Проклятые

Паланик Чак

Добро пожаловать в ад! Для начала забудьте про кипящие котлы, ядовитый аромат серы и прочие ветхозаветные пошлости. В преисподней грешников ждет, в общем, вполне благоустроенная послежизнь — с маленькими нюансами. Как говорится, дьявол — в деталях. Тринадцатилетняя дочь голливудской кинозвезды Мэдисон Спенсер, совершившая самоубийство по девчоночьей дурости, не намерена прозябать в адском «болоте». Она ищет выход. А кто ищет, тот всегда найдет!..

 

Проклятые

 

1

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Попала я сюда — в смысле, в ад — совсем недавно. Только я ни в чем не виновата. Ну если не считать того, что умерла от передоза марихуаны. Или того, что я толстая — настоящий жиртрест. Если в ад попадают из-за низкой самооценки, это как раз мой случай. Я бы с удовольствием наврала, что я стройная блондинка с большими бужами. Ноя толстая, и у меня есть на то веские причины.

Для начала позволь мне представиться.

Как бы точнее вербализовать ощущение себя мертвой…

Да, я знаю слово «вербализовать». Я мертвая, а не умственно отсталая!

Честное слово, быть мертвой гораздо проще, чем умирать. Тому, кто часто и долго смотрит телевизор, быть мертвым покажется совсем легко. Вообще-то и телик, и блуждание по Интернету — самая лучшая подготовка к жизни после смерти.

Очень хорошо посмертное существование иллюстрирует такая картинка: моя мама загружает ноутбук и подключается к охранной системе нашего дома в Масатлане или Банфе.

― Смотри! — Она разворачивает экран ко мне. — Снег идет!

На экране мягко светится наш дом в Милане, где за огромными окнами падает снег. Мама дистанционно, нажимая клавиши Ctrl, Alt и W, распахивает шторы в большой комнате. Нажимая Ctrl и D, она приглушает свет, и вот мы прямо из поезда, машины или самолета любуемся зимним пейзажем на экране. Клавишами Ctrl и F мама зажигает газовый камин, и мы слушаем через аудиомониторы охранной системы, как в Италии с шорохом падает снег и потрескивает пламя.

Потом мама загружается в наш дом в Кейптауне. Потом — в Брентвуде. Она может жить везде и нигде, вздыхать по закатам и листьям в любом уголке земного шара, только не там, где находится прямо сейчас. В лучшем случае — бдительная хозяйка. В худшем — вуайеристка.

Моя мама полдня могла убить за компьютером, рассматривая пустые комнаты, заполненные только мебелью. Дистанционно подстраивая термостат. Приглушая свет и подбирая под каждое помещение музыку нужной громкости.

― От взломщиков, — говорила она мне и переключалась на новую камеру, чтобы понаблюдать, как сомалийская горничная убирает в наших парижских апартаментах.

Ссутулившись над экраном компьютера, мама вздыхала:

― А в Лондоне у меня цветут рододендроны…

― Рододендроны, — поправлял ее отец, лица которого не было видно за «Таймс», открытой на разделе бизнеса.

Иногда мама хихикала и нажимала Ctrl+L, чтобы запереть в ванной находившуюся в трех континентах от нее горничную — за то, что та плохо отчистила кафель. Мать считала это забавными проказами. Этакое воздействие на окружающую среду без физического присутствия. Заочное потребление. Как хит, записанный тобой десятки лет назад, еще крутится в голове какого-нибудь китайца с дешевой фабрики, с которым ты никогда не познакомишься. Вроде бы власть, но какая-то бессмысленная и бессильная.

На компьютерном экране в нашем дубайском доме горничная ставила на подоконник вазу со свежими пионами. Мама, которая шпионила за ней по спутнику, нажимала кнопки, чтобы охладить комнату до температуры морозилки или лыжного курорта, и тратила на фреон и электричество целое состояние, пытаясь хоть на день продлить жизнь несчастному десятидолларовому букетику.

Вот что такое быть мертвой. Да, я знаю слово «заочное». Я тринадцатилетняя девочка, а не дура! А умерев, я прочувствовала «заочность» в полной мере.

Быть мертвой — это совсем как путешествие без багажа.

Быть мертвой — это по-настоящему быть мертвой, постоянно, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году… всегда.

Как передать ощущение, когда из тебя выкачивают всю кровь? Лучше не стану вам описывать. Наверное, даже не надо было говорить, что я мертвая, ведь сейчас вы, конечно, считаете себя гораздо круче. Даже толстые считают себя круче мертвых. И все-таки… Читайте. Вот оно, Мое Ужасное Признание. Сознаюсь во всем и очищу совесть, не буду ничего скрывать. Да, я мертвая. И не надо тыкать мне этим в нос.

Конечно, все мы кажемся друг другу странными и непонятными, но мертвые — страннее всех. Мы еще поймем, если какая-нибудь девица ударится в католичество или гомосексуализм, но если она сознается в собственной смерти… Мы ненавидим тех, кто не может избавиться от дурной привычки. Смерть хуже пристрастия к алкоголю или героину, смерть — самая большая слабость. В мире, где тебя считают лентяйкой, если ты не бреешь ноги, быть мертвой и вовсе за гранью.

Будто ты сачкуешь от жизни. Плохо старалась и не реализовала свой потенциал. Слабачка! Толстая да еще и мертвая — двойная засада, уж я-то знаю.

Да, так нечестно, но даже если вам меня жалко, вы все равно чертовски довольны, что еще живы. Сидите себе и жуете кусок бедного животного, которому не повезло оказаться в пищевой цепочке ниже вас.

Я все это вам говорю не для того, чтобы вызвать сочувствие. Я девочка тринадцати лет, и я мертва. Меня зовут Мэдисон, и мне ни к чему ваша дебильная снисходительность. Да, нечестно, но люди именно такие. Каждый раз во время знакомства у меня в голове пищит язвительный голосок: «Да, я очкастая, жирная и к тому же девчонка… Но я хотя бы не гей, не негр и не еврейка!» В смысле: хотя бы такая, как есть, мне хватило ума не быть такой, как вы. Так что я не рада признаваться, что я мертвая. Покойников все считают ниже себя, даже мексиканцы и больные СПИДом. Как в седьмом классе, когда на уроке «Влиятельные фигуры западной истории» рассказывают про Александра Великого, а в голове постоянно звучит: «Если он был таким смелым, умным и, типа, великим… чего ж он тогда умер?»

Да, я знаю слово «язвительный».

Смерть — это та Большая Ошибка, которую никто не собирается совершать. Отсюда все ваши булки с отрубями и колоноскопия. Отсюда витамины и мазки с шейки матки. Да что вы, вы никогда не умрете, круче вас только яйца. Ну и на здоровье. Натирайтесь себе дальше солнцезащитным кремом и ощупывайте, нет ли где припухлостей. Не буду портить вам Великий Сюрприз.

Только учтите: когда вы все-таки умрете, даже бомжи и умственно отсталые вряд ли захотят поменяться с вами местами. Вас слопают черви — вопиющее нарушение прав человека! Смерть наверняка незаконна, но почему-то «Международная амнистия» не собирает против нее подписи. Рок-звезды не проводят благотворительные концерты, не записывают синглы и не обещают отдать всю выручку на решение этой проблемы. Проблемы поедания червями МОЕГО лица.

Мама сказала бы, что я опять юморю не по делу и слишком легкомысленно ко всему отношусь.

― Мэдисон, пожалуйста, перестань умничать, — вздохнула бы она. — Ты покойница. Так успокойся.

А для отца моя смерть, наверное, стала огромным облегчением. Теперь он хоть перестанет дергаться, что я его поставлю в неловкое положение… гм, своим положением. Отец часто говорил:

― Ох, Мэдисон, твоему будущему парню мало не покажется…

Это уж точно.

Когда умерла моя золотая рыбка Мистер Плюх, мы смыли его в унитаз. Когда умер мой котенок Тиграстик, я попыталась сделать то же самое, и пришлось вызывать сантехника, чтобы тот прочистил трубу тросом. Душераздирающее зрелище. Бедный Тиграстик!

Когда умерла я — не буду вдаваться в подробности, но скажем так: один мистер Изврат Извраткинс получил мое голое тело в полное распоряжение. Этот прозектор спустил мою кровь, а потом вытворял Бог знает что с моим девственным тринадцатилетним вместилищем. Может, я и юморю, но смерть — шуточка еще та. Подумать только: после всех оплаченных мамой химических завивок и уроков балета меня вылизал горячим языком какой-то толстобрюхий дядька из морга.

Вот что я вам скажу: умершие вынуждены отказаться от всех претензий на личное пространство. И вообще, я умерла не потому, что ленилась жить. И не потому, что хотела наказать родных. Как бы я ни поливала своих предков, не думайте, что я их ненавижу.

Я даже какое-то время потусовалась рядом, посмотрела, как мама, ссутулившись над ноутбуком, нажимает на Ctrl, Alt и L, чтобы запереть двери моей комнаты в Риме, моей комнаты в Афинах, всех моих комнат по всему миру. Потом она закрыла с клавиатуры все мои шторы, включила кондиционер и электростатическую фильтрацию воздуха, чтобы на мои игрушки и одежду не села ни одна пылинка.

Понятное дело, я скучаю по родителям больше, чем они по мне: ведь они любили меня только тринадцать лет, а я их — всю жизнь. Уж простите, что не проболталась с мамой подольше, но я не хочу тупо на всех смотреть, морозить комнаты, включать и выключать свет и дергать шторы. Я не хочу быть просто вуайеристкой.

Да, так нечестно, но земля кажется нам адом именно потому, что мы надеемся найти тут рай. Земля — это земля. Мертвые — это мертвые. Вы сами довольно скоро во всем убедитесь. И расстраиваться нет никакого смысла.

 

2

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Только не подумай, что мне в аду совсем не нравится. Правда-правда, тут даже круто. Куда круче, чем я думала. Сразу видно, как тщательно ты продумал эти пузырящиеся, бурные океаны обжигающе горячей рвоты, эту сернистую вонь и жужжащие тучи черных мух.

Если такое описание ада вас не впечатлило, считайте это моей недоработкой. В смысле, что я вообще знаю? Любой взрослый, наверное, обмочится от страха при виде летучих мышей-вампиров и величественных каскадов вонючего дерьма. Я сама виновата: если я когда-то и представляла себе ад, то лишь как более жаркую версию «Клуба „Завтрак“»  — классического фильма про популярную смазливую чирлидершу, бунтаря-нарика, тупого спортсмена, парня-заучку и девчонку-психопатку, которых в наказание заставили приехать в школу в субботу и заперли в библиотеке. Только в моей версии все книги и стулья загорелись.

Да, может, вы живой, гомосексуалист, старик или мексиканец, может, вы считаете себя круче, но зато у меня есть практический опыт. Я-то помню, как проснулась в первый день в аду, и вам придется поверить мне на слово. Да, так нечестно, но забудьте про знаменитый туннель яркого призрачно-белого света и давно усопших бабуль и дедуль, которые встречают вас с распростертыми объятиями. Кто-то, может, и сообщал вам о подобных радужных перспективах, но учтите: эти люди еще живы или прожили достаточно долго, чтобы успеть обо всем рассказать. Я вот к чему: у них было то, что называется «околосмертными переживаниями». Я же, с другой стороны, мертва. Мою кровь давно выкачали, меня давно глодают черви. По-моему, я тут больший авторитет. Ну а остальные, вроде великого итальянца Данте Алигьери, впаривают читающей публике щедрые порции наивнятины.

Так что не хотите — не читайте, только потом сами будете виноваты.

Для начала вы очнетесь на каменном полу, в мрачной клетке из железных прутьев. Настоятельный совет: ничего не трогайте! Эти прутья ужасно грязные. На вид они даже немного склизкие, то ли от плесени, то ли от крови. Если случайно вы их все-таки коснетесь, держите руки подальше от лица и одежды — надо ведь хоть к Судному дню сохранить более или менее приличный вид.

И ни в коем случае не ешьте разбросанные повсюду сладости.

Как именно я попала в подземный мир, я еще не разобралась. Помню, где-то у обочины стоял лимузин, перед ним — шофер с белым плакатом и надписью кривыми буквами: «МЭДИСОН СПЕНСЕР». Шофер — такие никогда не говорят по-английски — был в зеркальных очках и фуражке, так что лица я почти не увидела. Помню еще, как он открыл мне заднюю дверь. Потом мы долго ехали, и сквозь темные стекла я толком ничего не рассмотрела. Впрочем, это время особо не отличалось от тысяч и тысяч часов, которые я провела между аэропортами и городами. Привез ли меня лимузин в ад, поклясться не могу, но потом я проснулась в грязнющей клетке.

Видимо, разбудил меня чей-то крик. В аду постоянно кто-то кричит. Если вы когда-нибудь летали из Лондона в Сидней рядом с капризным младенцем, вы и так прекрасно знаете, как все в аду устроено. Незнакомцы, толпы, бесконечное ожидание и никаких событий — короче, ад покажется вам одним большим и ностальгическим приступом дежа-вю. Особенно если в самолете показывали фильм «Английский пациент». В аду, если демоны объявят, что сейчас порадуют всех голливудским фильмом, расслабьтесь: это будет или «Английский пациент», или «Пианино». Хоть бы раз показали «Клуб „Завтрак“»!

А что касается вони, вы бы побывали летом в Неаполе во время мусорного кризиса.

Я думаю, в аду кричат просто для того, чтобы послушать собственный голос и как-то развлечься. И вообще: жаловаться на ад слишком уж пошло и эгоистично. На свете есть много гадостей, которые доставляют удовольствие именно своей гадостностью. Например, мороженые пирожки с курятиной или стейк «Солсбери», которые лопаешь, когда у поварихи в интернате выходной. Или любая еда в Шотландии. Я думаю, единственная причина, по которой мы получаем удовольствие, например, от просмотра «Долины кукол» , — нам комфортно убеждаться в ее низком качестве.

А вот «Английский пациент» изо всех сил старается быть проникновенным, только выходит зубодробительная скука.

Простите, что повторяюсь, но земля кажется нам адом именно потому, что мы надеемся найти тут рай. Земля — это земля. Ад — это ад. А теперь хватит выть.

Если про это помнить, то не будешь рыдать, скрипеть зубами и рвать на себе одежду, оказавшись в аду в канализационном стоке или на раскаленных добела бритвенных лезвиях. Слишком банально. Слишком… лицемерно. Словно купить билет на фильм «Жан де Флоретт», а потом громко жаловаться и возмущаться, что все актеры говорят по-французски. Или поехать в Лас-Вегас, а потом ныть о том, как там все вульгарно. Конечно, ведь даже в элегантных казино с хрустальными люстрами и витражами стоит целая армия пластмассовых игровых автоматов, которые гудят и мигают всеми огнями, чтобы привлечь ваше внимание. В таких ситуациях те, кто воет и скулит, наверное, думают, что кому-то полезны, но на самом деле просто всех раздражают.

Второе важное правило, которое стоит повторить, — не ешьте сладости. Впрочем, вам вряд ли захочется, потому что они валяются прямо на земле и не соблазнят даже толстяков и героиновых наркоманов: всякие леденцы, затвердевшая жевательная резинка «Базука», пастилки «Сен-Сен», ириски с морской солью, лакричные желатинки «Кроуз» и шарики сладкого поп-корна.

Напоминаю: раз вы живы, негр, еврей или кто-то в этом роде (вот и славно, налегайте дальше на булки с отрубями), вам придется верить мне на слово, так что слушайте меня хорошенько.

В обе стороны от вашей клетки тянутся другие такие же, до самого горизонта. Почти во всех по одному заключенному, и почти каждый орет благим матом.

Не успела я открыть глаза, как услышала голос другой девочки:

― Не трогай прутья!

В соседней клетке стоит девочка-подросток и показывает мне свои руки, растопыривает пальцы, демонстрируя измазанные грязью ладони. В аду, кстати говоря, ужасная плесень. Словно весь подземный мир страдает синдромом больных зданий.

Моя соседка наверняка старшеклассница, потому что на ее бедрах вполне удерживается прямая юбка, а блузку спереди оттопыривает настоящая грудь, а не какие-то там оборки или плиссировка. Тут, правда, в глаза лезет дым, да еще и летучие мыши-вампиры, но я вижу, что ее туфли от Маноло Бланика — поддельные, какие тайком покупают в Интернете за пять долларов на пиратской фабрике в Сингапуре. Если вы еще не устали, новый совет: не вздумайте умирать в дешевой обуви. Ад для обуви… в общем, ад. Все пластмассовое плавится. Так что если не хотите остаток вечности шлепать по битому стеклу босиком, когда по вас зазвонит пресловутый колокол, серьезно подумайте, не надеть ли мокасины. Желательно темные, чтобы не было видно грязи.

Девушка из соседней клетки спрашивает:

― За что тебя прокляли?

Я встаю и отряхиваю свою юбку-шорты.

― Да за курение травки, наверно.

Скорее из вежливости, чем из искреннего интереса я спрашиваю девушку о ее главном грехе.

Она пожимает плечами, тычет грязным пальцем в свои ноги.

― Носила белые туфли осенью.

Печальные туфли, однако. Эрзац-кожа уже потертая, поддельные «маноло» ни за что не отчистишь.

― Красивые туфли, — вру я, кивая на ее ноги. — Это «маноло бланики»?

― Ага, — врет она в ответ. — Дорогущие!

Еще одна примечательная особенность ада: каждый раз, когда спрашиваешь кого-то, почему его или ее сюда сослали, в ответ услышишь «переходил улицу в неположенном месте», или «носила коричневые туфли с черной сумочкой», или еще какую-нибудь ерунду. Глупо рассчитывать на честность в аду. Впрочем, это относится и к земле.

Девушка из соседней клетки делает шаг в мою сторону и, глядя на меня, говорит:

― А ты очень хорошенькая!

Что доказывает ее беспросветную и наглую лживость. Я молчу.

― Нет, правда! Тебе нужно только ярче подвести глазки и наложить тушь!

Она уже роется в сумочке — тоже белая, поддельный «Коуч» из искусственной кожи — достает тюбик туши и компактные бирюзовые тени «Эйвон». Грязной ладонью машет мне, чтобы я просунула лицо между прутьями.

Как показывает мой опыт, обычно девочки чрезвычайно умные — пока у них не вырастает грудь. Можете счесть это наблюдение моим предрассудком и списать все на мой юный возраст, но мне кажется, что к тринадцати годам люди достигают полного расцвета ума и личностных качеств. Как девочки, так и мальчики. Не хочу хвастаться, но думаю, что человек в возрасте тринадцати лет доходит до своей максимальной исключительности. Вспомните Пеппи Длинный чулок, Поллианну , Тома Сойера и Денниса-мучителя . Потом начинаются душевные конфликты, играют гормоны и рушатся тендерные ожидания. Дайте только девочкам пережить первую менструацию, а мальчикам — первую ночную поллюцию, и они мгновенно лишатся ума и таланта. Опять-таки ссылаюсь на тему «Влиятельные фигуры западной истории»: после пубертации, как между древне-греческим Просвещением и итальянским Ренессансом, надолго воцаряются темные века. Когда у девочек появляется грудь, они забывают, какими были смелыми и сообразительными. Мальчишки тоже бывают по-своему умными и веселыми, но после первой эрекции становятся полными дебилами на ближайшие шестьдесят лет. Для обоих полов подростковый возраст превращается в ледниковый период тупости.

И да, я знаю слово «гендерный». О боги! Может, я и толстая, безгрудая, близорукая покойница, но я не дебилка.

И я в курсе: когда суперсексуальная девица старшего возраста, у которой есть бедра, груди и пышные волосы, хочет снять с тебя очки и нарисовать «дымчатые глаза», она просто пытается отправить тебя на конкурс красоты, в котором уже победила. Этакий подлый снисходительный жест. Совсем как когда богатые спрашивают бедных, где те проводят лето. Весьма попахивает бестактным шовинизмом а-ля «если у них нет хлеба, пусть едят пирожные».

Или же эта мадам — лесбиянка. В любом случае я не подставляю ей лицо, хоть она и стоит наготове, размахивая щеточкой с комками туши, как Фея Крестная — волшебной палочкой, чтобы превратить меня в дешевую версию Золушки. Если честно, всякий раз, когда я смотрю «Клуб „Завтрак“» Джона Хьюза и Молли Рингуолд заводит бедную Элли Шиди в туалет, а потом выводит с уродливыми мазками румян под каждой скулой в стиле восьмидесятых, с мажорной ленточкой на волосах, раскрасив ей губы в старомодный ярко-красный цвет, как у фарфоровой куклы (дешевая имитация самой Рингуолд, настоящей Сучки фон Сучкинс, прозомбированной журналом «Вог»), — так вот, когда бедная Элли превращается в живой рекламный постер, я всегда кричу в телевизор: «Элли, беги!» Нет, честно, я кричу: «Элли, умойся и беги оттуда скорее!»

Вместо того чтобы подставить соседке лицо, я говорю:

― Да не, не надо, пусть моя экзема немного подсохнет.

Волшебная палочка-тушь мигом отдергивается, тени и помады с грохотом падают в поддельную сумку, а их хозяйка сощуривается и ищет на моем лице красноту воспалений, чешуйки и язвочки.

Как сказала бы моя мама:

― Каждая новая горничная хочет складывать ваше белье по-новому.

Это значит: будь умнее и не позволяй другим тобой командовать.

Вокруг нас клетки, одни пустые, в других сидят одиночки. Конечно же, тупые спортсмены, бунтари-наркоманы, зануды и мизантропы — все отбывают тут вечное наказание.

Да, так нечестно, но я наверняка просижу в этой клетке много веков, притворяясь, что у меня псориаз, вокруг всякие лицемеры будут кричать и жаловаться на сырость и вонь, а моя соседка Сучка фон Сучкинс будет садиться на корточки и полировать слюной и скомканной бумажной салфеткой свои дешевые белые туфли. Даже сквозь вонь дерьма, дыма и серы я слышу аромат ее духов из магазина «Всё за доллар», похожие на фруктовый запах жевательной резинки или шипучки. Если честно, лучше бы пахло просто дерьмом, но кто сможет задерживать дыхание миллион лет подряд?

Так что я говорю просто из вежливости:

― Все равно спасибо. Ну, что хотела меня подкрасить. — Как воспитанная девочка, я выдавливаю из себя улыбку: — Я Мэдисон.

Моя соседка чуть ли не бросается к прутьям, которые нас разделяют. Все ее груди, бедра и туфли на каблуках безмерно благодарны мне за компанию, она широко улыбается, демонстрируя фарфоровые резцы массового производства. В проколотых мочках сверкают серьги, совсем как у Клэр Стэндиш, только вульгарные, размером с монету, не с бриллиантиками, а из циркония с блестящей огранкой.

― Я Бабетт! — Уронив салфетку, она просовывает мне грязную, всю в потеках руку.

 

3

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Ты только не обижайся, но родители приучили меня верить, что ты не существуешь. Мама и папа говорили, что ты и Бог — порождение крошечного, суеверного и отсталого мозга деревенских проповедников и лицемерных республиканцев.

По словам моих родителей, ада не существует. Если бы вы спросили их, они наверняка сказали бы вам, что я уже родилась заново в виде бабочки, стволовой клетки или голубки. В смысле, оба считали, что надо бегать передо мной голышом, чтобы из меня не выросла мисс Изврат Извраткинс. Будто бы греха нет, есть только неправильный жизненный выбор. Недостаточный контроль над своими побуждениями. И зла как такового нет, а любая концепция борьбы добра со злом — всего лишь культурный конструкт, привязанный к конкретному времени и месту. Если что-то заставляет нас корректировать свое поведение, так только соблюдение общественного договора, а не какая-то смутная угроза огненного наказания. Зла просто нет, утверждали они, и даже серийные убийцы заслуживают кабельного телевидения и психологической помощи, потому что рецидивисты тоже страдают.

