Я останавливаю лифт между этажами, пока Тайлер расстёгивает свой ремень. Когда лифт останавливается, суповые тарелки перестают тарахтеть, и грибной пар устремляется к потолку, как только Тайлер снимает крышку с супницы.

Тайлер начинает тужиться и говорит: — Не смотри на меня, а то я не смогу сходить.

Суп — это сладкий томатный бисквит с cilantro и моллюсками. Кроме двух людей, никто больше не услышит запаха чего-то постороннего, добавленного нами.

Я говорю: «поторапливайся», и оборачиваюсь через плечо, чтобы посмотреть на Тайлера, погрузившего в суп свои последние полдюйма. Это выглядит по-настоящему смешно, словно огромный слон в белой официантской рубашке и галстуке бабочкой пьёт суп своим маленьким хоботом.

Тайлер говорит:

— Я же сказал, не смотри.

В двери лифта прямо предо мной маленькое окошечко, размером с лицо, через которое я вижу служебный коридор для банкета. Поскольку лифт стоит между этажами, мой вид похож на вид таракана на зелёном линолеуме, и отсюда, с тараканьей точки, зелёный коридор вытягивается вдаль к горизонту, мимо полуоткрытых дверей, где титаны и их гигантские жёны выпивают бочки шампанского, и восхищаются бриллиантами, одетыми друг на друга, больше, чем я когда-либо видел.

«На прошлой неделе», — говорю я Тайлеру: «на рождественской вечеринке Империи Адвокатов Штата, я поднял свой, и засунул его во все из апельсиновые желе».

На прошлой неделе, говорит Тайлер, он остановил лифт и напердел на целую тележку Boccone Dolce для чая Молодёжной Лиги.

Тайлер знает, как хорошо меренга впитывает запахи.

С тараканьего уровня мы слышим, как несчастный арфист играет на своём инструменте, в то время, как титаны вонзают вилки в только что поданного барашка, и каждый кусок — размером с целую свинью, а каждый рот — размером со Стоунхендж янтаря.

Я говорю: «ну давай уже».

Тайлер говорит:

Я не могу.

Если суп будет холодным, они отошлют его обратно.

Эти великаны, они могут послать что-то назад на кухню просто так, без причины. Они просто хотят посмотреть, как ты бегаешь вокруг них за их деньги. На подобных ужинах, банкетных вечеринках, они знают, что чаевые уже включены в счёт, поэтому они обращаются с тобой, как с грязью. На самом деле, мы ничего не относим обратно на кухню. Слегка подвиньте на тарелке, подайте это кому-нибудь другому, и внезапно всё станет отлично.

Я говорю: «Ниагарский водопад». Река Нил. В школе все мы думали, что если поместить чью-то руку в тарелку с тёплой водой, пока он спит, то он обмочится прямо в постель.

Тайлер говорит:

— О-о.

За моей спиной Тайлер говорит:

— О-о, да. О-о, у меня получается. О-о, да. Да.

Сквозь полуоткрытые двери танцевальных залов в служебном коридоре слышно шуршание золотых, чёрных и красных юбок, таких же длинных, как золотые бархатные занавеси в старом Бродвейском Театре. Сейчас и снова здесь парочки Кадиллаков седанов, утопающие в коже, со шнурками на месте ветровых стёкол. А над машинами летит город солидных небоскрёбов в красных рекламах.

«Не слишком много», — говорю я.

Мы с Тайлером — террористы сферы обслуживания. Диверсанты солидных вечеринок. Отель оплачивает солидные вечеринки, поэтому, если кому-то нужна еда, он получает еду, и вино, и Китай, и фарфор, и официантов. Они получают наш труд, всё в одном счёте. И поскольку они знают, что они не могут припугнуть тебя чаевыми, ты для них просто таракан.

Тайлер однажды обслуживал солидную вечеринку. Тогда-то Тайлер и превратился в официанта — террориста. На этой первой вечеринке Тайлер накрывал рыбную перемену в этих белых и хрустальных облаках дома, который будто парит над городом на стальных ногах, погружённых в склон холма. Через какое-то время после подачи рыбной перемены, когда Тайлер мыл тарелки после томатной перемены, на кухню зашла хозяйка с листом бумаги, колышущимся, как флаг, так сильно у неё дрожали руки. Сквозь сжатые зубы Мадам поинтересовалась, не видели ли официанты кого-нибудь из гостей, спускающимся вниз по коридору, ведущему в спальную часть здания? Особенно гостей-женщин? Или хозяина?

