Полицейский Марсель Блан предавался мечтаниям на городской площади. Сегодня стало еще жарче — ни дуновения ветерка. Просто расплавленный свинец, как говорится в книгах. Марсель вспомнил вчерашний вечер: вместо того чтобы закатить ему очередную сцену, Мадлен превозносила его как героя. Первый раз за пятнадцать лет их совместной жизни он занимается чем-то стоящим! — заявила она, тряхнув копной обесцвеченных волос. Совершенно омерзительное убийство, о котором надо срочно сообщить всем подружкам, воскликнула она, округлив свои полные губки, некогда соблазнившие Марселя, и сложив полные ручки на внушительной груди. За этим последовали интенсивные телефонные переговоры.

Все, однако, было просто: Мадлен наотрез отказывалась принимать то, что их бракоразводный процесс в самом разгаре. Марсель пожал плечами: хватит думать о Мадлен, она слишком долго дохнуть ему не давала. Пора перестать заводиться.

Один из его коллег переходил вдалеке площадь, и Марсель тут же подумал, что выглядят они теперь точь-в-точь как американские фараоны — голубая рубашка с погонами и фуражка с козырьком. Мадлен утверждала, что, хоть в кепи, хоть в фуражке, мудак мудаком и останется. Стоп! Сказано же: «Ни слова про Мадлен!» Изгнав из своих мыслей, как выгоняют назойливую муху, весьма плотский и мстительный образ жены, Марсель принялся размышлять о зловещей вчерашней находке.

Очевидно, что убийца не мог действовать прямо на Площади. Происходило это в каком-то помещении, где он мог соединять трупы, готовя свою мрачную постановку. Но почему надо было выставлять свое… произведение прямо тут, в центре города? Да и ехать с таким сокровищем в машине — дело рискованное. Так, может быть, он готовил свое преступление неподалеку? Может, он живет где-то рядом?

Девицу удалось идентифицировать. Муж опознал ее по фотографии в утренней газете. Черно-белая фотография, сделанная в морге, только лицо с закрытыми глазами. Кассирша из супермаркета, о ее исчезновении заявлено двумя днями раньше. Выйдя из магазина, она решила срезать дорогу, пройдя по скверу, но в итоге оказалась разрезанной на куски. До дому она так и не дошла, понятное дело.

Муж в панике позвонил в полицию около одиннадцати вечера. В супермаркете подтвердили, что она действительно всегда ходила через сквер, говорила, что, когда все подростки заделались наркодилерами, бояться нечего. Была вероятность, что и старый бродяга наркоман тоже посиживал в сквере. Так, может быть, и убийца жил неподалеку? Но дело поручено не Марселю. На него возлагалась миссия помогать старикам переходить дорогу и гонять собак, чтобы те не писали на цветы у памятника павшим героям, который возвышался в центре площади у фонтана.

Господи, да почему же все эти отпускники так истошно вопят? Капли пота скатились из-под козырька. Марсель украдкой вытер глаза, рыжие усы его были влажными.

Резко затормозил четырнадцатичасовой автобус, чуть не перевернув при этом скутер, владелец которого заорал: «Педик чертов!» — а водитель послал его в ответ в жопу. Марсель вздохнул. Двери с пришепетыванием отошли в сторону, выпустив из чрева автобуса молодую женщину с татуировкой. За одну ее руку уцепился мальчишка, в другой она держала продовольственную сумку и что-то обсуждала со стариком в сером полиэстеровом костюме, который выкрикивал ей в ответ нечто непонятное.

Марсель машинально свистнул какому-то типу, поехавшему на красный. Женщина обернулась. Какой у него должен быть идиотский вид с этим свистком во рту! Провинившийся водитель делал вид, что совершенно ни при чем. Хорошо же, подумал Марсель, давай, вали, мерзавец, ты свое еще получишь!

В гараже было прохладно. Коротышка, зажав в тонких губах окурок, вертел в руках медальон со святым Христофором, с которым никогда не расставался. Он размышлял, склонившись над мотором машины Жанно.