Совсем как наказанные ученики в классическом фильме Джона Хьюза «Клуб „Завтрак“», я пишу эссе в тысячу слов на тему «Так что же вы собой представляете?».

Да, я знаю слово «конструкт». Вообразите себя на моем месте: я сижу в запертой клетке в аду, мне тринадцать лет, я обречена быть тринадцатилеткой вечно — и все-таки я еще осознаю себя как личность.

Было бы хуже, если бы я задвигала вам про Гайю, Мать-Землю — как моя мама, когда рекламировала свой последний фильм в журнале «Вэнити фэйр». Там еще была фотка, как отец подвозит маму к красной дорожке в маленьком электромобильчике. А на самом деле, когда никто не видит, они летают на арендованном реактивном самолете, даже если надо забрать одежду из химчистки (конечно, химчистка во Франции).

Маму тогда номинировали на «Оскара» за роль монахини, которой становится скучно жить, и она убегает из монастыря к проституции, героину и абортам, а потом у нее вдруг появляется популярное дневное ток-шоу и муж Ричард Гир. В кинотеатры на этот фильм не пошла ни одна живая душа, зато критики кипятком писали. Кинокритики и обозреватели очень, очень надеются на то, что ада нет.

Мне кажется, я отношусь к «Клубу „Завтрак“» так же, как моя мама — к Вирджинии Вулф. В смысле, чтобы прочитать «Часы», ей пришлось принимать ксанакс, и то она потом почти год ревела.

Еще в «Вэнити фэйр» моя мама сказала, что есть только одно истинное зло — это как нефтяные гиганты пользуются глобальным потеплением, чтобы уничтожить всех бедных белых медвежат. И самое ужасное: «Мы с дочкой Мэдисон уже много лет боремся с ее детским ожирением — оно стало для нас настоящей трагедией». Я в курсе, что значит термин «пассивная агрессия».

Обычные дети ходили в воскресную школу, а я летала в экологический лагерь. Обычные девочки учили наизусть десять заповедей, а я — как сокращать свой углеродный след. В мастерской по обучению ремеслам аборигенов Фиджи (я не шучу) мы плели из сертифицированных, выращенных без удобрений, собранных без вреда для окружающей среды, а также проданных по справедливым ценам пальмовых волокон дешевые сувенирные бумажники, которые все равно потом выбрасывались. Экологический лагерь обходился нашим родителям в миллион долларов, но нас заставляли подтирать задницы грязной бамбуковой туалетной палочкой. Ну а вместо Рождества у нас был День Земли.

Если есть ад, говорила моя мама, туда попадают за то, что носят шубы из натурального меха или пользуются косметическим молочком, испытанным на крольчатах нацистскими учеными, сбежавшими во Францию. Если есть дьявол, говорил мой отец, то это Энн Коултер. Если есть смертный грех, говорила мама, так это производство стирофома. Такие догмы они мне вкладывали в голову, раздевшись догола, но не закрыв шторы — это чтобы я не выросла мисс Сукки ван дер Сукк.

Иногда они называли дьяволом табачные концерны. Иногда — японских рыболовов.

Самое ужасное, что в экологический лагерь мы не приплывали на сампанах, влекомых течением Тихого океана. Нет, каждого воспитанника привозили туда на частном самолете, сжигающем миллиарды литров динозаврового сока, которого на нашей планете уже не образуется; каждого снабжали едой, равной по массе его собственному весу — органическими фиговыми батончиками и йогуртовыми завтраками, произведенными по принципам свободной торговли, зато завернутыми в одноразовую майларовую пленку, которая не разлагается НИКОГДА. А теперь представьте: весь этот груз тоскующих по дому детей, калорий и игровых приставок несется на Фиджи БЫСТРЕЕ СКОРОСТИ ЗВУКА.

И что это мне дало? Посмотрите на меня: умерла от передоза марихуаны, скатилась в ад и теперь расчесываю себе щеки до крови, пытаясь убедить соседку по клетке, что страдаю псориазом. А вокруг валяется миллион миллионов кусков поп-корна. Правда, есть и плюсы: в аду ты больше не раб своего тела, и для некоторых чистоплюев это хорошая новость. Как бы объяснить поприличней… Больше нет надобности в постоянной скучной кормежке, а также прочистке и опорожнении разных дырок, необходимых для поддержания физического тела в функциональном состоянии. Если вы окажетесь в аду, в вашей клетке не будет ни туалета, ни воды, ни постели, но нехватки их вы не ощутите. В аду никто не спит, разве только вам не захочется свернуться калачиком, чтобы не смотреть еще раз «Английского пациента».

Конечно, мои родители действовали из лучших побуждений, но, согласитесь, сложно спорить с тем фактом, что я заперта в ржавой железной клетке с видом на бурный водопад экскрементов — я говорю о настоящем дерьме, а не только об «Английском пациенте». Впрочем, я не жалуюсь. Уверяю вас, меньше всего в аду нужен еще один жалобщик. Вот уж как в Ньюкасл со своим углем ездить.

Да, я знаю слово «экскременты». Я сижу в клетке, мне скучно, но мозг у меня еще при себе.

Между прочим, именно папа с мамой посоветовали мне высвободить напряжение и поэкспериментировать с легкими наркотиками.

Да, так нечестно, но худшее, чему они меня научили, — это надежда. Если ты сажаешь деревья и собираешь мусор, говорили они, то все будет хорошо. Только не забывай делать компост из своих пищевых отходов и покрывать крышу солнечными батареями, и тебе не о чем будет беспокоиться. Возобновляемая энергия ветра, биодизель, киты — вот что должно было стать нашим духовным спасением. Когда мы видели квинтиллион католиков, бросающихся благовониями в гипсовую статую, или миллиард миллиардов мусульман, которые шеренгой вставали на колени лицом к Нью-Йорку, мой отец говорил:

― Что за темный народ! Бедняги…

Ну ладно, пусть мои родители все из себя такие светские гуманисты, пусть они рискуют своими бессмертными душами. Но зачем было рисковать моей? Они делали ставки с полной уверенностью в собственной правоте — а проиграла я.

По телевизору иногда показывали баптистов, которые машут куклами, насаженными на палки и залитыми кетчупом, перед клиникой какого-нибудь врача. Так и вправду можно поверить, что религии мира совсем одурели. Мой отец, с другой стороны, проповедовал, что если я буду есть достаточно клетчатки и сдавать на вторсырье пластиковые бутылки, то со мной все будет в порядке. А мама, если я спрашивала про рай или ад, давала мне таблетку ксанакса.

Вот только теперь — сюрприз! — я жду, когда демоны выдернут мне язык и поджарят с беконом и чесноком. Или начнут тушить у меня под мышками сигареты.

Поймите меня правильно. Ад не так ужасен, особенно по сравнению с экологическим лагерем и тем более со средней школой. Можете считать меня циником, но мало что сравнится с восковой депиляцией или пирсингом пупка в супермаркете. Или с булимией. Хотя я не похожа на всяких анорексичных мисс Стерв фон Стервски.

Больше всего меня беспокоит надежда. В аду надежда — это очень-очень плохая привычка, вроде курения или обгрызания ногтей.

Надежда — это жесткий и приставучий репей, который нужно от себя отодрать. Это пагубная страсть, от которой надо избавиться.

Да, я знаю слово «пагубный». Мне тринадцать, я разочаровалась во всем и страдаю от одиночества, но я не тупица.

Как бы сильно я ни пыталась задушить в себе надежду, я еще мечтаю, что у меня будет первая менструация. Я хочу такую же большую грудь, как у Бабетт из соседней клетки. Или найти в кармане юбки-шортов ксанакс. Я скрещиваю пальцы: а вдруг какой-нибудь демон бросит меня в котел кипящей лавы, и я окажусь голой рядом с Ривером Фениксом, и он скажет, что я хорошенькая, и захочет меня поцеловать?

Проблема в том, что в аду надежды нет.

Так что я собой представляю? Как сказать это в тысяче слов — понятия не имею. Знаю только, что сначала надо оставить надежду. Пожалуйста, Сатана, помоги мне! И я буду очень-очень счастлива. Пожалуйста, помоги мне отказаться от пристрастия к надежде! Спасибо…

 

4

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Сегодня мне показалось, что я тебя видела. Как обезумевшая фанатка, я махала руками, пытаясь привлечь твое внимание.

Ад демонстрирует мне все новые захватывающие стороны, и я даже начала немножко изучать демонологию, чтобы не вечно казаться идиоткой. Если честно, и скучать-то по дому некогда.

А сегодня я познакомилась с мальчиком, у которого шикарные карие глаза.

Строго говоря, время в аду не делится на дни и ночи. Тут постоянное приглушенное освещение с акцентами: мерцающее оранжевое пламя, пушистые белые облака пара и черные тучи дыма. Совсем как на лыжном курорте.

Слава Богу, на мне были самозаводящиеся наручные часы с календарем. Ой, Сатана, извини, я сказала слово на букву «Б»!

А вам, живым, кто ходит по земле, пьет мультивитамины, исповедует лютеранство или делает себе колоноскопию, — всем вам советую потратиться на качественные, надежные часы с функцией дня и даты. Не рассчитывайте, что в аду будет ловить ваш мобильник, не надейтесь, что предусмотрительно скончаетесь с зарядкой в руке или что в вашей ржавой клетке окажется совместимая розетка. Учтите, что надежные — это не «Свотч». «Свотчи» из пластика, а пластик в аду плавится. Не мучьте себя, вложите деньги в качественный кожаный браслет или эластичный металлический.

Если вы все-таки пренебрежете моим советом и не вооружитесь адекватным часовым прибором, НЕ НАДО выискивать какую-нибудь умную, энергичную тринадцатилетнюю девочку-толстушку в мокасинах, не надо постоянно ее спрашивать: «Какой сегодня день?» и «Сколько времени?». Эта вышеупомянутая умная-но-толстая девочка просто сымитирует консультацию с часами, а потом скажет: «В последний раз ты спрашивала меня пять тысяч лет назад».

Да, я знаю слово «сымитировать». Может, я немного раздражена и огрызаюсь, но — просите сколько угодно, хоть слезами залейтесь — я вам не юная раба для объявления времени.

Кстати, прежде чем отпускать ехидные комментарии по поводу моего душевного состояния, вроде «села на ватного коника» или «страдает от красных дней в календаре», постарайтесь вспомнить, что я мертвая и скончалась до полового созревания, а следовательно, надо мной не властны бездумные биологические императивы, которые наверняка определяют каждый миг вашей вонючей, сопящей и вибрирующей репродуктивной жизни.

До сих пор слышу, как могла бы сказать моя мать: «Мэдисон, ты покойница, так успокойся».

А еще никак не пойму, к чему же у меня сильнее пристрастие: к надежде или к ксанаксу.

В соседней клетке Бабетт убивает время, рассматривая свои кутикулы и полируя ногти о лямку белой сумки. Всякий раз, когда она косится в мою сторону, я принимаюсь старательно расчесывать шею и скулы. Почему-то Бабетт не приходит в голову, что мы мертвы, и заболевания вроде псориаза вряд ли перенесутся в послежизнь. Однако морозно-белый лак на ее ногтях подтверждает: Бабетт никто бы не назвал кандидаткой на стипендию для одаренных. Девушкой с обложки — возможно.

Поймав мой взгляд, Бабетт кричит:

― Какой сегодня день?

Почесавшись, я кричу в ответ:

― Четверг!

Вообще-то я не трогаю ногтями кожу, а скребу воздух. Иначе мое лицо быстро превратилось бы в сырую котлету. Не хватало мне еще инфекции в этой антисанитарии.

Сощурив глаза и глядя на свои лунки, Бабетт говорит:

― Обожаю четверги… — Она выуживает из своей поддельной сумки «Коуч» бутылочку белого лака. — Четверг по ощущению как пятница, но никто не заставляет тебя куда-то идти и веселиться. Это как канун кануна Рождества, двадцать третье декабря… — Бабетт трясет бутылочку. — Четверг — это как очень-очень хорошее второе свидание, когда еще думаешь, что секс может оказаться неплохим…

Из соседней клетки доносится крик. Вокруг все ссутулились в кататоническом ступоре, щеголяют лохмотьями венецианских дожей, наполеоновских маркитантов, охотников за головами маори. Вот они явно избавились от надежды: когда-то расшатывали железные прутья, сучили руками и ногами, а теперь лежат грязные, тупо уставившись в одну точку, и не двигаются. Везунчики, чтоб их.

Бабетт принимается красить ногти.

― Ну а теперь какой день?

На моих часах четверг.

― Пятница, — вру я.

― Сегодня у тебя кожа выглядит получше, — врет Бабетт в ответ.

Я парирую ответной ложью:

― У тебя очень приятные духи.

Бабетт отбивается:

― Мне кажется, у тебя немного выросла грудь!

И вдруг именно в этот момент мне показалось, что я вижу тебя, Сатана. Из темноты выступила огромная, как башня, фигура, и двинулась вдоль дальнего ряда клеток. Она раза в три выше любого, кто скорчился за прутьями, и волочит за собой раздвоенный хвост. Шкура удивительного существа сияет рыбьей чешуей, между лопатками растут огромные черные крылья — из настоящей кожи, не то что потертые «маноло бланики» Бабетт. Чешуйчатый лысый череп увенчан массивными рогами.

Должно быть, это нарушение адского протокола, но я не могу упустить такую возможность. Я поднимаю руку, машу изо всех сил, словно подзываю такси, и кричу:

― Эй! Мистер Сатана! Это я, Мэдисон!

Рогатое существо останавливается перед клеткой, где ежится смертный в истрепанной, замызганной форме какой-то футбольной команды. Зазубренными орлиными когтями, которые у него вместо рук, рогатый отпирает засов на клетке, тянется внутрь и пытается ухватить мужчину. Тот изо всех сил пытается увернуться.

Я продолжаю махать и кричать:

― Эй, сюда! Посмотрите сюда!

Я просто хочу поздороваться, представиться. Из вежливости.

Наконец один коготь зацепляет тяжело дышащего футболиста и вытаскивает его из железной клетки. Пленники в клетках вокруг кричат, пытаются отпрянуть как можно дальше; каждый корчится и дрожит в самом дальнем углу, вытаращив глаза. Их крики звучат хрипло и надрывно. Как вы расчленяете вареного краба, этот рогатый выкручивает у футболиста ногу. Все крутит и крутит, так что хрустит бедренный сустав, рвутся сухожилия, пока нога не отрывается от туловища. То же рогатый повторяет с остальными конечностями и подносит каждую ко рту, полному акульих зубов, впивается в мясистую накачанную плоть на костях мужчины.

Все это время я продолжаю кричать:

― Да послушайте! Мистер Сатана, когда у вас найдется минутка…

Я не в курсе, какие тут правила этикета.

Употребив в пищу все конечности, рогатый бросает кости обратно в клетку футболиста. Посасывание, причмокивание и жевание громче криков заключенных; отрыжка звучит как гром.

Когда от футболиста остается только костлявая грудная клетка, совсем как от индейки на День благодарения, одни белые ребра и лоскутья кожи, рогатый бросает его останки обратно и снова запирает дверцу.

Настала тишина. Только я скачу как безумная, машу руками над головой и кричу. Стараюсь все-таки не касаться грязнющих прутьев, но кричу:

― Эй!!! Тут Мэдисон! — Я поднимаю грязный шарик из поп-корна и швыряю ему вслед. — Я до смерти хочу с вами познакомиться!

Разбросанные окровавленные кости футболиста уже собираются, сползаются в человека, обрастают мышцами и кожей, и теперь смертного можно пытать снова и снова, до бесконечности.

Явно утолив голод, рогатый разворачивается, чтобы уйти.

Я захожусь отчаянным криком. Нет, так нечестно! Я уже вам говорила, что кричать в аду — очень дурной вкус. Это совершенно неуместно. И все-таки я кричу:

― Мистер Сатана!

Огромное хвостатое чудовище уходит.

Бабетт спрашивает:

― Какой сейчас день?

Если уж жизнь в аду можно с чем-то сравнить, так это со старыми мультфильмами компании «Уорнер Бразерс», где героев постоянно обезглавливают гильотинами и взрывают динамитными шашками, но к следующему покушению они снова целы и невредимы. Удобная система, хоть и несколько монотонная.

Чей-то голос произносит:

― Это не Сатана.

Из клетки с другой стороны говорит какой-то мальчик-подросток:

― Это был просто Ариман, демон из иранской пустыни.

На мальчике рубашка с короткими рукавами, заправленная в брюки-хаки, и большие часы подводника с функциями хронографа и калькулятора. На ногах у него удобные спортивные ботинки «Хаш Папис», а брюки подвернуты так коротко, что видны белые спортивные носки. Закатив глаза и покачав головой, мальчик говорит:

― Как можно ни фига не смыслить в древней межкультурной теологической антропологии?

Бабетт садится на корточки и принимается начищать свои дешевые туфли слюной и очередной салфеткой.

― Заткнись, зануда, — бормочет она.

― Ну да, это я протупила, — говорю я мальчику и тычу в себя пальцем. Ужасно глупый жест, даже в духоте ада я заливаюсь краской. — Меня зовут Мэдисон.

― Я в курсе, — отвечает мальчик. — У меня есть уши.

Под взглядом его карих глаз внутри моего жирного тела вспухает ужасный, отвратительный пузырь надежды.

Ариман, объясняет мальчик, всего лишь низвергнутое божество Древней Персии. Ариман был братом-близнецом Ормузда и сыном Зурвана, творца мира. В культуре древних персов Ариман отвечает за яды, засуху, голод, скорпионов и прочие пустынные пакости. У него тоже есть сын, которого зовут Зохак, и из плеч у сына растут ядовитые змеи, которые питаются, по словам мальчика, только человеческими мозгами. Короче… Типичная мрачнуха для мальчишек. «Подземелья и драконы» какие-то.

Бабетт полирует ногти о ремень сумки, на нас не смотрит.

Мальчик кивает в сторону, куда исчезла рогатая фигура, и говорит:

― Обычно он тусуется на дальнем берегу Пруда Рвоты, что на запад от Реки Кипящей Слюны за Озером Дерьма. — Пожимает плечами и добавляет: — Для гуля довольно прогрессивен.

Бабетт тонким голосочком вставляет:

― Ариман и меня однажды…

Заметив, какое выражение появилось на лице мальчика и как встопорщились его брюки, Бабетт возмущается:

― Съел, а не то, что ты подумал, мерзкий маленький извращенец!

Да, может, я мертвая и страдаю огромнейшим комплексом неполноценности, но и я могу издали распознать эрекцию.

Зловонный воздух между нами кишит жирными черными мухами.

Я спрашиваю мальчика:

― Как тебя зовут?

― Леонард.

― За что тебя низвергли в ад?

― За онанизм! — вставляет Бабетт.

― Переходил дорогу в неположенном месте, — отвечает Леонард.

Я спрашиваю:

― Ты любишь «Клуб „Завтрак“»?

― Чего-чего?

― А как ты думаешь, я хорошенькая?

Шикарные карие глаза мальчика Леонарда летают по мне, садятся, как осы, на мои полные ноги, на глаза за толстыми стеклами, на крючковатый нос и плоскую грудь. Потом косятся на Бабетт. Потом снова смотрят на меня; брови подскакивают к линии волос, собирают лоб в гармошку. Леонард улыбается и отрицательно качает головой.

― Просто уточнила. — Я скрываю улыбку, притворяясь, что расчесываю на щеке несуществующую экзему.

 

5

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Сначала было непросто, но теперь я отлично провожу время и нахожу новых друзей. Ты уж прости меня за ошибку… Надо же: взять и перепутать тебя с каким-то обычным, ничем не примечательным демоном! От Леонарда я постоянно узнаю что-то интересное. А еще я изобрела суперзамечательный способ преодолеть свое пагубное пристрастие к надежде.

Кто бы мог подумать, что межкультурная антропологическая теология настолько занимательна! По словам Леонарда (у него действительно очаровательнейшие карие глаза), все демоны ада в более древних культурах когда-то играли роль богов.

Да, так нечестно, но кто одному бог, тот другому дьявол. Когда власть захватывала очередная цивилизация, она первым делом низвергала и демонизировала всех, кого обожествляла предыдущая. Евреи осудили Велиала, бога вавилонян. Христиане изгнали Пана, Локи и Марса, божеств древних греков, кельтов  и римлян соответственно. Англикане запретили веру австралийских аборигенов в духов мими. Сатану до сих пор изображают с раздвоенными копытами, как у Пана, и с трезубцем, как у Нептуна. Каждое предыдущее божество переселяли в ад, и богам, привыкшим к постоянным подношениям, любви и поклонению, такое изменение статуса, конечно, портило настроение.

О боги, конечно, я знала слово «низвергнуть» еще до того, как оно слетело с губ Леонарда! Может, мне тринадцать и в подземном мире я новичок, но не надо считать меня идиоткой.

― Нашего приятеля Аримана изгнали из пантеона еще дозороастрийские иранцы, — говорит Леонард и грозит мне указательным пальцем. — Главное, не поддавайся искушению объявить ессейство иудаическим воплощением маздаизма. — Леонард качает головой. — Все, что связано с Набопаласаром Вторым и Увахшатрой, очень неоднозначно.

Бабетт смотрит на компактные тени, которые держит раскрытыми, и подрисовывает себе глаза маленькой кисточкой. Отрываясь от своего отражения в крошечном зеркальце, Бабетт говорит Леонарду:

― А еще скучнее ты быть не можешь?

В эпоху раннего католицизма, говорит он, церковь обнаружила, что монотеизм не в состоянии заменить давно укоренившееся многобожие, пусть даже оно устарело и считается языческим. Священники, отправляющие службы, слишком привыкли обращаться к отдельным божествам, и поэтому церковь учредила святых, каждый из которых соответствовал более древнему божеству и символизировал любовь, успех, выздоровление от болезни и так далее.

Кипели сражения, возрождались и умирали царства, и Аримана сместил Сраоша, а Митра пришел на смену Вишну. Зороастр вытеснил Митру; каждый следующий бог отправлял предыдущего в забвение.

― Даже слово «демон», — продолжает Леонард, — придумали христианские теологи, неверно истолковавшие слово «даймон» в произведениях Сократа. Когда-то оно означало «муза» или «вдохновение», а чаще всего — «бог».

Леонард добавляет, что если человечество просуществует достаточно долго, когда-нибудь даже Иисус будет мрачно слоняться по Аиду, изгнанный и вычеркнутый из жизни.

― Бред сивой кобылы! — кричит мужской голос из клетки футболиста. Там его обглоданные кости покрываются пеной красных корпускул, красные пузыри сбегаются, образуя мышцы, которые набухают и растягиваются, соединяясь с сухожилиями, заплетаются белыми связками — процесс, одновременно притягательный и отвратительный. Еще до того, как череп полностью затянуло слоем кожи, челюсть опускается, чтобы изо рта исходили звуки.

― Все бред, зануда ты собачий! — Новая кожа розовой волной вспухает над зубами, образует губы, которые говорят: — Давай, грузи дальше, мелочь пузатая! Потому ты тут и сидишь.

Не отрываясь от собственного отражения, Бабетт спрашивает:

― А ты за что сюда загремел?

