскую гильотину, а домик, который только ловит пришельцев. Всех плененных выпускала на волю. Восемь раз пришлось одеваться и уносить их подальше от подъезда. Восемь стервецов. Самый маленький, миленький, какой-то игрушечный – с фалангу указательного пальца, – попался последним.

С тех пор из непрошеных визитеров был только участковый. Правда, тоже напугал. «Отца нашли?» – промелькнуло в мозгу, как только Криста рассмотрела серый китель в дверной глазок. Но нет. Якобы плановый визит. Мороз-воевода дозором обходит владения свои…

Мелкозвездочный немолодой толстячок вежливо попросил разрешения пройти на кухню, сел и молчит. Прием, наверное, такой. Преступник не выдержит и расколется. Но Криста давно уже сообразила, насколько невыгодна роль массовика-затейника. Тот, кто латает дыры в общении, всегда выглядит суетящимся шутом.

Выдержала паузу и узнала, что в их подъезде вчера ограбили и убили даму. Она не выпускала из рук сумку с большой суммой денег, и вор ее заколол.

– Если вы никак не связаны с нефтяной трубой, то бояться нечего, – участливо успокоил участковый.

И это со временем забылось, и мышиный десант… Расслабилась, опять стала делать запасы, хлебницу оставляла на столе. Что там теперь?

Криста на всю мочь включает переносной приемник и, старательным топотом заглушая страх, идет в обнимку с громкоговорителем на кухню.

Инспекторский обзор пугает еще больше.

У бородинского обгрызена корка. Полбуханки – в мусорное ведро.

Под ногами хрустят крошки.

Хватается за веник…

Сухарь под угловым диваном…

Даже яблоко из высокой вазы подъедено. Не знала, что крысы любят фрукты… Криста пытается улыбнуться, но не выходит. Не до смеха.

Рукава засучены, надеты резиновые перчатки, и поехала – наводить лоск.

Через час, или полтора, или два – несчастные тоже часов не наблюдают – кухня похожа на операционную. На виду только стекло и железо, все углы вычищены, все съестное спрятано в подвесные шкафы и в герметичный холодильник. Мышеловка очищена от паутины и заряжена кусочком грюйера.

Ну, Крыс, погоди!

Тюкая на компьютере за плотно закрытой дверью, Криста прислушивается к каждому шороху. Вроде тихо.

Все-таки счастье осознается по контрасту. Прогнала страшного Крыса – и так легко задышалось, заработалось. Почти все письменные долги подчистила.

Пора на боковую.

Сморило сразу. Отключилась.

И вдруг…

Глаза открываются. За окном – темень, подсвеченная частоколом из неоновых фонарей вокруг новостройки напротив.

И вот как в замедленной съемке Криста видит: к ее ступне, высунутой из-под одеяла и чуть свесившейся с кровати, подпрыгивает Крыс и цапает за большой палец. Нога дергается, крысиные зубы вхолостую скользят по коже.

Кристу подбрасывает. Она хватает себя за щиколотку и подтягивает палец к лицу. Ничего не видно. Нервно нажимает кнопку выключателя. Раз, другой… Бра над головой, наконец, загорается, и она снова разглядывает укус. Ранки нет, но все равно надо чем-нибудь смазать. Йод и зеленка на кухне…

Кровать – как плот во враждебном океане. Слезть с него? Страшно даже подумать об этом…

Обхватив колени руками, Криста замирает в постели. Дрожащий комок…

Потом все же осматривает пол вокруг кровати, взглядом находит тапочки, спускает ноги и, короткими перебежками – от одного выключателя до другого – иллюминирует всю квартиру.

Смазала щедро не только подушечку, но и ноготь, и между пальцами. Йод нигде не щиплет. Значит, не прокусил.

Час ночи. Что можно прямо сейчас сделать? «Скорая помощь» ничем не поможет. В МЧС позвонить? Скажут – охренела баба.

Надо бы лечь обратно.

А что, если Крыс снова нападет? Если к лицу подберется? За нос цапнет или в глаз попадет…

Бормоча молитву, Криста ложится точно посередине широкой, никак не защищенной кровати. Свернувшись в клубок, с головой закрывается пуховым одеялом, тщательно подворачивает его под бока. Закупорилась.

Нет, так не уснуть. Душно.

Тогда она переворачивается на живот, подбирает под себя ноги и, сделав малюсенькую щелку между одеялом и матрацем, втягивает воздух.

Оборона выстроена. Если не усну, то хоть просто полежу.

Дожить до утра…

Утром все не так страшно. Громко топая и хлопая дверями, Криста извещает Крыса о своем праве на квартиру. Лезет под кухонную раковину – проинспектировать мышеловку. Сыра нет, съеден подчистую. Но и Крыса там тоже нет. Не поймался. Хитрая тварь.Дождавшись открытия магазинчика хозтоваров (хорошо хоть за год его не закрыли и не перепрофилировали, как многие другие лавки в округе), Криста хватает там все виды разноцветных отрав и, сверившись с инструкцией, раскладывает их по углам на кухне, в ванной, в туалете и в спальне. Спасет?Увы, нет времени, чтобы предпринять еще что-то. На сегодня, на десять-тридцать назначено интервью с Эриком.Один сайт арендовал имя и умения Кристы и вовсю пользуется этим, не связывая себя обязательствами. Они заинтересованы не только в текстах, но и в эксклюзивных видеоматериалах. До последнего не верили, что знаменитый Воронин согласится и не подведет.Теперь самой перенести встречу? Рука не поднимается. Эрик, скорее всего, вникнет в форс-мажор, а вот начальница сайта вряд ли. На новом месте приходится доказывать, что ты профессионал с именем. Хорошо хоть не требуют писать о том, кто кому рога наставил, морду набил…В кафе, что на первом этаже его дома, Эрик вызывает владельца и сам договаривается о съемке.– Все свои стрелки здесь забиваю. С агентами, с зарубежными журналистами, с издателями… – рисуется он.Довольно мило бахвалится, не переступая границу, которую Криста определила формулой: самореклама в пределах правды допустима.– Да за раскрутку этого заведения меня должны здесь даром кормить!Ясно, что шутит. Не заподозришь даже в мелочном меркантилизме.Беседа льется без «эканий», без неловких пауз. Эрик совсем не заикается. Нужные для ролика десять минут незаметно превращаются в полчаса.– Вы завтракали? – спрашивает-приглашает он Кристу и оператора после того, как тот зачехлил камеру.Интеллигентный мальчик влюбленно смотрит на Эрика, но вынужден отказаться: ему срочно в другое место, на другую съемку.Криста остается. Делает вид, что заинтересованно выбирает еду, откликается на балагурство визави. Улыбается.– Ну, выкладывайте, что стряслось… – мягко настаивает Эрик, когда хачапури съедены и выпит первый чайник зеленого чая.Не раньше.Чтобы аппетит не испортить?Позу держать больше нет сил, и Криста безыскусно описывает неравную борьбу с захватчиком. Ну, чуть приукрашивает, то есть очерняет врага. Сама пугается еще больше, а Эрик даже не хмурится. Откинулся на спинку кресла и глядит удовлетворенно. Спокойно дожидается конца повествования.– Никто не знает, когда эти зверьки перешли к синантропному образу жизни, то есть к сожительству с человеком… У Диогена они символизируют чувственность и сластолюбие… – издалека начинает Эрик.Криста выпучивает глаза, не понимая, к чему эта демонстрация знаний, как можно ее вражину именовать уменьшительно, почти ласково: «зверек»… А он, смутив, снисходительно улыбается и неторопливо припоминает историю из своего детства.Его родная бабушка никак не могла справиться с крысами. Все перепробовала, даже из ружья в них палила. Наконец сообразила: оставила на ночь открытый чугунный котелок, края которого смазала салом. Одна неопытная хищница все же попалась. Озверевшая бабка закрыла ее крышкой, положила наверх тяжелый брусок и сунула в раскаленную печь.– Пленница так визжала… Долго держала самые высокие ноты, потом вдруг всхлипывала, будто молила о пощаде… Потом негодовала… И по новой… Как человек под пытками… – держа нейтральную интонацию, говорит Эрик. – Билась, чуть не опрокинула чугунок… Но в конце концов обуглилась.Не сочувствует ни бабке, ни крысе. И никого не обвиняет.Криста обхватывает себя руками. Писатель он крутой, но… Зябко от его отстраненности.Сородичи крысы отомстили. Следующей же ночью прокусили бабке нос. Деревенские эскулапы не смогли вовремя распознать заражение. Померла бабуся.И опять никакого участия. Почти никакого… Но если и углядишь человечность, то она скорее грызунам адресуется, чем бабусе…– Так что обращайтесь к специалистам, – советует он и берет в руки Кристино запястье. Разворачивает его, чтобы лучше разглядеть время на ее часах: – Ё, уже полдень. Жаль, должен идти… – Он еще раз смотрит на циферблат, потом запрокидывает голову, пощекотав Кристину щеку короткой бородкой, что-то подсчитывает и, равнодушно констатируя убытки, повторяет без малейшей досады: – Жаль… Лишаю себя удовольствия пообщаться с девушкой, которая знает одной лишь думы власть, и эта дума не о собеседнике, а о Крысе.Губы Кристы приоткрывает удивление. Эрик прихлопывает их долгим, чуть влажным поцелуем и удаляется быстрым, упругим шагом.Что все это значит?Некогда думать, надо звонить в справочную.Всю дорогу до метро приходится терпеть их рекламу, их «ждите ответа»… У дверей в «Смоленскую» Арбатско-Покровской линии Криста притормаживает: не в каждом подземелье берет мобильник. После нескольких толчков – пассажиры спешат, преграду не обходят, а сметают – догадывается отойти в сторону. Наконец живой голос дает номер районной санэпидемстанции.– Крыса? У вас крыса? Откуда? – суетится тамошняя работница. – Два дня назад я всех грызунов вытравила из вашего подвала. Не должно их быть… Сейчас приеду!Оправдывается – значит, схалтурила… чует кошка, чье мясо съела.Мне бы кошку. Не городскую, избалованную вискасом на блюдечке с голубой каемочкой, а настоящую деревенскую охотницу.Где взять?Сразу ничего в голову не приходит, а думать некогда. Бегом по длинному эскалатору, бегом, лавируя во встречном потоке, к поезду.От нетерпения Криста стоит в полупустом вагоне лицом к проносящейся темноте. Из черноты пытается выудить хоть что-то успокаивающее, победить свое европейское предубеждение против омерзительных крыс. Еще бы, именно они к нам чуму притащили.На Востоке совсем по-другому смотрят на серых грызунов. Помнят не двенадцать апостолов, собранных Христом на ужин, а двенадцать зверей, первыми явившихся на аудиенцию к Будде. В награду за расторопность и послушание им дали по году: раз в двенадцать лет каждое из избранных животных будет властвовать над временем и людьми, придавая сущему черты своего характера. Так крыса, между прочим, была одной из первых, за ней корова, кролик и остальные.

