Сестры Рей — это трое мужчин с тощими белыми лицами, которые днями напролет просиживают в своем номере в «Конгресс отеле» в нейлоновых комбинациях и туфлях на высоких каблуках, покуривая сигареты. С их плеч то и дело спадает то левая, то правая бретелька. Они — это Китти Литтер, Софонда Питерс и жизнерадостная Вивьен ВаВейн.

Их лица намазаны белыми, как яичный белок, увлажняющими кремами. Им нравится музыка «ча-ча-ча», под которую танцуют, делая быстрые и медленные шаги. Такую теперь нигде не услышишь, разве что в лифте в некоторых учреждениях.

Волосы сестер Рей, их волосы короткие и сплошь усеяны плоскими заколками. Возможно, в холодное время года они напяливают поверх заколок какие-нибудь шапки-парики. Но чаще им неизвестно, лето на дворе или осень. Шторы на их окнах никогда не раздвигаются, а в устройство для автоматического переворачивания пластинок на проигрывателе всегда вставлено с дюжину виниловых дисков с записью музыки «ча-ча-ча».

У них светлая мебель и стереофонический проигрыватель «Эр-Си-Эй Филко» на четырех ножках. Иглой этого древнего проигрывателя можно, наверное, вспахать поле. Металлический тонарм весит около двух фунтов.

Позвольте представить их:

Китти Литтер.

Софонда Питерс.

И жизнерадостная Вивьен ВаВейн.

На сцене известные также как сестры Рей.

Это ее семья, Бренди Александр сама рассказала мне об этом в кабинете логопеда. Не при первой нашей встрече, нет. Не в тот день, когда я плакала и посвящала ее в свою печальную историю о потере лица. И не тогда, когда она пришла в больницу с плетеной корзинкой для шитья, полной способов скрыть от людей то, что я монстр.

Это случилось в другой день, один из множества дней, когда мы беседовали с ней в кабинете логопеда.

— Обычно, — рассказывает Бренди, — Китти Литтер отбеливает на лице ненужные волосы или выщипывает их. Занимаясь этой неприглядной процедурой, она по нескольку часов просиживает в ванной. Все злятся на нее, но ей ни до кого нет дела. Смотреть на себя в зеркало — ее страсть.

Эти Рей, именно они сделали Бренди тем, чем она является. Ее несравненное величество перед ними в неоплатном долгу.

Бренди запирала дверь в кабинете логопеда на замок. Если бы кто-то постучал снаружи, мы завопили бы так, как вопят, достигая оргазма. Мы стонали бы и кричали и шлепали бы ногами по полу. Я бы стала хлопать рукой об руку, имитируя специфические звуки, которые известны каждому. Кто бы ни постучал в дверь, тут же умотал бы.

А мы спокойно возобновили бы беседу и продолжили бы накладывать на глаза косметику.

— Софонда, — рассказывала Бренди, — Софонда Питерс — наш мозг. Да-да, она такая. Мисс Питерс своими пальцами с фарфоровыми ногтями целыми днями крутит диск телефонного аппарата. Звонит агентам или дилерам и все что-нибудь продает, продает, продает.

Кто-то постучал в дверь, и я издала кошачий вопль и ударила себя по бедру.

Без сестер Рей, продолжила рассказывать Бренди, без них ей было бы не выжить.

Когда они нашли ее королевское величество, она занималась синхронным озвучиванием любительских видеошоу.

Ее волосы, ее фигура, ее несравненная походка «от бедра Бренди Александр» — все это создали сестры Рей.

Перенесемся в тот момент, когда навстречу мне, мчащейся по автостраде в сторону города, попадаются две пожарные машины. Я стремительно удаляюсь от объятого огнем дома Эви. В зеркале заднего вида «фиата спайдера» он уже выглядит обычным костром. Я в персиково-розовом пеньюаре Эви. Страусовые перья, обдуваемые мощным потоком ветра, неистово хлещут по мне. Подол пеньюара прихлопнут машинной дверцей, но мне на это наплевать.

