Да, она такая, наша жизнь в рамках проекта «Свидетели перевоплощения Бренди Александр».

В Санта-Барбаре Манус, который был Денвером, научил нас, как воровать наркотики. На протяжении всего пути от Портленда до Санта-Барбары мы трое были втиснуты в «фиат спайдер», и Бренди мечтала умереть.

Она постоянно прижимала руки к нижней части спины и твердила:

— Останови машину! Мне необходимо потянуться. У меня спазмы! Давайте остановимся!

На переезд из Орегона в Калифорнию нам потребовалось два дня. Эти штаты соседствуют.

Манус постоянно глазел на Бренди, слушал ее, был настолько явно в нее влюблен, что мне хотелось убить их обоих, причем гораздо более жестоким способом, чем я планировала.

Мы въезжаем в Санта-Барбару. Бренди тут же объявляет, что хочет выйти и немного прогуляться.

Вся проблема в том, что в Калифорнии очень любят порядок. Когда ты появляешься в холмистом районе над Санта-Барбарой, к тебе тут же подруливает полицейский или представитель какой-нибудь частной охранной организации и вежливо спрашивает, кто ты такой и не будешь ли ты так любезен предъявить документы.

А Бренди, ее опять мучают спазмы, и она открывает дверцу и высовывает на улицу одну ногу еще до того, как Денвер Омлет останавливает машину.

Бренди жаждет раздобыть тилокс в капсулах, который она забыла забрать из номера 15-Г «Конгресс отеля».

— Ты никогда не станешь красивой, — повторяет Бренди в тысячный раз, — пока не почувствуешь себя красивой.

Здесь наверху, в холмах, мы останавливаемся у обочины, рядом с табличкой «ДОМ ПРОДАЕТСЯ». Дом, который на нас взирает, — огромная гасиенда. Она настолько испанская, что, глядя на нее, хочется станцевать на столе фламенко, покачаться на люстре из кованого железа или напялить на себя сомбреро.

— А теперь, — говорит Денвер, — становитесь красивыми, и я покажу вам, каким образом мы можем достать болеутоляющие, продаваемые только по рецепту.

Вернемся назад, в те три дня, которые мы провели в квартире Мануса, прежде чем раздобыть наличные.

Бренди, у нее созрел новый план. Прежде чем отправиться под нож, она решает разыскать свою сестру.

То есть меня, мечтающую поскорее станцевать на ее могиле.

— Вагинопластика никуда не денется, — говорит Бренди. — По крайней мере до тех пор, пока я кое-что не улажу.

Она настроена найти сестру и обо всем ей рассказать. О гонорее, о том, почему Шейн не умер, о его невероятных приключениях.

Чтобы не осталось никаких неясностей.

Наверное, она удивится, когда узнает, что ее сестре уже многое известно, думаю я.

Я должна поскорее исчезнуть из города. Я опасаюсь, что не сегодня-завтра подпишут ордер на мой арест по обвинению в поджоге.

Я угрожаю Денверу, говорю, что, если он не поедет с нами, я свяжусь с полицией и обвиню его во всех грехах. В поджоге, в похищении человека, в покушении на убийство. Эви я отправляю письмо.

А Бренди пишу:

давай покатаемся по стране. посмотрим, что из этого выйдет. развеемся.

Каждому из нас есть от чего убегать.

Когда я говорю «из нас», имею в виду всех людей на свете.

Итак, Бренди считает, что мы едем на поиски ее сестры, а Денвер соглашается отправиться в путь, потому что боится моих угроз.

Отправленное мной письмо Эви лежит в почтовом ящике у дороги, ведущей к руинам ее спаленного дома.

Наверное, Эви еще в Канкуне.

А в письме вот что:

Адресуется мисс Эвелин Коттрелл.

Манус говорит, что это он в меня выстрелил. А ты помогала ему, потому что между вами существовала грязная связь. Если не хочешь очутиться в ТЮРЬМЕ, тогда как можно скорее получи страховку за утраченное в результате пожара имущество. Поменяй деньги на десяти— и двадцатидолларовые купюры и перешли их мне до востребования. В Сиэтл, штат Вашингтон.

Я — человек, у которого ты похитила жениха, твоя бывшая лучшая подруга, и меня не интересует, что ты можешь сказать в свое оправдание. Перешли деньги, и я буду считать, что наше знакомство — дело прошлое, не пойду в полицию и не потребую упечь тебя в ТЮРЬМУ. В которой дни и ночи напролет тебе пришлось бы бороться за свое достоинство и за жизнь. В которой и того, и другого ты наверняка лишилась бы. Кстати, я сделала серьезную операцию по восстановлению лица и теперь выгляжу еще лучше, чем раньше. Манус Келли со мной, любит меня и постоянно твердит, что тебя он ненавидит и готов на любом суде подтвердить, что ты сучка.