Вечером разбросаю все остатки по пляжу. То-то будет утром рыбакам сюрпризик. Развлекутся немного, а то все медузы да мешки полиэтиленовые. А потом, послезавтра — жирный заголовок в газете, можно посмаковать его за кофе, пока Марсель будет жать из всех сок. Очень мне нравится, когда заголовок во всю полосу. И ведь говорят про меня, про мое произведение. А отвращение и крики скоро сменит страх, он будет коварно подтачивать души. И это не конец, нет, это только начало, друзья мои… Впрочем, надо разжиться свежатинкой. Медальон поблескивал над карбюратором, который он неторопливо вытирал тряпкой. Да-да, свежатинкой. Он поднял голову, обвел взглядом площадь. Чем плоха хоть эта девчонка с желтым рюкзачком, она покупает курево для своего папаши. Выглядит вполне аппетитно… Как ее зовут-то? Ах да, Жюльет! Жюльет… Чудесное имя для трупа.

В это мгновение в гараже появился Жанно — пружинистый шаг, занятой и злобный вид, все как обычно. Ну и тип этот Жанно, настоящая вонючка… Считает себя крутым, в духе «Смертельного оружия»… Я тебе покажу смертельное! Коротышка бросил окурок на цементный пол и тщательно, как консьерж, раздавил его.

Так, теперь глаза. Поднимаем взгляд от мотора, смотрим прямо в лицо, вялая улыбка, абсолютно тупой вид.

Господи, да у этого парня на лице написано, что он совершенно туп! Жан-Жан, уперев руки в бока, просто навис над коротышкой.

— Ну что? Машина готова?

Теперь голос. Точная имитация голоса механика конца двадцатого века.

— Нет, не могу понять, в чем дело. Может, загвоздка в зажигании… Не сердитесь, я этим займусь…

— Знакомая песня! Ладно. Зайду часов в пять. Будет готово?

— Никаких проблем! Хорошего дня, инспектор! — крикнул в спину быстро удалявшемуся Жан-Жану коротышка.

— Хорошего дня, тупица! — процедил Жан-Жан сквозь безукоризненно белые зубы.

Все в этом гараже идиоты, подумал он. Он вообще окружен идиотами и тупицами, которые вечно жалуются и бахвалятся своими мелкими корыстными делишками. Он остановился перед витриной парфюмерного магазина, чтобы удостовериться, что его светло-кремовая рубашка с маркой «Версаче» нигде не торчит из идеально сидящих кремовых брюк, сшитых в Лондоне по мерке, — можно себе позволить такую небольшую вольность. Он наклонился, провел ладонью по шикарной куртке из натуральной замши и двинулся дальше — чудная загадочная улыбка играла на его угловатом лице.

В шесть утра во вторник юный голландец, спавший на пляже, встал, чтобы облегчиться, и споткнулся о влажный матрас.

Изучив матрас, юный голландец, ввиду того что оный матрас оказался наделен глазами и прочими причиндалами, хотя и взлетел очень высоко по причине вдыхания матрасных эманации, понял, что имеет дело с трупом, который значительно задержался на земле; тут юноша принялся выть так жалобно, что взволнованные окрестные жители предупредили полицию.

Вышеуказанный труп оказался на самом деле неким извращенным произведением лоскутного шитья, соединившим две ноги старого наркомана-бродяги, тело кассирши из супермаркета в форменной одежде и голову тридцатилетнего бородача; все это было наскоро сметано крепкой черной ниткой — так чинят рыболовные сети, словом, творение под стать трупу, выброшенному на морское побережье.

Вытирая руки о носовой платок, Док-51, чье благоухающее анисом дыхание прорывалось даже через запах настойки акации, констатировал, что трупы в некоторых местах хранили на себе следы человеческих зубов — то ли их кусали, то ли грызли, то ли жевали… Да, именно так, хранили на себе следы человеческих зубов!

