Вечером в эту пятницу я уснул на столе у себя на работе.

Когда я проснулся с головой, опущенной на скрещенные руки на рабочем столе, телефон надрывался и никого уже не было. Телефон звонил и у меня во сне, и было не совсем понятно, то ли это реальность соскользнула в мой сон, то ли мой сон расплескался по всей реальности.

Я ответил на звонок: «Договора и Обязательства».

Это мой отдел. Договора и Обязательства.

Солнце садится, и в нашу сторону движется нагромождение облаков размером с Вайоминг или Японию. Не то чтобы у меня было окно на работе. Все наружные стены — стёкла от пола до потолка. Везде вертикальные жалюзи. Везде производственный низковорсистый серый ковролин с пятнышками маленьких надгробных монументов там, где ПиСишники подключены к сети. Везде лабиринт кубических ящиков с заборами облицовочной фанеры.

Где-то гудит пылесос.

Мой шеф уехал в отпуск. Он послал мне письмо по электронной почте, а затем исчез. Я готовлюсь к официальному докладу через две недели. Резервирую конференц-зал. Развешиваю все свои брюки в ряд. Переписываю своё resumй. И всё такое. А они строят козни против меня.

Я — Абсолютный Недостаток Сюрпризов Джо.

Я ужасно себя вёл.

Я подымаю трубку, и это Тайлер, и он говорит: — Выходи на улицу, на стоянке тебя ждут ребята.

Я спрашиваю: «кто они?»

— Они ждут тебя, — говорит Тайлер.

Я слышу запах бензина на своих ладонях.

Тайлер продолжает:

— Дальше в дорогу. У них есть машина, на улице. У них Кадиллак.

Я всё ещё сплю.

Я сижу здесь, и я не уверен, не снится ли мне Тайлер.

Или я снюсь Тайлеру.

Я нюхаю свои руки в бензине. Здесь никого больше нет, и я встаю и иду на улицу, на стоянку.

Парень из бойцовского клуба работает водителем, и он припарковался у обочины в чьём-то чёрном Corniche, и всё, что я могу сделать — это смотреть на него, чёрного с золотом, огромный портсигар, готовый увезти меня куда-то. Парень-механик, вышедший из машины, говорит мне не волноваться, он поменял номера с другой машиной на долговременной автостоянке в аэропорту.

Наш механик из бойцовского клуба говорит, что он может завести что угодно. Из приборной панели вытаскиваются два проводка. Прикоснитесь одним проводком к другому — и вы замкнёте цепь зажигания, получая машину для прогулки.

Можно иначе — получить код замка через распространителя автомобилей.

Три космические обезьянки сидят на заднем сидении, одетые в свои чёрные рубашки и чёрные брюки. Ничего не вижу. Ничего не слышу. Никому ничего не скажу.

Я спрашиваю: «так где Тайлер?»

Парень-механик из бойцовского клуба открывает мне дверцу, как персональный шофёр. Механик высокий, и его кости и плечи напоминают телефонный столб.

Я спрашиваю: «мы едем к Тайлеру?» Посреди переднего сидения меня ждёт праздничный пирог со свечами, готовыми к тому, чтоб их зажгли. Я сажусь в машину. Мы трогаемся.

Даже через неделю после бойцовского клуба у нас не возникает проблем с тем, чтобы ехать, не превышая скорости. У тебя пару дней может быть чёрный кал, разные внутренние повреждения, но ты настолько крут. Другие машины объезжают тебя. Они сигналят. Ты получаешь факи от других водителей. Абсолютные незнакомцы ненавидят тебя. Здесь нет совершенно ничего личного. После бойцовского клуба ты настолько расслаблен, что это просто не может тебя взволновать. Ты даже не включаешь радио. Может быть твои рёбра царапают внутренности каждый раз, когда ты делаешь вдох. Машины позади тебя мигают фарами. Солнце садится, апельсиновое и золотое.