Я пропитана запахом дыма. Дуло винтовки на пассажирском сиденье смотрит в пол.

Груз — моя любовь — в багажнике не произносит ни звука.

Я направляюсь в единственное место, где меня могут принять.

Позвонить Бренди я не в состоянии. Оператор все равно не сможет меня понять. Поэтому я еду к ее королевскому величеству без предупреждения. Мой путь лежит к «Конгресс отелю».

Перенесемся к истории о том, как сестры Рей благодаря кукле по имени Катти Кэти заполучили кучу денег. Эту историю мне тоже рассказала Бренди в перерывах между имитацией оргазмических воплей в кабинете логопеда. Катти Кэти — одна из тех здоровенных кукол с немыслимыми объемами. 46-16-26 — вот какие были бы ее размеры, если бы речь шла о реальной женщине.

Если бы речь шла о реальной женщине, то из готовой одежды Катти Кэти не смогла бы купить себе абсолютно ничего. Вы наверняка видели таких кукол. Их продают голыми в блистерных упаковках по доллару за штуку. Но одежды для них стоят целое состояние. Вот какие они реалистические, эти куколки.

Для такой куклы можно купить сотни четыре отдельных частей туалета, скомбинировать их и получить три приличных наряда. В этом смысле она ужасно похожа на живую женщину. Так похожа, что делается страшно.

Блестящая идея пришла в голову, конечно же, Софонде Питерс. Она изобрела Катти Кэти, изготовила прототип, продала его и получила огромную прибыль. Этих денег хватает на жизнь им всем.

Катти Кэти умеет разговаривать, поэтому ее и купили так быстро.

Вместо обычной веревки в ее спине короткая золотая цепочка. Когда дергаешь за эту цепочку, она говорит:

— Это платье очень нарядное. Если именно нарядной ты хочешь выглядеть.

— Твое сердце — мои пенаты.

— Ты собираешься надеть на себя вот это?

— Мне кажется, наши с тобой отношения только улучшились бы, если бы мы начали ходить на свидания с другими людьми.

— Целую.

А еще:

— Не прикасайся к моим волосам!

Сестры Рей продали коротенькое болеро Катти Кэти. Они сшили его в Камбодже, затратив на работу сущие гроши. А в Америке получили за него шестнадцать долларов. Люди с радостью заплатили им такие деньги.

Перенесемся ко мне, припарковывающей «фиат» с грузом — моей любовью — в багажнике у обочины.

Я иду вверх по Бродвею к «Конгресс отелю». Я — женщина без половины лица, приехавшая в роскошную гостиницу, сооруженную сотню лет назад из стекла и камня цвета терракоты. В гостиницу, похожую на замок. На мне персиково-розовый пеньюар. Та его часть, которая была прихлопнута дверцей машины, наполовину оторвалась и волочится за мной по земле. Страусовые перья опалены. Вуалей и покровов на мне нет.

Я стараюсь держать свою винтовку в большом секрете. Она у меня под мышкой, как костыль.

Кстати, на мне всего одна тапочка. Вторую я где-то потеряла.

Портье во фраке с золотыми галунами даже не смотрит на меня.

О, что стало с моими волосами! Я вижу свое отражение в начищенной до блеска металлической дощечке с надписью «Конгресс отель». Прохладный ночной ветер превратил мою чудесную прическу в какое-то волокнистое безобразие.

Перенесемся ко мне, стоящей у конторки портье в «Конгресс отеле».

Я старательно строю глазки. Говорят, первое, на что человек обращает внимание в незнакомце, так это на его глаза. На меня устремляются взгляды нескольких человек. Один из них скорее всего ночной проверяющий. Второй, наверное, управляющий, третий — администратор. Первое впечатление всегда играет весьма важную роль.

При помощи дыры — верхней части моего горла, высовывающегося из нее языка и всего, что вокруг них, я произношу:

— Гех керк гахк га ик.