При этом сообщении секретаршу Жан-Жана вырвало, но в пустую чашку из-под кофе, что свидетельствовало о самообладании, которое в дальнейшем будет пылко вознаграждено Жан-Жаном за закрытыми дверями туалета.

Наступил четверг, и все было тихо.

— Жюльет! Сходи за молоком, будь добра!

— Мама, ну мама! Реклама же!

— Жюльет! Выключи телевизор и иди за молоком!

— Но ведь темно…

— Не дури и поторопись!

Жюльет выключила телевизор и вприпрыжку выбежала из дому. Теплый ветер обдувал ее кожу, как включенный в сеть фен. Ей захотелось холодной кока-колы. Ну ее мать и горазда жрать…

Низенький мужчина совершал пробежку в сквере, посматривая, не пройдет ли случайно здесь девочка. Из-за жары народу было немного. Она появилась неожиданно на повороте пепельно-белесой аллеи. Живот свела судорога при одной мысли о том, какая у нее нежная кожа. Девчонка напевала глупейший телевизионный хит. Она улыбнулась коротышке, как делала это при встрече с ним каждый день. Он ей даже нравился, потому что строил идиотские рожи, как какой-нибудь шут. Потом, он чинил как-то папину машину, когда та не хотела двигаться с места.

— Жюльет, иди сюда, посмотри! — позвал он ее не очень громко. — Котенок, совсем маленький…

— Некогда! Я должна купить молока!

— Его, наверное, кто-то выкинул, он наверняка умрет. Не хочешь взять?

— У меня уже есть собака… А где там котенок? Маленький, да?

— Да, совсем. Он здесь, за кустом, посмотри…

Но Жюльет увидела только сухую желтую траву. Сильные руки сдавили ей горло, острая коленка ударила по почкам, и ее юная шейка хрустнула, как шейка котенка. Мужчина открыл большую спортивную сумку из непромокаемой ткани (подарок по почте из хорошего магазина) и запихал в нее девчонку. Сломанная шея при этом издала тихий хруст.

Удаляясь, коротышка насвистывал песенку из «Убийцы» — это его очень забавляло. Чего он только не прочел и не посмотрел про убийц! И про их психическую организацию, и так далее и тому подобное. Все, конечно, вранье. Например, что мы какая-то особенная раса. Живем по другим законам, высшим, естественно, по сравнению с вашими. Как бы там ни было, эти «психопаторы» только и хотят, чтобы все были одинаковыми, занимали в обществе отведенное место, как тряпки какие-нибудь, или полотенца, или коровы, которых пасут. Не укладываешься в схему, и раз — подравняли! Все, что власти могли придумать, так это то, что он стал жертвой тяжелой травмы и это помешало ему нормально развиваться.

«Ты перенес тяжелую травму. Травму, которая не позволила тебе нормально развиваться». Психопатор десять лет подряд впаривал это мне в отстойнике, отстойнике для людей. И все потому, что я выдрал ухо у одной из тех безмозглых туш, с которыми меня заставляли говорить. Травма, думал я, — это оказаться здесь, со всеми этими ссущими отбросами человечества, это выдерживать вашу промывку мозгов, вот что я думал, и ничего не отвечал, и приказывал своим губам говорить «да», а глазам — гореть интересом. Я — другой, которому приходится быть тише воды, ниже травы и жить в чужой шкуре, да так, чтобы она не треснула.

Я следую своей природе, потому что такова моя природа. Разве порицают волков за то, что они волки, порицают медведей, диких животных? Разве волк хочет перестать быть волком? Принять себя — вот ключ к успеху. Будда сказал: «Все меняется». Каждый раз, когда я изменяю судьбу, я ускоряю совершение цикла. Вот только мне наплевать. У меня на такое встает, вот и вся история. И это — правда, настоящая правда. Все остальное — литература… Это как с теми, кто подсел, как на иглу, на свое скалолазание или на бабки. Все время надо лезть выше, идти дальше, быстрее, все время вперед, ты без этого не можешь. И адреналина по самые помидоры. Ружье заряжено, а я — пуля и курок, ствол и стрелок.