Успокоилась. Успела домой вовремя. Женщина средних лет ни в каком не спецкомбинезоне, а в обычной одежде достает из потрепанной хозяйственной сумки полиэтиленовый кулек, ловко надевает резиновые перчатки и быстренько раскладывает какие-то маслянистые неровные кубики в те же места, что и Криста. Все время рта не закрывает. Поясняет, что это специальное средство. Именно для крыс.– Если вдруг коснетесь руками, то потом их тщательно вымойте.Выслушивает рассказ про ночное покушение на Кристину ногу. Вроде ей не все равно, вроде сочувствует… Советует поставить тазы с водой у входа в спальню.– И крысоловку. У вас есть?Криста показывает мышеловку. Женщина просит приготовить кипяток, сама ошпаривает железки, моет деревянный пол в домике:– Ни до чего не дотрагивайтесь. Крысы умные, они чуют человеческий запах, – почти любовно поясняет служительница ада для грызунов. – Вам бы все дырки в квартире законопатить…– Да как узнать, откуда они приходят?! – почти кричит Криста, сбрасывая с себя морок.И тут у профессионалки есть совет: надо на ночь разложить листы бумаги, посыпанные тонким слоем муки.– Мучка-то у вас есть? – В вопросе уже улавливается презрение к хозяйственным способностям Кристы.– Куплю! – обещает она.– По направлению следов и увидите, где дырка.Утром ничего Криста не разглядела. Видимо, Крыс слишком умен, чтобы оставлять разоблачающие улики.А ночью будит грохот. Криста вскакивает, со сна вляпывается в тазик с водой. По совету тетки поставила в дверной проем.В мокрой тапке – босиком боязно – шлепает к выключателям. Везде зажигает свет и начинает осмотр. Расколотый кусок мыла валяется на полу ванной. Крыса бежала, хвостиком вильнула, мыло разбилось… Губка для мытья посуды с ямками от острых маленьких зубов сброшена в кухонную раковину. С голодухи и жирная губка – еда…Вся следующая неделя проходит в неравной борьбе. Криста по нескольку раз в день замечает следы крысиной наглости, слышит шебуршание.Еще приходится настраивать голос, очищать его от тревоги, чтобы звонить домой, маме. Опережая ее звонок. Не то попадет под горячую руку, выложишь ей все как на духу, а потом ее же придется каждый день успокаивать. И не только по телефону. А уехать с поля боя…Женщина с кошелкой, не требуя никакой оплаты, приезжает еще раз, в синие бумажные фунтики насыпает усовершенствованную отраву и раскладывает по углам. Результат – тот же.Криста подключает ЖЭК, консультируется с профессиональными борцами городского масштаба, звонит в МЧС. Оттуда могут прислать стрелка с пневматическим оружием. Но выйдет ли мой Крыс ему навстречу? После покушения ни разу не показал свою морду.«Гюльчатай, открой личико!»

Крыс уже начинает выживать Кристу из дома. Старается выжить, и у него получается. Утром юридическая хозяйка бежит в душ и вон из квартиры. Даже завтракает теперь где-нибудь в городе. Берется за любую работу, только бы не оставаться… именно, что не одной, а с незваным подселенцем.Может, объединиться с соседями?.. Но оказывается, у них крыс нет. Их хата с краю. Так что социальный инстинкт не работает…В процессе разведывательных действий Криста узнает, что на соседней стройке работают молдаване. Супружеская пара соглашается прийти на возмездную помощь. Каждые три месяца отрываются от малых детей и приезжают в Москву, чтобы хоть что-то заработать. Четверых кормят: двух мальчиков, пяти и трех лет, годовалую девочку и старую бабку.Полазав по углам, скромные и старательные работяги находят дыру за чугунной ванной. Жена бежит за цементом, а муж просит бутылку. Нет, не пить. Подойдет любая стекляшка. Разбивает пустую банку из-под майонеза и утыкает дыру острыми кусками стекла. Чтобы наверняка. Чтобы грызуны напарывались и истекали кровью.Еще несколько дней Криста по инерции живет в страхе.Что, если нечистая сила проделает новые ходы в ее жилище?А вдруг ее Крыс остался в доме и теперь хочет, но не может выбраться?Загнанный зверь…Но по ночам – тихо. Мыло, губки никуда не падают…Криста задвигает листы с нетронутым слоем муки под ванну, под угловой диван на кухне, потом перестает проверять, есть ли на них следы, а потом аккуратно, чтобы не просыпать, складывает и выбрасывает их в мусорное ведро…На ночь забывает водворить тазик с водой в дверной проем спальни…

Вроде бы радуйся, Василиса: добилась, чего хотела. Правильно поставила задачу, организация выставки – грамотное решение… Семейные ценности в целости.

Они же, их отношения, восстановились, но не замерли в удобной для Василисы позе.

Успех изменил Герку.

На вернисаж уезжал домашний муж, благодарный жене за все ее хлопоты, почти в рот смотрел.

Я же еще и приукрасила героя дня, галстук купила под цвет его голубых глаз. Послушно надел, хотя, как многие недалекие мужчины, терпеть не может визуализированных ошейников, до последнего сопротивляется. А хватку виртуальных цепей не замечает.

В полупустой галерее прямо испугался. Побледнел, синева глаз подвыцвела. И так не взрослый, а тут прямо как мальчик. «Вдруг никто не придет?» – схватил за локоть и не отпускает. Больно. Нужно его успокаивать, а сама тоже похолодела – цепная реакция. Страх очень даже заразен.

Провал?

Обозлится именно на меня.

На минуту из головы вылетело, что богема никогда вовремя не является. Неприличным считается. И элементарное правило у нас действует: чем позже предъявил себя, тем выше твой рейтинг.

В общем, держался за мою юбку, то есть за брюки, но, когда набежал народ и журналисты, мною же затащенные… Пришло почти три четверти из извещенных. Неплохой процент. Проигнорировавших надо будет запомнить…

А Герка согрелся, глаза снова посинели. Спина выпрямилась, и он так несуетливо держится в центре внимания. Высокий, узкобедрый, плечевой пояс что надо, шикарную стрижку сделала ему моя Стелла.

Мой.

Горжусь.

Но он… Охапку веников в целлофане из рук не выпускает, с ними стоит под зрачками теле– и фотокамер, не с женой. Мне даже цветочка не отдарил. А я нарочно далеко не отхожу. Когда очередной букет ему суют, думаю: ему же не удержать столько цветов, вот сейчас догадается и передаст мне хоть эти три крепеньких тюльпанчика. С гласным, четко проартикулированным «спасибо». Чтоб все поняли, кто тут главный, кто вдохновитель и организатор.

Нет…

Василиса решила потерпеть до банкета. Заранее села в торец стола, рядом – единственное место, ясно же, для виновника торжества. Он замешкался, вслушиваясь в ритуальные похвалы, потом не стал далеко пробираться, а скромно устроился с краю, рядом с Кристой.

О чем они там ворковали?

Всю обратную дорогу промолчал, дома лишь небрежно бросил, не глядя в глаза:

– Цветы не забудь в воду поставить.

Сдержалась, не огрызнулась даже. Наблюдаю.

Модельки теперь побоку. Он – художник. Со всеми вытекающими.

– Художники живут в другом пространстве. Недоступном даже такой умной карьеристке, как ты, – совсем несклочным тоном объявил очнувшийся гений.

Коммерческие заказы перестал брать, на пленэр выезжает: задумал, мол, серию портретов бомжей. Ищет лица, похожие на рембрандтовских старух и стариков.

– Посмотри вот хотя бы на этого… Даже на пробнике видно, как он понимает другого… того, на кого смотрит. Речь интеллигентная… Борода… Видишь? Чистая, подстриженная… От него не пахнет. Вон заплатка на пальто. При мне ставил. А о себе мало что помнит. Когда-то избили… Память вышибли, но что-то осталось. Вера осталась. Вера в то, что найдет дочь. Не ропщет и не отчаивается.

Все ищут… Криста вон тоже кого-то потеряла… Отца или дядьку – не помню.

Да ладно, мне бы самой мужа не профукать.

Эх, Герка… Тоже мне, конфуцианец. Маргинал по натуре… Тянет человека к отбросам…

А тут еще в периодике кучка материалов ему в поддержку. Авторы большинства, конечно, подлизываются к Василисе, частично оплачены спонсорами, а плоды – все Герке.

Совсем испортят мне мужа!

Хотя бы в своей газете она остановит это безобразие!

Поздновато осенило. Уже написано и запланировано в красный газетный угол. А Ефим в Лондоне. Можно, конечно, позвонить ему… Прямая связь есть… Удивится. Вот так, явно, пока еще не вмешивалась в его работу. Нет, не тот случай, чтобы испытывать на прочность их связь.

Повезло: дежурит замзавша. Удается затащить ее в буфет и слегка подпоить. Подшофе она как шелковая – сама сократила статеечку и засунула ее, обкорнанную, неиллюстрированную, обезглавленную, в подвал, где та затерялась среди мелочовки. Не переусердствовать теперь. Надо, чтобы этот эпизод стерся из памяти алкоголички-любительницы, а то еще проговорится Герке…

Ну, дальше – дело техники.

Несколько раз промолчать с правильным, чуть скорбным выражением лица, когда начинают хвалить Геркины работы. Мол, спасибо, но я-то знаю ему цену. Еще и сама набираешь очки как объективный эксперт с безупречным вкусом.

Пришлось перехватить несколько звонков. Герка в ванной, отмывается после очередной «мусорной» фотосессии. Вода льется, он поет, а его мобильник звонит. Или он в сортире… Пару-тройку раз ответила, что он не дает интервью, не передала просьбу перезвонить…

Летучее это вещество – популярность. Там наткнулась на препятствие, тут – и все, крылышки у нее сникли.

А Герка-слабак, успевший всего-то за месяц привыкнуть к восхвалениям, в условиях информационного молчания вмиг сдулся. Без скандалов, без объяснений понял свое место. Правда, что-то быстро стало кончаться виски из холодильника.

Но ничего, отправлю его на месяцок в теплое место у моря. С Милечкой и няней.

Криста не сразу узнает голос звонящего. Говорит он тихо, медленно подыскивая самые обычные слова. И так робко звучит, что язык не поворачивается сказать даже вполне вежливое: «Простите, я вас не узнаю…» Выйдет как оплеуха.