Подпись: Я.

Перенесемся на побережье Тихого океана, к табличке у обочины дороги «ДОМ ПРОДАЕТСЯ».

Денвер говорит нам с Бренди, что, пока он будет заговаривать зубы риелтору на первом этаже испанской гасиенды, мы должны подняться наверх. Найти спальню хозяев несложно — обычно ее дверь имеет самый шикарный вид. А в ванной, примыкающей к спальне хозяев, как правило, и хранятся основные лекарства.

Манус работал детективом. Несомненно, работал, если считать детективной деятельностью виляние задницей, обтянутой узкими трусиками «Спидо», по кустам Вашингтон-парка и надежду на то, что вот-вот повстречаешь сексапильного «любителя», у которого при виде тебя вскочит член.

Красота — это сила, равно как деньги, равно как заряженный пистолет. А Манус с его квадратно-челюстной скуластой сногсшибательной внешностью мог бы запросто работать моделью для нацистских постеров.

Однажды утром, в тот период, когда Манус еще боролся с преступностью, я застала его на кухне квартиры, в которой мы жили вместе, срезающим корочку с куска хлеба. Я замерла от умиления. Хлеб без корочки напомнил мне о детстве. Я подумала, Манус хочет сделать мне тост.

Я ошиблась.

Манус в белых «Спидо» поднимается со стула и подходит к большому зеркалу.

И спрашивает:

— Если бы ты была парнем-геем, захотела бы трахнуть меня в попу?

Манус переодевается в красные «Спидо» и опять задает мне тот же самый вопрос:

— Как ты думаешь, у тебя возникло бы желание вставить в мою задницу?

Подобные дни я с удовольствием вычеркнула бы из памяти.

— Что мне нужно, так это чтобы мой член был внушительных размеров, а зад всегда оставался крепким и юным.

Он засовывает кусок хлеба в свои «Спидо» спереди.

— Уверяю тебя, к подобным трюкам прибегают все модели, демонстрирующие нижнее белье. Смотри, каким ровным, гладким и безобидным он выглядит.

Манус крутится перед зеркалом, рассматривает себя со всех сторон и спрашивает:

— Может, стоит положить еще кусочек?

Работа Мануса детективом заключалась в том, что в хорошую погоду он разгуливал по улице в сандалиях и своих счастливых красных «Спидо», в то время как неподалеку в машине сидели двое переодетых полицейских и ждали, что на их приманку попадется жертва. Их надежды оправдывались чаще, чем вы можете себе представить.

Манус был единственным участником кампании по очистке Вашингтон-парка. Если бы он работал обычным полицейским, столь значительный успех никогда бы ему не сопутствовал. Зато никто никогда в него не стрелял.

Все это отдавало историями о Джеймсе Бонде, шпионами и приключениями.

У Мануса, помимо всего прочего, был чудный загар. А еще ему делали скидку при посещении спортзала и покупке новых «Спидо».

Перенесемся к риелтору в Санта-Барбаре. Он трясет мою руку и еще и еще раз повторяет мое имя. Дэйзи Сент-Пейшнс, Дэйзи Сент-Пейшнс. Так себя ведут, когда хотят произвести благоприятное впечатление. Но на мои вуали и покровы он не смотрит. Глядит на Бренди и Денвера.

Ему приятно со мной познакомиться, в этом я не сомневаюсь.

Дом представляет собой то, что воображаешь себе, когда видишь его снаружи.

В центре гостиной, под люстрой из кованого железа, стоит большой рубцеватый стол на трех ножках, исполненный в стиле, созданном по образцам старинных испанских католических миссий в Калифорнии. На нем расшитая серебром испанская шаль с бахромой. На этом столе можно танцевать.

Мы представляем одну телезвезду, имени которой назвать пока не можем, говорит Денвер риелтору.

Мы — передвижная команда, занимающаяся поисками летнего домика для этой безымянной знаменитости. Мисс Александр — специалист по определению выделяемых архитектурными сооружениями летальных испарений и оценке токсичности различных материалов.

— Из нового ковра, например, — говорит Денвер, — на протяжении целых двух лет выделяется ядовитый формальдегид.

Бренди кивает.