Царь хищников.

А они — скот, предоставленный в мое распоряжение Госпожой Природой. Тупые и пакостные твари, которые только и годятся что на мои произведения.

Мадлен со вздохом изнеможения водрузила на стол равиоли по-деревенски. Ходить по магазинам в такую жару — благодарствуйте! И уж конечно, Марсель с тобой не пойдет, когда он так по-дурацки работает. И потом, он никогда не был помощником, этот мерзавец. Ну и пусть катится — скатертью дорожка, ну и пусть разводится после того, как она убила на него пятнадцать лучших лет жизни. Чем хуже, тем лучше!

Она чуть не разрыдалась.

Марсель задумчиво мешал в своей тарелке разварившиеся равиоли и думал о девице из автобуса. Она, конечно же, замужем, это — во-первых, и, наверное, даже по-французски не говорит…

— Ну что, гадость, конечно? — Недовольный голос Мадлен впился ему в барабанные перепонки, как гвоздь. — Ну говори же — гадость, да?

— О чем это ты?

— Равиоли, говорю, конечно, гадость…

Чего она от него хочет со своими дурацкими вопросами? Пусть скажет спасибо, что он с ней еще за столом сидит! Он чувствовал, как ярость закипает в нем, как в чайнике.

— Гадость, конечно, и потом, чтобы готовить равиоли в такую жару, надо совсем не иметь мозгов!

— Мама! Папа сказал «гадость»!

— Заткнись, чтоб я тебя не слышал, ублюдок! Слава богу, все скоро закончится!

Марсель ударил кулаком по столу.

— Все — это что? — задала вопрос Мадлен: руки на бедрах, взгляд мечет громы и молнии.

— Весь этот цирк, черт возьми!

Марсель оттолкнул тарелку и вышел, хлопнув дверью.

Мадлен схватила тарелку и жахнула ею об стенку, дети попрятались под столом.

Коротышка тоже сидел за обеденным столом. Он жадно ел то, что находилось перед ним, останавливаясь время от времени, чтобы глотнуть холодного пива. Он бросил взгляд на свою гостью и улыбнулся.

Жюльет лежала на диване. Юбка задралась, обнажив худенькие ноги, голова повернута к телевизору. Посмотришь: спит, и все тебе. Но если подойти поближе, то увидишь, что гостья… не совсем целая.

Коротышка откусил огромный кусок, зевнул было, сладко потянулся. Он ел собачатину, кошатину, ел крыс — белых и серых (белые почти безвкусные), ел даже пауков, но человечина — совсем другое дело: от одного понимания того, что поедаешь себе подобного, она приобретает особую прелесть.

И каждый раз, как его мысль посягала на размышления о человечине, он, сам того не осознавая, начинал уводить ее в сторону. В том уголке его мозга, где хранилось нечто кровавое и блестящее, нечто сочащееся, во что можно было вонзить свои зубы, нечто сбрызнутое уксусом и поджаренное на углях, нечто невыносимое, вдруг начинали опускаться железные шторки — одна за другой.

Он схватил труп Жюльет одной рукой, поднял его, гордясь своей силой и четко обрисовавшимися мускулами, кинул на стол, застеленный клеенкой, взял большую пилу и принялся за работу.

Пила поскрипывала.

Жан-Жан устал. Устал думать, устал работать, одним словом — устал жить. Никакого желания полгода изводить себя мыслями, откуда берутся эти огрызки трупов, и совсем уже никакого — искать того двинутого, который их режет и снова сшивает.

Лаборатория трудилась денно и нощно, но безрезультатно.

Пресса делала свои бабки на «пазлах смерти», шеф все время доставал его. Отдыхающие, за счет которых жил город, не горели желанием включать в программу своих развлечений «встречу с безумным убийцей».