Благодарит за отзыв.

Какой? Где? В пяти местах отметилась только за последнюю неделю…

– А вы бы не хотели посмотреть мои последние работы?

Понять бы еще какие…

Молчание абонент истолковывает правильно. Не обижается, а поясняет:

– Вы написали, что портреты у меня говорящие… Сделал новую серию. Очень уж интересные лица попались!

Уф, понятно. Про визуальное искусство последний раз написала давно, почти месяц прошел. Так это Гера… Припозднился с признательностью…

– Конечно, мне интересно, – почти не лукавит Криста. – При встрече непременно посмотрю…

Но тихоня вдруг становится цепким. Настаивает. И никаких отмазок в голову не приходит. Язык брякает:

– Я сейчас пол протираю.

– Так я помогу с уборкой, давайте адрес.

И даже не спросила, откуда едет, скоро ли доберется… Ладно, успею домыть.

Криста меняет воду в ведре, лезет под кухонный стол, громко напевая – для куража и для страховочного распуга, – боязливо тянет руку с тряпкой под угловой диванчик. Все еще боится коварного Крыса.

Наконец последний участок – прихожая. Не включая света, в коридорной полутьме Криста по очереди поднимает сапоги, ботинки, туфли – протирает угол, в котором они стоят. Выжимая сполоснутую тряпку, чувствует: под пальцами что-то лопается.

Что?

Приподнимается, разгибает спину и дергает за шнурок выключателя. Раз, другой… Лампочка загорается с третьей попытки. Надо бы поменять устаревшую систему… Криста пытается отвлечь себя посторонними заботами.

Но рассмотреть все равно надо.

Что это?

На указательном пальце – ошметки белого… Кисть дергается, смахивая желеобразную массу. Фу! Омерзительно.

Откуда?

Не сходя с места, она оглядывает пол. Нигде ничего… На всякий случай тщательно прополаскивает тряпку, меняет воду в ведре и возвращается в прихожую. Поднимает круглый многоцветный половичок собственноручной вязки, лежащий у порога, и…

Звонок бьет по голове.

В ужасе, ничего не соображая, открывает дверь.

Гера.

В его глазах, как в зеркале – объективном, не пытающемся оценить (женскость) и осудить (затрапезный вид), – Криста видит себя: волосы небрежно пришпилены к затылку, домашние джинсы закатаны до колен, потерявшая цвет майка обтягивает грудь, отдыхающую от лифчика. В одной руке тряпка, в другой – половик, голова опущена, а у босых ног кишат толстые белые черви… Похожие на отрубленные детские пальчики…

Гость нисколько не пугается. Перешагивает расползающуюся кучу, портфель ставит на стул, туда же бросает снятую дубленку и, никак не комментируя свои действия, идет на кухню. Возвращается с метлой, совком и мусорным ведром.

Быстро нашел. Знает, как устроено обычное хозяйство…

Вынув тряпку из рук Кристы, Гераберет оцепеневшую за плечи и не столько подталкивает, сколько переносит в комнату, подальше от места преступления. По-отечески. И руки у него теплые, нежные, как у папки…

Потом гость методично и небрезгливо сметает всех червей в совок, выбрасывает в зеленый мешок, устилающий ведро. Не тратя времени на пояснения, отжатой тряпкой проходится по всем углам прихожей, пару за парой поднимает обувь и протирает под ней тоже. Перед тем как кинуть тряпку в мусор, спрашивает:

– Не жалко?

– И половик, половик тоже выбросьте! – Криста все еще не решается выйти в коридор.

Выполнив просьбу, Гера завязывает мешок и, не надевая дубленки, выносит его из квартиры. Отсутствует долго: явно не подложил свинью в мусоропровод, а искал и нашел спецбак в соседнем дворе. Чтобы ползучие гады замерли, замерзли.

Пока его нет, Криста сдергивает майку, прямо над раковиной моет подмышки, под грудью, шею, лицо, руки, поочередно задирает ноги, чтобы сполоснуть ступни… Под душем было бы быстрее и чище, но неловко же, если Гера застанет ее совсем голую… Промокает капли воды и успевает надеть лифчик и чистую васильковую футболку с длинными рукавами. Готова к встрече.

– Это трупные черви, – объясняет Гера, застилая ведро новым мешком. Сам догадался, где хранится рулон. – Тело куда дели? Кого вы замочили? В своем-то доме зачем? – сохраняя неулыбчивое лицо, спрашивает он.

Шутит, конечно. Или нет?

Обессиленная второй волной неожиданного ужаса, Криста бухается на стул и как можно лаконичнее рассказывает о Крысе. Все равно длинно получается. Но Гера хорошо слушает.

– И я живал с грызунами… Придется обыскать вашу квартиру. Ордер даете?

Криста только кивает – нет у нее сил улыбнуться, встать, а тем более помогать ему в поисках трупа.

Сколько-то времени она сидит одна посреди кухни. Буквально в полном одиночестве, даже ни одна мысль ее не навещает. И только когда Гера возвращается и, подняв руки, демонстративно наставляет на нее пустые расправленные ладони: мол, сдаюсь, – она соображает, что задолжала. Хоть кофе надо же ему предложить.

Не вставая, только чуть поелозив попой, чтобы сдвинуться вместе со стулом, дотягивается до джезвы, до банки с «Арабикой», накладывает темно-коричневый порошок и замирает.

– Я отличник кофейного производства… – Гера забирает у нее фигурный ковшик. Стоя у плиты, объясняет, что крыса, наверное, сдохла где-нибудь под плинтусом или под полом. – Не взламывать же! Придется ждать, пока она мумифицируется. Месяца два будет припахивать. Потерпите?

Очень не хочется, но приходится выбирать из двух зол. Только представишь, что снова надо искать работяг, которые будут околачиваться тут целый день, а может, и не один, руша и так не очень безупречную квартиру… И не факт, что найдут очаг разложения…

Лучше поживу с открытыми форточками.

– А фотографии покажете? – не очень искренне просит Криста. Из вежливости и в благодарность про них вспоминает.

– Конечно! – радуется Гера. И тут же одергивает себя: – Послезавтра. Подходит? – смотрит он в Кристины глаза. Синее отражается в синем…

Дает силы…

Немо, но уже совсем честно она удивляется: «Почему не сейчас?»

– На сегодня вам, пожалуй, хватит впечатлений, – отвечает он на невысказанный вопрос. – Я только пару снимков сделаю…

Достает из портфеля серебристую камеру и, потанцевав вокруг стула с Кристой и пощелкав, прощается.

Через день Криста готовится к визиту. Вскакивает рано, еще до семи. Ставит тесто, лепит пирожки с капустой и морковкой. Много начинки в прозрачной почти оболочке – для непотолстения. С «Наполеоном» не лень повозиться. Все делает в охотку. Почему?Копошится внутри неясное, неопределенное чувство – как будто встреча должна изменить что-то в ее жизни. С чего вдруг?Нет-нет, Криста боится даже мысленно разглядывать предчувствие, уточнять…Пока остывает только что загустевший заварной крем, надо успеть раскатать каждый корж, вырезать круг, обводя большую тарелку. По четыре умещает на противне. Они чуть-чуть налезают друг на друга, но в духовке от жара сжимаются, и каждому хватает места. Дольше всего – намазывать все шестнадцать коржей, особенно тщательно края, как учила мама – не то торт получится суховат.С детства помнится, как пекли этот трудоемкий торт на папин день рождения. К приходу гостей стол накрыт. Живописно. Каждый салат украшен по-своему: мухоморы из помидоров с крапинками майонеза, розочки из вареной моркови и свеклы, а на блюде с холодцом – цветочное панно. В общем, форзац «Книги о вкусной и здоровой пище», только изобретательнее. И само застолье… Ни одной рюмки без тоста – и пафосного, и с приколом… Перед чаем – танцы. Иногда и до упаду… на диван или в кресло.Вот именинник сам разрезает главный торт и раскладывает куски по тарелкам. Все гости – как коржи в «Наполеоне»: и сплавлены вместе, и каждый сам по себе, каждый свободен. Умел отец объединять, не лишая индивидуальности.Умеет! Он же жив……После готовки и уборки Криста отмокает в ванне. Смывает страхи, чтобы не портили приятное предвкушение встречи. И даже успевает посидеть за компьютером. Пальцы бегают по клавишам, выстукивают веселый марш, который вытесняет всю темень из души. Хорошо!Гера звонит вовремя, но не в дверь, а по телефону. У него чепе. Горящая путевка. Едет с дочерью в санаторий.– Заболела? – забыв про себя, тревожится Криста.Нет, здорова, слава богу.Но тогда почему так внезапно?Гера бормочет что-то невнятное.Сникнет еще сильнее, если рассказать, как готовилась к его приходу. Как зря готовилась.Пожалела его.В голосе удается сохранить казовую бодрость, но отчаяние этим не прогонишь. И оно такое отчаянное, оно как-то неадекватно событию… Странно…Женский инстинкт самосохранения переключает думалку на ерунду.Самой теперь все есть? Толстеть и еще больше расстраиваться…Может, Эрика позвать? Он давно просится в гости…Криста идет на кухню. Подумать. Окидывает взглядом стол. На торте что-то черное… Уголек, наверное, попал. Рука тянется, чтобы убрать камешек, но тот оживает, и в воздух лениво так поднимается несколько мух. Пролетают короткое расстояние и садятся на оконную занавеску. А там еще целый выводок…В феврале разве бывают мухи?Несколько жирных насекомых удается прихлопнуть в складках шторы. Отвратительная белая жижа остается на материи. Нужна стирка.Пока Криста в ванной смывает струей из душа противные кучки и руками отстирывает пятна, мухи на кухне освоились: облепили стекло, оседлали вьюнок, ползущий по потолку…Приходится с ходу ринуться в бой.Уф, вроде всех уничтожила. Так навострилась, что свернутой газетой с первого раза прихлопывала любую черную гадину. Оглушала, но не давила. Убивала потом, сжав ее в бумажном комке.На всякий случай накрыла стряпню чистым полотенцем и выскочила на улицу. Не куда-то, а лишь бы из… из опять оккупированного дома.

– Ты где?.. Как это «не знаю»? – Ева отнимает мобильник от уха и смотрит на его экран. Недоумевает. Сердится. Поворачивает лицо влево, к шоферу, и повторяет саркастически: – Она не зна… – Но уже на середине фразы в непроницаемой бизнес-леди проклевывается стихийный философ: – Вот здорово! Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу… – мечтательно декламирует она. – Слушай, Крист! Павлушка уезжает во Владимир – у него там дела… Давай ко мне! Устроим девичник. Переночуешь, а утром, может, и поймешь, на каком ты свете. Но смотри на восток! Там – солнце. Давай в Китай вместе съездим, а?