Механик здесь, ведёт машину. Праздничный пирог лежит на сидении между нами.

Это страшно до усрачки — увидеть в бойцовском клубе парня вроде нашего механика. Худые ребята, они никогда не начинают хромать. Они дерутся, пока не превратятся в бутерброд. Белые ребята, похожие на скелетов, вымазанных жёлтой ваксой, с татуировками, чёрные ребята, похожие на вяленое мясо, эти ребята обычно держатся вместе, так, как они выглядели бы в Анонимных Наркоманах. Они никогда не скажут: «хватит». Как будто они становятся живой энергией, дрожа так мелко, что расплываются по краям, эти парни словно от чего-то отходят. Как будто единственный выбор, оставшийся у них в жизни, это как бы они хотели умереть, и они хотят умереть в бою.

Они вынуждены драться друг с другом, эти ребята.

Никто больше не вызовет их на бой, и они не могут вызвать кого-нибудь, кроме другого дрожащего худяка, кожа, кости и напор, если никто не занесёт их в регистр своих боёв.

Ребята-зрители даже не кричат, когда парни вроде нашего механика, сцепляются друг с другом.

Всё, что ты слышишь — это дыхание бойцов сквозь зубы, шлепки хватающих ладоней, хруст и удары, когда кулаки молотят и молотят по тонким впалым рёбрам, прямыми ударами в захвате. Ты видишь сухожилия, мышцы и вены под кожей у этих ребят, когда они прыгают. Их кожа блестит, потеет, морщится и становится влажной под единственной лампой.

Десять, пятнадцать минут протекают бесследно. Их запах, они потеют и запах остальных ребят, всё это напоминает тебе жареную курицу.

Пролетают двадцать минут бойцовского клуба. В итоге один из ребят падает.

После боя два накачанных препаратами парня будут висеть друг на друге до конца ночи, убитые и улыбающиеся от такого тяжёлого боя.

С тех пор, как открылся бойцовский клуб, парень-механик постоянно околачивался возле дома на Пейпер Стрит. Просил меня послушать песню, которую он написал. Просил меня посмотреть скворечник, который он сделал. Парень показал мне фотографию какой-то девушки и спросил, достаточно ли она симпатичная, чтоб на ней жениться.

Сидя на переднем сидении Corniche, парень говорит: — Вы видели пирог, который я для вас сделал? Это я его сделал.

Сегодня не мой день рожденья.

— Тут масло протекало сквозь кольца, — говорит парень-механик, — но я заменил масло и воздушный фильтр. Я заменил ремни клапанов и регулятор момента зажигания. Сегодня она должна бежать, так что я заменил лопасти.

Я спрашиваю: «что задумал Тайлер?» Механик открывает пепельницу и включает зажигалку для сигарет. Он говорит: — Это тест? Вы проверяете нас?

«Где Тайлер?»

— Первое правило бойцовского клуба — ты не говоришь о бойцовском клубе, — говорит механик, — и последнее правило Проекта «Вывих» — ты не задаёшь вопросов.

Так что он может мне рассказать?

Он говорит:

— Что ты должен понять — это что твой отец был для тебя моделью Бога.

Позади нас моя работа и мой кабинет становятся всё меньше, меньше, меньше, исчезли.

Я нюхаю свои руки в бензине.

Механик говорит:

— Если ты — мужчина, ты — христианин и ты живёшь в Америке, твой отец для тебя — модель Бога. А если ты не знал своего отца, если твой отец в тюрьме, или умер, или никогда не бывает дома, что ты тогда будешь думать о боге?

Всё это — догма Тайлера Дардена. Нацарапанная на клочках бумаги, пока я спал и отданная мне, чтобы я набрал и размножил её на работе. Я прочитал её всю. Даже мой шеф наверное прочитал её всю.

— Что ты должен прекратить делать, — говорит механик, — это тратить свою жизнь на поиски отца и Бога.