― За офсайды, — кричит в ответ футболист.

Леонард кричит ему:

― Так почему я тут сижу?

Я спрашиваю:

― А что такое офсайды?

Из черепа футболиста вырастают волосы. Вьющиеся, медно-рыжие. В каждой глазнице надувается по серому глазу. Даже спортивная форма целиком сплетается из обрывков и ниточек, разбросанных по полу камеры. На спине футболки возникает большой номер «54» и фамилия «Паттерсон».

Футболист отвечает мне:

― Я заступил за линию схватки, когда рефери просигналил начало игры. Это называется «офсайд».

― И что, это тоже есть в Библии? — хмыкаю я.

Теперь, когда все его волосы и кожа на месте, видно, что футболист просто старшеклассник. Ему шестнадцать или, может, семнадцать. Пока он говорит, между зубами у него просовываются серебряные проволочки, и во рту образуются брекеты.

― За две минуты до второй четверти я перехватил подачу, полузащитник меня круто заблокировал — трах! Вот я и тут.

Леонард снова кричит:

― Но я-то почему тут сижу?

― Потому что ты не веришь в одного истинного Бога, — говорит Паттерсон-футболист. Теперь, когда он снова целый, его свежевыросшие глаза постоянно косятся на Бабетт.

Та не отрывается от зеркала, но то и дело корчит рожицы, поджимает губы, встряхивает головой, быстро-быстро моргает ресницами. Как сказала бы вам моя мама: «Люди не стоят так прямо, если их не снимают». В смысле, Бабетт наслаждается вниманием.

Да, так нечестно. И Паттерсон, и Леонард из своих клеток пялятся на Бабетт, которая заперта в своей. И никто не видит меня. Если бы я хотела, чтобы меня игнорировали, я бы осталась на земле в виде призрака и смотрела бы, как мама с папой ходят голышом, открывала бы шторы и устраивала сквозняки, пытаясь заставить их одеться. Даже демон Ариман, который разорвет меня на куски и съест, лучше, чем полное отсутствие внимания.

Ну вот, опять! Никак не проходит эта болезненная склонность к надежде. Моя пагубная привычка.

Пока Паттерсон и Леонард пялятся на Бабетт, а Бабетт — на себя, я притворяюсь, что смотрю на летучих мышей. Я любуюсь приливами и отливами бурых волн на Озере Дерьма. Я делаю вид, что расчесываю мнимый псориаз у себя на лице. В соседних клетках скорчились грешники, рыдают по привычке. Какая-то проклятая душа в нацистской форме снова и снова разбивает себе лицо о каменный пол клетки, расквашивает и сминает нос и лоб, словно крутое яйцо о тарелку. В промежутке между ударами сломанный нос и все лицо снова принимают нормальную форму. В другой клетке стоит парень-подросток в черной кожаной куртке, с огромной булавкой в щеке и с бритой головой — если не считать полоски волос, выкрашенной в синий и намазанной гелем, чтобы стояла колючим гребнем от самого лба до затылка. Я смотрю, как панк подносит руку к щеке и раскрывает булавку. Он вытаскивает ее из дырок в коже, просовывает руку между прутьями и тыкает кончиком острия в замок на двери своей клетки, шевелит им внутри скважины.

Все еще любуясь собой в зеркальце, Бабетт спрашивает, не обращаясь ни к кому конкретно:

― Какой сегодня день?

Леонард тут же сгибает руку и смотрит на свой морской хронограф.

― Четверг. Пятнадцать ноль девять. — Через секунду добавляет: — Стоп, нет… Уже пятнадцать десять.

Неподалеку, не далеко и не близко, огромный великан со львиной головой, лохматой черной шерстью и кошачьими когтями вытаскивает из клетки вопящего, дрыгающего руками и ногами грешника. Жертва повисает на собственных волосах. Как вы бы ощипывали губами виноградины с грозди, демон смыкает губы на ноге человека. Мохнатые львиные щеки демона делаются впалыми, и крики грешника становятся громче, потому что его мясо отсасывают прямо с живой кости. Превратив одну конечность в жалобно обвисшую палку, демон принимается снимать мясо со второй.

Несмотря на весь этот шум, Леонард и Паттерсон продолжают глазеть на Бабетт, которая любуется сама собой. Ледниковый период тупости.

С приглушенным звяканьем панк в кожаной куртке прокручивает кончик булавки в сторону, и механизм замка на двери его клетки срабатывает. Он достает булавку, вытирает слизь и ржавчину о джинсы и снова продевает сквозь щеку. Потом распахивает дверь и выходит. Его ирокез такой высокий, что синие волосы задевают проем.

Вразвалочку двигаясь вдоль ряда клеток, панк с синим ирокезом заглядывает в каждую. В одной лежит египетский фараон или кто-то в этом роде, человек, который отправился в ад за то, что молился не тому богу. Несчастный съежился на полу, болтает бессмыслицу и пускает слюни. Его рука вытянута к прутьям, а на пальце блестит большой бриллиантовый перстень. Бриллиант в районе четырех каратов, степень D, не какой-то там кубический цирконий, как в дешевых сережках Бабетт. Перед этой клеткой панк останавливается и наклоняется. Просунув руку через прутья, он снимает кольцо с иссохшего пальца и кладет в свою мотоциклетную куртку. Встав, он ловит мой взгляд и медленно направляется в мою сторону.

На нем черные мотоциклетные ботинки — кстати, отличный выбор обуви для Аида. Один ботинок у щиколотки перевязан велосипедной цепью, второй — скрученной в узлы грязной красной банданой. Его бледный подбородок и лоб испещряют красные точки прыщей, контрастирующие с ярко-зелеными глазами. Вразвалочку подойдя еще ближе, парень с ирокезом сует руку в карман куртки и что-то оттуда достает.

― Лови!

Он размахивается, бросает предмет, который вспыхивает длинной, высокой аркой, пролетает сквозь прутья клетки и падает туда, где смыкаются мои ладони.

Играя роль настоящей мисс Стервы Стервович, Бабетт продолжает игнорировать Паттерсона и Леонарда, но держит тени под таким углом, чтобы шпионить за панком. Она рассматривает его так внимательно, что когда брошенный предмет блестит, яркая вспышка отражается от зеркальца ей прямо в глаза.

― Что такая милашка, как ты, — спрашивает меня парень с ирокезом, — здесь потеряла?

Когда он говорит, булавка в его щеке дергается, вспыхивает оранжевым. Он вразвалочку подходит к прутьям моей клетки и подмигивает мне зеленым глазом, хотя смотрит на Бабетт. Он явно трогал грязные прутья, а потом еще и свое лицо, джинсы, ботинки — измазался грязью с головы до ног.

Да, так нечестно, но некоторые в грязи ухитряются выглядеть еще сексуальнее.

― Меня зовут Мэдисон, — говорю ему я, — и я надеждоголик.

Да, я знаю слово «манипуляция». Может, я и мертвая, и сижу в клетке, и слишком интересуюсь мальчиками, но меня все равно используют, чтобы вызвать ревность другой. Еще теплый, у меня в ладони лежит краденый бриллиантовый перстень. Мой первый подарок от парня.

Парень с ирокезом вытаскивает огромную булавку из щеки, вставляет острие в замочную скважину и начинает вскрывать мой замок.

 

6

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Как я понимаю, членство в аду дает доступ к миллионам и миллиардам знаменитостей высшего ранга… Вот уж кого я совершенно не жажду увидеть, так это своего покойного дедулю, давно усопшего Папчика Бена. Долгая история. И вообще, считай меня любопытным подростком, но я не могу устоять перед искушением и не сбежать из клетки. Очень уж хочется посмотреть, как тут все устроено!

Избавьте меня от любительских диагнозов: я действительно надеюсь понравиться дьяволу. Не забудьте также про мое пристрастие к некоему слову на букву «Н». Если я сижу здесь, взаперти в склизкой клетке, очевидно, что Бог от меня не в восторге. Мои родители сейчас явно вне досягаемости, как и любимые учителя или диетологи — короче, все авторитеты, которым я старалась угодить последние тринадцать лет. Так что ничего удивительного, если я перенесла все свои незрелые потребности во внимании и привязанности на единственного взрослого, способного создать в моем мозгу родительский образ: Сатану.

Рядом со словом на букву «Н» все еще держится слово на букву «Б», доказательство моего стойкого пристрастия ко всему радостному и оптимистичному. Честно говоря, все мои усилия не запачкаться, следить за осанкой, изображать энергичность и веселую улыбку — все рассчитано на то, чтобы понравиться Сатане. Я представляю себе, что при наилучшем раскладе займу роль этакого комического спутника: задиристой и нахальной толстушки, которая ходит по пятам за Отцом Лжи, отпускает остроумные шуточки и подпирает его кренящееся эго. Моя задиристость въелась так глубоко, что даже принц тьмы не сможет со мной предаваться унынию. Я прямо-таки ходячая таблетка золофта. Возможно, потому Сатаны пока не видно: прежде чем представиться, он ждет, пока моя энергия хоть немного иссякнет.

Да, я тоже не чужда популярной психологии. Может, я и покойница, которая пышет энергией, но вполне отдаю себе отчет, что при первой встрече могу показаться настоящей маньячкой.

Даже мой собственный отец сказал бы вам: «Эта девчонка просто дервиш какой-то!»

В смысле, я людей утомляю.

Поэтому, когда панк с синим ирокезом отпирает мою дверь и та повисает на скрипучих проржавевших петлях, я отступаю в глубину клетки, вместо того чтобы устремиться вперед, к свободе. Хотя панк только что бросил мне бриллиантовый перстень, который теперь красуется на среднем пальце моей правой руки, я еще сопротивляюсь жажде странствий. Я спрашиваю парня, как его зовут.

― Меня? — переспрашивает он, протыкая щеку своей огромной булавкой. — Зови меня просто Арчер.

Не торопясь выходить из клетки, я продолжаю допрос:

― И за что ты тут?

― Я? Я пошел и взял у своего старика «калаш»… — Он опускается на колено, приставляет к плечу невидимый автомат. — И вынес мозги обоим предкам. А потом убил младшего братишку и сестренку. И бабушку. И нашу колли по кличке Лэсси… — В качестве знаков препинания Арчер давит на невидимый крючок, глядя вдоль фантомного ствола. С каждым спуском курка его плечо отдергивается назад, синие волосы вздрагивают.

Все еще глядя в невидимый прицел, Арчер говорит:

― Потом я смыл свой риталин в унитаз, поехал в школу на тачке предков и вынес футбольную команду и троих учителей — все они сдохли, сдохли, сдохли!

Он встает, подносит невидимое дуло ко рту, собирает губы трубочкой и сдувает невидимый дымок.

― Бред собачий! — кричит голос Паттерсона, футболиста, уже совсем сложившегося в подростка с рыжими волосами, серыми глазами и большим номером пятьдесят четыре на футболке. В одной руке у него шлем. По каменному полу клетки стучат острые стальные шипы его бутс.

― Полная лажа. — Паттерсон качает головой. — Я видел твое дело, когда тебя сюда сослали. Там написано, что ты просто магазинный воришка.

Леонард-зануда хихикает.

Арчер хватает с земли твердый, как камень, поп-корновый шарик и посылает его низкой подачей в ухо Леонарду.

Повсюду разлетаются крошки поп-корна и несколько ручек из кармана Леонарда. Тот замолкает.

― Представляете, — продолжает Паттерсон, — в деле нашего Великого Серийного Убийцы написано, что он пытался украсть буханку хлеба и пачку памперсов.

Бабетт отрывается от зеркала:

― Памперсов?

Арчер подходит к клетке Паттерсона, просовывает подбородок между прутьями и рычит сквозь стиснутые зубы:

― Заткнись, бандаж мошоночный!

Бабетт спрашивает:

― У тебя есть ребенок?

Арчер поворачивается к ней:

― Заткнись!

― Возвращайся к себе в клетку, — кричит Леонард, — пока нам всем не попало!

― Чего? — Арчер лениво подходит, снова вынимая булавку из щеки, и начинает вскрывать замок на двери Леонарда. — Боишься, что это внесут тебе в личное дело, мелюзга? — Отпирает замок. — Боишься, что тебя не возьмут в Лигу Плюща? — И с этими словами он распахивает дверь.

Леонард хватается за дверь и снова закрывает ее.

― Не надо!

Дверь не заперта и снова распахивается. Леонард удерживает ее и говорит:

― Запри скорей, а то сейчас придет какой-нибудь демон…

Синяя голова Арчера уже приближается к клетке Бабетт.

― Эй, милашка, я покажу тебе такое симпотное место с видом на Море Насекомых, что ты описаешься от счастья!

Он начинает вскрывать ее замок. Леонард держится за прутья своей клетки. Моя распахнутая дверь висит на петлях. Я сжимаю в кулаке бриллиантовый перстень.

Паттерсон кричит:

― Лузер, ты даже Озеро Дерьма не перейдешь!

Распахивая дверь Бабетт, Арчер отзывается:

― Тогда айда с нами, Мошонка! Покажешь!

Бабетт кладет косметику обратно в свою поддельную сумку и говорит:

― Ну давай… Если не струсил.

Она приподнимает и без того короткую юбку, будто подол мог бы запачкаться об пол. Показывая свои ноги практически до трусов, эта мисс Прости Проститутсон выходит из открытой клетки и осторожно шагает поддельными «маноло бланиками».

Леонард наклоняется, чтобы собрать рассыпавшиеся ручки. Вытряхивает из волос комочки липкого поп-корна.

Арчер подходит к клетке Паттерсона. Держит булавку за прутьями, так, чтобы тот не дотянулся, дразнит его:

― Ну что, пойдешь гулять?

Чтобы привлечь внимание Леонарда, я пытаюсь противопоставить современную психологическую корректировку поведения простым старомодным экзорцизмам. Сегодня, если бы любая из моих живых подруг сидела бы весь день у себя в комнате и вызывала рвоту, диагноз был бы «булимия». Вместо того чтобы пригласить священника, который поговорит с девочкой о ее поведении, выразит любовь и заботу и изгонит из нее демона, современные семьи обращаются к психологу. А ведь еще в семидесятых на девочек с расстройствами питания брызгали святой водой.

Моя надежда поистине не знает границ. Но Леонард — елки-палки! — не слушает.

Тем временем Арчер освободил Паттерсона, Бабетт присоединилась к ним, и трое уже направились куда-то прогулочным шагом среди криков и роя черных мух. Паттерсон предлагает Бабетт руку, чтобы той было легче идти на каблуках. Арчер презрительно ухмыляется, хотя, возможно, дело в булавке, проколовшей его щеку.

Я продолжаю говорить, раскрывать собственную теорию пристрастия к ксанаксу как следствия демонической одержимости. А Леонард, мальчик с дивными карими глазами, распахивает свою клетку и бежит за остальными. Мой недавно обретенный друг в аду Леонард карабкается по старым желатинкам и дымящемуся углю. Вертит головой, высматривая демонов, которые могут появиться в любой момент, и кричит:

― Стойте! Подождите!

И догоняет тающий синий ирокез.

Вся четверка почти пропала из виду, съежилась до точек, смело чернеющих на фоне пузырящегося дерьма и растоптанных сладостей. Я выхожу из клетки и делаю первые робкие шаги вслед за ними.

 

7

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Словно туристическая группа, мы отправились на прогулку по аду: изучаем общую топографию, любуемся достопримечательностями. Правда, одно событие вынудило меня сделать небольшое признание.

Наша компания обошла по краю жирную чешуйчатую Пустыню Перхоти, где ветер, жаркий, как миллиард фенов, сдувает частички отмершей кожи в барханы высотой с Маттерхорн. Потом мы миновали Долину Битого Стекла и, изрядно устав, вышли на утес из вулканического угля, нависающий над огромным бледным океаном, который простирался до самого горизонта. Опалесцирующую поверхность океана не портили ни волны, ни круги. Океан был цвета грязной слоновой кости, почти как потертые «маноло бланики» Бабетт.

Прямо на наших глазах вязкая грязно-белая слизь поднимается и покрывает еще пару сантиметров пепельно-угольного пляжа. Эта мерзкая жидкость такая густая, что будто накатывает на берег, а не омывает его. Судя по всему, отливов в этом океане никогда не бывает, тут всегда приливная волна.

― Зацените! — Арчер машет рукой в кожаном рукаве, описывая широкий полукруг. — Дамы и господа, позвольте представить вам Великий Океан Пролитой Спермы…

По словам Арчера, сюда стекает весь эякулят, извергнутый при мастурбации на протяжении всей истории человечества, начиная с самого Онана. Точно так же, добавляет он, в ад попадает вся кровь, которую проливают на земле. Все слезы. Каждый плевок в конце концов оказывается где-то тут.

― С тех пор как появились видеокассеты и Интернет, — говорит Арчер, — уровень океана поднимается с небывалой скоростью.

Вспоминаю о Папчике Бене и содрогаюсь. Повторяю: долгая история!

В аду земная порнография создает эффект, аналогичный глобальному потеплению на Земле.

Мы все отступаем назад, подальше от дрожащей, поблескивающей жижи.

― Теперь, когда эта мелюзга упокоилась, — Паттерсон дает Леонарду подзатыльник, — море спермы не будет наполняться так быстро!

Леонард трет себя по затылку и морщится:

― Паттерсон, лучше не смотри, но мне кажется, что во-он там плавает твой яичный белок.

Арчер смотрит на Бабетт, облизывает губы и говорит:

― Однажды мы погрузимся по самые уши в… Бабетт смотрит на бриллиантовый перстень на моем пальце.

Арчер продолжает пялиться на Бабетт.

― Эй, Бабе, твои прелестные глазки еще никогда не были по уши в горячей сперме?

Развернувшись на одном битом каблуке, Бабетт говорит:

― Отвали, Сид Вишес! Я тебе не Нэнси Спанджен .

Она машет нам рукой — за мной, мол — и блестит белыми ногтями. Смотрит на Паттерсона в его спортивной футболке и говорит:

― Твоя очередь! Теперь ты покажи нам что-нибудь интересное.

Паттерсон сглатывает, пожимает плечами.

― Хотите посмотреть на Болото Выкидышей?

Мы все качаем головами: нет. Медленно, долго и в унисон: нет, нет, нет. Ни в коем случае.

Бабетт уходит от Великого Океана Пролитой Спермы, Паттерсон рысью ее догоняет. Они пошли вместе под руку, капитан футбольной команды и главная чирлидерша. Мы — Леонард, Арчер и я — плетемся следом.

Если честно, я очень жалею, что мы идем молча. Ни о чем не треплемся. Да, я в курсе, что сожаление — тоже форма надежды, но ничего не могу с собой поделать. Мы движемся дальше, бредем по дымящимся залежам серы и угля, и я хочу спросить, не стыдно ли моим спутникам. Теперь, когда они умерли, не кажется ли им, что они разочаровали всех, кто когда-то их любил? Столько людей старались, чтобы вырастить их, прокормить и выучить — а теперь Арчер, Леонард или Бабетт совсем не расстроены, что подвели своих близких? Не думают, что смерть — самый страшный грех, какой они могли совершить? Не подозревают, что наша смерть причинила живым такую боль, которая не пройдет до конца жизни?

Умереть — хуже, чем провалить экзамен, чем попасть в полицию, чем сделать ребенка на выпускном. Мы облажались по-крупному, и ничего уже не исправить.

Все молчат, и я тоже.

Если бы вы спросили мою маму, она сказала бы вам, что я всегда боялась действовать. «Мэдисон, ты же покойница… Вечно ты чего-то ждешь от других».

Хотя по сравнению с моими родителями все выглядят трусами. Мои родители то и дело брали реактивный самолет и летали в Заир, чтобы привезти мне на Рождество очередного приемного братца или сестрицу (и не важно, что мы Рождество-то и не отмечали). Мои друзья находили под елкой щенка или котенка, а я — нового брата или сестру из какой-нибудь кошмарной бывшей колонии. У моих родителей были добрые намерения, но дорога в ад вымощена пиар-ходами. Любое усыновление случалось в течение медиа-цикла, когда выходили фильмы моей мамы или начиналось первичное размещение акций у папы. После ураганного шквала пресс-релизов и фотосессий моих новоиспеченных родственников помещали в соответствующий интернат. Мои мама и папа спасали их от голода, давали им образование и лучшее будущее, но за наш стол больше никогда не приглашали.

По дороге обратно через Долину Битого Стекла Леонард объясняет, что древние греки представляли послежизнь в виде Аида или Гадеса, где как развращенные, так и невинные души забывали свои грехи и свое прежнее «я». Евреи верили в Шеол, что в переводе означает «место ожидания», где все души, независимо от преступлений и благодеяний, отдыхали и обретали покой, оставляя позади свои прошлые прегрешения и привязанность к земле. Получается, ад обеспечивает детоксификацию и реабилитацию, а не огненную кару. На протяжении почти всей истории человечества, говорит Леонард, люди представляли себе ад чем-то вроде больницы, куда мы отправляемся, чтобы избавиться от привычки к жизни.

― В девятом веке Иоанн Скот Эриугена писал, что ад — место, куда тебя приводят желания, забравшие тебя у Бога. Именно эти желания не дают свершиться Божественному замыслу совершенства твоей души.

А может, все-таки пройдем мимо того Болота Выкидышей, предлагаю я. Высока вероятность, что я наткнусь на потерянного братишку или сестрицу.

Да, я даже из этого могу шутку сделать. А еще я в курсе механизмов психологической защиты.

Продолжая свою монотонную лекцию, Леонард рассказывает о структуре власти в Гадесе. В середине пятнадцатого века один австрийский еврей по имени Альфонс де Спина принял христианство, стал монахом-францисканцем, потом епископом, а в конце концов написал список демонических сущностей, населяющих ад. Их численность составила целые миллионы.

― Если увидите существо с козлиными рогами, женскими грудями и черными крыльями, как у огромного ворона, — говорит Леонард, — это демон Бафомет. — Отбивая пальцем такт, как дирижер, который указывает, когда вступать разным частям оркестра, Леонард продолжает: — Есть иудейские шедим, есть греческие цари демонов Аваддон и Аполлион. Абигор командует шестьюдесятью легионами дьяволов. Алоцер — тридцатью шестью. Фурфур, князь ада, — двадцатью шестью легионами…

Как на земле правит целая иерархия, говорит Леонард, так в аду. Большинство теологов, включая Альфонса де Спина, считают, что в аду десять рангов демонов и шестьдесят шесть князей, каждый из которых управляет шестью тысячами шестьюстами шестьюдесятью шестью легионами, причем каждый легион состоит из шести тысяч шестисот шестидесяти шести демонов. Среди них Валафар, великий князь ада, Риммон, главный врачеватель, Укобах, ведущий техник, — последнему приписывают изобретение фейерверков, которые он принес в дар человечеству. Леонард скороговоркой выпаливает имена: Зебос крокодил оголовый… Кобал, покровитель комедиантов… Суккорбенот, демон ненависти…

― Это как «Подземелья и драконы», — говорит Леонард, — только в десять раз круче. Нет, серьезно! Лучшие мозги Средневековья всю жизнь посвятили этим теологическим подсчетам и копаниям.

Я качаю головой: жаль, что мои родители этим не занимались.

Периодически Леонард останавливается и указывает на какую-нибудь фигуру вдали. Вот силуэт парит в оранжевом небе, хлопая бледными крыльями из плавящегося, капающего воска. Это Троян, русский ночной демон. По другой траектории летит, повернув вниз плоскую морду и светящиеся совиные глаза, Тлакатеколотль, мексиканский бог зла. А там, укутанные в смерчи из дождя и пыли, японские демоны-они, которые традиционно живут в сердце ураганов.