— Я знаю, какие при этом испытываешь ощущения.

До того, как Манус занялся поимкой мужчин путем соблазна, с одним из них он судился.

Обидчик, выглядевший как онанист, подкатил к нему и на виду у всех попросил угостить сигаретой.

— Можно подумать, по мне не видно, что я не курю, — заявил Манус в суде.

Против каких еще пороков ему доводилось выступать, мне не известно.

Из Санта-Барбары мы поехали в Сан-Франциско и продали там «фиат спайдер».

Я, я постоянно пишу на салфетках для коктейля:

вполне вероятно, что мы найдем твою сестру в следующем городе. она может находиться где угодно.

В гасиенде в Санта-Барбаре мы с Бренди нашли таблетки бензедрина и декседрина и старенького куаалюда и сомы и несколько капсул диалоса, который, как выяснилось, применяется в качестве слабительного. А еще крем «солаквин-форте». Им, оказывается, отбеливают кожу.

В Сан-Франциско мы продали «фиат» и кое-что из лекарств и купили большой «Настольный справочник врача», чтобы в будущем не воровать никчемные слабительные и отбеливатели кожи.

В Сан-Франциско пожилые люди сплошь и рядом продают свои огромные дома. В них тьма наркотиков и гормональных препаратов. Мы раздобыли демерол и дарвоцет-N. Не малюсенькие таблетки дарвоцет-N 50, а стомиллиграммовые.

Продав «фиат», мы взяли напрокат «севилью» с откидным верхом.

Между собой мы называли друг друга детьми цинка.

Я была Комп Цинк.

Денвер был Тор Цинк.

А Бренди — Стеллой Цинк.

Именно в Сан-Франциско я начала «лечить» Денвера своим секретным методом. Чтобы в итоге уничтожить его.

Карьера Мануса пошла на убыль, когда количество арестованных с его помощью сократилось до одного человека в день, потом в неделю, потом — до нуля в месяц.

Вся проблема состояла в солнце и в загаре и в том, что Манус начал стареть и был уже известен как приманка. Более взрослые мужчины, уже однажды им арестованные, больше к нему не подходили. А молодых он не интересовал, так как казался им слишком старым.

Манус слегка поправился, и «Спидо» стали ему слишком узки. Это уже не смотрелось чрезвычайно привлекательно. Начальство все серьезнее и серьезнее задумывалось о том, что пора заменить Мануса новой кандидатурой.

Поэтому-то Манусу и пришлось что-то выдумывать. Он пытался сам вступать в разговор с геями, старался показаться оригинальным, увлечь их. Тем не менее никто, включая молодых мужчин, которые не стремились, завидев его, исчезнуть, не соглашался пройтись с ним до кустов.

Даже наиболее сексуально озабоченные парни, обращавшие внимание на каждого мужчину в парке, отвечали ему:

— О нет, спасибо.

Или по-другому:

— В данный момент мне хочется побыть одному.

Или того хуже:

— Чеши отсюда, старая блядь, а не то я позову копов!

После Сан-Франциско и Сан-Хосе и Сакраменто мы направились в Рино, и Бренди переделала Денвера Омлета в Чейза Манхэттена.

Мы объездили все места, где, как мне казалось, имелось достаточное количество лекарств. Деньги Эви могли подождать.

Перенесемся в Лас-Вегас, где Бренди дает Чейзу Манхэттену новое имя — Эберхард Фабер.

Мы едем в «севилье» по самым внутренностям Лас-Вегаса. Все сияет мигающим неоновым светом. В одном направлении мчится вереница красных огней, в другом — белых. Лас-Вегас выглядит так, как, наверное, бывает по ночам в раю. Откидной верх нашей машины убран.

Бренди сидит на багажнике — ее зад на его крышке, а ноги на заднем сиденье. На ней узкое, без бретелей, облегающее фигуру платье из розовой парчи с металлическим блеском. Из ярко-розовой парчи, такой, как сигнальные огни на дороге. Лиф платья украшен драгоценными камнями. Поверх него Бренди надела длинный плащ из тафты с рукавами-баллонами.

Бренди выглядит так потрясающе, что Лас-Вегас с его блеском и огнями тоже кажется одним из ее модных аксессуаров. Аксессуаров Бренди Александр.

Бренди вскидывает руки, облаченные в длинные розовые оперные перчатки, и кричит. В этот момент она нереально красива. Длинный плащ из тафты очень ей идет.

Бренди опускает руки, и плащ соскальзывает с ее плеч и улетает в море дорожного движения Лас-Вегаса.