— Что ты должен принять, — говорит он, — это что Бог возможно тебя не любит. Возможно, Бог ненавидит тебя. Это не худшее, что может случиться.

По мнению Тайлера, привлечь внимание Бога плохими делами — это лучше, чем не получить внимания совсем. Может потому, что ненависть Бога — это лучше, чем Его безразличие.

Если бы ты мог быть злейшим врагом Бога или ничем, что бы ты выбрал?

Мы — средненькие курочки Бога, если верить Тайлеру Дардену, без своего специального места в истории и без специального внимания.

Даже если мы привлекли внимание Бога, у нас нет надежды на проклятие или искупление.

Что хуже: ад или ничего?

Только если были мы пойманы и казнены, можем обрести мы спасение.

— Сожги Лувр, — говорит механик, — и вытри жопу Моной Лизой. По крайней мере, так Бог узнает наши имена.

Чем ниже ты падаешь, тем выше взлетишь. Чем дальше ты убегаешь, тем больше Бог хочет тебя вернуть.

— Если бы гениальный ребёнок никогда не покинул дом, — говорит механик, — жирный телец всё ещё был бы жив.

Того, что нас — как песчинок на пляже или звёзд на небе, уже не достаточно.

Механик вливает чёрный Corniche в старое обводное шоссе без полосы для обгона, и сразу перед нами вытягивается конвой грузовиков, едущих с предельной разрешённой скоростью. Corniche наполняется светом фар машин, едущих за нами, и вот они мы, разговаривающие, отражающиеся в лобовом стекле. Едущие без превышения скорости. Так быстро, как позволяет закон.

Закон есть закон, сказал бы Тайлер. Слишком быстрая езда — то же самое, что разжигание огня — то же самое, что закладывание бомбы — то же самое, что выстрел в человека.

Преступник — это преступник — это преступник.

— На прошлой неделе мы смогли наполнить ещё четыре бойцовских клуба, — говорит механик, — может, Большой Боб сможет возглавить следующее отделение, если мы найдём бар.

Так что на следующей неделе он пробежится по правилам с Большим Бобом и отдаст в его распоряжение бойцовский клуб.

С сегодняшнего дня, когда глава открывает бойцовский клуб, и все стоят в ожидании вокруг лампы в центре подвала, глава будет обходить и обходить толпу по внешнему краю, в темноте.

Я спрашиваю: «кто принял новые правила? Это Тайлер?» Механик улыбается и говорит: — Вы знаете, кто принял новые правила.

Новое правило — никто не должен быть центром бойцовского клуба, рассказал он. Никто не должен быть центром бойцовского клуба, кроме двух дерущихся мужчин. Голос главы будет реветь, медленно прохаживаясь по толпе, снаружи, из темноты. Люди в толпе будут смотреть на других людей через пустой центр комнаты.

И так будет во всех бойцовских клубах.

Найти бар или гараж для открытия бойцовского клуба не сложно; в первом баре, том, в котором всё ещё собирается исходный бойцовский клуб, они платят месячную арендную плату за всего один бойцовский клуб в субботу ночью.

Если верить механику, ещё одно новое правило бойцовского клуба — это что бойцовский клуб всегда будет бесплатным. За вход никогда не будут взимать плату. И механик кричит из водительского окна на встречное движение, и ночной ветер наполняет машину: — Нам нужен ты, а не твои деньги.

Механик кричит в окно:

— Всё время, пока ты в бойцовском клубе, ты — это не объём твоего банковского счёта. Ты — не твоя работа. Ты — не твоя семья, и ты — не тот, кем ты себя называешь.

Механик кричит сквозь ветер:

— Ты — не твоё имя.

А космические обезьянки на заднем сидении подхватывают: — Ты — не твои проблемы.

Механик кричит:

— Ты — не твои проблемы.

А космические обезьянки продолжают: — Ты — не твой возраст.