Наверное, мои глаза смотрятся восхитительно — все пялятся на них как зачарованные.

Вероятно, в какой-то момент я чисто машинально кладу винтовку на конторку портье. Она лежит, глядя в пустое пространство.

Управляющий в блейзере темно-синего цвета делает шаг в мою сторону. На его груди — маленькая медная пластинка с указанием имени «мистер Бокстер».

Он говорит:

— Мы можем отдать вам все деньги, которые лежат в выдвижном ящике, но никто из присутствующих не в состоянии открыть сейф в офисе.

Теперь ствол винтовки смотрит на медную пластинку на груди мистера Бокстера. И все обращают на это внимание.

Я щелкаю пальцами и, указывая на лист бумаги, жестом прошу подать его мне. Потом беру в руку ручку для посетителей, прикрепленную к конторке цепочкой, и пишу:

в каком номере живут сестры рей? не вынуждайте меня стучать в каждую дверь на пятнадцатом этаже. Как-никак, сейчас середина ночи.

— В номере 15-Г, — поспешно отвечает управляющий и протягивает мне в обеих руках наличные, которые я не просила. Потом подается вперед и услужливо сообщает: — Лифт находится справа от вас.

Перенесемся в тот момент, когда я становлюсь Дэйзи Сент-Пейшнс. Мы с Бренди только-только познакомились. Я взяла в магазине замороженную индейку. Я целое лето ждала, когда кто-нибудь спросит, что случилось с моим лицом. Бренди я рассказала все.

Бренди усадила меня на свой стул, сиденье которого еще хранило тепло ее задницы. Бренди дала мне новое имя. Имя из будущего. Дэйзи Сент-Пейшнс. И сделала меня наследницей дома Сент-Пейшнс — суперсалона высокой моды. Ее никогда не интересовало, как меня звали до встречи с ней.

Бренди, она говорила и говорила. Нам уже не хватало свежего воздуха, настолько долго Бренди говорила. Под словом «нам» я подразумеваю не только себя и ее, я веду речь о целом мире. Всему миру уже не хватало свежего воздуха, вот как долго говорила Бренди.

Ее речь повлияла, наверное, даже на состояние бассейна реки Амазонки.

— То, кем ты являешься в тот или иной момент, — сказала Бренди, — всего лишь фрагмент истории.

В чем я сильно нуждалась, так это в новой истории.

— Позволь мне сделать для тебя то, — попросила Бренди, — что для меня сделали сестры Рей.

Покажи мне бесстрашие.

Вспышка.

Покажи мне смелость.

Вспышка.

Итак, перенесемся ко мне, к Дэйзи Сент-Пейшнс, поднимающейся наверх в лифте «Конгресс отеля». К Дэйзи Сент-Пейшнс, направляющейся к номеру 15-Г по широкому, устланному ковровыми дорожками коридору.

Дэйзи стучит в дверь, но ей никто не отвечает. До нее доносятся звуки музыки «ча-ча-ча».

Спустя некоторое время дверь отворяется на расстояние шести дюймов. И останавливается, удерживаемая цепочкой.

В шестидюймовом пространстве между ней и косяком одна над другой появляются белые лица, намазанные увлажняющим кремом, — лица Китти Литтер, Софонды Питерс и жизнерадостной Вивьен ВаВейн.

Их коротко остриженные головы покрыты плоскими заколками для волос и шапками-париками.

Сестры Рей.

Кто есть кто, я не знаю.

Королевский тотемный столб в пространстве между дверью и косяком говорит, обращаясь ко мне:

— Не отбирай у нас ее несравненное величество.

— Она — все, чем наполнены наши жизни.

— Мы не сделали еще и половины того, что планировали с ней сделать.

Из складки в моем пеньюаре я вытаскиваю винтовку.

Дверь тут же захлопывается. Я слышу бряцанье звеньев цепочки.

Дверь открывается настежь.

Перенесемся в одну из ночей в пути, не знаю точно, в какое место, Вайоминг или Монтану. Сет утверждает, что в момент рождения родители становятся для тебя Богом. Ты обязан им жизнью, и у них есть право тобой управлять.