— Остановись у того дома! — вопит Бренди. — Утром этот плащ должен вернуться к Баллоку!

Когда дела Мануса стремительно пошли на спад, нам пришлось начать ежедневно ходить в спортзал. Иногда по два раза в день.

Аэробика, строгие ограничения в питании, загар в солярии.

Манус занимался бодибилдингом, если считать, что основная составляющая бодибилдинга — это выпивание шесть раз в день над кухонной раковиной какой-то гадости прямо из миксера.

Нижнее белье Манус стал выписывать из-за границы. У нас в стране такого не производят. Эти мешочки на веревках, созданные из так называемого микрофиламентного волокна, он натягивал на себя каждый раз перед выходом из спортзала на улицу. А потом всю дорогу интересовался, не слишком ли плоской выглядит его задница.

Задавал и другие вопросы, все время требуя, чтобы я представила себе, что я парень-гей.

— Может, мне следует подстричь волосы на лобке? — спрашивал он. — Может, я смотрюсь отчаявшимся? Или отчужденным? Может, у меня недостаточно широкая грудь? Или чересчур широкая?

Манусу было невыносимо думать, что геи принимают его за тупую корову.

Он боялся выглядеть слишком «по-голубому» и постоянно твердил, что геи любят парней, которые действуют прямо и честно.

— Не хочу, чтобы они смотрели на меня как на жирную пассивную задницу, — говорил он. — Чтобы думали, что я готов дать каждому.

Где-то на заднем плане постоянно маячила перспектива его перевода на нормальную службу, туда, где в тебя стреляют. Стреляют преступники, которым нечего терять. И с каждым днем эта перспектива все сильнее грозила превратиться в реальность. Ведь в Вашингтон-парке Манус мог поймать теперь только туристов в возрасте, но и это у него уже не выходило. А командование округа все чаще и чаще поднимало вопрос о подготовке человека для его замены.

Каждый день Манус затягивал свою задницу причудливыми штуковинами с серебристыми веревками, штуковинами, расписанными изображениями животных — зебр, тигров, леопардовых пятен, оцелотов, гепардов, пантер, пум, и долго крутился перед зеркалом, рассматривая себя спереди, сзади и с обоих боков. Он примерял то одни, то другие замысловатые трусики, пока не замечал, что уже опаздывает.

— Вот эти трусы принесут мне удачу, — говорил он. — Как ты считаешь?

Я постоянно уверяла себя, что люблю этого типа.

Манус спрашивал: «Как ты считаешь?» Как я могла считать? В его делах мне, естественно, не хватало опыта. И я не могла приложить ума, где его набраться.

После Лас-Вегаса мы взяли напрокат семейный фургон.

Эберхард Фабер превратился в Хьюлетта Пакарда. Бренди носила длинное хлопковое белое платье с завязками на боках и огромным разрезом на юбке, абсолютно не подходящее для благопристойного штата Юта.

Мы остановились у Великого Соленого озера, чтобы попробовать его лечебную воду.

Само собой, на самом-то деле нас интересовала вовсе не вода.

Я постоянно писала на песке и на покрывавшем машину слое пыли.

возможно, твоя сестра в следующем городе.

проглоти еще несколько таблеток викодина.

После того как Манус утратил способность привлекать мужчин как потенциальный партнер по сексу, он начал покупать журналы для гомосексуалистов и посещать гей-клубы.

— Я должен изучить их вкусы. Поэтому и решил, что обязан наведываться в эти заведения. Можешь составлять мне компанию, только стой подальше. Не хочу, чтобы от меня исходили неверные сигналы.

После Юты, в Бьютте, Бренди переделала Хьюлетта Пакарда в Харпера Коллинза.

В Монтане мы взяли напрокат «форд проуб».

Я сидела на тесном заднем сиденье, а Харпер то и дело сообщал:

— Сто десять миль в час.

Мы с Бренди пожимали плечами.

Превышение скорости в таком огромном штате, как Монтана, не столь страшное преступление, как где бы то ни было в других местах.

В мотеле в Грейт-Фоллз я написала помадой на зеркале в ванной:

может, твоя сестра вообще не в Штатах?

Итак, желая сохранить работу Мануса, мы начали ходить с ним в гей-бары.

Я сидела в одиночестве и размышляла над тем, что мужчины как-то по-другому оценивают красоту друг друга. А Манус строил направо и налево глазки, танцевал, покупал и отправлял выпивку тем парням, которые, как ему казалось, могут им заинтересоваться.