Для правителей мира предыдущих веков эта опись была как карта человеческого генома для современных ученых, объясняет Леонард.

Если верить епископу де Спина, в ад низвергли треть небесных ангелов, и это сокращение, эта божественная уборка заняла девять дней — на два дня больше, чем понадобилось Богу, чтобы создать землю. В общей сложности были насильственно переселены сто тридцать три миллиона триста шесть тысяч шестьсот шестьдесят восемь ангелов, включая таких весьма почитаемых херувимов, потентатов, серафимов и владык, как Азбеель и Гаап, Оза, Марут и Уракабарамель.

Впереди Бабетт идет под руку с Паттерсоном. Иногда она заливается смехом, громким, резким и таким же фальшивым, как ее туфли.

Арчер злобно смотрит им в спины, стиснув челюсти и играя желваками с булавкой.

Леонард все сыплет именами всяческих демонов, на которых мы можем наткнуться: Ваал, Вельзевул, Белиал, Либерейс, Дьяболос, Мара, Пазузу (ассириец с головой летучей мыши и хвостом скорпиона), Ламашту (шумерская дьяволица, которая одной грудью выкармливает свинью, а другой собаку) или Намтару (месопотамская версия нашего Мрачного Жнеца). Мы ищем Сатану не менее яростно, чем мои родители — Бога.

Мои родители вечно хотели, чтобы я расширяла сознание — нюхала клей или бензин, жевала пейотовые таблетки. Но если они отмотали свой срок, пробегали молодые годы по полям Вермонта и соляным пустошам Невады нагишом (не считая радужной раскраски на лицах и толстого слоя пота и грязи), с пятьюдесятью фунтами вонючих дредов на головах, обсиженные лобковыми вшами, и якобы достигли Просветления — это совсем не значит, что мне нужно повторять их ошибки.

Ой, прости, Сатана, я снова сказала слово на букву «Б».

Не замедляя шага, Леонард показывает мне бывшие божества умерших культур, отправленные в подземный мир. Сюда попали на бессрочное хранение Бенот, один из вавилонских богов; Дагон, идол филистимлян; Астарта, богиня сидонийцев; Тартак, бог хевитов.

Подозреваю, что мои родители так дорожат своими мрачными воспоминаниями о Вудстоке и Бернинг-Мэне совсем не потому, что годы сделали их мудрее. Просто все эти ошибки происходили в тот период жизни, когда они были молоды и не отягощены обязательствами; у них было свободное время и мышечный тонус, а будущее казалось великим и прекрасным приключением. Более того, оба не занимали высокого положения в обществе, так что им было нечего терять, если они и бегали голыми, измазав себе грязью набухшие гениталии.

Итак, чуть не поджарив наркотиками свои собственные мозги, они утверждали, что я должна поступать так же. В школе я открывала коробку с обедом и видела там бутерброд с сыром, пачку яблочного сока, морковные палочки и пятисот-миллиграммовые таблетки оксикодона. В чулок на Рождество мне засовывали — не то чтобы мы отмечали Рождество — три апельсина, сахарную мышку, губную гармошку и… метаквалон. В пасхальной корзинке — хотя этот день мы не называли Пасхой — вместо желатинок я находила комочки гашиша. Хотела бы я забыть, что случилось на мой двенадцатый день рождения, когда я молотила по пиньяте рукояткой метлы перед своими сверстниками и их регрессировавшими родителями — бывшими хиппи, бывшими растаманами, бывшими анархистами. Как только цветное папье-маше разорвалось, на всех присутствующих вместо ирисок и трюфелей повалились упаковки викодина, дарвона, перкодана, ампулы амилнитрата, марки ЛСД и всевозможные барбитураты. Разбогатевшие родители были в экстазе, а мои друзья и я — увы.

К тому же не надо быть нейрохирургом, чтобы понимать: не многим двенадцатилетним очень уж понравится на вечеринке, где одежда необязательна.

Самые мрачные сцены ада просто смешны по сравнению с этой: целое поколение взрослых голышом дерется на полу, хватает горстями капсулы кодеина, пыхтит и вырывает их друг у друга.

И эти люди беспокоились, что из меня вырастет мисс Нимфоман Нимфоманнер.

А сейчас мы с Арчером и Леонардом тянемся за Бабетт и Паттерсоном, пробираемся между холмами обрезков ногтей, серыми буграми из тонких серпиков — остатков маникюров и педикюров. Некоторые кусочки выкрашены в розовый, красный или голубой. Мы идем по узким каньонам, вокруг стекают ручейками, ссыпаются ногти. Ручейки в любой момент могут превратиться в настоящий обвал, который похоронит нас заживо (если можно так выразиться) под осыпью колючего кератина. Над головой пылающий купол оранжевого неба, вдали виднеются клетки, где наши коллеги — проклятые души — сидят в грязи и вечном запустении.

Мы бредем по извилистой тропе. Леонард продолжает перечислять имена демонов, с которыми мы можем столкнуться: Мевет, иудейский демон смерти; Лилит, крадущая детей; Решев, демон чумы; Азазель, демон пустынь; Астарот… Роберт Мэпплторп … Люцифер… Бегемот…

Паттерсон и Бабетт неспешно поднимаются по склону на холм, из-за которого не видно, что впереди. На гребне они останавливаются. Даже мы сзади заметили, как напряглась Бабетт. Она прикрывает пальцами лицо, сгибается в талии, хватает себя за бедра и резко отворачивается, а потом вытягивает шею, словно ее вот-вот вырвет. Паттерсон оглядывается на нас и кивает, мол, быстрее. Хочет показать нам за горизонтом какую-то очередную гадость.

Мы с Арчером и Леонардом карабкаемся по склону ногтевых обрезков, хрустящих под нашими натужными шагами, как снег или песок. Наконец мы встаем рядом с Паттерсоном и Бабетт на краю склона. В полушаге от нас твердь обрывается, и дальше вскипает море насекомых, тянется до самого горизонта… Жуки, многоножки, огненные муравьи, уховертки, осы, пауки, личинки, саранча и им подобные — все это кипит и бурлит, как зыбучий песок из клешней, усиков, членистых ножек, жал, панцирей и зубов, переливается черным с искорками желтого — осы — и салатового — кузнечики. Непрестанное щелканье и шуршание создает шум, похожий на оглушительный прибой земного океана.

― Круто, а? — говорит Паттерсон, футбольным шлемом обводя зыбь кипящего и волнующегося ужаса. — Любуйтесь!.. Море Насекомых.

Глядя на вспухающие потоки и волны жуков, Леонард корчит гримасу справедливого негодования:

― Пауки — не насекомые!

Наверное, я слишком часто это повторяю, но все-таки: скупой платит дважды. Пластмассовые туфли Бабетт уже развалились, ремешки лопнули, подошвы просят каши. Ее стройные ножки исцарапаны обрезками ногтей и осколками стекла. А вот мои прочные мокасины после долгого похода по подземному миру даже ношеными не кажутся.

Мы смотрим на огромное, колышущееся, как пудинг, жужжащее Море Насекомых. Тут сзади доносится крик. Между холмами из обрезков ногтей к нам бежит, запыхавшись, бородатый мужчина в тоге римского сенатора. Он вытягивает шею, оглядывается через плечо и повторяет:

― Пшезполница! Пшезполница!

На краю склона, встав над нашим обрывом, безумец в тоге тыкает дрожащим пальцем себе за спину. Вперив в нас широко раскрытые, умоляющие глаза, он вопит:

― Пшезполница!

Он быстро ныряет, сучит руками и ногами, но не сразу тонет в кипучей массе жуков. Раз, дважды, трижды он выныривает, пытаясь вдохнуть. Его рот уже набит жуками. Сверчки и пауки жалят его дергающиеся руки, срывают с них плоть. Целый рой уховерток вгрызается в глазницы, тысяченожки нитями тянутся сквозь рваные кровавые дыры меж ребер.

Мы ужасаемся: что могло толкнуть человека на такое? И тут мы с Бабетт, Паттерсоном, Леонардом и Арчером одновременно оборачиваемся и видим, что к нам приближается медленной и тяжелой поступью какое-то существо.

 

8

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Возможно, ты сочтешь это забавным, но на нас напал демон поразительных размеров, что сподвигло кое-кого на настоящий акт героизма и самопожертвования — право же, от этого члена нашей компании такого никто не ожидал. Кроме того, я включаю еще немного сведений о своем прошлом, на случай если ты захочешь узнать побольше обо мне как об очаровательном и многогранном человеке, пусть и страдающем лишним весом.

Наша маленькая компания стоит на склоне перед Морем Насекомых, а к нам тяжелой поступью приближается огромная фигура. От каждого громоподобного шага вздрагивают окружающие холмы, сыплются пыльные каскады древних обрезков ногтей. Фигура так высока, что мы видим только ее силуэт на фоне пылающего оранжевого неба. Ее шаги так яростно сотрясают землю, что утес, на котором мы стоим, колышется и дрожит, а обрезки ногтей вот-вот сдадутся и уронят нас в кипящую массу голодных жуков.

Первым заговорил Леонард. Он шепчет одно слово:

― Пшезполница!

В этой беде Бабетт слишком поглощена собой. Дешевизна ее аксессуаров — очевидная метафора, которую невозможно игнорировать. Она отражает выбор, сделанный в пользу поверхностной привлекательности, но в ущерб внутреннему качеству. Паттерсон, спортсмен, застыл в привычных традиционных взглядах. Это человек, для которого законы Вселенной закрепились очень давно и навсегда останутся неизменными. По контрасту, Арчер-бунтарь автоматически отвергает… все подряд. Из моих новообретенных компаньонов только Леонард кажется более или менее перспективным в смысле развития знакомства. И да, в слове «перспективный» я наблюдаю еще один симптом своей глубоко въевшейся склонности к надежде.

Тоже подчиняясь надежде, которая в данный момент проявляется в инстинкте самосохранения, Паттерсон очень медленно надевает шлем и кричит:

― Бегите!

Мои полные ноги тут же начинают двигаться. Арчер, Бабетт и Паттерсон кидаются в разные стороны, я — к Леонарду.

― Пшезполница! — выдыхает он, месит ногами мягкие слои ногтей, колотит воздух согнутыми руками. — Сербы называют ее «полуденной женщиной-смерчем» .

Он, тяжело дыша, бежит рядом со мной, карман с ручками прыгает на худой груди.

― Она любит откусывать людям головы, а потом отрывать руки и ноги…

Я быстро оглядываюсь и вижу женщину, которая возвышается над нами, словно торнадо. Ее лицо так далеко, что на фоне неба кажется крошечным, как солнце в полдень. Будто воронка из туч, ее длинные черные волосы хлещут воздух. Она колеблется, решает, кого из нас преследовать. Бабетт спотыкается, ее дешевые, разношенные туфли соскакивают с ног. Паттерсон сутулится, уворачивается и бежит зигзагами, от его шипованных бутс поднимается петушиный хвост обрезков ногтей, словно он проходит через линию защиты противника к очковой зоне. Арчер срывает с себя кожаную куртку и бросает, он бежит со всех ног, звякая цепью, обернутой вокруг ботинка.

Демон-смерч садится на корточки, тянет руку, растопырив пальцы, как парашют, медленно приближается к спотыкающейся и вопящей Бабетт.

Несомненно, во всей этой панике есть элемент игры. Увидев, как демон Ариман разрывает и поедает Паттерсона и как Паттерсон потом регенерирует в такого же рыжего сероглазого футболиста, в некоем роде я понимаю, что настоящей смерти со мной уже не случится. При всем при том как-то очень неприятно быть разорванной на куски и съеденной.

Огромный демон-торнадо тянется к Бабетт. Леонард, приложив рупором ладони ко рту, кричит:

― Ныряй и закапывайся!

Итак, передаю вам бесценный опыт. В аду самая старая и испытанная стратегия — избегать опасности, закапываясь в окружающую среду. В аду почти негде укрыться, никакой флоры — если не считать куч жевательной резинки «Биманс», ореховой карамели «Уолнеттос», леденцов «Шугар Дэдди» и шариков из поп-корна. Поэтому единственный доступный способ спрятаться — зарыться куда-нибудь с головой (в нашем случае — в скопление обрезков ногтей).

Совет не из приятных, но вы меня еще не раз поблагодарите.

Хотя, конечно, вы не умрете. Что вы! Это после стольких-то человеко-часов аэробики!

Однако, если вы все-таки обнаружите себя мертвыми и в аду, когда к вам подойдет Пшезполница, поступайте по совету Леонарда: ныряйте и закапывайтесь.

Я впиваюсь руками в холм рассыпчатых обрезков и с каждым движением обрушиваю целую лавину. Ногти падают на меня, колются, щекочут и царапают, а потом полностью погребают под собой и меня, и Леонарда.

О своей настоящей смерти я почти ничего не помню. Мама тогда представляла новый фильм, а отец получил контрольный пакет акций… кажется, в Бразилии — и, конечно, они привезли домой приемного ребенка из… короче, какого-то ужасного места. Моего названого брата на сей раз звали Горан. С жестокими припухшими глазами и низким лбом, этот сирота из какой-то измученной войной деревни бывшего соцлагеря был лишен раннего физического контакта и импринтинга, необходимого, чтобы выработать эмпатию. С холодным взглядом змеи и массивной челюстью питбуля, он оказался безнадежно дефектным товаром, но лично для меня это сделало его еще привлекательнее. В отличие от всех предыдущих братьев и сестер, ныне разбросанных по интернатам и давно забытых, Горан произвел на меня неизгладимое впечатление.

Что до самого Горана, ему достаточно было кинуть голодный мрачный взгляд на богатство моих родителей, и он твердо вознамерился завоевать мое расположение. Добавьте к этому один увесистый пакетик марихуаны от отца, мое желание подружиться с Гораном, пусть даже с помощью этой мерзкой травы — вот и все, что я могу вспомнить об обстоятельствах того фатального передоза.

Сейчас, лежа в могиле из ногтей, я прислушиваюсь к биению своего сердца. Я слышу, как дыхание шумит у меня в ноздрях. Да, без сомнения, именно надежда заставляет мое сердце все так же биться, а легкие — дышать. Старые привычки действительно умирают с трудом. Земля надо мной вздымается и сдвигается от каждого шага демона. Мне в уши сыплются обрезки ногтей, заглушают крики Бабетт и щелканье мириада челюстей из Моря Насекомых. Я считаю удары сердца и борюсь с желанием найти своей рукой руку Леонарда.

И тут мои руки оказываются прижаты к бокам, обрезки ногтей больно колют кожу — я взмываю в вонючий серный воздух, в пылающее оранжевое небо!

Пальцы огромной руки стискивают меня, как смирительная рубашка. Они вырвали меня из сыпучей земли, будто морковь или редиску из подземного сна.

О боги, может, я избалованная и непрактичная дочка знаменитых родителей, но я все-таки в курсе, откуда берется морковь… Хотя откуда взялся Горан, я так и не разобралась.

С высоты я вижу все: Море Насекомых, Долину Битого Стекла, Великий Океан Пролитой Спермы, бесконечные ряды клеток с проклятыми душами. Подо мной простирается весь ад, включая демонов, которые ходят туда-сюда и глотают несчастных жертв. В высочайшей точке подъема меня поджидает каньон влажных зубов. Ветер гнилостного дыхания ударяет меня вонью похуже смрада общих туалетов экологического лагеря. Навстречу мне поднимается огромный язык со вкусовыми сосочками размером с мухоморы. Гигантский рот окаймлен губами, толстыми, как тракторные шины.

Чудовищная рука тянет меня в рот, и я хватаюсь за нижнюю губу. Мои ноги упираются в нее, я, как рыбья кость, становлюсь слишком широкой и твердой, чтобы можно было меня проглотить. Губа под моими руками оказалась удивительно приятной на ощупь, кожаной, как диванчики в дорогом ресторане, но очень теплой. Будто касаешься сиденья «ягуара», на котором только что проехали от Парижа до Ренна.

Лицо демоницы так огромно, что я вижу лишь рот. На краю поля зрения — глаза, будто стеклянные, как магазинные витрины, только выпуклые. Они за оградой целой черной чащи ресниц. Я замечаю нос, похожий на дом с двумя открытыми дверями, причем каждая дверь занавешена тонкими волосами.

Рука подталкивает меня к зубам. Язык высовывается и касается мокрыми сосочками моего застегнутого на все пуговицы кардигана.

И когда я уже смирилась с судьбой, что постигнет меня в следующий миг — меня разжуют, смочат слюной и проглотят, а кости выплюнут, как скелеты всех корнуэльских куриц, которых я съела при жизни, — гигантский рот заходится криком. Это даже не крик, а сирена воздушной тревоги, орущая мне прямо в лицо. Мои волосы, щеки и одежда — все хлопает и дрожит на ветру, как флаг в ураган.

С меня слетает мокасин и падает, переворачиваясь, на землю рядом с крошечной фигуркой с синим ирокезом. Даже с высоты я вижу, что это Арчер, он стоит перед массивной босой ногой великанши. Вытащив из щеки свою огромную булавку, Арчер методично погружает острие, снова и снова, в кончик большого пальца ноги демоницы.

Меня то ли роняют, то ли опускают, и я приземляюсь на мягкие царапучие ногти. В тот же миг меня снова хватают чьи-то руки — человеческие, руки Леонарда, они тянут меня в укрытие, под поток ногтей…

Я успеваю увидеть, как рука-парашют, поймавшая меня, теперь ловит Арчера и поднимает его — он ругается, брыкается, размахивает булавкой — к челюстям, которые громко смыкаются и одним укусом, словно гильотиной, сносят ярко-синюю голову.

 

9

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Прежде чем я тебе про это расскажу, пообещай, нет, поклянись самой страшной клятвой, что никогда-никогда не выдашь мой секрет. Я серьезно. Я вообще-то в курсе, что ты Отец Лжи, но ты обязательно должен поклясться. Если мы оба хотим построить глубокие и открытые отношения, необходима полная конфиденциальность.

Прошлой зимой на праздники я оказалась в интернате одна. (Очевидно, что я рассказываю о событии из своей досмертной жизни.) Мои родители считали Рождество самым обычным днем; мои одноклассницы все разъехались — кто на лыжные курорты, кто на греческие острова. Мне ничего не оставалось, кроме как делать хорошую мину при плохой игре и убеждать всех по очереди, что мои вот-вот за мной приедут. В последний день осеннего семестра общежитие опустело.

Обеденный зал закрылся, аудитории тоже. Даже учителя запаковали чемоданы и уехали, а я осталась практически в одиночестве.

Я сказала «практически», потому что по территории школы ходил ночной охранник, а то и несколько. Они проверяли, закрыты ли двери, уменьшали температуру на термостатах, время от времени освещали ночь фонариками, похожими на прожекторы из старого фильма про тюрьму.

За месяц до того мои родители усыновили Горана — мальчика с мрачным взглядом и голосом графа Дракулы. Хотя Горан был всего на год старше меня, его лоб уже прорезали морщинки, а щеки впали. Брови Горана казались такими дикими и заросшими, как лесистые склоны Карпат, такими свалявшимися и колючими, что если присмотреться, не ровен час увидишь среди волосков хищные волчьи стаи, разрушенные замки и горбатых цыганок, собирающих хворост. Даже в четырнадцать лет у Горана было такое выражение глаз и такой глухой голос, будто он видел, как всех его ближних и дальних родственников мучили в соляных шахтах какого-то далекого ГУЛ А Га, травили на льдинах собаками и стегали кожаными плетками.

Ах, Горан… До его смуглости и грубости было далеко любому Хитклиффу или Ретту Батлеру. Он жил в своей личной скорлупе, отгородившись от всех ужасной историей тягот и лишений, и я ему завидовала. О, как я мечтала о таких же пытках!

Рядом с Гораном даже взрослые казались глупыми, болтливыми и легкомысленными. Даже мой отец. Особенно мой отец.

Лежа в постели, одна на все швейцарское общежитие, рассчитанное на три сотни девочек, при температуре воздуха, которой едва хватало, чтобы в трубах не замерзла вода, я представляла себе Горана, вспоминала, как голубые вены ветвятся под прозрачной кожей у него на висках. Как его густые волосы не приглаживаются, а торчат, словно у юношей, которые изучают философию марксизма над крошечными чашечками эспрессо в прокуренных кофейнях, дожидаясь удобной возможности забросить шашку динамита в открытый кабриолет какого-нибудь австрийского эрцгерцога и разжечь мировую войну.

Пока мои мама с папой возили бедного Горана в Парк-Сити, Канны или на Венецианский кинофестиваль и представляли его самым разным средствам массовой информации, я пряталась под шестью одеялами и ела заблаговременно запасенные фиговые печенья, запивая минеральной водой «Виши» без газа.

Да, так нечестно, но мне явно повезло больше, чем Горану.

Мои родители думали, что я провожу каникулы где-то на яхте с хихикающими подружками. Они думали, будто у меня вообще есть подружки. В школе думали, что я с родителями и Гораном. А мне достались две прекрасные недели, на протяжении которых я только и делала, что читала сестер Бронте, избегала встреч с редкими охранниками и бродила по школе — голая.

За свои тринадцать лет я никогда даже не спала голой. Конечно, мои родители постоянно ходили голышом, и не только дома, но и по эксклюзивным пляжам Французской Ривьеры и Мальдив, а вот я всегда казалась себе слишком плоской в одних местах, слишком толстой в других, одновременно нескладной и жирной, слишком старой и слишком молодой. И все-таки однажды ночью я стащила с себя ночнушку и залезла в постель голой — против всех школьных правил поведения.

Моя мама периодически без всякого стеснения предлагала мне съездить на какой-нибудь семинар, посвященный осознанию своих гениталий и управлению центрами удовольствия — обычная тусовка знаменитых мамаш и дочек, которые от нечего делать закрываются в каком-нибудь гроте, сидят на корточках над зеркальцами и восхищаются бесконечными «розовыми настроениями» шейки матки. Такое семинарское образование казалось мне слишком стерильным. Где ему до откровенной, честной работы над моей сексуальностью? Мне нужен был Горан, обветренный и непредсказуемый. Пираты и тугие корсеты. Разбойники в масках и похищенные девицы.

На следующую ночь, когда я спала голой, я проснулась оттого, что захотела пописать. Туалеты находились дальше по коридору, на каждом этаже, но я почти наверняка была в здании одна. Так что в нарушение всех правил я выглянула из комнаты голая и босая. Проверив, не патрулирует ли темный коридор охранник, я пробежала по холодному полу в туалет и сделала, что хотела, в слабом лунном свете, проходящем сквозь окна. От моего дыхания в холодном воздухе шел пар. На третью ночь я снова ходила в туалет голой, но теперь не спеша, а на обратном пути заглянула в вестибюль и посидела на холодных кожаных диванах перед пустым темным зеркалом-телевизором. Мое голое отражение в стекле, бледное, как толстый призрак…

О, славные времена, когда у меня еще было отражение в зеркале!

Я серьезно, Сатана. Поклянись, что никому ни словечка.

К пятой ночи я ходила голой в химическую лабораторию, сидела за своей партой в классе романских языков и нагишом стояла на помосте во главе обеденного зала, где обычно сидели старшие учителя.