Молчание. Настороженное. Не поспевает подруга за Евиными мечтами, многие из которых уже стали былью.

– Успокойся! – командует Ева. – Джазик сейчас отвезет меня причесаться, а потом за тобой заедет. Придется тебе, правда, очнуться и назначить точное место.

А сама Ева как раз намеревается повитать в облаках. Сойдет для этого и парикмахерское кресло. Соскучилась по такому состоянию – когда живешь в вечности, а не в конкретном времени и не в определенном месте… Из-за того, что голова занята этим чертовым кризисом, мысли не уходят в самоволку даже перед сном, даже в самолете…

Обычно именно при долгом перелете, особенно на другой континент, получалось уловить музыку сфер и закрепить на нотной бумаге последовательность звуков, из которых потом и составляется крупная форма.

Мало кто понимает ее творения… Люди искусства все еще верят в силу прямого высказывания и требуют его от музыки… А нужно всего-то вернуться назад, далеко в прошлое.

Саму Еву озарило в ватиканских музеях. Рассматривала живопись на вазах IX–VIII веков до н. э., и уже не тянуло к вазам классического периода с фигурной живописью. Почему? Как пронзило: нет в них мощи. Линии античного орнамента не копируют явления и предметы мира, они сами – тот строй, благодаря которому предметы и явления есть то, что они есть.

Надо бы снова куда-то смотаться, снова в полет…

В последний раз, правда, соседка за спиной попалась слишком говорливая. Не закрывала рта. Призвать к порядку? Не проблема, но не тот был настрой, чтобы одергивать чужого. Стала вслушиваться и даже записала – не зная, зачем – ее монолог. «Развелась… Живу для себя… Встаю, когда хочу, утром выпиваю стакан воды с ложкой меда… В доме – всегда порядок, никого обслуживать не надо. И теперь не понимаю, зачем замуж выходить…» Ева тогда еще раз обернулась, чтобы тетку получше рассмотреть. Видимо, нерепродуктивного возраста. Опасность! Как только перестает действовать природный инстинкт продолжения рода, так человек начинает готовиться к финальному одиночеству. Тому, что под землей. Аид притягивает. Но зачем же ему поддаваться?– Неужели тебе одной комфортно? – спрашивает Ева, когда Джазик привозит Кристу к ресторану напротив салона красоты.– Мне?.. – испуганно переспрашивает Криста. Глаза расширились.В слезы?– Можно я тебя поучу! – Ева срочно меняет тему. На людях работать жилеткой, в которую плачутся? Увольте. – Не оставляй салфетку на тарелке, когда садишься за сервированный стол. Так делают почти все русские. Друг друга не видят из-за этих пирамидок. Нужно сразу развернуть и положить ее на колени или заткнуть за ворот. Если выходишь из-за стола ненадолго – то брось ее на стул. Кладешь на стол – знак для официанта, что ты кончила есть.Черт, резковато вышло.Ничего.У Кристы все на лице написано: покраснела, мгновенно пережила обиду. Ну не дура же она, понимает: крошечный был укол, безусловно полезный. Глаза украдкой промокнула. Встряхнулась. Боец!– Надеюсь, зла не затаила? – на всякий случай проверяет Ева.– Зла?.. Как начальник концлагеря в «Списке Шиндлера»? Ральф Файнс его играет… – Увидев, что Ева не врубилась, Криста объясняет: – Заключенная, инженер по образованию, вмешалась в строительство бараков – немцам сделала замечание насчет фундамента. Не вынесла непрофессионализма. А эсэсовец спокойно распорядился: «Сделайте, как она сказала, а ее расстреляйте».– Да, в душе многие поступают по-фашистски… Воспользуются советом, а советчика возненавидят. Но не все же! Не мы с тобой! За что выпьем?– За тебя! – сразу отвечает Криста.Все время переводит стрелку с себя на другого. Что-то у нее стряслось? Обычно выкладывает без наводящих… Про отца разузнала? Или все проще… Крыса опять какая-нибудь завелась? Расскажет сама, если увидит, что я могу помочь. А так выведывать, из любопытства… Хороший человек не стремится получить доступ во внутренние покои чужого дома.Закуску они едят молча, поглядывая в окно, разграфленное на небольшие квадраты. Там – медленно падающие белые хлопья и быстрые прохожие. Какой-то смысл есть в этих разных ритмах. В слова не переводится, только в музыку – если долго смотреть в полной тишине. Но не здесь и не сейчас. Для этого есть загородные утра.В пересменку блюд вмешивается главная тема Евиной кантаты. «Та-та… Татата!» Маленькая рекламная компания ее творчества. Мелодия настойчивая – дожидается, пока хозяйка отыщет мобильник в недрах модного в этом сезоне кожаного баула.– Есть чем записать? – просит-приказывает Ева. Не проверяя, успела ли Криста достать ручку, сразу диктует цифры и, переспрашивая, имя: – Армен Усикович… Это зубной врач, – поясняет она, закончив говорить в трубку. – Усикович!Криста наконец-то смеется. Ну, теперь можно хотя бы зазвать ее в свои частные покои. Глядишь, и сама раскроется.– Терпеть не могу, чтобы кто-то залезал инструментами внутрь меня. Боюсь. Гинекологов и зубных врачей. Несколько лет назад – мы с Полом жили тогда в Нью-Йорке – пришлось заняться зубами. Так я со страху перед болью врача в себя влюбила. Всегда назначал мне на конец рабочего дня, чтобы остаться вдвоем и погулять потом. Пол приревновал, начал следить…– Вряд ли Усикович будет так же со мной нянчиться… – мечтательно заключает Ева, доставая деньги из кошелька. – Так, еще полтинник нужен…– У меня есть тридцать рублей, и еще тысячные купюры, – с готовностью предлагает Криста.– Убери свои тысячи, мы же договорились. А тридцатник лучше прибереги для гардероба.Встали, пошли…Гардеробщик очень угодливо начинает с Кристы, смахивает щеткой невидимые пылинки с ее плеч, потом вежливо, но безразлично подает пальто Еве. Забыла она, что ли, про чаевые?– Криста! – сердито шипит Ева.– Я сразу, вместе с обоими нашими номерками дала деньги, – нисколько не обижается Криста.На улице Ева кричит выскочившему из машины Джазику:– Подожди еще! Мы в магазин заглянем! – И поворачивается к Кристе: – Покажу тебе моего любимого индийца.В кубистически декорированном интерьере по-хозяйски ходит она от одного стенда к другому, здороваясь с франтоватыми продавцами. Они немножко презирают незнакомую Кристу и угодничают перед Евой. Таким образом получается равновесие в их душах…– Меня тут все знают… А вот и новая коллекция. Ультрамарин – самый актуальный цвет… – Она отыскивает этикетку с длинной цифрой в рублях и, нисколько не смущаясь, говорит: – Придется подождать распродажи. В Америке только нувориши покупают по начальным ценам… Кстати, в Москве сейчас выбор гораздо богаче, чем в Европе. Имей в виду…Криста ходит как по музею – смотрит, но не трогает. Наконец задерживается возле вешалки с топовой моделью. Однотонное платье-рубашка непонятно-сложного кроя из тех, что почти любую фигуру делают стройной. С необработанной горловиной и подолом. Шерсть вызывающе махрится – нитки даже торчат.– Приди в таком на нашу тусовку – пальцами будут показывать. Посмеются. Никто и не догадается, сколько оно стоит, – совсем уж по-простецки комментирует Криста. Хорошо хоть негромко.– Не волнуйся, кому надо – поймет.

Это и было нужно Кристе – вынырнуть из своей неустроенной, мухами засиженной жизни и побыть в сторонке. Может, там, без нее, поработают какие-нибудь природные очистительные силы, и когда она вернется – все пойдет хоть чуть-чуть, а по-другому.

Надежды девушек питают…

Поэтому о своем Криста не думает, даже оставшись одна. Приехав домой, Ева отправляется наверх, в кабинет, чтобы надиктовать Джазику тезисы доклада для мюнхенской конференции. Последний срок. Одно из десятка ее срочнейших дел.

В любом доме интереснее всего рассматривать стеллажи с книгами. Знакомые корешки роднят с их хозяином. Но вечные книги в Евиной библиотеке наверху, да и изучены они Кристой. Можно, конечно, взять оттуда пару томов, но и здесь, внизу, есть чем заняться. На низком столе в гостиной – столпотворение. Раскрытые посередине томики, стопки бумаг, маркеры, диспенсер с разноцветными клейкими закладками… Рабочий беспорядок, но это явно не интим. Посторонним взгляд разрешен.

Нотные тетрадки, заполненные от руки, Криста до этого видела только в музее Скрябина. Наверняка как-то связаны звук и его запись. Хорошая мелодия должна быть одета в говорящую, то есть поющую, графическую картинку… Ну, как-то так…

Все лежащие книги по-хозяйски освоены: с наклейками внутри и с подчеркнутыми словами, фразами, абзацами. У Кристы по-другому: если видит, что цитата пригодится для рецензии, то сразу сажает ее в компьютер. Овладевает книжкой, но та остается девственной. Хоть в магазин возвращай. Ну, не на прилавок, а в разные библиотеки – от жэковских до тюремных – отдано много коробов.

В работе у Евы «Доктор Фаустус»… Хлебниковские «Доски судьбы»… В руках Кристы задерживается Конфуций.

Обрамленный голубым томик открыт на странице, где Евой выхвачено: «Музыка же из всех искусств служит, пожалуй, самым наглядным и убедительным примером единства внутреннего опыта и технического умения». А чуть раньше птичка на полях велит прочесть: «…называли старинную музыку „изысканной“. В ней не было ничего сладкозвучного, ничего возбуждающего низкие чувства…»

От чтения отвлекает дробь Евиных каблучков – бегут по дубовым ступенькам как по нотному стану, чуть картавя.

– Сейчас проверю, не наляпал ли Джазик опечаток, и всё, я в твоем распоряжении. – Ева садится рядом в кресло, надевает очки, вслух читает заголовок и сразу передает листок Кристе: – Ты это сделаешь быстрее.

Умеет Ева подбирать себе работников. Джазик не только уравновешенный шофер, но и толковый секретарь. Ни одной ошибки, все запятые на месте. Жаль, правда, беднягу. Полночь, а ему еще домой возвращаться.

– Да что ты! Ему дома и делать нечего! – объясняет Ева, когда они с Кристой остаются одни. – Он историк по образованию. Извозом деньги зарабатывал…

Легкий разговор порхал с одной темы на другую. Один раз, правда, запнулся, но устоял.