Механик кричит:

— Ты — не твой возраст.

Вдруг механик сворачивает на встречную полосу, наполняя машину огнём фар сквозь лобовое стекло, холодным, как игла шприца. Одна машина и ещё одна летят на нас, сигналя во всю мощность, и механик выворачивает совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы не врезаться ни в одну.

Фары едут на нас, становясь всё больше и больше, гудки надрываются, и механик вглядывается вперёд, в огни и шум, и кричит: — Ты — не твои надежды.

Никто не подхватывает крик.

В этот раз машина, едущая навстречу, сворачивает как раз вовремя, чтобы спасти нас.

На нас едет ещё одна машина, мигая фарами: ярко, тускло, ярко, тускло, гудок ревёт, и механик кричит: — Вы не спасётесь.

Механик не сворачивает, но сворачивает встречная машина.

Следующая машина и механик кричит: — Когда-нибудь все мы умрём.

В этот раз встречная машина сворачивает, но механик сворачивает вместе с ней, снова оказываясь на пути. Машина сворачивает, но механик следует за ней, лоб в лоб, снова.

Ты плавишься и таешь в этот момент. На это мгновение ничто не имеет значения. Посмотри на звёзды и тебя нет. Ни твой багаж. Ничто не имеет значения. Ни твой запах изо рта. Снаружи за окнами темно, и вокруг тебя ревут гудки. Фары мигают, ярко, тускло, ярко прямо тебе в лицо, и ты никогда больше не пойдёшь на работу.

Ты никогда не сделаешь себе другую стрижку.

— Быстро, — говорит механик.

Машина снова сворачивает, и механик обратно выруливает, чтобы быть у неё на пути.

— Что, — говорит механик, — что бы вы хотели сделать до того, как умрёте?

Гудок встречной машины надрывается, а механик так спокоен, что кажется будто он наблюдает за мной, сидящим рядом с ним на переднем сидении, со стороны, и он говорит: — Десять секунд до удара.

— Девять.

— Через восемь.

— Семь.

— Через шесть.

«Моя работа», — говорю я: «Я хотел бы уволиться с работы».

Мимо нас проносится крик из свернувшей машины, и механик не сворачивает, чтобы врезаться в неё.

Ещё больше огней движутся прямо на нас, и механик поворачивается к трём обезьянкам на заднем сидении.

— Эй, космические обезьянки, — говорит он, — вы видели, как играть в эту игру. Быстрее рожайте, или мы все мертвы.

Машина проносится справа от нас, и на наклейке на её бампере написано: «Я лучше вожу в пьяном виде». В газетах говорится, что тысячи таких наклеек просто появились однажды утром на машинах. На других наклейках на бамперы написаны вещи вроде: «Сделай из меня отбивную».

«»Пьяные водители» против матерей».

«Переработаем всех животных».

Читая газеты, я понимаю, что всё это — дело рук Комитета «Дезинформация». Или Комитета «Вред».

Сидя возле меня, наш аккуратный и рассудительный механик из бойцовского клуба говорит мне, что да, «Пьяные» наклейки на бамперы — это часть Проекта «Вывих».

Три космические обезьянки на заднем сидении молчат.

Комитет «Дезинформация» печатает карманные карточки для самолётов, где нарисовано, как пассажиры дерутся друг с другом за кислородные маски, пока их авиалайнер, пылая, несётся прямо на скалу со скоростью тысячи миль в час.

Комитеты «Вред» и «Дезинформация» состязаются друг с другом, кто сможет раньше создать компьютерный вирус, который сведёт банкоматы с ума до такой степени, что они устроят маленький торнадо из десяти — и двадцати-долларовых купюр.

Зажигалка для сигарет выскакивает раскалённая, и механик говорит мне, чтоб я зажёг свечи на праздничном пироге.

Я зажигаю свечи, и пирог начинает мерцать под маленьким нимбом огня.