— А достигая половой зрелости, ты превращаешься в сатану, — говорит он. — Потому что в тебе появляется желание познать нечто лучшее.

Перенесемся в тот момент, когда я прохожу вовнутрь номера 15-Г. Вокруг меня светлая мебель, сигаретный дым, музыка «ча-ча-ча босса-нова» и порхающие сестры Рей в нейлоновых комбинациях. С их плеч то и дело спадает то левая, то правая бретелька.

Мне не остается ничего другого, как направить на них ствол винтовки.

— Мы знаем, кто ты такая, Дэйзи Сент-Пейшнс, — говорит одна из них, закуривая сигарету. — В последнее время все речи Бренди исключительно о тебе и о твоем лице.

В комнате повсюду расставлены большие, большие керамические пепельницы, покрытые глазурью. Они настолько большие, что выбрасывать из них пепел и окурки можно, наверное, не чаще, чем раз в пару лет.

Та из сестер, что закурила, протягивает мне руку с длинными пальцами и фарфоровыми ногтями и говорит:

— Я — Пай Рей.

— А я — Ди Рей, — сообщает вторая, стоящая у проигрывателя.

Та, что с сигаретой, поясняет:

— Это наши сценические имена. — Она указывает на третью Рей, сидящую на диване и уплетающую из картонной коробки какое-то китайское блюдо, приготовленное в ресторане. — А эту мисс, которая ест столько, что скоро разжиреет, можешь называть Гон Рей.

Гон Рей открывает рот, набитый тем, чего видеть никому не захотелось бы, и говорит:

— Тебе очень приятно с нами познакомиться, не сомневаюсь в этом.

Размахивая рукой с сигаретой, Пай Рей восклицает:

— Королеве не нужны твои проблемы, по крайней мере сегодня.

Она говорит:

— Мы — семья, в которой нуждается наша супердевочка.

На проигрывателе стоит серебряная рамка с фотографией красивой девушки. Девушка улыбается, глядя в невидимую камеру, а фотограф-невидимка кричит ей:

Покажи мне страсть.

Вспышка.

Покажи мне радость.

Вспышка.

Покажи мне молодость, и энергию, и невинность, и прелесть.

Вспышка.

— Первая семья Бренди, та, в которой она родилась, отказалась от бедняжки. Мы ее удочерили, — говорит Ди Рей, указывая на фотографию на проигрывателе. — Ее родственники думают, что она умерла.

Перенесемся в прошлое, в тот период, когда у меня еще было лицо. Меня фотографировали для обложки журнала «Бейб Веа».

Перенесемся назад в номер 15-Г к фотографии на проигрывателе. На ней изображена я. Это тот самый снимок, с обложки журнала «Бейб Веа». Ди Рей указывает на меня.

* * *

Перенесемся к нам, сидящим в кабинете логопеда, в котором дверь заперта изнутри. Бренди говорит, что она счастливая. Не каждому человеку дано повторно родиться.

Родиться и быть заново поднятым на ноги. Но на этот раз любящими людьми.

— Китти Литтер, Софонде и Вивьен, — произносит Бренди, — этим людям я обязана всем.

Перенесемся в гостиничный номер 15-Г. Гон Рей машет в мою сторону китайскими палочками для еды и говорит:

— Даже не пытайся отобрать ее у нас. Мы еще не все для нее сделали.

— Если Бренди уедет с тобой, — заявляет Пай Рей, — ей придется самой платить за конъюгированные эстрогены. И за вагинопластику. И лабиапластику. Не говоря уже о мошоночном электролизе.

Ди Рей поворачивается к фотографии на проигрывателе и смотрит на глупое улыбающееся лицо в серебряной рамке.

— Все эти удовольствия стоят немалых денег, — замечает она.

Ди Рей берет фотографию и подносит ее ко мне. Я гляжу в глаза своему прошлому.