Ева только что рассказала, как отец по секрету от мамы познакомил ее со сводным братом. Не подготовил никак, с бухты-барахты пригласил третьеклассницу в кафе и представил ей пятилетнего бутуза. Понадобилось время, чтобы смыть с отца клеймо «предатель» и снова его полюбить, а с незваным братцем хоть как-то сдружиться. Конечно, получилось, но…

– Я откровенничаю, а ты насчет себя помалкиваешь, – резонно упрекнула Ева.

У Кристы же комок в горле. Если б просто увидеть сейчас отца… Пусть в другой семье, пусть нищего, оборванного. Только бы убедиться, что жив…

Этой тоской не поделишься, да и Ева в общих чертах знает мою историю…

Когда заоконная темнота начинает светлеть, как будто кофе разбавляют молоком, Криста кладет на стол левую руку и не украдкой, а выразительно глядит на запястье. Пятый час утра…

Решительно разошлись по спальням.

Криста еще успевает удивиться: спать совсем не хочется, – и тут же проваливается.

Очнулась засветло, конечно, раньше Евы. Спокойно постояла под душем, оделась, поставила кофе, и тут телефон затрезвонил. Снимать трубку или нет? Не хочется подсматривать за чужой жизнью. И Криста терпит, дожидается тишины.

Минут через пять скрипит лестница. Ева, обернутая в длинный шелковый халат, томно-сонная, заглядывает на кухню:

– Как вкусно пахнет… Который час? Я сейчас пописаю, и выпьем кофе. Если минут через двадцать стартуем, то я на лекцию не опоздаю…

Герку сплавила, а спокойствия нет. Нехорошо уезжал.

Василиса даже не подозревала, что он может быть таким упертым. И голос прорезался. Ему бы на клиросе петь. Раскатистый бас, идущий из самой глубины:

– Никуда-а-а не пое-е-е-ду-у-у…

Как будто в мужнино нутро заглянула. Увидела там незнакомого человека…

Пришлось малютку Милютку натаскивать. Умничка моя приковыляла к папаше, обхватила его за ноги и уставилась снизу вверх голубыми глазищами. Крошка, а взгляд… «Мой милый, что тебе я сделала?»

Только после этого Герка согласился отчалить с Милюней и нянькой.

Но что его тут так держит? Почему взбунтовался?

Первая мысль – вдруг кто-то стукнул про меня?

Да нет, с газетными же он вроде совсем не общается… А только там, в этом стеклянном кубе, как в шкатулке, спрятана пара иголок, которыми можно проколоть ее семейную ауру…

Мобильник бы его сейчас проверить! А что – вполне мог забыть дощечку.

Василиса набирает номер мужа и прислушивается: не зазвонит ли поблизости? Нет. В доме тихо, если не считать визга дрели, долбящей бетон где-то по соседству. То сверху, то сбоку. Притерпелась. Многие теперь судорожно вбухивают деньги в ремонт жилья. Вложение капитала…

Абонент недоступен. Ну и ладно. Для контроля есть няня со своим мобильником. Даже успокаивает то, что Герка не изменил привычке отключать связь. Фотограф…

Василисины губы кривятся…

Обслуга, а туда же, в мыслители, которым, видите ли, необходима полная, никем не прерываемая сосредоточенность…

Василиса тянет руку, чтобы вернуть мобильник на полку в коридоре – обычное место, куда она почти рефлекторно выкладывает телефон, переступив домашний порог. Кладет даже прежде, чем раздеться: именно здесь его слышно отовсюду. Не пропустишь звонок, и не надо метаться по квартире, чтобы обнаружить, откуда зовет сексуальный голос Джо Кокера.

Не успевает разжать ладонь: мобильник начинает трепыхаться, и от слов «My father’s son» внутри Василисы приятно екает: Герка, наверное, увидел ее номер и вот откликается! Мой муж, мой…

Не посмотрев на экран, медовым голосом, почти не наигрывая, она говорит:

– Да, солнышко…

– У тебя новый репертуар? Любопытно… – отвечает ей тенор с визгливо-бабскими обертонами.

Патока мгновенно загустевает и летит камнем в не сразу опознанного Ефима.

– Какого дьявола!.. – бесится Василиса, но, опомнившись, меняет тон.

Сдерживаемая ярость еще больше распаляет партнера, он настаивает на встрече.

Нет, невозможно! Приходится придумать высокую температуру, чтобы никуда сейчас не ехать. Еще и жертва, которую она приносит мужу. Сойдет за доказательство верности…

Ну, конечно же, узнай Герка хоть что-то про Ефима или про манипуляции с рецензией, вполне невинные, – он бы тут же пристал, пытать начал: было – не было? Простодушный дурачок… Разве так дела делаются… На любой допрос с пристрастием у нее есть отмазка: оговаривают завистники. Никто же свечку не держал. Ефим уж точно молчок. На менеджера его ранга можно положиться: не будешь держать язык за зубами – мигом вылетишь из кресла.

Значит, совсем худо…

Не во мне дело…

Придется выяснять, кто это собирается мужа увести. Которая посмела?!

У самой не получится – найму надежного человека. Выследит. Ни за что не допущу, чтобы Эмилечка, как я…

Как я? Первого сентября первого класса отчим с ведома мамы признался, что Василиса ему неродная. Рухнул детский мир. Но сделано было по необходимости: школа-то у ребенка элитарная, то есть с детьми повышенной жестокости. «А ты знаешь, кто твой настоящий папа?» – уже второго сентября сладенько так спросила соседка по парте, доставая из ранца тетрадку.Василиса знала.И тот, кто родил, и тот, кто воспитал, – люди небезызвестные. За их счет до сих пор отличаются журналисты. Да и некогда эмигрировавшие кореша цепляются к обоим, чтобы выбраться из заграничного захолустья в столичное медиапространство.Имя отца в семье было и есть – табу.А сам папенька, он-то что? А у него как будто вырезали тот участок мозга, где концентрируется память о ребенке. Никогда ни одного шага навстречу. Говорят, что и правда у него с психикой не все в порядке – чем он старее, тем чаще новая жена, какая-то по счету, запирает его в психушку.В общем, его нисколько не жалко, даже хорошо, что так вышло.Счастье Василиса обрела, а вот с гармонией – проблемы.Герка уж точно не вычеркнет дочь из своей жизни, но все равно, изо всех сил постараюсь, чтобы она того шока не испытала. Огрубляет это. Принцесса моя… Был бы парень – другое дело.

Василиса идет в Геркин кабинет-лабораторию, зажигает там все до одной лампочки и при ярком свете начинает искать. Не зная что… В карманах норвежского джемпера, брошенного на спинку стула, – скомканный носовой платок. Громко втягивает его запахи, принюхивается. Духами не пахнет, помадой не испачкан… Бесполезная находка. Возвращая свитер на неположенное место – ну никак не приучится он к порядку! – Василиса замечает дырку на правом рукаве. Локоть проношен. Выбросить старье и купить ему новый джемпер? Только рассердишь… Выстирать и залатать? Морока… Да и разучилась, наверное. Давно уже все делают домработницы.И сколько ни старайся – Герка все равно не заметит и не оценит подвига.В узком шкафчике одиноко висит темно-синий костюм, купленный на свадьбу. Кажется, один-единственный раз он его надел. Внутренние карманы так и остались заметаны, во внешних даже соринки нет.А это что?На самом видном месте, на левом лацкане моль проела отличную шотландскую шерсть.Василиса вспоминает свое презрение, когда в недавней командировке заметила такую же дырку на плече столичного спецкора. Фраерок разоделся для торжественного открытия экономического форума… Допустить, чтобы на ее мужа кто-то так смотрел, с брезгливостью… Нет уж.Пиджак отправляется в мусоропровод, а в душе застревает тревога: вдруг и в ее шкафу появилась захватчица? Норковый палантин, новый брючный костюм от Шанель, разноцветная стопка кашемировых кофт… Меню богатое.Уже только для галочки Василиса просматривает несколько файлов в Герином компьютере, на периферии сознания отмечает, как все-таки эта Ева фотогенична… лицо Кристы кажется незнакомым, испуганно-доверчивым. Где это он ее снимал? На кухню похоже…Беспокойство за свой гардероб перевешивает, и, даже мысленно не рассортировав результаты любительского обыска, Василиса начинает перетряхивать одежду. Каждую пылинку-пушинку тщательно рассматривает и потом еще перетирает между пальцами: не личинка ли это?Противный хруст слышится лишь однажды. Бесплотный белый червячок обнаруживается в складке черного джемпера с золотыми пуговицами. Пару месяцев назад из химчистки и с тех пор не надеванный. Откуда завелась зараза? Может, хотя бы не успела проесть дырку?Увы, в распяленной на свету, у окна спинке – малюсенькая пробоинка. В рукавах тоже…И в моей жизни?Василиса вызванивает уборщицу, чтобы та квалифицированно навела порядок в материальной части дома, а сама едет за гармонией. Отец Александр поможет.

Откуда?! Откуда их столько?

За сутки Кристиного отсутствия мухи захватили квартиру. Белый тюль на окнах, оберегающий дневную жизнь от уличных соглядатаев и от любопытных жильцов из дома напротив, из-за облепившей его черноты стал почти непроницаемым не только для глаз, но и для света. Ленивые твари покрыли своими мясистыми тушками люстры в комнате и на кухне, нагло насели на оставленную стряпню… Как только пробрались под салфетку?

Глаза боятся – руки делают…

Звонок.

Недолгий перерыв в бою за свое пространство еще и придает сил. Гера звонит издалека.

Кристу не тянет рассказывать про текущее сражение: зачем нервировать человека? Ей же не нужно, чтобы он оторвался от дочери, от песчаного пляжа и прилетел на помощь. Если б вдруг и захотел…

А узнает и не предложит помощь?.. Неприятный привкус останется. Не пробуй, если боишься отравиться.

И Криста весело спрашивает про ландшафт, про погоду.

– Тепло и солнце, день чудесный… А видеть бы еще вашу улыбку – совсем был бы рай… – проговаривается Гера и замолкает.

И Криста молчит. Как будто воздушной пробкой закупоривает себя, чтобы удержать влетевший сентимент. В себе хочет сохранить зародыш чувства, которое ощущает впервые после смерти Князя.

Мелькает, конечно, мысль о Василисе… Сперва мстительная, от которой Криста сразу шарахается. Стыдно. Потом оправдательная: не я же сделала первый шаг, я никак, ни в чем его не поощряла. И не буду.

И она не произносит ни слова, хотя знает, что даже обычные фразы мужчины и женщины толкуют по-разному, а уж надеяться на одинаковое понимание семиотики молчания и вовсе глупо. Но она надеется.

– Можно я буду вам звонить… – несмело предлагает Гера.