— Что бы вы хотели сделать до того, как умрёте? — говорит механик, и сворачивает, оказываясь на пути грузовика, едущего на встречу. Грузовик лупит по гудку, издавая один протяжный рёв за другим, и фары грузовика, как рассвет, становятся всё ярче и ярче, отражаясь от улыбки механика.

— Решайте что-нибудь, быстрее, — говорит он зеркальцу заднего вида, где три космические обезьянки сидят на заднем сидении. — У нас осталось пять секунд до забвения.

— Один, — говорит он.

— Два.

Грузовик заполняет собой всё пространство перед нами, слепя нас и оглушая.

— Три.

— Покататься на лошади, — доносится с заднего сидения.

— Построить дом, — звучит другой голос.

— Сделать татуировку.

Механик говорит:

— Верьте в меня, и вы умрёте навсегда.

Слишком поздно, грузовик сворачивает, и механик сворачивает, но хвост нашего Corniche зацепил край переднего бампера грузовика.

Но в тот момент я не знал этого, я знал только огни, фары грузовика, ушедшие во тьму, себя, брошенного на дверцу машины, а затем на праздничный пирог, и механика за рулевым колесом.

Механик лёг на руль, чтобы удержать его относительно ровно, а свечи пирога погасли. И на одну идеальную секунду внутри тёплой чёрной кожаной машины совсем не было света, и все наши крики звучали на одной и той же низкой ноте, издавали тот же звук, что и гудок грузовика, и у нас не было контроля, не было выбора, не было направления, и не было выхода, и все мы были мертвы.

Прямо сейчас я хотел бы умереть. В этом мире я — ничто по сравнению с Тайлером.

Я безнадёжен.

Я глуп, и всё, что я делаю — это хочу и нуждаюсь в вещах.

Моя малюпусенькая жизнь. Моя маленькая говёная работа. Моя шведская мебель. Я никогда, нет, никогда никому об этом не говорил, но до того, как я познакомился с Тайлером, я собирался купить собаку и назвать её «Понты».

Вот какой ужасной может быть жизнь.

Убей меня.

Я хватаю рулевое колесо, и возвращаю нас назад на дорогу.

Сейчас.

Приготовься к эвакуации души.

Сейчас.

Механик тянет руль к обочине, а я тяну к ёбаной смерти.

Сейчас. Чудесное волшебство смерти, одна секунда — ты ходишь и говоришь, и в следующую секунду ты — предмет.

Я — ничто, я даже не это.

Холодный.

Невидимый.

Я слышу запах кожи. Мой пристяжной ремень вокруг меня, как спасательный жилет, и когда я пытаюсь сесть, я бьюсь головой о рулевое колесо. Это больнее, чем кажется. Моя голова отдыхает у механика на коленях, и когда я смотрю вверх, мои глаза фокусируются на лице механика высоко надо мной, улыбающегося, ведущего машину, и я вижу звёзды сквозь окно водительской дверцы.

Мои руки и лицо в чём-то липком.

Кровь ?

Застывает, как сливочное масло.

Механик смотрит вниз.

— С днём рождения.

Я слышу запах дыма и вспоминаю праздничный пирог.

— Я почти сломал руль об твою голову, — говорит он.

Просто ничего больше, просто ночь, и запах дыма, и звёзды, и улыбающийся и ведущий машину механик, моя голова у него на коленях, и внезапно мне перестаёт казаться, что я должен сесть.

«Где пирог?»

Механик говорит:

— На полу.

Просто ночь, и запах дыма становится тяжелее.

«Я загадал желание?»

Высоко надо мной, в окне где-то между звёздами, улыбнулось лицо.

— Эти праздничные свечи, — говорит оно, — они из разряда тех, что никогда не гаснут.

Мои глаза достаточно привыкают к свету звёзд, чтобы разглядеть дым, поднимающийся вверх от маленьких пожариков вокруг нас на ковре.