И да, пусть я мертва, не люблю свое тело и плохо осознаю собственную важность, но я прекрасно понимаю, что этот ночной эксгибиционизм и моя тяга к Горану — симптомы зарождающейся сексуальности. Холодок ночного воздуха на коже… по всему телу, включая соски… Текстура привычных предметов: парт в классах, ковров на лестницах, плитки в коридорах — все ощущалось гораздо ярче без помех в виде слоев шелка или нейлона. За каждым углом мог таиться охранник, чужой мужчина в форме и в начищенных ботинках. Я представляла каждого охранника с блестящим значком и с пистолетом, пристегнутым к поясу. Скорее всего он оказался бы добропорядочным дедом или папашей швейцарского семейства, но я воображала себе Горана. Горан с наручниками. Горан с мрачным взглядом из-за темных стекол очков. В любую секунду меня мог найти луч фонарика, раскрыть то, что я до сих пор в себе прятала. Меня арестуют, меня исключат. Все обо всем узнают.

В своих путешествиях нагишом я задерживалась среди пахнущих кожей книг в библиотеке, рассматривала их, стоя босиком на холодном мраморном полу. Я плавала без купальника в бассейне. При свете луны я пробиралась в сияющие нержавейкой кухни, где садилась, скрестив ноги, на бетонный пол и поедала шоколадное мороженое, пока мое тело не начинало дрожать от холода снаружи и внутри. Гибкая, как зверь, как фея, как дикарка, я заходила в капеллу и демонстрировала свое мясистое тело перед алтарем. Дева Мария на иконах и в виде статуй была всегда плотно одета и укутана, увенчана коронами и отягощена украшениями, а вот Христос редко прикрывался чем-то кроме тернового венка и крошечной набедренной повязки. Я садилась на переднюю скамью и чувствовала, как мои голые бедра почти присасываются к отполированному дереву.

Ко второй неделе я спала все дни напролет, а по ночам бродила без одежды. Я побывала голой почти в каждом помещении, прошлась по всем коридорам и отопительным шахтам и заглянула всюду, где не было заперто. Только на улице я еще не бывала. За окнами падал снег, ложился слоями и отражал свет луны внутрь школы. Теперь и корпуса интерната казались мне лишней одеждой, ведь я спала голой, ходила, ела и читала голой так часто, что новизна притупилась. Я даже читала «Навеки твоя Эмбер» , выставив напоказ собственную грудь, но больше не чувствовала запретности.

Единственным способом вернуть это ощущение было выйти на улицу и постоять без одежды под звездами, походить под падающими снежинками, оставляя отпечатки босых ног в сугробах.

Другие девочки из моих знакомых — те воровали в магазинах, чтобы получить свой допубертатный кайф. Или безудержно врали, или резали себя бритвами.

Да, так нечестно, но в один миг ты можешь брести по чистому снегу, погружая ноги по щиколотку в идеально ровные сугробы, окружающие частный интернат для девочек под Локарно, а в другой, всего несколько дней спустя, уже месишь трясину из бесчисленных обрезков ногтей, навсегда низвергнутая в огненную геенну.

В эти рождественские каникулы, которые я провела одна, я впервые вышла из общежития нагишом. Я вступила в снежную ночь, и моя кожа почувствовала прикосновение каждой снежинки. От холодного воздуха все волоски поднялись от самых корней, соски затвердели, каждый фолликул на руках и ногах превратился в крошечный клитор, все мои клеточки проснулись и встали по стойке «смирно». Я шла, вытянув руки прямо перед собой, совсем как древние египетские мумии, которые вылезали из каменных гробниц в старых фильмах ужасов: руки повернуты ладонями вниз, пальцы болтаются, как у чудовища Франкенштейна. Я заранее подготовила себе легенду, будто бы я лунатик. Сомнамбулическую защиту. Так я шла, шаг за шагом, все дальше в падающий снег, в темноту, холодную, как шоколадное мороженое, по-мультяшному вытянув руки, только голая. Меня осыпали ледяные кристаллики; я притворялась спящей, но никогда еще не чувствовала себя более бодрствующей. Каждый мой волосок, каждая клеточка были настороже, болели, боялись. Жили.

Я вся трепетала от мысли, что меня кто-то коснется. Я даже хотела, чтобы меня обнаружили. Я хотела, чтобы меня увидели на пике моей допубертатной силы, с голой задницей и сиськами, запрещенными законом, в моей детскопорнографической лолитности.

Если бы меня обнаружил охранник, я бы притворилась, что мне стыдно. К тому времени у меня накопился большой опыт ужасного смущения и стыда, и использовать его было бы просто. Когда охранник приблизился бы и схватил бы меня за запястье или набросил бы мне одеяло на плечи, чтобы защитить мою детскую скромность, я бы разыграла истерику, утверждая, что даже не представляю, где я и как сюда попала. Я бы отвергла всякую ответственность за свои деяния, изобразила бы невинную жертву. За последние две недели одиночества во мне многое поменялось, но я еще могла притвориться шокированной, хрупкой и скромной.

Нет, я умерла не так. Как я уже говорила, я умерла от того, что обкурилась марихуаной. Я не замерзла до смерти.

И никакой похотливый охранник меня не поймал. Вот елки-палки!

Вытянув перед собой руки, как сомнамбула, я маршировала по школьной территории, собирая волосами снежинки, пока мои ступни совсем не онемели. Потом, решив, что не хочу всю жизнь ходить со шрамами от обморожения, я побежала к двери общежития. Но когда я схватилась мокрыми руками за стальную ручку, мои пальцы и ладони примерзли к металлу. Я потянула, но дверь, как оказалось, давно захлопнулась. Я не могла никуда побежать и позвать на помощь, не могла вернуться в свою уютную кровать, а вокруг ледяной кристаллик за кристалликом складывались в смертельную ночь.

Да, может, я и мечтательная, романтичная девчонка, даже еще не подросток, но я способна заметить метафору, если меня тычут в нее носом. Молодая, не расцветшая девица замерзает на пороге между безопасным детством и ледяной пустыней грядущего полового созревания, слой нежной девственной кожи держит ее в плену, и тэдэ и тэпэ…

Но нет, дети из богатых семей, заключенные швейцарских интернатов, отличаются большой находчивостью. Мы все знали, что какая-то ловкая ученица несколько лет назад выкрала ключ от общежития, Самый Главный Ключ, и спрятала его под камнем у главного входа. В случае если какая-нибудь распутная мисс Гуляка Гуляккинс сбежала на тайную оргию или выскочила покурить сигаретку и обнаружила, что дверь захлопнулась, ей нужно было просто взять этот ключ, предназначенный именно для таких нехороших случаев, а потом вернуть его на место. Однако, как ни был удобен этот общий ключ, он лежал под камнем в нескольких шагах от меня, а мои ладони примерзли к ручке двери, и я никак не могла до него дотянуться.

Моя мать сказала бы: «Сейчас у тебя момент Гамлета».

В смысле, нужно как следует напрячься, чтобы решить, быть или не быть.

Если я стану вопить и кричать, пока не придет охранник, я буду унижена, пристыжена, но жива. А если замерзну до смерти, то сохраню достоинство, но… погибну. Вероятно, для будущих поколений учениц я стану фигурой, не лишенной пафоса и таинственности. Моим наследием станет новый набор строгих правил об учете каждой девочки. И история о призраке, которой мои сверстницы будут пугать друг друга после отбоя. А может, я останусь здесь в виде нагого привидения, которое будет являться им в зеркалах, за окнами, в дальних концах освещенных луной коридоров. Богатые скучающие проказницы будут вызывать мой дух, трижды повторяя перед зеркалом: «Мэдди Спенсер… Мэдди Спенсер… Мэдди Спенсер».

Тоже власть, хоть и не очень мощная.

И да, я знаю термин «диссоциация».

Как бы меня ни привлекало это мрачноватенькое готическое бессмертие, я начинаю кричать.

Я кричу:

― Помогите!

Я кричу:

― Au secours! 

Я кричу:

― Bitter, helfen sie mir! 

Падающий снег мгновенно заглушает все звуки, подавляет акустику полуночного мира, блокирует любое эхо, которое могло бы унести мой голос в темноту.

Мои руки уже стали чужими. Я видела свои босые, посиневшие ноги, но они принадлежали кому-то другому. Они стали синими, как вены Горана. В дверном стекле я видела отражение собственного лица, свой образ в рамке из морозных узоров, которые оставляло мое дыхание. Да, все мы кажемся друг другу немного странными и таинственными, но девочка, которую я увидела, не имела ко мне никакого отношения. Ее боль не была моей болью. Вот Кэтрин Эрншо, ее мертвое лицо смотрится в зимние окна «Грозового Перевала», и так далее, и тому подобное…

Вот блудная я, отражаюсь в свете то ли луны, то ли фонаря, отдираю пальцы от стальной ручки, кожа отслаивается и остается на металле, отпечатки ладоней и пальцев вьются завитками, как морозные узоры. Оставив свою сморщенную карту линий жизни, любви и сердца, эта странная девочка, за которой я наблюдала, с мрачным и решительным лицом идет за ключом на застывших, негнущихся ногах и спасает мне жизнь. Эта девочка, мне не знакомая, распахивает тяжелую дверь, и ее руки снова прилипают к ручке, срывая еще один слой хрупкой кожи. Руки незнакомки так замерзли, что даже не кровоточат. Металлический ключ так пристал к пальцам, что ей пришлось лечь с ним в постель.

Только под одеялами, покачиваясь на волнах сна, девочка оттаяла, и ее руки начали тихо истекать кровью на белые крахмальные простыни.

 

10

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Только НЕ ПОДУМАЙ, что я какая-то там мисс Блуд де Блудон. Да, я читала «Камасутру», но так и не уяснила, к чему выделывать этакие кошмарные акробатические этюды. Мое отношение к сексу можно определить как полное интеллектуальное понимание при крайне низкой оценке эстетичности. Прошу простить мне это невежественное отвращение. Хоть я и знаю, какой орган что стимулирует, как причудливо и мрачно взаимодействует фаллос с разными отверстиями, как происходит необходимый для размножения вида обмен хромосомами, пока что я не увидела в этом процессе привлекательности. Короче: бе-е-е.

Я не случайно перешла от сцены, где я и мои спутники сталкиваемся с голой великаншей, до воспоминаний, где нагая я сама и исследую свою внутреннюю и внешнюю среду без привычного прикрытия в виде одежды или стыда. В гигантской обнаженной фигуре Пшезполницы я, без сомнения, чувствую себе подобную. Я даже восхищаюсь женщиной, которая может демонстрировать себя без всякого стеснения, не задумываясь о том, как ее будут осуждать или использовать зрители. Видимо, однажды на Хэллоуин нарядившись в Симону де Бовуар, я навсегда останусь немного Симоной.

Сатира Джонатана Свифта входит в обязательную программу младших классов — даже в моей школе, — но обычно ограничивается первым томом «Путешествий Гулливера». В самых смелых и прогрессивных школах в качестве иллюстрации понятия иронии ученикам дают классическое эссе Свифта «Скромное предложение» . И лишь немногие учителя рискнули бы показать ученикам второй том мемуаров Лемюэля Гулливера о приключениях на острове Бробдингнег, где великаны ловят его и держат дома, как зверушку. Нет, гораздо безопаснее давать детям, этим бессильным, крошечным существам, историю о том, как другие малютки захватывают в плен великана, всячески помыкают им и не убивают лишь потому, что его гаргантюанский труп может разложиться и создать угрозу общественному здоровью.

Большинство детишек так и не узнает, что в королевстве Бробдингнег пикареска Свифта приобретает весьма вызывающие и откровенные черты.

Удивительно, какие сладостно непристойные кусочки можно найти в литературе из дополнительного списка книг, которые читаешь за баллы. Особенно когда сидишь все рождественские каникулы голая, одна в пустом общежитии. Во втором томе свифтовского шедевра, где гигантские обитатели Бробдингнега ловят Гулливера, путешественника представляют к королевскому двору, и тот становится вроде домашнего любимца королевы, в чрезвычайной близости к придворным дамам-великаншам. Эти дамы доставляют себе удовольствие, раздеваясь и ложась в постель, в то время как наш герой должен ходить по горам и долинам их обнаженных тел. На самом деле Скифт описывает своих современниц — аристократок, которые на расстоянии казались очаровательными, но при близком физическом контакте их тела представляли собой топкую, вонючую геенну. Наш крошечный герой, спотыкаясь, бродит по их влажной ноздреватой коже, пробирается сквозь ужасные джунгли лобковых волос, пятна воспалений, пещеры-шрамы, ямы и морщины глубиной по колено, лужи зловонного пота.

И да, я должна отметить, что пейзаж, изображенный Свифтом, очень напоминает настоящий ад. Чего стоит один вид этих аристократок, которые развалились в послеобеденной неге и ожидают, даже требуют, чтобы крошечный мужчинка довел их до пика удовольствия! Гулливер же весь находится во власти невероятного ужаса и отвращения. Он безмерно устал, но вынужден трудиться, как раб, пока гигантские женщины не будут удовлетворены. Во всей англоязычной литературе не многие пассажи могут сравниться с вышедшими из-под пера Свифта в откровенности описаний и обидной мужской грубости.

Моя мать сказала бы, что мужчины — мальчишки, взрослые, мужской пол вообще — слишком глупые, слишком понятные и слишком ленивые, чтобы стать по-настоящему талантливыми лжецами.

Да, может, я и мертвая, и довольно высокомерная, и весьма предвзятая — но я чую женоненавистничество за милю. Так что вполне вероятно, что Джонатан Свифт был жертвой детского сексуального насилия, а потом выразил свой гнев в пассивно-агрессивной фантастической прозе.

Мой отец высказал бы вам очередную бесполезную сентенцию: «Женщина живет, чтобы кормить свою киску». В смысле, все наши злоупотребления и крайности — компенсация за недополученный минимум сексуального удовлетворения.

Моя мать ответила бы, что мужчины пьют, чтобы напоить свои пенисы.

Право же, быть отпрыском бывших хиппи, бывших растаманов, бывших панков, бывших анархистов — это значит подвергаться постоянной бомбардировке грубыми банальностями.

Нет, мне еще не довелось испытать оргазм, но я читала «Мосты округа Мэдисон»  и «Цвет пурпурный» , и от Элис Уокер я узнала: если помочь женщине открыть целительную силу манипуляций с клитором, она станет твоей верной поклонницей и другом навечно.

И вот я стою перед сербской демоницей, огромной голой женщиной-торнадо, которую называют Пшезполница.

Сначала я сбрасываю второй мокасин, ставлю его на безопасном расстоянии от великанши. Стаскиваю свой школьный кардиган, складываю и аккуратно помещаю на мокасин. Расстегиваю манжеты блузки и закатываю рукава, все это время глядя на огромные волосатые ноги великанши, смотрю на небо и вижу ее щиколотки, колени, мускулистые обнаженные бедра, задираю голову и вижу бробдингнегский лобок.

Воздух взрывается резким свистом, громким, как пожарная сирена. С земли, возле самых моих ног, на меня смотрит откушенная голова Арчера.

― Эй, малая! — говорит откушенная голова. — Не знаю, что ты там задумала, но не делай этого!

Я наклоняюсь и хватаю Арчера за длинный синий ирокез. С его головой в руке, как с сумочкой, я встаю на подъем гигантской ноги.

Арчер болтается под моей рукой и говорит:

― Когда тебя едят, это жутко больно… Не делай ничего!

Я подношу его синие волосы ко рту и впиваюсь в ирокез зубами, как пират, карабкающийся по корабельным снастям, — в нож. Я лезу по густым волосам на ногах гигантского демона-Пшезполницы, взбираюсь на гору из кожистой плоти. Как Гулливер, я пересекаю сморщенную кожу ее коленей, потом поднимаюсь по бедрам, хватаясь за жесткие волосы. Бросив взгляд на далекую землю, я вижу Бабетт, Паттерсона и Леонарда. Они подняли головы и разинув рты наблюдают за моим подъемом. Если оглядеться, с высоты я вижу вдалеке перламутровый блеск спермового океана, пар над Озером Кипящей Слюны, темную тучу летучих мышей, которые вечно роятся над Рекой Крови.

Я лезу дальше: огибаю сморщенные складки больших половых губ, волочу себя, как в самом ужасном кошмаре Джонатана Свифта, сквозь вонючую чащу кудрявых и густых лобковых волос.

Надо мной зловещим карнизом нависают огромные груди. Между ними я различаю подбородок, а выше — шевелящиеся, жующие губы и одну ногу Арчера в джинсах и мотоциклетном ботинке, которая еще свисает изо рта великанши.

Несмотря на то что мои знания сугубо теоретические и приобретены за годы, проведенные с голыми друзьями семьи на французских пляжах, я в курсе, где что находится у взрослой женщины. Зацепившись за густые волосы, я нахожу колпачок клитора и умело манипулирую кожаным капюшоном, вставляю руку, чтобы найти сжавшийся орган женского удовольствия. Нащупанный вслепую, как буква из азбуки Брайля, в теплом конверте клиторального колпачка, ее клитор по размеру и форме напоминает виргинский окорок.

Отрезанная голова Арчера наблюдает за моими действиями. Облизывая губы, Арчер говорит:

― Малая, ну ты чума! — Потом ухмыляется: — Эта чудовищная сука меня всего облизала — ну и я могу не хуже!

Я вынимаю руку из теплой мясистой глубины и достаю синий чуб изо рта. Вытянув голову Арчера перед собой, я смотрю прямо в его зеленые глаза.

― Вдохни поглубже и давай!

Я запихиваю ухмыляющуюся, истекающую слюнями голову глубоко в мясистую пещеру.

Какое-то время практически ничего не происходит. Огромный рот надо мной продолжает тщательно пережевывать тело Арчера с джинсами и ботинками. Снизу наша троица — Бабетт, Паттерсон и Леонард — смотрит с отвисшими челюстями. Под кожей клиторального колпачка что-то шевелится, стонет и чавкает, как жадный зверь. Постепенно губы великанши перестают жевать, дыхание становится более медленным и глубоким. Целые акры ее кожи заливает теплый розовый свет, лицо, грудь и бедра покрывает обширный румянец. Огромное тело вздрагивает, что больше похоже на землетрясение, и я вынуждена крепче схватиться за лобковые волосы Пшезполницы, чтобы не свалиться на холмы обрезков ногтей далеко внизу.

Пираты, разбойники в масках и похищенные девицы.

Колени великанши дрожат, слабеют и подгибаются. Половые губы выпячиваются и становятся ярче от прилива крови.

Я просовываю руку в мясистый капюшон, откуда твердеющий клитор уже грозит вытолкнуть слюнявую, чавкающую голову Арчера. Хватаясь за волосы, я вытаскиваю Арчера наружу.

Весь скользкий от сока женской страсти, истекающий слюнями, Арчер шумно переводит дыхание. Его зрачки расширены, глаза косят от удовольствия. Он разевает рот. На губах пленка мерзких жидкостей, без которых у взрослых не обходится половое сношение. Арчер кричит:

― Я КОРОЛЬ ЯЩЕРИЦ!.. 

Я снова запихиваю его голову внутрь, чтобы он продолжал оральную битву с отвердевшими, распухшими клиторальными тканями.

Великанша смотрит вниз, на меня, остекленевшими от оргастического экстаза глазами. Ее голова болтается на шее, соски торчат, размером и твердостью похожие на пожарные столбики на тротуаре, такие же ярко-красные.

У ноги в синих джинсах, что еще висит изо рта Пшезполницы, у откушенной ноги Арчера виден четкий контур — бугор мужской эрекции.

Я задираю голову и встречаю расслабленную, слюнявую ухмылку великанши веселой и компетентной улыбкой. Одной рукой держась за лобковые волосы, чтобы не упасть, другой я вжимаю голову Арчера в тесный и скользкий клиторальный капюшон. Наконец я отваживаюсь отнять вторую руку и дружески машу.

― Привет, меня зовут Мэдисон! А раз мы познакомились… Вы не окажете мне крошечную услугу?

Как раз в этот момент капюшон оттягивается, из-под него выскакивает эрегированный клитор, прерывая старания Арчера, и его скользкая обалдевшая голова падает, словно ярко-синяя комета с хвостом из слюны и вагинальной смазки, катится, летит, пикирует на землю, а потом далеко внизу раздается тихий всплеск обрезков ногтей.

 

11

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Ты не подумай, что я к тебе придираюсь. Сочти мои следующие слова строго конструктивной критикой. Сначала о хорошем: ты управляешь одним из самых крупных и успешных предприятий в истории… короче, всей истории. Твоя доля рынка растет, невзирая на усилия всемогущего конкурента. Слово «ад» стало синонимом мук и страданий. Тем не менее, прости меня за прямоту, качество обслуживания клиентов у тебя ниже плинтуса.

Моя мама часто говорила: «Мэдисон наплетет вам о себе что угодно — кроме правды». В смысле, не ожидайте, что я мгновенно завалю вас откровениями касательно моего глубинного, личного «я». Если хотите, объясняйте мою сдержанность подавленным чувством стыда, но это не тот случай. Может, я и окончила всего семь классов, может, я безнадежно наивна и еще не зарабатывала себе на хлеб, но я не настолько истосковалась по вниманию, чтобы делиться с вами самым сокровенным.

Вам достаточно знать одно: я видела, как там, по другую сторону. Я мертва, и, судя по моему, пусть и ограниченному, жизненному опыту, все лучшие люди тоже. В смысле, тоже мертвы. Правда, вряд ли все, произошедшее после моего передоза, можно назвать «жизненным» опытом.

Я мертва, и меня несет по аду в ладони-лодочке гигантская демонесса. Со мной мои новые соотечественники: Леонард, Паттерсон, Арчер и Бабетт — мозг, тупой спортсмен, бунтарь и королева бала. С эргономической точки зрения путешествовать в огромной ладони чрезвычайно удобно: представьте себе сиденья первого класса «Сингапурских авиалиний» в сочетании с легкой качкой в салон-вагоне «Восточного экспресса». С этой высоты, сравнимой со вторым ярусом Эйфелевой башни или верхушкой Лондонского колеса обозрения, мы видим массу достопримечательностей — и немало низвергнутых в ад знаменитостей.

Футболист Паттерсон показывает нам Горы Дымящихся Собачьих Кучек… Болото Прогорклого Пота… луг, похожий на вересковый, а на самом деле заросший нелеченым ногтевым грибком.

Леонард объясняет, что Пшезполница ростом ровно триста локтей. Наша хозяйка-внедорожник — отпрыск ангелов, которые посмотрели вниз с небес и безумно возжелали смертных женщин. Эта история, говорит Леонард, восходит ни много ни мало к святому Фоме Аквинскому: тот еще в тринадцатом веке писал, что ангелы спустились на землю в виде инкубов — сексуально озабоченных сверхсуществ. Ангелы сделали со смертными женщинами Большую Бяку и зачали великанов вроде Пшезполницы, а сами были низвергнуты в ад и стали демонами. Прежде чем усомниться в этом дурацком сценарии, учтите, что Фомы Аквинского в Гадесе не видать, так что его догадка явно оказалась правильной.

По аналогии, когда земные мужчины воспылали страстью к ангелам в Содоме и Гоморре, сообщает Леонард, Бог устроил им неслабую взбучку. Соляные столпы по полной программе.

Да, так нечестно, но похоже, единственный бессмертный, которому можно крутить шашни со смертными, — это сам Бог.

Ой, вечно я говорю слово на букву «Б»! Привычка — вторая натура.

― Давай дальше! — говорит Паттерсон и дает Леонарду подзатыльник. — Еретик гребаный!

― Ну и язык, — фыркает Бабетт. — Может, сразу насрешь мне в уши?

Арчер машет нескольким демонам, включая крупного блондина с оленьими рогами, торчащими из головы.

― Алё! Цернуннос, чувак!