– Конечно! – чуть более поспешно, чем полагается воспитанной барышне, отвечает Криста.

Так и остается неясно, что он подумал про затянувшуюся паузу… Или ясно?

Мухи уже не кажутся дьявольским наваждением.

Все медийное пространство запаутинили тары-бары об экономическом кризисе. Апокалиптические прогнозы идут нарасхват, как всякие плохие новости. Других просто нет. Криста пытается вникнуть… Читает, смотрит, слушает… В результате недельного исследования становится понятно только то, что ни у кого нет сколько-нибудь ясных ответов на простые, естественные вопросы: что происходит, сколько этот обвал продлится, когда и чем кончится?Проверяет, как обстоят дела с задачками, сформулированными писателями-классиками.Кто виноват?У коммунистов – аж вся капиталистическая система, у властей предержащих – Запад, у обывателей… – не я.Что делать?Комментарии все умозрительные. В стиле «гладко было на бумаге, да забыли про овраги»…Общая картина нисколько не проясняется.Тогда посмотрим на свой сегмент.Журналистика с хотя бы крошечным, еле заметным культурным уклоном становится все менее востребованной. Уже несколько Кристиных френдов по «Живому журналу» и приятелей по жизни громогласно, на миру попрощались с командой, которая под их руководством делала сайт или писала в газету об элитарном искусстве. Владельцы, озабоченные раскруткой, потребовали освещать работу массовиков-затейников – самое популярное ныне амплуа, все чины, от президента до начинающих артистов, писателей и т. д., обставляют в соответствии с ним свою деятельность. Сверчки взмыли с шестка в горние высоты телевласти.Долой культурных (в обоих смыслах – и образованных, и тех, кто пишет об искусстве) обозревателей… Если упоминают о книгах, театре, кино, то в основном с точки зрения рынка: закрываются издательства, продажи падают, производство фильмов сокращается… (Опять начинаем маршировать по одному широкому шоссе с плохим покрытием. Куда? Уж точно не туда, куда входят узкими вратами.)Зато Криста теперь не белая ворона, а просто одна из многих… Легче от этого?Вроде да…Неприятности становятся и вовсе невесомыми, когда на редкой теперь премиально-литературной тусовке к ней с детским жестом – перекрещенные указательный и средний пальцы на обеих руках – оборачивается сановная культуртрегерша. Дама высокая, веселая, свойская. Мол, за тебя болею. Вот-вот объявят имя лучшего журналиста, пишущего о литературе. А когда звучит фамилия бабушки советской критики, гренадерша демонстративно встает, подходит к Кристе и лихо звенит на весь зал: «Пошли выпьем!» Мол, это и мой проигрыш.А приятности только начались. Матрона-лауреатка специально подходит – сказать, что перестала читать газету, раз Криста там больше не печатается. И еще много слов, настолько лестных, что Криста даже мысленно не повторяет их без четких кавычек.Герин звонок, первый на сегодня, раздается как раз, когда она ступает на лестницу к нижнему фойе, где фуршет. То есть ничто и никто не мешает ей отойти в сторонку и поворковать. Надо же, как он умудряется почувствовать, когда удобно вклиниться в Кристину жизнь.Скоро, совсем скоро он возвращается.Влюбленная женщина как будто медом намазана…Не успевает Криста сообразить, где тут, в кишащей полутьме, дают утолить жажду, как холодное стекло прижимается к ее правой щеке: таким «поцелуем» с ней здоровается Эрик.В руках у нее оказывается бокал белого вина, а хотелось воды… Отказаться? Решит, что отталкиваю. Но никого не хочется сейчас задевать. Криста делает глоток. Не жалко потратить на Эрика немного от того большого капитала радости, который она только что скопила.Жажда донимает, и Криста не замечает, как осушает одну порцию, другую. Эрик отлепляется от нее лишь для того, чтобы обновить выпивку.Говорит только он.Кристе немного стыдно. Мысленно-то она с Герой…Вроде как обманывает сейчас Эрика…В извинение она преувеличивает внимание не только к тому, что он говорит, но и как бы поддается его явному флирту. Чуть больше улыбается, не отводит взгляда, когда он долго, по-мужски смотрит в ее зрачки… Он подносит к ее лицу малюсенькое канапе, и Криста послушно раздвигает губы…Чем больше пьешь, тем проще подыгрывать партнеру.Из прокуренного туманного месива материализуется Василиса. Подходит справа, теснит Кристу. Обращается только к Эрику. Что-то про презентацию в Лондоне. Обычные слова говорит полушепотом, очень интимно. Берет его под руку и уводит в сторону.Он улыбается, оглянувшись, говорит: «Я сейчас…», но не перечит, не сопротивляется. Дело прежде всего.Летят на ярмарку. Кольнуло: Василиса вместо меня…Но сейчас она помогла.Куда бы завела эта хмельная покорность, если б Василиса не умыкнула Воронина?

Солнечный луч, наконец отыскав брешь в обороне спальни, как меч вонзается в дрожащее Евино веко, и так уже готовое открыться. Не подчинившись его команде (не бессловесный же она бутон, чтоб реагировать на простой тычок), Ева крепко зажмуривается, выпрастывает правую руку из-под одеяла и вслепую шарит рядом. Пусто. Павлушка уже встал.

И мне пора?

Ева сладко потягивается… Ноздри улавливают кофейную терпкость. Завтрак готов…

Хорошо…

Улыбка раздвигает губы, а глаза Ева нарочно не открывает: не хочется сейчас рассматривать множество дел, которые требуют ее участия. Только начни… Стаей налетят. Не заклюют, конечно, – она им не позволит, но радость подпортят.

А что, если сегодня – ну их всех! Не думать, не делать… Лечь на спину, расслабиться – и пусть жизнь несет. Надо же и ей иногда давать волю…

Ева сбрасывает одеяло, выпрямляет раздвинутые ноги, руки закидывает над головой. Прохлада, напущенная через открытую форточку, покрывает пупырышками нагое тело.

– А теперь руки в стороны, ноги вместе… – с порога звучит негромкий Павлушин баритон. – Витрувианский человек с рисунка Леонардо да Винчи. Витрувианская женщина… Канонические пропорции…

И словом ласкает, и голосом, и…

Его губы щекочут большой палец левой ноги, потом поднимаются по голени вверх… Как будто лежишь на берегу океана – волна нежности накрывает своим телом, согревает и заслоняет от злобы дня…

Но уже за завтраком, довольно поздним, эта самая злоба врывается в Евин дом. Василисин звонок, как троянский конь, напичкан всяким негативом. Но выдает она его не сразу. Вначале вполне интеллигентно и даже сердечно сетует на разлуку, приглашает выпить эля в ирландском баре «Роза Азора»…Первый прокол: набивается в подруги, а не запомнила, что Ева терпеть не может пиво и всякие там английские его модификации.Затем у Василисы – мутноватая информация об интервью Матвея. Вдовец разговорился в прямом эфире швейцарского ТВ. Упомянуто было на тассовской ленте, а она для подруги расстаралась, из Интернета скачала полную запись.– Кажется, он и твое имя упоминает…– И что говорит? – в лоб спрашивает Ева.Прижатая к стенке, Василиса признается, что не знает. По-немецки не разумеет, надеялась на синхронный перевод. Сделанный Евой.– Не стану я в этом… копаться! – твердо обрывает Ева.Дело же сделано. Эфир испачкан. Матвей объявится – разъяснит, а нет… На нет и время тратить нечего.Другая бы на месте Василисы поджала хвост, хотя бы смутилась… Не она. Как ни в чем не бывало принимается расхваливать отдых дочери и мужа. Бывший советский санаторий. Стоит копейки по сегодняшним меркам, а сервис, медицинское обслуживание, ресторанная кормежка – все на уровне лучших пяти звезд. И главное – на огромный пятиэтажный дворец – пять-шесть отдыхающих и куча вежливой прислуги. В уик-энды иногда приезжают группы, позаседают пару дней и смываются.Парк, море и дом в твоем полном распоряжении.Пустые коридоры, ковры, блестящие поручни…Почему-то вспоминается «Сияние» с Джеком Николсоном. Не страх нагонял этот фильм на Еву, а тягу к одиночеству, к полной тишине, из которой приходит музыка.Носом учуяв Евин интерес, Василиса быстро дает все координаты, но за это нагружает своей проблемой.И проблема эта – Криста.Конечно, Ева заметила, что мужики клюют на подругу. Есть на что. Титьки торчком, повадка покорной и понимающей соратницы, внимательно слушает и сама не вещает… Но она точно не охотница. И уважает чужую собственность.– …Герка – полный лопух. Я ему, конечно, расскажу, как она тут без него липла к Воронину, но и ты свое слово вставь, – просит Василиса. – Что, эта телка невинная, у Милюни отца хочет отнять?.. Она тебя послушает. – Всхлип предваряет молчание.Разжалобила…Конечно, вряд ли тут в Кристе дело. Василисе надо бы поменьше командовать, перестать решать за Георгия… Судя по ее товарному виду, она, конечно, может поменять мужа на более престижного. Но на таких надо работать, а Василиса не способна ни на какую самоотверженность, даже высокооплачиваемую. Она хочет все делать только для себя. Характерец…Э-э, стоп, стоп. Нельзя вмешиваться. Чтобы советовать, надо хоть чуточку любить.Ева все-таки покопалась в себе… Небольшая толика сочувствия Василисе – как ко всякой женщине, – и больше ничего.При случае надо будет уточнить у Кристы. Чтобы она по неведению не ввязалась в борьбу… Но если это, как говорится, любовь, то ничего не поделаешь… Да, при случае коснусь. Это даже интересно, но не настолько, чтобы активно влезать.А сейчас… Одновременно отдохнуть и поработать сейчас было бы в самый раз. Начались студенческие каникулы, аспиранты все разъехались. Уехать, закончить в полной отключке от проблем хотя бы вторую главу этой чертовой диссертации, себя в порядок привести. Непросто дается имидж витрувианской леди…Ева усаживает Павлушу у экрана компьютера, сама рядом, нет-нет и коснется грудью его плеча, и через сколько-то времени, проведенного без натуги, даже с приятствием, все устроено. Путевки, билеты в «СВ» туда и обратно…А тут еще и Джазик звонит: на техобслуживание «Порше» требуется дней десять, да к тому же предлагают поменять старую машину на новую модель. По прошлогодней рублевой цене. Бежевая, с удобными кожаными сиденьями, легким ходом… Флегматичный Джазик никогда так много не говорил, приходится даже его остановить.А в голове уже крутятся цифры. На руках как раз – миллион сто пять рублей, сумма, оставшаяся после финансовых манипуляций по спасению основного капитала от кризиса. Именно столько требуется доплатить за новое авто, с точностью до рубля. Знак… Но надо хотя бы поглядеть…По дороге в дилерский центр приходит идея. Пусть Криста поживет пока в пустом доме. На службу ей не надо каждый день мотаться, так что здешний транспорт, пробки на Кольцевой – не проблема… И передохнёт от своего крысятника.