На кухне находятся Тайлер, и Альберт, и Лен, и Джерри, моющие и ставящие на место тарелки, и помощник повара, Лесли, поливающий чесночным маслом артишоковые сердца, фаршированные креветками и овощами.

— Мы не должны ходить в эту часть здания, — говорит Тайлер.

Мы входим через гараж. Всё, что мы должны видеть — это гараж, кухня и столовая.

Хозяин входит, становится за спиной своей жены и берёт лист бумаги из её трясущихся рук.

— Всё будет в порядке, — говорит он.

— Как я могу смотреть на всех этих людей, — говорит Мадам, — пока я не узнаю, кто это сделал.

Хозяин положил открытую ладонь на задний вырез её белоснежного вечернего платья, которое стоило всего этого дома, и Мадам сразу подтянулась, её плечи выровнялись, и внезапно воцарилась тишина.

— Они — твои гости, — сказал он, — и это очень важная вечеринка.

Это выглядело по-настоящему смешно, словно чревовещатель приводил в движение свою куклу. Мадам посмотрела на своего мужа, и с некоторым нажимом он увёл свою жену назад в гостиную. Записка упала на пол, и двойное вуп-вуп кухонных дверей подхватило записку и принесло её к ногам Тайлера.

Альберт говорит:

— Ну, что там?

Лен вышел, чтобы начать убирать рыбную перемену.

Лесли ставит поднос с артишоковыми сердцами назад в духовку и говорит: — Ну что там, наконец?

Тайлер смотрит прямо на Лесли и говорит, даже не глядя в записку: — «Я добавил некоторое количество мочи по крайней мере в один из ваших изысканных ароматов».

Альберт улыбнулся:

— Ты помочился в её духи?

«Нет», — говорит Тайлер. Он просто оставил эту записку торчать между бутылочками. У неё на туалетном столике в ванной стоит по крайней мере сотня бутылочек.

Лесли улыбнулся:

— Так на самом деле ты этого не сделал?

— Нет, — говорит Тайлер, — но она об этом не знает.

Весь остаток ночи на этой белой и стеклянной небесной вечеринке Тайлер продолжал мыть тарелки из-под холодных артишоков, затем холодной говядины с холодными Pommes Duchesse, затем холодного Choufleur a la Polonaise прямо от хозяйки, а вина Тайлер подливал ей по крайней мере дюжину раз. Мадам сидела, наблюдая за тем, как её гостьи едят, пока между мытьём тарелок из-под sorbet и накрыванием apricot gateau, место Мадам во главе стола внезапно не опустело.

Они уже убирались после ухода гостей, загружая холодильники и Китай назад в грузовичок отеля, когда хозяин зашёл на кухню и спросил, не мог бы пожалуйста Альберт пойти и помочь ему с чем-то тяжёлым.

Лесли сказал, что может быть Тайлер зашёл слишком далеко.

Громко и звучно Тайлер рассказал о том, как убивают китов, Тайлер сказал, чтобы сделать такие духи, которые стоят больше, чем золото такой же массы. Большинство людей никогда даже не видело китов. У Лесли двое детей в его квартире рядом с шоссе, а у Мадам хозяйки в бутылочках на туалетном столике в ванной больше баксов, чем мы заработаем за год.

Альберт помог хозяину и вернулся, чтобы позвонить 9-1-1. Альберт прикрывает рот рукой и тихонько говорит: «мужики, Тайлеру не стоило оставлять эту записку».

Тайлер говорит:

— Так скажи администратору банкетов. Пусть меня уволят. Я же не женат на этой курино-дерьмовой работе.

Все смотрят себе под ноги.

— Быть уволенным, — говорит Тайлер, — это лучшее, что может произойти с каждым из нас. В этом случае мы должны будем перестать переводить на говно продукты и сделаем что-то со своей жизнью.