Ди Рей говорит:

— Вот так, так Бренди пожелала выглядеть. Как ее сучка сестра. Два года назад при помощи лазерной хирургии голосовые связки нашей девочки сделали более тонкими, а трахею — более короткой. Ей изменили форму черепа. Мы заплатили за уменьшение ее надбровных дуг, — у мисс Мужчины они слишком сильно выдавались вперед, за придание женских очертаний ее челюсти, ее лбу.

— И каждый раз, — произносит Гон Рей, набив полный рот китайской снедью, — каждый раз она возвращалась из больницы домой с чем-нибудь переделанным и еще не зажившим. Кто, по-твоему, ухаживал за ней на протяжении этих двух лет?

Перенесемся к моим спящим предкам, удаленным отсюда на несколько округов. Перенесемся в прошлое, в тот день, когда им позвонил какой-то сумасшедший, некий извращенец с хриплым голосом, сообщивший, что их сын мертв.

Их сын Шейн, которого они не любили, он умер от СПИДа.

Но звонивший не сказал, где это случилось и когда. Просто рассмеялся и повесил трубку.

Перенесемся в гостиничный номер 15-Г. Ди Рей машет перед моим лицом фотографией, на которой изображена я, и говорит:

— Вот как она пожелала выглядеть! И спустя десятки тысяч долларов, заработанных на Катти Кэти, выглядит сейчас.

Гон Рей вставляет:

— Черта с два! Бренди выглядит лучше.

— Мы — единственные люди, которые любят Бренди, — заявляет Пай Рей.

— А ты — единственная, кого любит она, потому что ты в ней нуждаешься, — говорит Ди Рей.

— Тот, кого любишь ты, и тот, кто любит тебя, никогда не могут быть одним человеком, — произносит Гон Рей. — Бренди покинет нас, если узнает, что ты в ней нуждаешься. А мы нуждаемся в ней.

Тот, кого люблю я, заперт в багажнике машины, оставленной мною у обочины. Мой любимый наверняка до сих пор мечтает помочиться. Его желудок набит валиумом.

Шейн, которого я ненавижу, восстал из мертвых. Я всегда чувствовала, что верить в его смерть — слишком наивно.

Он не умер от взрыва баллончика с лаком для волос.

Наша семья ни на минуту о нем не забывает.

Меня подвел даже смертоносный вирус СПИДа, а я так на него надеялась.

Мой братец — непрекращающееся жестокое и беспощадное разочарование.

Откуда-то издалека до нас доносится шум открывающейся и закрывающейся двери, потом хлопает другая дверь, потом растворяется третья.

Раздается знакомый голос:

— Дэйзи, дорогая…

И в сигаретный дым и музыку «ча-ча-ча» входит Бренди.

На ней дорожный костюм в стиле «первая леди» от Билла Бласа из зеленой бурильной трубы, отделанной белым кантом, зеленые туфли на высоких каблуках, а в руке — потрясающая зеленая сумочка. На голове — облако зеленых, как тропический лес, перьев попугая, уложенных на шляпке.

Она говорит:

— Дэйзи, дорогая, не направляй винтовку на людей, которых я люблю.

В руках Бренди, украшенных перстнями и кольцами, дорожные сумки грязно-белого цвета.

Она говорит:

— Вещи, которые мне понадобятся, в другой комнате.

Поворачиваясь к Софонде, Бренди произносит:

— Мисс Пай Рей, мне просто необходимо уехать. Ты должна меня понять.

Китти Бренди говорит:

— Мисс Ди Рей, мы выполнили все, что к данному моменту могли выполнить, — мне изменили форму черепа, уменьшили надбровные дуги, мои голосовые связки сделали более тонкими, а трахею — более короткой. Моим челюсти, лбу и носу придали новые очертания…

Неудивительно, что я не узнала своего изуродованного братца.

Бренди поворачивается к Вивьен и говорит:

— Мисс Гон Рей, мне следует потренироваться жить настоящей жизнью. На это уйдет несколько месяцев. Я не могу провести их в этом гостиничном номере.