Старика-бродягу звали Ганс Майер. Родом из Эльзаса. Его смогли идентифицировать благодаря депортационному номеру. Старый, впавший в детство наркоман шатался по всему городу и был совершенно безобиден. Красавец мужчина оказался итальянским каменщиком — женат, четверо детей. А с этой кассиршей еще того хуже! Эта святая вкалывала по двенадцать часов в день, чтобы прокормить троих детей, ненасытную мамашу и алкоголика-мужа… Маловероятно, чтобы среди их родственников отыскался преступник.

В морге трупы «подновили» ввиду необходимости опознания родственниками. Когда их одели, швы стали незаметны. Но забавного в этом ничего не было.

Жан-Жану пришлось выслушивать жалобы и рыдания, выдержать обмороки и стоны, короче, все то, от чего его тошнило.

А теперь исчезла эта девчонка.

И как бы случайно, рядом со сквером. Исчезла три дня назад. Коротышка механик из гаража печенку проел Жан-Жану рассказами о том, что в сквере всегда полно двинутых, а полиции, конечно, на это плевать, она предпочитает собирать штрафы за неправильную парковку!

Жан-Жану так и хотелось въехать ему в рожу, но он сдержался. Гнилое лето. Гнилое расследование. Неужели там, наверху, думают, что он из-за этого не поедет в отпуск? В конце концов он решил пойти опрокинуть стаканчик, потому что в горле у него пересохло. Ему точно мог помочь хороший, только что приготовленный пастис. Конечно, он предпочел бы стаканчик бурбона, как в «Голливудских ночах», но бурбон не утолял жажды.

Жан-Жан удостоверился в безупречности своего отражения в зеркале, висевшем на двери кабинета, вырвал волосок, торчавший из левой ноздри, и в отвратительном настроении покинул место службы.

— Посмотрим, что можно из этого сотворить?

Коротышка погрузился в размышления. Он опустил голову Жюльет на стол и стал к ней внимательно приглядываться. Когда берешься за коллаж, нужно хорошо понимать, на какой эффект рассчитываешь.

Необходимо вызвать удивление. Насытить произведение смыслом. Осмыслить, как сказали бы психопаторы. Что действительно нужно, так это нечто огромное, большое, жирное, это бы прекрасно контрастировало с головкой девочки. Худенькие ручки, маленькая головка и огромное тело, как будто надутое гелием. Что-то вроде огромной человеческой куклы. «Doggi Bag» — новый друг ваших детей!

Сегодня все точно с ума посходили. Не город, а сплошная пробка. Тысячи автомобилистов истерично сигналят. Очередь на катер, который возит на острова, расположенные в бухте, растянулась метров на сто. Все так и норовили исподтишка двинуть сумкой-холодильником по ногам соседа и ткнуть зонтиком в чье-нибудь брюхо.

Марсель зевнул. Они ругались с Мадлен до двух ночи. Он смертельно устал. Затертые в потоке машин автобусы, мотоциклисты без шлемов, нескончаемые выгрузки-погрузки, запрещенные стоянки, терроризм то и дело ссущих собак, старые сатиры, юные пьяницы, бродяги, клептоманы… Его, полицейского Марселя Блана, все это по-настоящему достало! Поспать и отдохнуть — больше он ничего не хотел. Уехать на Аляску и кататься по льду… Бог мой, ну и туша!

Толстяк с трудом шел по площади, переваливаясь как утка. Под необъятной гавайской рубахой подпрыгивали складки жира, живот висел, покрывая ляжки, как фартук. Марсель невольно засмотрелся на него — ему было неловко, но он не мог оторвать от толстяка взгляд. И не только он.

Толстяк прислонился к стене, перевел дыхание. Затем снова принялся переставлять ноги. Его бока, вдоль которых висели огромные руки, напоминали говяжью филейную часть, выставленную на мясном прилавке, а торчавшие из сетки с продуктами банки консервов били его по чугунным коленям.