Всякий отъезд из дома – травма. Сколько ни уговаривает себя Криста, что путешествие предстоит недолгое, недальнее и приятное, что сама же его хотела, все равно – грусть и тревога. Кажется, что на сборы времени не хватит, что она непременно забудет взять что-нибудь важное… Все вокруг так мило… И мысль рвется в будущее, в тот момент, когда добровольная ссылка в чужое жилище кончится и можно будет открыть ключом дверь и снова оказаться у себя.

Дома…

Лишь по возвращении станет по-настоящему, непробиваемо спокойно, с удовольствием вспомнится и поездка, и эти вот такие нервные сборы.

А сейчас переезд предстоит легкий, вернуться – пустяк, за пару часов можно смотаться туда-сюда, но все равно… Успокаивает, что в оставляемом доме все обработано: вычищено, вымыто. Отдраенное мусорное ведро сухо, пусто и перевернуто вверх дном – никакой поживы для мух. Если какая и народится, то сдохнет с голода или умрет от жажды.

Таксист уже позвонил снизу, но Криста, одетая, на цыпочках – чтобы не наследить – возвращается в ванную, закручивает краны и ждет, не появится ли самовольная капля. Нет. Тихо.

Она садится на стул в прихожей, сосредоточивается – не забыла ли что? – и выкатывает чемодан на лестницу. Тяжеленный. Минимум книг для работы – это килограммов пять.

(Евина книжная держава совсем другая: музыка, философия, бесспорная классика. Знакомые поэты и музыковеды надарили ей своих малотиражных тетрадок, но современной прозы – ноль. Буквально ни одного томика.)

Да еще радио пригрозило похолоданием – пришлось уложить теплую шапку, сапоги на меху и без каблуков. Надо же будет иногда и погулять.

Идти по расчищенной тропке, забыв, кто ты и где находишься…

Хорошо хоть шубу тяжелую не пришлось с собой тащить. «Любую мою наденешь», – разрешила Ева. И компьютер не понадобился: там аж две машины с подключенным Интернетом и принтером – крути-верти…

Один только минус в этой идиллии – гостя пришлось отменить. Или можно будет потом, попозже пригласить его в Евин дом? «Побудь в одиночестве, тебе полезно… Ты же не станешь тут свидания устраивать…» – обронила Ева, передавая ключи.

Обозначила условия Кристиного проживания?

Не приказ вроде, но Криста принимает к исполнению.

Как-то все усложнилось после Гериного возвращения… Он сразу позвонил, но не с мобильника. Из уличного автомата. И, сто раз извинившись, попросил Кристу, если что, связываться с ним через его приятеля. «Да я же и так ни разу вам не звонила!» – чуть было не выкрикнула Криста. Одумалась. Дошло, что не в ней дело. Когда влюбляешься в детного и женатого, то…

Ой, еще как узнаю это «то»…

– Мы на станции «Пи…»… Павлуш, название! А, он вышел… Не важно… Пока есть связь, скажи, как ты устроилась? – Голос Евы то ныряет в океан посторонних звуков, то слышится ясно, будто она рядом.

Несколько ее слов – и ощущение сиротства, намерзшее за несколько часов в большом Евином доме, подтаивает, как морозный узор на стекле от теплого дыхания.

Хорошо…

В первое же здешнее утро, проснувшись, Криста идет за солнцем, в светлую комнату на втором этаже, включает ноутбук, в котором Джазик завел для нее папку. Когда он сидел рядом, все было стандартно, Кристе ли запутаться в компьютере… Ан нет. Теперь вместо знакомого рабочего стола с китайским пейзажем: в глубь озера уходят мостки, освещенные стройным рядом фонарей, – плашка на ровном синем фоне, а под ней надпись: «Введите, пожалуйста, пароль». Джазик забыл про него? Или специально не сказал? Спросить у Евы? Но она еще спит или только что приехала. «Я убить могу, если меня слишком рано звонком разбудят…» – звучат в голове Евины слова.

Потом.

А пока, чтобы не сбить рабочий настрой, Криста спускается вниз, в Павлушин кабинет, и с замиранием включает его комп. Уф, он не заперт паролем. Можно, конечно, тут всегда и работать, но в кабинете Евы светлее, домашнее…

Беспокоить их или нет?

Еве будет неприятно, если я от стеснения скукожусь…

Позвоню им позже. Может, поднакопится еще каких-нибудь вопросов.

К вечеру Криста разбирается со всем электронным хозяйством, так что проблема остается одна. На эсэмэску с просьбой о пароле Ева отвечает тоже эсэмской, но компьютер почему-то пароль не принимает. Приходится звонить. Джазик объясняет, что латинские буквы надо набирать при включенном русском алфавите. Ни за что бы сама не догадалась.

Как высокие каблуки сами держат твою осанку, не дают сутулиться, так и в Евином доме тянет с утра причесаться-приодеться, есть хочется строго по расписанию и только за столом, накрытым по всем правилам: нож справа, вилка слева, салфетка сжата серебряным кольцом, свечка горит… Кусочничать в промежутках совсем не тянет… И уж точно невозможно сделать ничего тайного, по секрету от хозяйки. Она здесь во всем. Ее вкус, ее фантазия, ее прихоть…Эстетика ни разу, ни в чем не ссорится с удобством.Все это под стать и Кристе.Плотные тяжелые гардины успокаивающего синего цвета, высокий упругий матрац, благодаря которому ночь – как дорогая шуба, сшитая из одного полноценного куска, не распадается на лоскутки. Криста засыпает сразу, как только распахивает форточку и согревается под пуховым одеялом. А когда открывает глаза – уже всегда утро, и не самое раннее.По вечерам, после пахоты литературного поля – тяжелой и в запарке – Криста падает на диван и включает телевизор. Регулярной зарплаты нет, а стиль работы съехал в прежнюю колею: расслабленное чтение, а отчет о нем – и рецензия, и обзорная статья – готовится в соавторстве с жареным петухом, когда редактор уже стоит над душой…На другом экране, непривычно огромном – почти такой же диван, разностильные кресла – старинные и современные, большое и широкое окно в пол… Криста вспоминает, как еще в универе переводила роман Агаты Кристи, для заработка. Ну и намучалась… Герои все время выходили через такое вот window в сад… Именно окно, а не дверь. Дико звучало в те времена для русского уха. До девяностых такое видали только в кино.А сейчас Криста вдруг осознает, что картинка в телике – это как бы продолжение ее теперешней жизни. То ли она вошла в кадр, то ли кадр принял ее.Не привыкнуть бы…Гера звонит часто, но все никак не подступится к свиданию наедине… Понимает, что Кристе неловко приглашать его на чужую территорию? Его собственная и не обсуждается. И есть ли она у него?..Назначая встречу на нейтральной полосе, оба сосредоточенно думают. Известно же, что Василиса – большая профессионалка в том, что касается злачных мест. Их названия всплывают в каждом ее разговоре. Везде она побывала… И значит, в каждом может их застукать…Куда пойти? Парк, загородная прогулка отпадают: на улице настоящий, редкий по нынешним зимам, мороз.Свидание все откладывается. Лучше же спокойно говорить по телефону, чем сидеть рядом, скрывая друг от друга стыдное напряжение. Трусость так грязнит приятное, молодящее волнение… Смятение чувств – всегдашний спутник растущей влюбленности.На девятый день вдруг звонок. Криста не с первого звука узнает Геру. Всегда чуть медлительный, негромкий, он почти кричит:– После трех в «Шоколаднице» на Баррикадной! Вам ехать не больше часа. Не торопитесь – я подожду сколько надо. Самолет в Лондон вылетел по расписанию!В победный марш трудно врезать свою мелодию, не нарушив его бравурности. Поэтому Криста не уточняет, при чем тут расписание. В общем-то и догадаться нетрудно: скорее всего, Василиса уже отбыла в туманный Альбион. Наверное, секретила от мужа свою поездку, чтоб он не раскатывал губы на грядущую свободу.– Не забудьте снимки, что мы вместе собирались посмотреть… – бормочет Криста, немного напуганная неожиданным напором. Если что-то пойдет не так, то будет отходной путь – свидание представить как деловое… Чтобы никому не было обидно…

Василиса не обманула. В санатории все оказалось даже еще и лучше ее рекламы.

А если сравнить с Европой… Взять хоть тот же Кот д’Азур, нашпигованный виллами и гостиницами. Где там найдешь такую длинную безлюдную кромку моря, такой огромный парк, ухоженный и сочный? За бугром все расчищено, предано, продано. А здешний интерьер, чистота, пустота – и правда как в «Сиянии», но излучает это все не ужас, вовсе тут не страшно… Обслуга на месте, причем круглосуточно. Убытки терпят, чтобы сохранить персонал до лета, когда номера заселятся.

Поздно вечером или даже ночью, после того как готов очередной кусок диссертации, можно спуститься в бар, и для вас двоих приготовят самый сложный коктейль. Все, что пожелаете. Барменша улыбается как родным.

Врач, не скупясь, поназначал Еве кучу процедур, так что первую половину дня она проводит в разных кабинках. Шоколадное обертывание, грязевые ванны, душ Шарко, гимнастика для усердного позвоночника… Ходит Ева всюду по настроению, главное – успеть до трех пополудни.

Съездили с Павлушей в город. Картинная галерея, дендрарий… На девятый день наконец вспоминается Москва. Не дела даже – от них Ева отключила свою нервную систему. В электронную почту не заглядывает, телевизионный пульт берет в руки после полуночи, когда показывают кино, ничуть не актуальное. Чтобы никакого отсыла к реальности. Пусть нужный авторам боевика герой выживает после выстрела в упор, пусть пропажа вдруг раз – и находится, пусть кома и амнезия волшебным образом проходят… Смотрит Ева только сказки с лихо закрученным сюжетом, мелодраматическим, криминальным или драчливым, – не имеет значения. Лишь бы сбросить мозговой напряг.

И вот вспоминается Криста.

«Она или мой дом?» – переспрашивает себя Ева.

Пожалуй, живое интересует ее больше материального… Вспомнила – звоню.

– …Кажется, Гера сфотографировал моего отца… Или кого-то, очень на него похожего… – вместо «здрасьте» задумчиво извещает Криста.

Будто случайно подключилась к ее мыслям…

Слушая Кристу, Ева комментирует сама для себя и не вслух, конечно.