Время от времени он усаживался на высокий стул у стойки рядом со мной и как можно более тихо и незаметно говорил:

— Не могу поверить, что этот мальчик с тем типом. — Он едва заметно кивал на парня, о котором вел речь. — На прошлой неделе я пытался с ним заигрывать, но так и не получил от него ни капли внимания. Неужели, ну неужели я хуже его дружка, этого белобрысого недоделка?

Манус склонялся к своему стакану и бормотал:

— Парней не поймешь…

Я была с ним согласна.

Я твердила себе, что все в порядке. Что отношения с любым мужчиной не могут быть идеальными. Что у нас с Манусом все изменится.

Перенесемся в Калгари канадской провинции Альберта, где Бренди съела суппозитории небалино в золотой фольге, решив, что это миндальные конфеты. Ей было так плохо, что, придя в себя, Бренди превратила Харпера Коллинза в Эддисона Уэсли.

В Калгари большую часть времени Бренди носила белую стеганую лыжную куртку с воротником из искусственного меха и нижнюю часть белого бикини от Донны Каран. Она выглядела забавно и ярко, и мы чувствовали себя свободными и популярными.

По вечерам Бренди облачалась в черные шерстяные брюки и платье-пальто длиной до пола в черно-белую полоску. Пуговицы она никогда не застегивала до конца.

Эддисон Уэсли еще в Калгари превратился в Нэша Рэмблера. Там же мы взяли напрокат другую машину — «кадиллак».

Перенесемся в Эдмонтон, провинция Альберта, где Нэш Рэмблер стал Альфой Ромео. Бренди носила коротюсенькие квадратные юбки-кринолины, черные колготки и ковбойские сапоги. И кожаное бюстье с изображением местного крупного рогатого скота, поднимающее грудь.

Мы сидим в одном милом баре в отеле Эдмонтона. Бренди говорит:

— Терпеть не могу, когда на стакане, в котором мартини, виден шов. Это попахивает дешевизной.

Вокруг нее крутится толпа парней. Они как огни десятков прожекторов. Я помню, какие испытываешь ощущения, когда на тебе сосредоточено столько внимания. В этой стране Бренди ни разу не пришлось тратить собственные деньги на выпивку, ни единого разу!

Перенесемся в тот день, когда Манус потерял работу специального оперативного сотрудника детективного отдела муниципального департамента полиции. На мой взгляд, ему так никогда и не удалось оправиться от этого удара.

Он столкнулся с серьезными материальными проблемами. На счете у Мануса лежала весьма скромная сумма.

Вскоре мое лицо склевали птицы.

Чего я не знала, так это того, что Эви Коттрелл, жившая одна в своем огромном доме с деньгами из Техаса, сказала однажды Манусу, что ей требуется какая-то помощь. И о нездоровом желании Мануса доказать себе, что он до сих пор в состоянии мочиться на каждое дерево.

Теперь мне все известно. И вам тоже.

Перенесемся к нам, мчащимся по дороге после больницы и сестер Рей. Я продолжаю добавлять проверу и климару и премарин во все, что Манус ест и пьет. В виски — эстрадиол. В водку — микрофоллин.

Это настолько просто и настолько страшно. Ведь он постоянно пялит глаза на Бренди.

Мы все от чего-то бежим. От вагинопластики. От старения. От будущего.

Перенесемся в Лос-Анджелес.

Перенесемся в Спокан.

Перенесемся в Бойс и Сан-Диего и Феникс.

Перенесемся в Ванкувер Британской Колумбии, где мы были эмигрантами из Италии и разговаривали на английском как на чужом языке. До тех пор, пока не утратили родной язык.

— Ваши две груди выглядят как груди совсем молодой женщины, — сказал Манус риелторше. В каком доме — я уже не помню.

После Ванкувера мы вернулись в Соединенные Штаты в качестве Бренди, Сета и Буббы-Джоан. Все благодаря умелому рту принцессы.

На протяжении всего пути в Сиэтл Бренди читала нам вслух о том, как одна девушка-еврейка, страдающая странным заболеванием мышц, превратила себя в Рону Барретт.

Все трое из нас были заняты одним и тем же: поиском богатых домов, кражей наркотиков, выбором машин напрокат, покупкой одежды.

— Расскажи нам что-нибудь очень личное, — говорит мне Бренди по пути в Сиэтл.

Все это время Бренди — мой босс. Она так близка к смерти.

Откройся.

Расскажи мне мою историю перед тем, как я умру.

Зашей себя.