Перенесемся к нам, уезжающим в «фиате спайдере», нагруженном вещами.

Представьте себе доведенных до отчаяния беженцев с Беверли-Хиллз, направляющихся с семнадцатью дорожными сумками одинакового цвета на Средний Запад, в Оклахому.

Все очень элегантно и со вкусом, как будто во время каникул знаменитой семьи Джоадов, только наоборот. Мы оставляем за собой шлейф аксессуаров, туфель, и перчаток, и шейных платков, и шляп, чтобы облегчить свой груз и иметь возможность пересечь Скалистые горы.

Все происходит после того, как мы едва не сталкиваемся с полицией. Скорее всего это управляющий отелем вызвал ее и рассказал, что какой-то изуродованный псих поднялся с оружием на пятнадцатый этаж и угрожает всем его обитателям. А еще после того, как сестры Рей перенесли весь багаж Бренди вниз. После того как Бренди объяснила им, что должна уехать и обо всем тщательно подумать перед грандиозной операцией. Перед трансформацией.

И после того, как я смотрела на Бренди во все глаза и думала: Шейн?

— Это настолько серьезное решение, — говорит Бренди. — Стать девушкой. Навсегда.

И принимать гормональные препараты. Всю оставшуюся жизнь. В таблетках, путем введения инъекций — всю оставшуюся жизнь. А что, если однажды на ее пути кто-нибудь повстречается, человек, который сможет сделать ее счастливой. Который будет любить ее такой, какая она есть на самом деле, без гормонов и косметики, и одежд и туфель, и операций? Ей следует хотя бы немного посмотреть мир.

Бренди говорит все это, а сестры Рей начинают плакать и укладывать сумки в машину и махать руками.

Сцена душераздирающая, и я тоже распустила бы нюни, если бы не знала, что Бренди была когда-то моим мертвым братом и что я — человек, чью любовь она хочет заполучить. Я, ненавидящая сестра Шейна, уже обдумывающая план его убийства.

Да, я намереваюсь убить Бренди Александр. Я, кому больше нечего терять, кого томит жажда мести.

Покажи мне фантазии о жестокой расплате как средстве борьбы.

Вспышка.

Просто покажи мне первую возможность.

Вспышка.

Бренди сидит за рулем. Ее глаза в слезах и расплывшейся туши похожи на пауков. Она поворачивается ко мне и спрашивает:

— Ты знаешь, что такое стандартные руководящие принципы Бенджамина?

Бренди поворачивает ключ зажигания, снимает машину с тормоза и говорит:

— Перед вагинопластикой я должна почти целый год принимать гормональные препараты. Это называется: обучение реальной жизни.

Бренди трогается с места, и можно считать, что мы успели смотаться. Полицейские команды СУОТ в черных форменных одеждах, оснащенные слезоточивым газом и полуавтоматическим оружием, влетают в отель. Портье в золотых галунах держит дверь открытой.

Сестры Рей бегут за нами, машут руками и посылают воздушные поцелуи, походя на уродливых подружек невесты. А выдохшись и выбившись из сил, начинают спотыкаться и останавливаются. Их высокие каблуки безнадежно сбиты.

В небе светит луна. Офисные здания по обеим сторонам дороги окутаны тьмой. Манус все еще лежит в багажнике. Между нами и угрозой моей поимки пролегло уже приличное расстояние.

Бренди кладет свою большую руку мне на ногу и слегка пожимает ее.

Поджог, похищение человека… Мне кажется, скоро я спокойно совершу убийство. Возможно, все это сосредоточит на мне достаточное количество внимания. На всемирную славу я, конечно, не претендую, но хотела бы, чтобы обо мне узнала вся страна.

Девушка-монстр лишает жизни засекреченного девицу-брата.

— До окончания года, в течение которого я должна научиться реальной жизни, остается восемь месяцев, — говорит Бренди. — Ты сможешь занимать меня чем-нибудь целых восемь месяцев?