Леонард шепотом сообщает мне, что это свергнутый с трона кельтский бог оленей. То, что христианского дьявола изображают рогатым, — не что иное, как злобный выпад в адрес Цернунноса.

Арчер показывает большой палец другому демону, подальше — человекоподобному существу с головой льва, печально поедающему мертвого юриста. Арчер прикладывает руки ко рту рупором:

― Как дела, Мастема?

― Принц духов, — шепчет Леонард.

Бабетт спрашивает:

― Сколько сейчас времени? Еще четверг?

Она сидит на краю огромной ладони, скрестив руки на груди и нетерпеливо топая грязным «маноло блаником».

― Ну как это так: в аду нет вайфая!

Наш корабль, наша хозяйка Пшезполница, идет дальше. Ее черты еще освещает мягкая пост-коитальная улыбка.

С этой улыбкой может соперничать лишь улыбка Арчера, все тело которого, от синего ирокеза до черных ботинок, уже регенерировалось. Он ухмыляется так широко, что его булавка заехала чуть ли не за ухо.

Далеко внизу бредет иссохший старик. Он опирается на трость и волочит за собой длиннющую бороду. Я спрашиваю Арчера, не демон ли это.

― Он-то? — Арчер тычет в старика пальцем. — Это Чарлз Дарвин, мать его в рот!

Арчер отхаркивается, и его плевок падает, падает, падает на землю так близко, что старик его замечает и смотрит вверх. Встретившись с ним глазами, Арчер кричит:

― Эй, Чак! Все еще трудишься на Сатану?

Дарвин поднимает дряхлую, оплетенную венами руку и показывает Арчеру средний палец.

Оказывается, фундаменталисты, креационисты и прочие христиане были правы. Ах, как мне жаль, что я не могу сказать родителям: Канзас был прав. Да, эти змеедержатели и пятидесятники, сектанты, выродившиеся от близкородственных браков, оказались круче моих мамы с папой — миллиардеров и светских гуманистов. Темные силы зла действительно разбросали повсюду кости динозавров и подделали отчеты о раскопках, чтобы ввести человечество в заблуждение. Эволюция — полный вздор, в который мы безоговорочно поверили.

На горизонте на фоне пылающего оранжевого неба возникают контуры какого-то здания.

Вытянув голову, чтобы заглянуть в широкое, висящее полной луной лицо нашей удовлетворенной великанши, Леонард кричит:

― Главни стаб! Угодити! Затим!

Мне Леонард объясняет:

― Сербский. Я выучил пару слов на университетских подготовительных курсах.

Здание вдали еще частично скрыто изгибом горизонта, но постепенно, когда мы подходим ближе, разрастается в целый комплекс флигелей и сложных пристроек.

Я уже начала хвастаться, что лучшие люди давно мертвы. С тех пор как попала в ад, я увидела целую кучу известных личностей всех времен и народов. Даже сейчас, выглядывая за ладонь великанши, я указываю на крошечную фигурку внизу:

― Эй, смотрите!

Паттерсон прикрывает глаза рукой, словно отдает салют:

― Ты имеешь в виду вон того старика?

Тот старик, говорю я ему, не кто-нибудь, а Норман Мейлер.

В аду и повернуться нельзя, не пихнув локтем какую-нибудь важную птицу: Мэрилин Монро или Чингисхана, Кларенса Дэрроу или Каина. Здесь Джеймс Дин, Сьюзен Сонтаг, Ривер Феникс, Курт Кобейн… Честно говоря, список местных обитателей похож на список гостей вечеринки, на которую бы рвались оба моих родителя. Рудольф Нуриев, Джон Ф. Кеннеди, Фрэнк Синатра и Ава Гарднер, Джон Леннон и Джимми Хендрикс, Джим Моррисон и Дженис Джоплин.

Прямо вечный Вудсток какой-то. Знай мой отец про здешние возможности завести связи, тут же наглотался бы крысиного яда и бросился на самурайский меч.

Да чтобы посудачить с Айседорой Дункан, моя мама открыла бы пожарный выход и посреди полета выскочила бы из нашего самолета.

Нет, правда: тут хочешь не хочешь, а пожалеешь бедолаг, которым удалось пройти в Жемчужные Врата. Представляю себе зачуханный ВИП-лаундж в небесах — безалкогольная вечеринка с мороженым, в главных ролях Гарриет Бичер-Стоу и Махатма Ганди. Модная тусовка, ничего не скажешь.

Да, мне тринадцать, я толстая и мертвая — но я не пытаюсь это компенсировать, как неуверенные в себе гомосексуалисты, которые вечно машут портретами Микеланджело, Ноэла Кауарда и Авраама Линкольна, чтобы подкрепить свою хрупкую самооценку. Если ты умер и к тому же попал в ад, это как бы намекает, что ты облажался и совершил сразу две Великих Ошибки. Но по крайней мере я оказалась в очень, ОЧЕНЬ хорошей компании.

На руке нашей великанши мы приближаемся к комплексу зданий, которые тянутся за пределы горизонта, покрывают акры, нет, целые квадратные мили адских угодий. Эти постройки похожи на постмодернистский коллаж, смесь стилей с заметным влиянием Майкла Грейвса и И. М. Пея. Разношерстные рабочие копают ямы для фундаментов и заливают их под ребристые и волнистые здания а-ля Фрэнк Гери. Внутри периметра видны круги более старых построек, похожие на кольца древесного ствола в разрезе, причем каждое ассоциируется со стилем более ранней эпохи. Рядом с постмодерном возвышаются коробчатые стеклянные башни интернационального стиля. За ними — пошлые футуристические шпили ар деко, потом историческое возрождение викторианства, эпоха федерации, эпоха Георга и Тюдоров, китайские павильоны, тибетские дворцы, вавилонские минареты. История архитектуры, разрастающаяся в бесконечность. Ее края расширяются, покрывают пространство почти также быстро, как Великий Океан Пролитой Спермы, а древняя сердцевина гниет и разрушается.

Пшезполница уже на краю комплекса, и с высоты мы видим, что самые старые, внутренние, участки древнее этрусков, инков и вавилонян; башни и палаты сгнили и раскрошились, глина кладки превратилась в пыль.

Это место — центральная нервная система и головной офис ада.

Леонард кричит наверх:

― Овдже!

Услышав его, великанша останавливается.

От самых внешних стен комплекса к середине змеятся длиннющие очереди. Это буквально, без всякого преувеличения, мили проклятых душ. Каждая очередь ведет в свою дверь, и время от времени, когда туда заходит следующий проситель, люди ступают на шаг вперед. Леонард кричит:

― Прекид! — И добавляет: — Овдже, если можно.

Слушая эту славянскую белиберду, я спрашиваю себя, насколько она близка языку мыслей Горана. Загадочному, таинственному языку воспоминаний и снов моего возлюбленного Горана. Его родному наречию. Если совсем честно, я даже не представляю, из какой именно разоренной войной страны мой Горан родом.

Ну да, я поклялась, что не буду надеяться, но дайте девочке хоть пострадать от неразделенной любви!

Мы приближаемся к краю длинной очереди, и Леонард говорит:

― Спустати. Следеич.

Бабетт уточняет:

― А год-то хоть тот же?

Только в аду доведется пожалеть, что твои часы не показывают день, месяц и век.

Пшезполница встает на колено, наклоняется и бережно опускает нас на землю.

 

12

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Надеюсь, ты вытерпишь еще одно мое чистосердечное признание: с экзаменами и тестами у меня не очень. Честное слово, я не пытаюсь оправдываться. Я вообще ненавижу весь этот контекст игровых шоу, в котором проходит большая часть нашей жизни: а ну-ка докажи свои умственные способности и хорошую память в сидячем положении под давлением временных ограничений! У смерти есть очевидные недостатки, но зато теперь у меня появилась чрезвычайно уважительная причина не сдавать SAT ! Во всяком случае, так мне казалось.

Сейчас я сижу в маленькой комнатушке за письменным столом. Вообразите себе архетипическую белую комнату без окон, которая, по словам психоаналитиков-юнгианцев, чаще всего символизирует смерть. Ко мне наклоняется демон с кошачьими когтями и сложенными кожистыми крыльями и поправляет манжету тонометра. Манжета сжимает мое предплечье, пока на сгибе локтя не начинает пульсировать кровь. Клейкими подушечками к моей груди между пуговицами блузки прикреплены проводки кардиомонитора. Скотчем держится еще один провод, который отслеживает пульс у запястья. Другие датчики прилеплены к шее и затылку.

― Чтобы отслеживать частотные характеристики твоего голоса, — объяснил Леонард.

Оказывается, один датчик прикреплен к перстнещитовидной мышце на горле, а другой — к перстнечерпаловидной мышце на затылке, у позвонков. Когда ты говоришь, между датчиками пропускают низковольтный ток, который фиксирует любой микротремор в мышцах, управляющих гортанью, и показывает, лжешь ли ты.

У демона с кожистыми крыльями и кошачьими когтями воняет из пасти.

Все это случилось после того, как Бабетт провела нас в здание головного офиса, обойдя бесконечную очередь ожидающих. Мы пробрались через разрушенную часть фасада, еще не достроенного, но уже в руинах. Мы попали в зал ожидания, похожий на пещеру или стадион, где бесчисленные души образуют меланж, как в автотранспортной инспекции: засаленные лохмотья рядом с костюмами от Шанель и кожаными дипломатами. На всех пластиковых стульях с выемками посредине хитро запрятаны кусочки свежей жвачки — так что садились на них только те, кто успел оставить всякую надежду. На передней стене зала висела огромная доска с надписью: «Обслуживается номер 5». Дальние каменные стены и потолок казались бурыми — цвета земли, сепии, грязи, козявок из носа. Посетители стояли, ссутулившись, поникнув головами, будто у них поломаны шеи.

На каменном полу кишели легионы жирных тараканов, пирующих вездесущими шариками из поп-корна и крошками цветной глазури. Ад во многом напоминает Флориду — насекомые здесь никогда не умирают. В этой влажной жаре бессмертные тараканы вырастают крупными и мясистыми, больше похожими на мышей или белок. Бабетт посмотрела, как я цаплей прыгаю на одной ножке, чтобы не наступать на тараканов, и сказала:

― Надо нам где-то стащить тебе туфли на каблуках.

Даже Паттерсон в своих футбольных наплечниках пританцовывал, нанизывая на стальные шипы подошв все более толстый слой тараканов. Циничный Арчер скакал, звенел хромированной цепью и поскальзывался на раздавленных жуках. А вот поддельные каблуки Бабетт, пусть и на последнем издыхании, позволяли ей ходить как на ходулях, далеко от тараканьего мусора.

Обогнав нас всех и распихав локтями ожидающих, Бабетт подошла то ли к стойке, то ли к длинному столу у задней стены. Вдоль противоположного края тянулась шеренга демонов-клерков. Бабетт шлепнула на стол свою поддельную сумку и обратилась к ближайшему демону:

― Привет, Астралот!

Она достала из сумки большой шоколадный батончик, двинула его по столу и наклонилась к самой морде демона:

― Дай нам А137-Б17. Короткую анкету. Для апелляции и поиска по архивам. — Бабетт кивнула в мою сторону и добавила: — Для новенькой.

Да, Бабетт была настроена серьезно.

Воздух в приемном зале оказался таким влажным, что каждый выдох повисал перед лицом белым облачком и затуманивал мне очки. Под ногами похрустывали тараканы.

Да, так нечестно, но мама с папой всегда с радостью были готовы мне поведать о самых мрачных деталях всех видов половых актов и фетишей на свете. Другим девочкам в тринадцать лет могут купить учебный лифчик; моя мама предложила мне учебную диафрагму. Лучше бы мои родители рассказывали мне не о птичках и пчелках — а также о макании чайных пакетиков, анилингусе и позе «ножницы», — а о смерти. Вместо этого отец в лучшем случае заставлял меня пользоваться увлажняющим кремом с солнцезащитным фактором и зубной нитью. Если родители и представляли себе как-то смерть, то на самом поверхностном уровне, как морщины и седину стариков, у которых скоро кончится «срок годности». Видимо, им казалось, что если регулярно заботиться о внешности и бороться с признаками старения, смерть тебя не побеспокоит. Для моих родителей смерть была закономерным и нежелательным результатом плохого ухода за кожей. Если перестаешь пользоваться скрабами, то катишься по наклонной — и умираешь.

Только, пожалуйста, если вы еще лопаете куриные грудки без кожицы (с низким содержанием натрия, полезные для сердца), если вы все такие довольные бегаете на тренажерной дорожке, не надо делать вид, что вы смотрите на смерть реалистичнее, чем мои чокнутые предки.

И не вбивайте себе в голову, что я скучаю по жизни. Будто я и вправду жалею, что не вырасту, что из моей пи-пи не будет каждый месяц хлестать кровь, что мне не придется водить транспортное средство с двигателем внутреннего сгорания на ископаемом топливе, что я не буду смотреть тупые порнофильмы, пить пиво из кегов, тратить четыре года на то, чтобы заработать на стадионе степень бакалавра по истории искусств, что никакой мальчишка не нашпигует меня своими сперматозоидами, что мне не придется почти год таскать в себе огромного младенца. Вот елки — сарказм намеренный, — прямо истосковалась по этому Классному Времени. Нет, ничего не зелен виноград. Когда я смотрю на всю фигню, которой теперь лишена, я благодарю Бога, что обкурилась.

Ну вот, я снова сказала слово на букву «Б». О боги!

Ха, убейте меня.

Оказывается, дело о моем проклятии утеряно. Или еще не пришло. Или случайно уничтожилось. Как бы там ни было, я вынуждена начать все сначала. Меня направляют на стандартный тест с детектором лжи и делают анализ крови на наркотики.

А Бабетт не такая никчемная, как мне показалось сначала. Она обошла немало бюрократических преград и провела нашу маленькую компанию по лабиринту коридоров и офисов, подкупая низкоуровневых бюрократов шоколадными батончиками и конфетами. Человечество давно изобрело бумагу, так что в офисе ада приходится бродить по колено в утерянных записях, распотрошенных конвертах, графиках от детектора лжи, леденцах «Лайфсейверс» с ароматом сливочного масла и рома — и тараканах.

По дороге Арчер проинструктировал меня не скрещивать руки на груди, не смотреть вправо и вверх. Мол, и то и то — жесты, которые обнаруживают ложь.

Мы сдаем заполненную форму апелляции и тайком суем демону-клерку «Кит-Кэт». Бабетт желает мне удачи и обнимает, конечно, испачкав мой кардиган грязными ладонями. Бабетт, Леонард, Паттерсон и Арчер остаются ждать в приемной, а я прохожу в абсолютно белую комнату для тестов. Полиграф. Демон накачивает на моей руке манжету тонометра.

Быть может, вы вспомните этого демона по классическому голливудскому шедевру «Изгоняющий дьявола», где он вселился в девочку — избалованную, умную не по годам дочку кинозвезды. Вот вам и дежа-вю. А сейчас демон следит, не расширяются ли мои зрачки. Подключает датчики к коже, чтобы выяснить, потею ли я. Как говорит Леонард, меняется ли «проводимость кожи».

Я говорю, что мне очень понравилась сцена, где он заставил девочку — ее звали Риган — пятиться раком вниз по лестнице, изрыгая кровь. Я нервничаю и поэтому спрашиваю, есть ли у демона личный опыт вселения в людей. Снимался ли он в других фильмах? Платят ли ему за повторные показы? Кто его агент?

Не отрывая глаз от разматывающегося рулона бумаги, от колеблющихся иголочек, которые вычерчивают на белой ленте чернильные каракули, демон спрашивает:

― Вас зовут Мэдисон Спенсер?

Контрольные вопросы. Чтобы откалибровать честные ответы.

― Да.

Подкрутив на машине какой-то штырек, демон спрашивает:

― Вам действительно тринадцать лет?

Опять да.

― Вы отвергаете Сатану и все его деяния?

Легкота! Я пожимаю плечами:

― Конечно, почему бы нет?

― Пожалуйста, — журит меня демон, — отвечайте только «да» или «нет», это очень важно.

― Простите.

Демон спрашивает:

― Принимаете ли вы Господа как единственного и истинного Бога?

Снова легкота. Я отвечаю:

― Да.

― Считаете ли вы Иисуса Христа своим личным спасителем?

Не знаю, не совсем уверена, но говорю:

― Да…

Иголки пляшут по бумаге, не очень сильно, но все-таки. Возможно — точно сказать не могу — моя радужка резко сокращается.

Фраза звучит знакомо, хотя я ее явно слышала не от родителей. Демон пристально следит за волнистыми чернильными линиями.

― Являетесь ли вы или являлись когда-нибудь практикующей буддисткой?

Я спрашиваю:

― Что-что?

― Отвечайте «да» или «нет», — говорит демон.

― Что? — повторяю я. — Буддисты не попадают на небеса?

Пусть мои родители далеко не совершенны, они хотели как лучше. Я чувствую себя настоящей предательницей, отказываясь от всех идеалов, которые они так старались мне привить. Передо мной встает старая как мир дилемма: предать родителей или Бога. А я всего-то хочу ходить в нимбе и кататься на облаках. Просто хочу играть на арфе.

Тем временем демон спрашивает:

― Вы верите, что Библия — единственное истинное слово Божье?

Я отзываюсь:

― Даже дебильные куски из Левита?

Демон наклоняется надо мной:

― Честно признайтесь: жизнь начинается с зачатия?

Да, я знаю, я мертва, у меня нет тела и прочей физиологии, но я вспотела как мышь. Лицу жарко — краснею. Зубы тихо скрежещут. Кулаки крепко сжимаются, и кости с мышцами проступают под побелевшей кожей.

Я пытаюсь ответить:

― Да?..

― Вы одобряете обязательную молитву в государственных школах?

Да, я хочу на Небо — кто не хочет? — но не настолько, чтобы превратиться в полную задницу.

Что бы я ни ответила, иголочки будут скакать как сумасшедшие, реагируя либо на ложь, либо на чувство вины.

Демон спрашивает:

― Считаете ли вы половые акты между представителями одного и того же пола извращением?

― Может, вернемся к этому вопросу позже?

Демон говорит:

― Запишем как «нет».

На протяжении всей истории теологии, объяснял Леонард, религии спорили друг с другом о природе спасения: доказывается ли святость людей их благими деяниями или глубиной их веры? Попадают ли люди на небо, потому что они совершали добрые дела? Или потому что так предрешено… потому что они изначально добрые? Впрочем, эти процедуры, по словам Леонарда, устарели. Теперь используются все достижения криминалистики: проверка полиграфом, психофизиологическое обнаружение обмана, стресс-анализ речевых паттернов. Нужно даже сдавать анализы волос и мочи, потому что на небесах с недавнего времени политика нулевой толерантности к злоупотреблению наркотиками и алкоголем.

Я тайком сую руки в карманы юбки-шортов и скрещиваю пальцы.

Демон спрашивает:

― Главенствует ли человек над всеми земными растениями и животными?

Со скрещенными пальцами я говорю:

― Да…

― Вы одобряете, — говорит демон, — брак между представителями разных рас?

И тут же:

― Должен ли существовать сионистский Израиль?

Каждый новый вопрос приводит меня в замешательство. Даже скрещенные пальцы не помогают. Парадокс: неужели Бог расист, гомофоб, ярый антисемит? Или он проверяет на вшивость меня?

Демон спрашивает:

― Следует ли позволять женщинам занимать государственные посты? Владеть недвижимостью? Водить транспортные средства?

Время от времени он наклоняется к полиграфу и помечает что-то фломастером на разматывающейся бумаге с графиками.

Мы пришли сюда, в головной офис ада, потому что я захотела подать апелляцию. Если уж осужденные убийцы десятилетиями откладывают смертную казнь, требуя доступа к юридическим библиотекам и предоставления бесплатных государственных адвокатов, если даже они записывают тупыми мелками и огрызками карандашей изложение дела и аргументы, с моей стороны будет только справедливо оспорить свой собственный вечный приговор.

Таким же тоном, как кассир супермаркета: «Наличными или по карточке?» — или «Макдоналдса»: «Картошечку фри не желаете?», — демон спрашивает:

― А вы девственница?

С последнего Рождества, когда я примерзла к двери общежития и содрала верхний слой кожи, мои руки еще не полностью зажили. Линии, перечеркивающие мои ладони, линия жизни и линия любви, почти стерлись. Отпечатки пальцев совсем слабые, а новая кожа слишком туго натянута и очень чувствительна. Мне больно скрещивать пальцы в карманах. И все-таки я сижу и предаю своих родителей, предаю свой пол и политические убеждения, предаю себя, чтобы вложить в уши какому-то скучающему демону то, что он хочет услышать. Если кто-то заслуживает вечности в аду, так это я.

Демон спрашивает:

― Вы поддерживаете богопротивные исследования стволовых клеток?

― Стволовых, — поправляю я.

Демон спрашивает:

― Омрачает ли самоубийство при помощи врача прекрасный Лик Божий?

Демон спрашивает:

― Вы признаете очевидную истинность Разумного замысла?

Иглы записывают удары моего сердца, частоту вдохов-выдохов, кровяное давление, а демон ждет и наблюдает, как меня собирается предать мое собственное тело.

― Вы знакомы с агентством «Уильям Моррис»?

Мои руки невольно расслабляются, ладони раскрываются, я перестаю лгать.

― Что? Да!

Демон поднимает глаза от прибора и улыбается:

― Они представляют меня в Голливуде.

 

13

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Только не думай, что я так уж соскучилась по дому, но в последнее время я часто вспоминаю родных. Это вовсе не связано с моим отношением к тебе или к тому, как в аду офигительно. Просто я немного заностальгировала.

На мой последний день рождения родители объявили, что мы едем в Лос-Анджелес, где мама будет вручать призы на какой-то церемонии. Мама сказала своей личной ассистентке купить как минимум тысячу миллионов позолоченных конвертов с белыми картонками внутри. Всю прошлую неделю мама только и делала, что тренировалась разрывать эти конверты, вынимать карточки и говорить: «Награда Академии за лучший игровой фильм досталась…» Чтобы приучить себя не смеяться, мама попросила меня писать на карточках названия вроде «Смоки и Бандит-2», «Пила-4» и «Английский пациент-3».

Мы сидим в лимузине, нас везут из аэропорта в какой-то отель в Беверли-Хиллз. Я на откидном сиденье лицом к маме, чтобы она не видела, что я пишу. Я передаю карточки ее ассистентке, та засовывает их в конверт, заклеивает золотой фольгой и вручает маме.

Мы едем не в «Беверли Уилшир»: это там я пыталась смыть в унитаз трупик котенка, моего бедного Тиграстика, и сантехнику пришлось прочищать половину туалетов в отеле. И не в наш дом в Брентвуде, потому что, как сказала мама, за семьдесят два часа мы с Гораном засвинячим все вокруг.

На одной карточке я пишу: «Месть Поросенка Порки». На второй — «Только не до плеч». Пока я вывожу буквы: «Кошмар на улице Вязов: Фредди мертв», я спрашиваю маму, куда она положила мою розовую блузку со сборкой спереди.

Разрывая конверт, мама говорит:

― У себя в шкафу в Палм-Спрингс смотрела?

Отца с нами в машине нету. Он остался руководить работой над нашим реактивным самолетом. Не знаю, шутка ли это, и даже гадать не буду, но говорят, что отец перепланировал весь интерьер нашего «лира». Теперь там будет органический кирпич с распиленными вручную балками, а полы обязательно сосновые и с узелками. Все материалы произведены амишами без вреда для экологии. Да-да, и все это вставлено в реактивный самолет.