За передвижением толстяка следили пронырливые маленькие живые карие глазки. Потом их взгляд задумчиво остановился на Марселе. Не прошло и мгновения, как он засверкал злобной радостью; этот жесткий взгляд, как всполох желтого пламени, обжег Марселя, но когда тот, почувствовав необъяснимую тревогу, обернулся, на него уже смотрели вполне нормальные, дружелюбные глаза.

А ведь Марсель обернулся сразу же. Показалось, что кто-то за ним следит. Чувство было неприятным. Но он не заметил ничего особенного.

Коротышка оседлал мотороллер. Этот толстяк мне нужен. Сию минуту. Прямо сегодня вечером. Мне нужна эта трясущаяся плоть, эта двуногая туша, эта восхитительная масса сырьевых ресурсов. Он мне нужен…

— Я на минуту в мастерскую. Сейчас вернусь…

Патрон кивнул — он был не в состоянии отвлечься от требований налогового инспектора, проевшего ему всю плешь.

За толстяком следить было не сложнее, чем за китом, прокладывающим себе путь в саванне. Он прошел несколько улиц, покачиваясь при каждом шаге, приблизился к парадной двери старого дома, с облегчением нырнул в подъезд. Конечно, он никакого внимания не обратил на остановившийся позади него мотороллер.

Толстяка звали Роже. Лоран Роже. Ему было тридцать три года. Мать его умерла два года назад; в тот год он достиг стотридцатикилограммового рубежа. Теперь он весил сто сорок четыре. Жил он один, впрочем, женат он никогда и не был, ему так и не случилось «познать» женщину. Он предпочитал замороженные равиоли.

Уже запыхавшись, толстяк начал подниматься по лестнице. Он не знал, что делает это в последний раз — в последний раз надрывается на этих проклятых ступеньках. Однако, знай он об этом, может, такое ему не очень-то и понравилось бы…

Марсель, стоя перед шкафом, закончил вытираться, снял с крючка одежду и начал одеваться, рассматривая при этом в зеркале собственный брюшной пресс. Ни жириночки, отметил он с удовлетворением. Тот же силуэт, что двадцать лет назад. Влажные волосы приятно холодили шею. Он чувствовал себя легким и вместе с тем весомым. Он чувствовал себя сильным. Мужественным. По понедельникам он ходил на тренировки по карате. Там-то он и познакомился с Жан-Ми. Жан-Ми привел с собой Жаки и Бена, а Бен убедил записаться в группу и Паоло. Сюда ходили и другие полицейские, потому что вел занятия бывший чемпион Франции по карате.

Краем глаза Марсель увидел Жан-Жана, который стоял под душем и вовсю разговаривал с парнем из отдела нравов Ослом Руди. Марсель превратился в слух.

— Парни из лаборатории говорят, что тип, который это делает, профи. Квалифицированная, чистая, точная работа. И пила одна и та же. Пила из углеродной стали, как у хирургов. Никакой пыли, никаких волокон одежды, ничего. Только фрагменты клеенки, прилипшие к коже трупов.

— Может, он их в нее заворачивает…

— Все может быть. Он, судя по всему, работал или на бойне, или, если учитывать точность надрезов, в больнице. И с зубами у него все в порядке — куски, которых в трупах не хватает, были вырваны зубами.

— Может, какой хирург-каннибал? — предположил Руди.

— Почему бы и нет? Или он пользуется вставной челюстью, как в «Красном драконе».

Марсель не понял, что это за «Красный дракон». Наверняка триллер какой-нибудь. Сам он их никогда не читал, от них у него портилось настроение. Впрочем, он вообще почти ничего не читал. Времени нет да и привычки. Комиксы для ребятни да журнальчики иногда. И так голова набита всякой дрянью.

Шум голосов вокруг Марселя нарастал. На тренировку приходили новые парни, все говорили разом, тысячу раз повторяли одно и то же, громко, по-мужицки хохотали. Жан-Ми, Паоло и Бен поприставали немного к Марселю из-за его желтых трусов с ананасами, которые преподнесли ему дети на праздник отцов. Жан-Жан и Осел Руди удалились вразвалку, как ковбои.