Надо же, Гера… Значит, все-таки на женатика указала ей судьба. Василиса его просто так не отпустит…

Не то чтобы Ева была на стороне мужчины… Нет, против Василисы она не имела ничего такого уж особенного. В детстве еще поняла, что никакой другой человек (кроме бабушки) не может так тебя знать, так стоять за твои интересы… Так что деление на плохих и хороших – просто глупость. По сравнению с тобой самим все – хуже.

У Кристы должно хватить ума не вступать в борьбу с законной женой. Пусть Георгий сам действует. В процессе отделения и он себя лучше поймет, и Криста рассмотрит, что к чему, то есть кто к кому… Павлуша вон тоже был женат, но у него простой случай – давно уже жил параллельно, душой к жене не прикасался. Может, и Георгий…

– Мы сейчас на Тверской, на задворках… Где Гера сделал портрет… Ищем отца… Извини, больше ни о чем думать не могу. У тебя все в порядке? – спохватывается напоследок Криста и, дождавшись «да, все отлично», отключается.

О каком отце речь? Ева сосредоточивается, стараясь не хмуриться: лишняя помятость ей ни к чему. Хорошо хоть с помощью рукастого косметолога удалось справиться с поперечной морщинкой на переносице, которая с юности делала ее непомерной гордячкой.

Интерес к Кристе, тяга к ней пока не распространялись на ее родственников… Линка, кажется, упоминала, что у Кристы когда-то давно пропал отец… Кто он, этот Иосиф? А мать? Мать вроде жива…

Громко втянув в себя ионизированный воздух, Ева физически чувствует, как вдруг взял и расширился круг ее забот: больше стало тех, о ком она думает, за кого хоть как-то отвечает.

К морю, к морю! Там отстоится, почему Кристины поиски так ее взбудоражили.

Солнце припекает… Скинуть, что ли, курточку? Сюда бы плетеное кресло-домик, из тех, в каком композитор Густав фон Ашенбах наблюдал за красавцем Тадзио. Нужна защита от ветра, довольно прохладного. В огородке можно раздеться до плавок и загорать, запасаться солнечной энергией…

Ну да ладно, нет – и не надо. Все равно хорошо думается только на ходу.

Она же видела Герины снимки. Что ему посоветовала, то он и сделал. Даже лучше… Лицо одного старика без натуги всплывает в памяти. Несломленный, самодостаточный. Как будто всматривается в тебя… Следишь за его взглядом, и очи поворачиваются внутрь: что-то про себя вдруг начинаешь понимать…

Ева замечает у парапета длинный прутик, бежит за ним и, вернувшись к плеску воды, на сыром песке набрасывает контуры мужского бородатого лица. Бледную копию с оригинала тут же слизывает несмелая волна. Не жаль.

Вот если б в семье не было безапелляционного табу на изобразительное искусство… Кто-то из бабушкиных подруг (зло часто находит лазейку в самом близком окружении) настучал, что у деда в Петрозаводске есть вторая семья, а сын, ровесник их общей дочери, уже отличился как художник. Бабушка в тот же момент выгнала мужа из дома и подчистую стерла его из своей жизни. До такой степени рассвирепела, что пошла в паспортный стол и, переписывая дочь на свою фамилию, превратила ее из Ольги Оскаровны Преображенской в Татьяну Дмитриевну Ларину. Недолго думала. Русская литература подсказала имя. Ева предпочла бы Наталью Ильиничну Ростову. Не для матери – для себя, конечно.

А что там у Кристы сейчас? Тянет ее к униженным и оскорбленным… Он изгнал духов словом и исцелил всех больных… взял на Себя наши немощи и понес болезни… Вряд ли у Кристы есть иммунитет к чужому несчастью… Она, правда, не одна, Георгий рядом… Но из него еще тот защитник…

– Алло, ты как? – Ева прижимает телефон к уху и отбегает от моря, чтобы говорок волн не мешал ей слушать Кристу. – Нашла… Он тебя узнал… – повторяет она для поспевающего за ней Павлуши. – И что же ты собираешься делать?..

Закончив разговор, Ева смотрит в окошечко мобильника. Какой сегодня день? Сколько им осталось тут прохлаждаться? Сможет ли она отсюда подстраховать подругу? Ну, привезут они старика сейчас в Кристину квартиру, отмоют, накормят, оденут. Что дальше-то?

Вообще-то все не так уж худо…. Криста вернется к Еве, а ее отец – если это он, если простаков не накалывают… – отец поживет пока в привычном ему одиночестве в Кристиной халупе. Адаптируется…

– Или надо было разрешить поселить его в моем доме? – вслух рассуждает она. Не Павлушу спрашивает, а сама себя. – Но Криста об этом и не заикнулась…

Надо бы помочь… Но может ли она?

Хоть одним глазком посмотреть бы на них… Была бы рядом – тело бы само сообразило, что делать…

– Да что же ты так взбаламутилась! – одергивает себя Ева. – Взрослые люди, сами разберутся…

Лишь в баре удается утихомирить возбуждение. Три порции виски безо льда нисколько не пьянят, но хотя бы проясняется: срываться с места незачем.

Поздно вечером Ева все-таки набирает свой домашний номер. Почти въяве видит и слышит, как долгие гудки заполняют пустой двухэтажный дом. Криста осталась со стариком.

Он не вспомнил… Отец ее не вспомнил.

Пока?..

Нужно сейчас же переключить мысли с будущего, абсолютно неясного… Ну, хотя бы на то, что уже случилось. Иначе не заснуть… Тем более что силовые линии в квартире незнакомо перестроились. Гера за стеклянной дверью в холле, на раскладушке. Смирно лежит, не ворочается. Устал-уснул?

Как только довезли отца, Криста сразу предложила Гере ехать домой. Поуговаривала даже. Мол, справлюсь… О нем заботилась. Доброта – та же энергия. У себя отнимаем, другому отдаем… Обычная самоотверженная вежливость…

Но Гера прямо при ней, не сбегая в другую комнату, позвонил домой, предупредил няню, поворковал с дочкой. Не захотел оставлять Кристу одну с…

Для него мой папа – чужой бродяга… который вот храпит…

Криста прислушивается. Через стенку, единственную, в которую легко вбиваются гвозди для нетяжелых обрамленных фотографий, проникает звук с сиплыми подвываниями и клекотом.

Завтра же к врачу. Вдруг у отца туберкулез?

Странно… Как только у самой Кристы появляется болячка, то мгновенно портится настроение. Надо тащиться в поликлинику… Ужас! А ведь пока служила в газете – была прикреплена к хорошему, нелюдному месту. Хоть за визит к доктору контора платила, но все равно неделю-другую она обычно терпела любую боль, каждую минуту надеясь, что обойдется. Заставляла себя дозваниваться в регистратуру, только когда уже сил нет, когда не отвлечешься даже на чтение-писание…

А теперь нисколько не пугают ни врачебные кабинеты, ни суммы, которые уплывут в белые карманы (заработаю!), ни бюрократические редуты, которые придется преодолеть, чтобы легализовать бездокументного отца.

Он не узнал ее, но он ей поверил. Слушал объяснения, как ребенок… Безропотно прислонил к мусорному баку засаленную авоську с пожитками, не взял с собой. Выудил оттуда только какой-то плотницкий инструмент, вроде рубанка, и трепаную книжку без переплета. Читает? Взгляд Кристы выхватил строчку: «…да не обращается назад взять одежды свои…»

Поехал с ними.

Будто отняли камень от пещеры – и он вышел в беззлобие…

Ни в глазах, по-родному внимательных, ни в жестах отца не проскользнуло знаков того, что внутри человека работает счетная машинка… Необычно… В московской жизни пришлось принять, что большинство моментально соображает, чем ты можешь быть полезна, и тратит на тебя порцию поверхностной доброжелательности (соответствующую калькуляции) и своего (спекулятивно переоцененного) времени. Иногда ни секунды. Это вроде как нормально… Брезгуешь? Отвали на обочину.

Стыдновато было проверять отца, но это уже инстинкт, рефлекс, приобретенный для выживания.

А без Геры ей бы не справиться…

Дохлые мухи на подоконниках, на полу, в самых неожиданных местах показались таким пустяком по сравнению с живыми вшами, на которых отец почти не обращал внимания. Время от времени запустит палец в курчавую седину, щелкнет ногтем и некровожадно улыбнется. Мол, охота удалась. Или какие-то свои мысли раздвигают его губы, обнажая редкозубый рот? (Хорошего дантиста надо будет найти…)

Не переча, дал себя побрить-постричь, мылся сам… Гера пока вынес кучу, еле запиханную в два мешка для мусора. Вернулся через час с двумя фирменными пластиковыми пакетами – в торговом центре толково купил все нужное. С размером он не ошибся.

В голубой рубашке и в джинсах, с голой головой, чистой почти до скрипа, отец уже не кажется стариком. Скорее мужчина без возраста…

Раньше Криста думала, что по морщинам, как по годовым кольцам на дереве, можно определить, сколько лет живет человек. Но теперь ясно, что не это главное. Память о прожитом старит… Она, как резец скульптора, меняет черты, делает природную отливку индивидуальной, непохожей на другие. А ампутация памяти путает привычные ориентиры.

Лицо отца в коридорном зеркале – Криста случайно подглядела, по дороге из кабинета на кухню – кого-то ей напомнило… Кого? Мучилась, пока Гера не подсказал. На Смоктуновского в роли Деточкина отец походит. Когда тот останавливает троллейбус Аросевой: «Люба, я вернулся!»

Но отец не только не вспомнил Кристу, он даже имя ее не смог пока заучить. «Извини, деточка, я не знаю…» – самые частые его слова, а худющая рука нет-нет и застынет над головой неузнанной дочери. Как будто хочет ее коснуться, хочет чудо совершить…

Сердце и не думает плакать, но горячая слеза скатывается по щеке… Кончик языка пытается ее остановить. Не справляется, а только узнает вкус. Соленый ручеек… Хочется прижаться к живому, теплому, свернуться калачиком…Криста прислушивается. Скрип раскладушки заглушает остальные звуки.Гера, значит, тоже не спит…Пойти к нему? Но брезент не выдержит…Она садится в постели, одергивает ночную рубашку, сбившуюся к подбородку, приглаживает растрепанные волосы и на цыпочках – в коридор.Идет…Я же на кухню, воды попить…Свет не включает – чтобы сохранить ощущение отъединенности от внешнего мира. Ждет, пока глаза привыкнут к полутьме, наливает воды в кружку, медленно пьет, глядя в окно…И не вздрагивает, когда теплые Герины руки, как шаль, ложатся на ее озябшие плечи…