Чтобы чем-то прикрыть полы, отец собрал прошлогодние мамины наряды от Версаче и Дольче, отвез тибетским ковроплетам и назвал это «вторичной переработкой».

В общем, будет у нас самолет с бутафорскими каминами и люстрами из оленьих рогов. И кашпо из макраме. Конечно, это только показушный внешний слой, но при взлете вся махина будет съедать дневную выработку динозаврового сока Кувейта.

Добро пожаловать к началу очередного славного медиацикла. Вся эта шумиха — лишь ради обложки «Архитекчурал дайджест».

Сидя напротив меня, мама разрывает конверт и говорит:

― В этом году награда Академии за лучшую картину вручается…

Она достает карточку и прыскает со смеху:

― Мэдди, бессовестная!

Мама показывает карточку Эмили, Аманде, Элли, Дафне или как там еще зовут ее ассистентку на этой неделе. На карточке написано: «Пианино-2: Атака пальца». Эмили-Одри-Дафна шутку не понимает.

Зато наш семейный «приус» такой маленький, что меня с Гораном не возьмут на церемонию награждения. Пока мама будет стоять на сцене, стараясь не порезать пальцы бумагой и не рассмеяться, и вручать «Оскара» какому-нибудь заклятому врагу, Горан будет играть роль моего бебиситтера в отеле. Ах, не бейся так, мое сердечко! Строго говоря, знания английского Горана не хватит, даже чтобы заказать платную порнографию по телику, так что это я буду его бебиситтером. В любом случае нас обязали смотреть всю церемонию, чтобы мы потом сказали маме, стоит ли ей ввязываться в это дело на следующий год.

Вот почему мне понадобилась розовая блузка — произвести впечатление на Горана. Я загружаю мамин ноутбук, нажимаю Ctrl, Alt и S, чтобы через камеры наблюдения заглянуть в свою комнату в Палм-Спрингс. Я перехожу к камерам в Берлине и проверяю комнату там.

― Посмотри в Женеве, — говорит мама. — Скажи, чтобы сомалийская горничная отправила ее тебе «Федексом».

Я нажимаю Ctrl+Alt+G. Потом Ctrl+Alt+B. Проверяю Женеву. Берлин. Афины. Сингапур.

Если честно, Горан — самая очевидная причина, по которой нас обоих не берут на этот «Оскар». Слишком уж велик риск, что когда камеры приблизятся к нашим сиденьям и покажут детей Спенсеров, Горан будет зевать, ковырять в носу или храпеть, развалившись на алом бархате, и с его чувственных полных губ будет стекать струйка слюны. Конечно, после драки кулаками не машут, но кто бы там ни искал кандидатов на усыновление, за Горана его наверняка уволили.

Мои родители финансируют благотворительный фонд, который оплачивает целый миллиард пиарщиков — ну а эти пиарщики в каждом пресс-релизе воспевают их щедрость. Может, отец и пожертвует тысячу долларов на строительство в Пакистане школы из шлакобетона, зато потом потратит еще полмиллиона, чтобы снять о школе документальный фильм, провести пресс-конференции и банкеты для журналистов и показать всему миру, что он сделал. А Горан с первой фотосъемки всех разочаровал. Он не проливал перед камерами слезы счастья, не называл своих новых опекунов ласковей, чем «мистер и миссис Спенсер».

Мы все видели рекламу, где кошка или собака носом зарывается в миску с сухим кормом — ур-р, как вкусно! — хотя на самом деле бедное животное просто заморили голодом. Ну так вот, тот же принцип должен был подсказать Горану, что нужно сиять гордой улыбкой в своих новых шмотках от Ральфа Лорена, Келвина Кляйна или кого там еще мои родители сейчас рекламируют. Горану следовало пожирать какой-нибудь гуманно выращенный деликатес из тофу, запивая его спонсорским спортивным напитком, причем держать бутылку так, чтобы хорошо была видна этикетка. Да, непросто для сироты, обожженного войной, но я помню детей из Непала, Бангладеш или с Гаити, которых раньше усыновляли и удочеряли мои родители. Будучи не больше четырех лет от роду, они ухитрялись одновременно демонстрировать щедрость усыновителей, детский «Гэп», свежие фиги, начиненные хаггисом из безболезненно убитых овечек и куминовым айоли — да еще и постоянно упоминали мамин фильм, готовящийся к показу.

Например, однажды у меня была сестра минут на пять — мои мама с папой спасли ее из калькуттского борделя. Так вот, как только она чувствовала приближение камеры, то обнимала свои новые кроссовки «Найк» и кукол Барби и плакала такими реалистичными и фотогеничными слезами радости, что по сравнению с ней Джулия Роберте выглядела лентяйкой.

А Горан отпивает витаминизированный и подслащенный кукурузным сиропом энергетический напиток и морщится, как от боли. Горан отказывается играть в эту игру. Он просто хмуро смотрит на меня, как, впрочем, и на остальных. Когда в меня впивается его мрачный, ненавидящий взгляд, клянусь, я чувствую себя Джен Эйр, на которую смотрит мистер Рочестер. Я Ребекка де Винтер под холодным изучающим взглядом мужа Максима. Всю жизнь меня баловали и обхаживали прислуга, ассистенты и прикормленные родителями журналисты, и теперь я нахожу полное ненависти презрение Горана совершенно неотразимым.

Ну а еще мы не едем на «Оскар», потому что я гигантский жиртрест. Моя мама никогда в этом не признается — ну разве только в интервью «Вэнити фэйр».

Шофер увозит нас с мамой в отель, Горан остается на взлетной полосе, где отец будет объяснять ему, что это сюрреалистически остроумно — декорировать самолет космического века стоимостью во многие миллионы долларов под плетеную юрту семьи пещерных людей из каменного века. Мой отец будет нудеть про мультивалентность, благодаря которой идея создания эрзац-избушки из грязи покажется умной и ироничной образованным и посвященным интеллектуалам и в то же время искренней и экологически продвинутой — юным поклонникам фильмов моей мамы.

И вообще: может, я и мечтательная дурочка, но я в курсе, что такое «мультивалентность». Ну почти.

Я нажимаю на ноутбуке Ctrl+Alt+J, чтобы подсмотреть, что происходит внутри самолета. Мой отец пытается ознакомить Горана с идеями Маршалла Маклюэна , а Горан мрачно глядит в камеру, хмурится с экрана компьютера прямо на меня.

Совершенно случайно, учтите, всего один разик — клянусь, я не мисс Нимфоманка де Нимфомано — я нажала Ctrl+Alt+T и подсмотрела, как голый Горан моется в душе. Не то чтобы я подсматривала специально, но я заметила, что у него уже есть волосы… там.

Чтобы вам стало понятнее, почему я так тащусь по Горану, Горану с припухшими губами и ледяным взглядом, вспомните: моя первая в жизни фотография появилась на обложке журнала «Пипл». Я никогда не была зеркалом успеха моих родителей, потому что воспринимала роскошь как данность. С самого рождения мир уже меня боготворил. В крайнем случае родители считали меня сувениром из своей молодости, вроде наркотиков или музыки в стиле гранж.

А вот приемные дети — это символ родительского трудолюбия, награда за все годы стараний. Вытаскиваешь изголодавшийся скелет из какой-нибудь грязной ямы в Эфиопии, привозишь его сюда на реактивном самолете и подаешь ему тарелочку с датским сыром из гуманно выдоенного молока в безглютеновых цельнозерновых тарталетках — вот он-то наверняка даст себе труд тебя поблагодарить. Ребенок, ожидаемая продолжительность жизни которого стремилась к нулю (да что там, в небе уже истекали слюной стервятники), конечно, очень обрадуется дебильному домашнему утреннику в Ист-Хэмптоне с приглашенной Барбарой Стрейзанд.

Впрочем, можете меня не слушать, я мертвая. Я мертвая избалованная девчонка. Будь я на самом деле вся из себя такая умная, не умерла бы. И все-таки, если вам интересно мое мнение, большинство заводит детей, когда спадает их собственный энтузиазм по отношению к жизни. Ребенок позволяет нам снова пережить радостное возбуждение, которое мы когда-то чувствовали из-за… да из-за всего. А через поколение наш энтузиазм подпитывают внуки. Воспроизводство — этакая инъекция омоложения, которая не дает людям утратить любовь к жизни.

У моих же родителей сначала появилась я, пресыщенная и циничная, потом целая вереница противных приемышей, и наконец — скучающий злюка Горан. Прямо закон понижения нормы прибыли.

Мой отец сказал бы вам: «Каждая аудитория заслуживает того представления, которое хочет получить». В смысле, если бы я больше их ценила, они бы казались мне лучшими родителями. В более широком масштабе: если бы я выказывала немного больше благодарности и радовалась, что живу, сама жизнь казалась бы мне лучше.

Может, потому бедняки благодарят за мерзкую тушенку с тунцом до того, как ее съели.

Если живых преследуют мертвые, то мертвых преследуют их собственные ошибки. Может, если бы я не была такая оторви да брось, мои мама с папой не пытались бы удовлетворить свои эмоциональные потребности, загоняя к себе толпы бездомных детей.

Когда шофер привозит нас в отель и швейцар подходит к двери машины, я нажимаю Ctrl+Alt+B, чтобы проверить шкаф у себя в Барселоне — и вот она, моя пропавшая розовая блузка! Я шлю мгновенное сообщение сомалийской горничной: как отправить блузку по срочной почте, чтобы она успела к оргии с Гораном. Я чуть не сказала «Спасибо», только забыла, как это будет по-сомалийски.

И да, я знаю слово «оргия». Я вообще знаю целую кучу слов, особенно для мертвой тринадцатилетней толстушки. Хотя и не так много, как мне кажется.

Мама разрывает очередной конверт и говорит:

― И победителем становится…

 

14

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Я знаю, что ты думаешь: для тебя я просто избалованная богачка, которая ни дня в жизни не проработала. А я, между прочим, только что устроилась с полной занятостью! На самую настоящую работу. Заработаюсь до смерти (прости за ужасный каламбур, хи-хи). Дальше пойдут всякие обрывки прозы; можешь их считать импрессионистическим описанием обычного дня моей послежизни.

Насколько я поняла, в аду можно выбрать одну карьеру из двух. Первый вариант: работать на один из интернет-сайтов, которые, как все думают, хостятся в России или Бирме. Там еще голые мужчины и женщины смотрят в камеру остекленевшим взглядом, облизывают пальцы и засовывают в свои бритые по-по или пи-пи пластмассовые модели самолетов или кормовые бананы. Ну или фальшиво улыбаются и потягивают из бокалов-флейт собственную мочу. (Видите ли, на долю ада приходится около восьмидесяти пяти процентов порноконтента.) Или демоны растягивают на стене какую-нибудь старую, замызганную простыню, бросают на землю пенопластовый матрац, и ты должна по нему кататься, вставлять в себя всякую дрянь и отвечать в веб-чате на реплики живых извращенцев со всего мира.

Если честно, я не настолько страдаю от недостатка внимания. Я не из тех неблагополучных полуподростков, которые готовы ходить в футболках с надписью: «Спросите, как меня изнасиловали» или «Готова рассказать о своем алкоголизме».

Маленькая грязная тайна ада в том, что демоны следят за всем, что ты делаешь. Если ты дышишь их воздухом, если бездельничаешь, сильные мира сего выставят тебе счет. Да, так нечестно, но демоны требуют плату за проживание. Счетчик все тикает и тикает, годы дополнительных пыток растут — это если верить Бабетт, которая, как выясняется, работала клерком, пока ей не пришлось взять отгул по причине временной нетрудоспособности, вызванной стрессом, и немного отдохнуть в клетке.

Бабетт говорит, что большинство людей осуждены всего на пару эонов, но мотают дополнительный срок просто потому, что занимают место в аду. Это как выйти за предел лимита на кредитке или случайно залететь на собственном самолете во французское пространство: как только пересечешь границу, часы начинают тикать. И однажды тебе на голову свалится огромный счет.

Драгоценные камни и наличные деньги здесь не имеют цены. Валюта — это сладости, а арахис в зефире принимают в оплату любых взяток и долгов. Адский эквивалент пенни — шарики из поп-корна, куски черной лакрицы, «восковые губки» (такие красные желатинки). Их не ценят и выбрасывают горстями.

Зря я вам, наверное, это говорю, потому что рынок труда и так переполнен… И все-таки, если вам хоть немного хочется зарабатывать на насущные шоколадки — выбирайте себе профессию.

Хотя вы, конечно, не умрете. Только не вы, после стольких-то антиоксидантов и пробежек вокруг бассейна. Ха!

Но на случай если вы все-таки не захотите целую вечность ставить себе клизмы на каком-то порнушном сайте под маслеными взглядами миллионов мужчинок с серьезными проблемами в интимной сфере, единственная альтернатива для большинства обитателей ада — это телемаркетинг. Да-да: вы сидите бок о бок с такими же обреченными сотрудниками колл-центра и говорите в микрофон с наушниками. Ваши рабочие места тянутся от горизонта до горизонта.

Темные силы рассчитывают, у кого на земле прямо сейчас начинается ужин, и компьютер автоматически набирает эти номера, чтобы я отрывала людей от еды. Я в принципе не должна ничего продавать, просто спрашиваю, не найдется ли у вас пара секунд для участия в маркетинговом исследовании по выявлению потребительских предпочтений жевательной резинки. Или средств для полоскания рта. Или кондиционеров для белья. Я надеваю гарнитуру и работаю по схеме возможных ответов. А самое главное — я говорю с настоящими живыми людьми, совсем как вы. Они живут, дышат и понятия не имеют, что я мертва и звоню им из послежизни. Уж поверьте, почти все, кто занимается телемаркетингом, — мертвые, как я. Как и практически все порномодели Интернета.

Да, это не операции на мозге и не налоговые законы, но все равно такая работа лучше, чем совать себе в пи-пи мелки, чтобы потом на каком-нибудь сайте написали: «Сумащедчая девченка-нимфетка самоудовлетворяеться школьными штуками» .

Система автонабора соединяет меня с очередным живым, и я говорю:

― Мы проводим маркетинговые исследования, чтобы лучше удовлетворять запросы потребителей жевательной резинки в вашем районе. У вас найдется минутка ответить на пару вопросов?

Если живой кладет трубку, компьютер набирает новый номер. Если живой отвечает на мой вопрос, схема указывает мне, что спрашивать дальше. У каждого из нас заламинированный список вопросов, такой длинный, что и посчитать нельзя, сколько их. Цель в том, чтобы навязываться респонденту и умолять его ответить на «еще один вопросик, пожалуйста»… Пока тот, кто собирался поужинать, не выйдет из себя и его настроение и еда не окажутся безнадежно испорчены.

Когда вы умерли и попали в ад, у вас есть выбор: или делать что-то тривиальное, но напускать на себя важный вид — например, проводить маркетинговые исследования об использовании скрепок для бумаги, — или заниматься чем-то серьезным в тривиальной манере — например, напускать на себя скучающий и рассеянный вид, накладывая себе какашку в хрустальную мисочку и поедая ее серебряной ложечкой. «Ее» — это какашку, не мисочку.

Если бы вы спросили моего папу о выборе профессии, он бы сказал вам: главное — не идти навстречу сердечным приступам. В смысле, нужно экономить силы и не забывать расслабляться. Ни одна работа не бывает навсегда, так что расслабься и получай удовольствие.

Памятуя об этом, я позволяю себе отвлечься. Пока голодные живые пытаются увильнуть от моего опроса, хотят сбежать к остывающему жаркому, я спрашиваю себя: вела бы мама себя по-другому, если бы знала, что мне осталось жить меньше сорока восьми часов? Если бы она подозревала, что я скоро погибну, она по-прежнему подарила бы мне на день рождения этот позорный пакет сувениров со всяким люксовым дерьмом? Или все-таки настоящий подарок?

Расспрашивая голодных людей о том, какую зубную нить они предпочитают, я вспоминаю: когда я была совсем маленькая, я думала, что США будут и дальше добавлять к себе штаты, пришивать все новые и новые звездочки к флагу, пока не завладеют всем миром. В смысле, почему только пятьдесят? Зачем останавливаться на Гавайях? Мне казалось естественным, что Япония и Африка в конце концов тоже окажутся среди звезд нашего флага. В прошлом мы столкнули с дороги надоедливых навахо и ирокезов — и завели калифорнийцев и техасцев. То же самое можно сделать с Израилем и Бельгией и наконец достичь мира во всем мире. Когда ты ребенок, кажется, что когда вырастешь — станешь высоким мужиком или грудастой теткой, — все твои проблемы решатся. Моя мама в этом смысле так и не выросла: вечно покупает новые дома в разных городах. И так же папа: пытается найти детей, которые бы его ценили, во всяких страшных дырах вроде Дарфура или Батон-Ружа.

Беда в том, что проблемные дети спасенными оставаться не хотят. Братец из Руанды, которого я знала часа два, сбежал с моей кредиткой. Сестрица из Бутана за день приучилась глотать ксанакс, услужливо предоставленный матерью — и быстро стала наркоманкой. Всякая радость недолговечна. Даже наши дома в Гамбурге, Лондоне и Маниле пустуют — легкая добыча взломщиков, ураганов и пыли.

А Горан… Что ж, судя по тому, чем окончилось это усыновление, трудно назвать его спасение Великим Успехом.

Да, я замечаю ошибки в рассуждениях родителей, но если я такая вся из себя талантливая и одаренная, почему я прочитала из всех писателей только Эмили Бронте, Дафну Дюморье и Джуди Блум ? Почему я раз двести проглотила «Эмбер»? Серьезно, если бы я была супер-пупер-умная, я была бы живой и стройной, а моя история выглядела бы как эпический роман, отдающий дань уважения Марселю Прусту.

Однако я сижу в аудиогарнитуре и расспрашиваю очередную живую дуру, какого цвета должны быть ватные подушечки, чтобы подойти к цветовой гамме ее ванного интерьера. Я прошу ее оценить разные оттенки блеска для губ по десятибалльной шкале: теплый мед, шафрановый бриз, океанская мята, лимонное сияние, голубой сапфир, кремовая роза, терпкий янтарь… и хреноклюква.

Насчет моей проверки на детекторе лжи Бабетт говорит, что пока можно не напрягаться. Сведение результатов может занять целую вечность. Пока не пришел ответ, говорит она, главное — не делать резких движений и спокойно сидеть на телефоне.

За несколько столов от меня Леонард расспрашивает кого-то о туалетной бумаге. Рядом с ним сидит Паттерсон в футбольной форме, интересуется чьим-то мнением о средстве от комаров. Чуть дальше Арчер прижимает наушники к щеке, чтобы не испортить синий ирокез, и проводит опрос общественного мнения по поводу кандидатов на какой-то политический пост.

Если верить Бабетт, в аду оказываются девяносто восемь целых три десятых процента юристов — а фермеров всего двадцать три. Прямой дорогой в ад идут сорок пять процентов магазинных продавцов и восемьдесят пять процентов программистов. Может, какое-то незначительное количество политиков и возносится на небеса, но со статистической точки зрения в геенну огненную падают все сто процентов. То же можно сказать о журналистах и о рыжих. Все, кто ниже пяти футов одного дюйма, чаще попадают в ад. И все, у кого индекс массы тела выше 0,0012. Бабетт выпаливает цифру за цифрой, и я уже готова поклясться, что она аутистка. Оказывается, когда-то она обрабатывала бумаги поступающих душ. А теперь Бабетт может сказать, что в аду в три раза больше блондинок, чем брюнеток. Люди, которые учились после школы хотя бы два года, почти в шесть раз чаще оказываются проклятыми. Как и те, чей годовой доход составляет больше семизначного числа.

Я прикидываю, что вероятность навечно воссоединиться с мамой и папой составляет процентов сто шестьдесят пять, не меньше.

И нет, я понятия не имею, какой вкус у хрено-клюквы.

В наушниках трещит голос какой-то старушки. Она нудит о вкусе жевательной резинки под названием «Буковый орешек», и я уверена, что даже через телефон слышу вонь мочи ее девятисот кошек. Старческое дыхание, влажное, с электрическим треском, сипит и хрипит в старом горле. Она шепелявит плохо подогнанными протезами, кричит, потому что почти оглохла от старости, и отвечает на большее количество вопросов, чем все, кому я звонила. Мы уже на двенадцатом уровне, четвертой теме, семнадцатом вопросе: зубочистки с ароматом.

Я спрашиваю: могла бы она купить зубочистки, искусственно обработанные так, чтобы иметь привкус шоколада? А говядины? А яблок? Потом я осознаю, как бесконечно одиноко должно быть этой старушке. Наверное, я единственный человек, с которым она общалась за весь день, и она позволяет мясному хлебу или рисовому пудингу разлагаться прямо у себя под носом, потому что больше изголодалась не по еде, а по общению.

Даже если работаешь в телемаркетинге, не показывай, что тебе это так уж нравится. Если не будешь выглядеть несчастной, демоны посадят тебя рядом с любителем посвистеть. А потом — с любителем попукать.

Из ответов на вопросы, которые я уже задала, я знаю, что старушке восемьдесят семь лет. Она живет одна, далеко от соседей. У нее трое взрослых детей, которые живут больше чем в пятистах милях от нее. Она смотрит телевизор семь часов в день, а за последний месяц прочитала четырнадцать женских романов.

Просто чтоб вы знали: прежде чем решите заняться телемаркетингом вместо интернет-порнухи, учтите, что мерзкие Извраты Извраткинсы, которые одной рукой шлют вам эсэмэски, а другой самоудовлетворяются — эти по крайней мере не разобьют вам сердце.

В отличие от патологически одиноких стариков и калек, которым вы будете задавать вопросы о средстве для мытья бокалов.

Слушая эту грустную старушку, я очень хочу утешить ее, сказать, что смерть не так уж плоха. Даже если Библия права и легче всунуть блюдо в игольное ушко, чем попасть в царство небесное, в аду не так уж плохо. Конечно, тебе угрожают демоны, да и пейзаж отвратный, но можно завести новые знакомства. По коду 410 я вижу, что она живет в Балтиморе, так что даже если она умрет и сразу попадет в ад, где ее немедленно расчленят и слопают Пшезполница или Ям Кимил, ее не постигнет большой культурный шок. Может, она и разницы не заметит. Ну, сначала.

Еще я очень хочу сказать ей, что если она любит читать, то ей очень понравится быть мертвой. Читать почти все книги — абсолютно то же самое, что быть трупом. Там все такое… завершенное. Да, Джен Эйр — вечная героиня без возраста, но сколько раз ни читаешь эту проклятую книгу, Джен всегда выходит замуж за уродливого и покалеченного огнем мистера Рочестера. Она никогда не поступит в Сорбонну, чтобы получить степень магистра по французской керамике. Она не откроет в Гринвич-Виллидж Нью-Йорка дорогое бистро. Перечитывайте Бронте сколько угодно, но Джен Эйр никогда не пойдет на операцию по смене пола и не выучится на суперкрутого убийцу-ниндзя. Очень печально, очень глупо, что она считает себя реальной. Джен всего лишь чернила на бумаге, но честно и искренне верит, что она живой человек. Думает, что у нее есть свобода воли.

Я слушаю, как восьмидесятисемилетняя старушка жалуется на свои болячки, и очень хочу посоветовать ей взять и умереть. Отбросить коньки, и все. Забыть про зубочистки. Перестать жевать резинку. Больно не будет, честное слово.

Вообще-то смерть весьма улучшает самочувствие. Возьмите меня, хочется сказать: мне всего тринадцать, а смерть — это чуть ли не самое лучшее, что когда-либо со мной произошло.