Альберт вызвал по телефону скорую помощь, и назвал адрес. Ожидая ответа, Альберт сказал, что с хозяйкой сейчас творится полный кизяк. Альберт вытаскивал её из-за унитаза. Хозяин не мог поднять её, потому что Мадам говорила, что это он нассал во все её бутылочки с духами, и ещё она говорила, что он пытается свести её с ума, заводя роман с одной из её гостий сегодня, и она устала, устала от всех этих людей, которых они называют своими друзьями.

Хозяин не мог поднять её, потому что Мадам упала рядом с унитазом в своём белом платье, и расплескала вокруг содержимое половины разбитых бутылочек с духами. Мадам говорила, что она перережет ему глотку, если он попытается хотя бы прикоснуться к ней.

Тайлер говорит:

— Круто.

От Альберта воняет. Лесли говорит: — Альберт, братан, от тебя воняет.

«Невозможно выйти сейчас из туалета не воняя», — говорит Альберт. Каждая бутылочка духов на полу разбита, и унитаз заполнен остальными бутылочками. «Они похожи на лёд, — говорит Альберт, — как на тех сумасшедших вечеринках в отеле, где мы должны были заполнить писсуары колотым льдом». Туалет воняет и пол усыпан мелкими песчинками льда, который не тает, и когда Альберт помогает Мадам подняться на ноги, на её белом платье мокрое пятно от чего-то жёлтого, Мадам замахивается разбитой бутылочкой, чтобы бросить её в хозяина, но поскальзывается на духах и битом стекле, и приземляется на ладони.

Она плачет вся в крови, обняв унитаз. «Ой, оно жалит», — говорит она.

— Ой, Уолтер, оно жалит. Оно жалится, — говорит Мадам.

Духи, все эти убитые киты в порезах на её ладонях, они жалят.

Хозяин подымает хозяйку на ноги и ставит перед собой, Мадам не опускает руки, как во время молитвы, но кровь течёт по её рукам, разведённым на расстояние дюйма, по запястьям, обтекает бриллиантовый браслет, и стекает по локтям, откуда капает вниз.

Хозяин смотрит на это и говорит ей: — Все будет в порядке, Нина.

— Мои руки, Уолтер, — говорит Мадам.

— Всё будет в порядке.

Мадам говорит:

— Кто мог сделать это со мной? Кто может так сильно меня ненавидеть?

Хозяин говорит Альберту:

— Не мог бы ты вызвать скорую?

Это была первая миссия Тайлера в роли террориста сферы обслуживания. Официант — партизан. Грабитель на прожиточном минимуме. Тайлер занимался этим годами, но по его словам чем угодно веселее заниматься вместе.

В конце рассказа Альберта Тайлер улыбнулся и сказал: — Круто.

Возвращаясь в отель, в настоящее время, в лифт, стоящий между кухней и банкетным этажом, я рассказываю Тайлеру, как я чихал на заливную форель на съезде дерматологов, и три человека сказали мне, что она слишком солёная, я один сказал, что это восхитительно.

Тайлер стряхивает над супницей и говорит, что он отмочился насухо. Это проще делать с холодным супом, vichyssoise, или если повар приготовил по-настоящему свежий gazpacho. И это невозможно с тем луковым супом, который покрыт корочкой из плавленого сыра в ramekins. Если я когда-нибудь буду здесь есть, я закажу именно его.

Мы убегали от любых идей, Тайлер и я. Издевательство над едой потихоньку надоедает, словно становится частью служебных обязанностей. А затем я слышу, как один из докторов, или юристов, или ещё кого-то говорит, что вирус гепатита может прожить на поверхности нержавейки до шести месяцев. Вы удивитесь, если узнаете, сколько он может прожить в Rum Custard Charlotte Russe.

Или в Salmon Timbale.

Я спросил доктора, где можно испачкать руки в вирус гепатита, и он был достаточно пьян, чтобы рассмеяться.

«Всё уходит на свалку медицинских отходов», — сказал он.

И засмеялся.

Всё.

Название «свалка медицинских отходов» звучит, как касание дна.

Я кладу палец на кнопку лифта, и спрашиваю Тайлера, готов ли он. На тыльной стороне моей ладони — распухший красный и лоснящийся шрам, словно пара губ в точности в форме тайлеровского поцелуя.

— Ещё секунду, — говорит Тайлер.

Томатный суп, наверное, ещё горячий, потому что гнутая штуковина, которую Тайлер спрятал назад в штаны, разгорячённо розовенькая, словно гигантская креветка.