Только пусть заранее наденет практичную обувь темного цвета на низком ходу.

Слышу чей-то голос:

― На вот.

Рядом стоит Бабетт со своей сумкой-подделкой, в короткой юбке и с грудями. В одной руке у нее пара туфель на шпильках.

― Взяла у Дианы Врилэнд. Надеюсь, твой размер.

Она кладет их мне на колени.

Старушка из Балтимора все еще всхлипывает.

Туфли из тонкой блестящей серебристой кожи, с ремешками на щиколотках и пряжками со стразами. Шпильки-стилетто такие высокие, что мне больше не придется ходить по тараканам. Я никогда таких не носила, потому что выглядела бы старше, а значит, моя мама казалась бы более старой. Идиотские туфли. Глупые, неудобные, непрактичные и слишком официальные. И ужасно, ужасно взрослые.

Под чириканье старушки я сбрасываю мокасины и просовываю стопы под ремешки туфель.

Да, я прекрасно осознаю все причины, по которым надо вежливо, но твердо отказаться от этих туфель… но они КЛАССНЫЕ. И мне как раз.

 

15

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Надеюсь, это прозвучит не слишком путано, но с теперешнего момента я отказываюсь отказываться от всякой надежды. Честное слово, надоело мне сдаваться. Не мое это — превратиться на весь остаток вечности в отчаявшуюся развалину без всяких стремлений, которая валяется, как кататоник, в собственном дерьме на холодном каменном полу. Наверное, проект исследования человеческого генома когда-нибудь обнаружит у меня какой-то рецессивный ген оптимизма, потому что, несмотря на все усилия, я по-прежнему не могу наскрести и пары дней безнадеги. Ученые назовут это синдромом Поллианны, а я бы сказала, что это хроническая погоня за радугой.

Почему я так легко сошлась с Гораном? Ему так и не дали стать ребенком, а мне запрещали расти.

За день до вручения «Оскара» мама повезла меня в дневной спа в «Уилшире», чтобы мы могли немного побаловать себя в промышленных масштабах и побыть вместе как мама и дочка. Пока нас укутывали в одинаковые пушистые белые халаты, делали блики в волосах и мазали лица сонорской глиной, мама рассказывала мне, что Горан вырос в одном из детских приютов за железным занавесом, где младенцы лежат без ухода и ласк в палатах, похожих на пещеры, пока не становятся настолько взрослыми, чтобы голосовать за правящий режим. Или идти в армию.

Там, в дневном спа, пока лаосские массажистки, стоя на коленях, спиливали ороговевшую кожу с наших стоп, мама рассказала мне, что младенцам нужен некий минимум физических прикосновений, чтобы у них развилось чувство эмпатии и связь с другими людьми. Иначе из ребенка вырастет социопат, лишенный совести и способности любить.

Мы меняем свои акриловые ногти на руках и ногах. Это не ради паблисити, а скорее политический жест. Одно из сильнейших политических убеждений моей мамы — если люди так отчаянно стремятся в США, вброд переходят Рио-Гранде, подвергают свою жизнь огромному риску просто ради того, чтобы готовить нам салат или укладывать нам волосы, что ж, не надо им мешать. Целые нации рады мыть нам полы на кухне, говорит она, и запрещать им это делать — нарушение основных прав человека.

Моя мама занимает очень твердую позицию. Мы в гуще политических и экономических беженцев, которые стремятся соскребать, депилировать и выщипывать наши несовершенства.

После травяных клизм и электролиза даже пытки ада меня почти не ужасают. И все-таки удивительно: эти несчастные отбросы общества в диких количествах убегают от политических репрессий и пыток в своих странах, а потом готовы, нет, рады подвергать таким же самым пыткам правящие классы в Америке.

В представлении моей мамы омертвевшие чешуйки кожи — возможность трудоустройства для какого-нибудь иммигранта. Плюс причинение ей боли дает иммигранту шанс избавиться от накопленной злости и достичь катарсиса.

Ее потрескавшиеся губы и посекшиеся волосы — ступеньки чьей-то лестницы от бедности к социоэкономическому благоденствию. Моя мать, приближаясь к среднему возрасту со всеми его атрибутами, включая целлюлит и грубую кожу на локтях, стала двигателем экономики. Она генерирует миллионы долларов, которые передадут в Эквадор на пропитание семьи и лекарство от холеры. Если вдруг она «себя распустит», погибнут как минимум десятки тысяч.

Нет, я заметила, как упорно мои родители сваливают холодность Горана на кого угодно, кроме себя. Они решили, что если Горан их не любит, это ясно показывает: душевная травма не позволяет ему любить вообще никого.

В спа над нами роятся стилисты и художники, хуже страшнейших гарпий ада. Они нашептывают сплетни из самых-пресамых информированных источников. Хоть из Дакоты вышла прелестная девочка, родилась-то она с мужскими гениталиями. Мамина личная ассистентка — Черри, Надин, Ульрика или как там ее — блеет: мол, Кэмерон такая глупая, что купила таблетку для аварийной контрацепции и, вместо того чтобы проглотить ее, засунула себе в пи-пи.

По словам моей мамы, границы между странами должны быть настолько пористыми, чтобы доходы распределялись равномерно и все люди независимо от расы, религии и происхождения могли приобретать ее фильмы. Согласно ее благородной эгалитарной философии, нельзя лишать людей возможности покупать билеты на ее фильмы. И чистить ей поры. Мама утверждает, что ни Африка, ни Индийский субконтинент никогда не достигнут технологического и культурного равенства с западным миром, пока плотность DVD-плейеров на душу населения не сделает их крупными потребителями ее кинематографической продукции. Причем она подразумевает именно настоящую продукцию, которая продается в студийной упаковке, а не низкокачественный контрафакт с черного рынка, гонорары с которого идут наркобаронам и торговцам детским сексом.

Моя мама проповедует собравшимся журналистам и стилистам: если какие-то аборигены или примитивные племена еще не радуются ее актерской игре, то лишь потому, что эти народы пока находятся под пятой злобных фундаменталистских религий. Они уже начинают ценить ее фильмы, но очевидно, что им это запрещают всякие демонические имамы, патриархальные аятоллы или деревенские знахари.

Мама собирает у своей белой махровой полы педикюрш и прочих специалистов по эстетике, а потом читает им речь: мол, они не просто ухаживают за актрисой, чтобы та продала подороже свой фильм. Нет, все мы — команда, моя мама и ее стилисты, массажистки и маникюрши; все мы занимаемся тем, что возвышаем людское сознание смелыми кинематографическими сюжетами, которые, по сути, демонстрируют возможность достижения истинного равенства, и тэдэ и тэпэ… А ведь иначе все бы ходили беременными, жрущими грязь, генитально изувеченными жертвами тоталитарной теократии. Благодаря нам дамы третьего мира стремятся стать сексуальными хищницами, которые пьют коктейли «Космополитен» и одеваются в «Джимми Чу». Умело используя свои акриловые ногти и наращенные блонд-пряди — мама широко разводит руки, — мы наделяем властью угнетенных жертв эксплуатации во всем мире.

Да, моя мама лишена даже малейшего чувства иронии. Она уверена, что в идеальном мире любой несчастный маленький мальчик или девочка должны иметь возможность вырасти и стать… такой, как она. Лучше и не говорить, что они с отцом уже вооружились глянцевыми брошюрами интернатов для мальчиков в Новой Шотландии и военных училищ в Исландии. Было ясно: проект «Горан» провалился, и грядет рассвет, когда Горана запакуют и отправят подальше, а его место займет какой-нибудь прокаженный младенец из Бутана.

Если я хотела испытать свои женские чары на Горане, нужно было действовать побыстрее.

Как сказала бы моя мама: «Куй железо, пока утюг шипит». В смысле, надо быстро прихорашиваться и предпринимать какие-то меры. Лучше всего — завтра вечером. В идеале — пока мои предки на сцене раздают «Оскары».

Последней соломинкой, сломавшей спину верблюда, стало происшествие на этой неделе. Горан продал пять маминых «Эмми» по Интернету по десять долларов штука. А до того, как я поняла, он собрал целый букет «Пальмовых ветвей» из нашего дома в Каннах и продал их по пять баксов. Учитывая, что десять лет мои родители твердили, будто бы награды киноиндустрии ничего не значат, что это ужас и стыдоба в позолоте, рассердились они знатно.

Если послушать маму, каждая выходка Горана, каждый его мизантропический поступок вызваны тем, что он не получил достаточно любви и ласки.

― Ты должна пообещать мне, Мэдди, — сказала мама, — что будешь относиться к своему бедному братику с особым терпением и теплотой.

Именно из-за младенческих лишений Горана родители сняли на его день рождения парк аттракционов «Шесть флагов», а в качестве подарка вывели к нему шетландского пони (правда, Горан решил, что животное подадут на обед). На Хэллоуин его одели как Жана-Поля Сартра, меня — как Симону де Бовуар, и мы просили конфеты у взрослых по коридорам парижского «Ритца», держа в руках «Тошноту» и «Второй пол» (Горан не понял шутку). А Горан взломал камеру наблюдения в маминой ванной и продавал в Интернете подписку на подключение.

Конечно, мой отец хотел внушить Горану понятие о дисциплине и последствиях дурных поступков, но мальчика, которого пытали электрическим током, которому лили на лицо воду и вводили в вены жидкий очиститель канализационных труб, не так-то легко запугать угрозами отшлепать и на час отключить Интернет.

К тому времени из Барселоны уже прибыла моя розовая блузка. Я планировала надеть ее с юбкой-шортами и кардиганом с вышитым гербом моего швейцарского интерната. Ну и обычные мокасины «Басе Виджун». Скоро мы с Гораном усядемся перед телевизором в нашем гостиничном номере. Мы вдвоем, только он и я, будем смотреть, как наши родители подъезжают к красной дорожке на машине, выбранной пиарщиком. Холодный, замкнутый Горан будет моим, и только моим, пока мы будем смотреть, как мама и папа позируют перед папарацци. Я планировала дождаться, когда они отъедут на безопасное расстояние, и заказать по телефону ужин pour deux, омара с устрицами и луковыми кольцами. На десерт я раздобыла у родителей пять унций генетически усиленной мексиканской сенсимильи. Да, логики мало: мои родители с пеной у рта выступают против кукурузы, которую подвергают облучению, расщеплению генов и прочим манипуляциям, но если речь заходит о марихуане, чем больше ученые с ней провозились, тем лучше. Какой бы гибридной ни была франкенштейновская травка, они запихивают эту клейкую вонючую резину в трубку и курят.

Если вы еще не заметили, для моих родителей нет полумер. С одной стороны, они опечалены, что детство Горана прошло в одиночестве, без всяких прикосновений. С другой — они постоянно касаются меня, тискают, обнимают и целуют, особенно когда вокруг папарацци. Мама ограничивает мой гардероб розовыми и желтыми тонами. Моя обувь — или милые балетки, или «мэри джейн». Моя единственная декоративная косметика — розовая помада сорока разных оттенков.

Видите ли, мама и папа не хотят, чтобы я выглядела старше семи-восьми. Официально я уже много лет во втором классе.

Когда у меня начали выпадать молочные зубы, они даже предложили мне болезненные протезы, которые киностудия «Фокс» заставила носить слишком рано выросшую Ширли Темпл.

В те дни, когда меня массировали, щупали и отшелушивали целые команды специалистов по эстетике, я жалела, что тоже не выросла без всяких прикосновений. В приюте за железным занавесом.

В этом году «Оскар» пришелся на мой тринадцатый день рождения. Вокруг моей мамы толпятся стилисты, раздевают и одевают ее, как огромную куклу, эксперты по макияжу экспериментируют, чтобы решить, какая тень лучше подходит к какому дизайнерскому платью. Парикмахеры завивают и распрямляют ей волосы. Мама предлагает мне сделать в честь дня рождения маленькую татуировку, Хелло Китти или Холли Хобби, — или проколоть пупок.

У отца есть эксцентричная привычка — покупать мне мягкие игрушки. И да, я знаю слово «эксцентричный», хотя еще не разобралась во всех тонкостях французского поцелуя.

Одному Богу известно, во что превратилась бы милая картинка Холли Хобби или Хелло Китти за следующие шестьдесят лет.

Мои родители почему-то думают, что все дети из стран третьего мира хотят стать такими, как они. Что мое детство должно быть таким, о котором мечтали они, с кучей бессмысленного секса, наркотиков и рок-музыки, татуировок и пирсинга. Все их сверстники думают схоже — и так беременеют дети, которых публика считает девятилетними. Отсюда парадокс одновременного разучивания детских стишков и методов контрацепции. Подарков на день рождения вроде диафрагм «Хелло Китти», спермицидной пены «Холли Хобби», трусиков с дыркой «Кролик Питер».

Пожалуйста, только не думайте, что мной быть весело. Моя мама говорит стилисту: Мэдди еще не готова к челке. Мэдди немножко комплексует по поводу своих бедер.

И не думайте, что мне дают сказать хоть слово. (А потом мама еще и жалуется, что я ничего не говорю.) Отец объяснил бы вам, что жизнь — игра, что нужно закатать рукава и что-то создать: написать книгу, станцевать танец. Для моих родителей мир — это битва за внимание, война за славу. Может, именно этим я восхищаюсь в Горане: он совершенно не суетится. Горан единственный из всех, кого я знаю, не ведет переговоры о продаже шести картин «Парамаунту». Не организует свою выставку в музее д’Орсэ. Не ходит на химическое отбеливание зубов. Горан просто есть, он никого не лоббирует, чтобы дурацкая Академия идиотских кинематографических искусств № глупых наук вручила ему блестящую статуэтку под аплодисменты миллиарда зрителей. Он не ведет кампании, чтобы захватить очередную долю рынка. Что бы Горан ни делал в отдельно взятый момент — сидел или стоял, смеялся или плакал, — он делает это просто. Как младенец, который понимает, что никто никогда не придет на помощь.

Техники обрабатывают маме лазерами верхнюю губу.

― Разве не здорово, Мэдди? Мы с тобой, только мы вдвоем…

Каждый раз, когда вокруг нас меньше четырнадцати человек, моя мама считает это уединением.

А вот Горан, один он или на виду у миллионов, любят его или ненавидят, Горан остается таким же. Быть может, это я больше всего в нем и люблю — что он так не похож на моих родителей. И на всех остальных, кого я знаю.

Горан абсолютно, совершенно НЕ НУЖДАЕТСЯ в любви.

Маникюрша с цыганским акцентом, вывезенным из страны, где брокеры анализируют фондовый рынок по голубиным внутренностям, полирует мне ногти, держа мою руку в своей. Через мгновение она поворачивает мою руку ладонью вверх и смотрит на новую розовую кожу на том месте, где я примерзла к дверной ручке в Швейцарии. Она ничего не говорит, эта пучеглазая цыганка-маникюрша, но удивляется тому, что на моей ладони не осталось морщинок. И моя линия жизни, и линия любви не просто оборвались — исчезли. Все еще держа мою руку в своих грубых, шершавых пальцах, маникюрша переводит взгляд с ладони на мое лицо и пальцами другой руки быстро касается лба, груди, плеч — крестится.

 

16

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Сегодня я нашла себе по телефону новую подружку. Она не умерла (пока), но я уже знаю, что мы будем самыми-пресамыми лучшими подругами.

Если верить моим часам, я мертва уже три месяца, две недели, пять дней и семнадцать часов. Вычтите это из вечности, и вы получите некое представление о том, почему столько пропащих душ впадают в безнадегу. Не хочу хвастаться, но я выгляжу довольно прилично, несмотря на здешние негигиеничные условия. В последнее время я тщательно соскребаю грязь со своей гарнитуры, хорошо протираю стул и только потом приступаю к звонкам.

Сейчас я говорю с пожилой затворницей из Мемфиса, штат Теннесси. Несчастная старушка уже много дней сидит дома взаперти и колеблется, проходить ли еще один курс химиотерапии, хотя ей становится только хуже.

Бедная дряхлая старушка ответила почти на все мои вопросы о жевательных резинках, скрепках и ватных подушечках. Я уже давно призналась ей, что мне тринадцать лет, я мертва и сослана в ад. Я убеждаю ее, что умереть — это очень легко, а если у нее есть сомнения, попадет она в рай или ад, нужно быстренько совершить какое-нибудь ужасное преступление. В аду, говорю я ей, происходит все самое интересное.

― Здесь Джеки Кеннеди Онассис. Вы ведь точно захотите с ней познакомиться!

Вообще-то в аду все Кеннеди, но это вряд ли поможет мне ее убедить.

И все-таки, несмотря на боль от опухоли и жуткие побочные эффекты, старушка из Мемфиса не уверена, что стоит расставаться с жизнью.

Я предупреждаю ее, что в аду не достигают никакого мгновенного просветления. Оказываясь в запертой грязной клетке, никто не хлопает себя по лбу и не кричит: «Ешкин кот! Каким же я был придурком!»

Никакие истерические выходки волшебным образом не прекращаются, а дурные привычки скорее усугубляются. Задиры остаются задирами, злюки — злюками. По сути, все продолжают творить те же гадости, из-за которых и получили билет в одну сторону.

И еще, предупреждаю я раковую бабушку, не ждите от демонов советов или помощи — если не будете постоянно давать им на лапу шоколадки. Демоны-бюрократы напускают на себя официальный вид, перекладывают какие-то бумажки и обещают, что пересмотрят ваше дело, но на самом деле все думают: раз вы в аду, значит, в чем-то виноваты. В этом смысле ад ужасно пассивно-агрессивный. Впрочем, как и земля. И как моя мама.

Если верить Леонарду, именно так ад ломает людей — позволяет пускаться во все большие и большие крайности, превращаться в злобные карикатуры самих себя, пока они наконец не осознают свою ошибку. Возможно, задумчиво говорю я по телефону, это единственный эффективный урок, который мы усваиваем в аду.

Джуди Гарленд иногда страшнее любого демона или дьявола, с которыми вы можете столкнуться — все зависит от настроения.

Простите, вообще-то я не видела Джуди Гарленд. И Джеки О тоже. Ну соврала немножко: я ж валу.

При худшем развитии событий, говорю я старушке, если слово на букву «Р» все-таки убьет ее и она окажется в огненной геенне, она должна меня навестить. Я Мэдди Спенсер, номер телефонного банка 3717021, стол двенадцать. Я ростом четыре фута девять дюймов, в очках и в суперклассных новых серебристых шпильках с ремешками на щиколотках.

Телефонный банк, где я работаю, находится в главном офисе ада, объясняю я умирающей. Нужно просто миновать Великий Океан Пролитой Спермы и свернуть налево у Реки Бурной Рвоты.

Краем глаза я замечаю, что в мою сторону идет Бабетт. На прощание я желаю старушке удачной химиотерапии, предупреждаю, чтобы она не курила слишком много марихуаны, потому что именно травка отправила меня экспрессом в вечную огненную бездну.

― Не забудьте спросить Мэдисон Спенсер! Все меня знают, и я тоже всех знаю. Я покажу вам, что тут и как.

Как раз когда Бабетт подходит ко мне, я говорю:

― До свидания!

И нажимаю отбой.

Автонаборщик уже подключает к моей гарнитуре следующий номер. На грязном экранчике виден код Сиу-Фоллз: наверное, там как раз начинается время ужина. Сперва мы раздражаем людей в Великобритании, потом на востоке Штатов, потом на Среднем Западе, Западном побережье и так далее.

Бабетт встает рядом:

― Привет!

Я прикрываю микрофон гарнитуры, сложив ладонь лодочкой, и отвечаю:

― Привет! — А потом добавляю одними губами: — Спасибо за туфли!

Бабетт подмигивает:

― Да ерунда!

Потом скрещивает руки на груди, подается назад и меряет меня пристальным взглядом.

― Я вот думаю, не поменять ли тебе прическу. — Она сощуривается. — Например, сделать челку.

От одного слова — челка! — моя попа подскакивает на стуле.

Из гарнитуры доносится:

― Алло?

Голос звучит приглушенно и искаженно; человек еще не прожевал свой ужин.

Я с энтузиазмом киваю Бабетт, а в телефон говорю:

― Мы проводим опрос потребителей, чтобы проследить закономерности покупок популярных хозяйственных принадлежностей.

Бабетт поднимает руку, стучит указательным пальцем другой руки по запястью и одними губами спрашивает:

― Сколько времени?

Август, отвечаю я.

Бабетт пожимает плечами и уходит.

За следующие несколько часов я нахожу пожилого мужчину, умирающего от почечной недостаточности. Женщину средних лет, проигрывающую битву с волчанкой. Мы говорим час, а то и больше. Я знакомлюсь с еще одним стариком, который закрылся в дешевой квартирке и умирает от застойной сердечной недостаточности. Я говорю с девочкой где-то моего возраста, тринадцати лет, которая умирает от СПИДа. Ее зовут Эмили, и она живет в Виктории, Британская Колумбия, Канада.

Я убеждаю всех умирающих расслабиться, не слишком цепляться за жизнь, не исключать возможность переселения в ад. Да, так нечестно, но только те, кто одной ногой в могиле, позволяют мне мучить их тридцатью-сорока вопросами, потому что устали от лечения, одиноки и напуганы.

Девочка со СПИДом, Эмили, сначала не хочет мне верить. Не верит, что я ее ровесница, что я мертвая. Эмили не ходит в школу с тех пор, как отказала ее иммунная система, и ей так плохо, что пропуски ее уже не беспокоят. В ответ я говорю, что встречаюсь с Ривером Фениксом. А она, если поторопится умереть… Ходят слухи, что Хит Леджер как раз свободен.

Конечно, ни с кем я не встречаюсь, но как меня накажут за это мелкое вранье? Отправят в ад? Ха! Поразительно, насколько уверенней становишься, когда тебе уже нечего терять.

Да, у меня должно болеть сердце за мою сверстницу, которая одна умирает от СПИДа, пока ее родители на работе, которая смотрит телевизор и слабеет с каждым днем. Но Эмили хотя бы еще жива. Одно это уже ставит ее на две головы выше меня. Ей даже прикольно, что она познакомилась с мертвой.

Эмили, вся из себя такая праведница, заявляет, что она еще жива и вообще не собирается попадать в ад.

Я спрашиваю: мазала ли она когда-нибудь хлеб маслом до того, как разломить? Не употребляла ли слово «ложить»? Никогда не закрепляла отпоровшийся подол булавкой или скотчем? Между прочим, я знакома с целой толпой душ, которых осудили вечно гореть в аду как раз за такие провинности, так что пусть Эмили не спешит с выводами. Если верить статистике Бабетт, в ад попадают сто процентов умерших от СПИДа. И все жертвы аборта. И все, кого убили пьяные водители.

Все, кто утонул на «Титанике», богатые и бедные, тоже жарятся тут на медленном огне. Все до единого. Повторяю: это ад, не надейтесь на логику.

По телефону Эмили кашляет. Кашляет, кашляет… Наконец ей удается перевести дух настолько, чтобы сказать, что она не виновата, что ее заразили СПИДом. И вообще, она не собирается умирать еще очень и очень долго. Она снова кашляет, и ее кашель переходит в рыдания, сопли и слезы, совсем как у маленькой девочки.

Да, так нечестно, отвечаю я, хотя в голове звенит: ах, Сатана, ты только представь — я с челкой!

В телефоне тихо, если не считать всхлипов. Наконец Эмили взвизгивает:

― Ты все врешь!

― Сама посмотришь.

Я прошу ее навестить меня, когда она сюда прибудет. К тому времени я наверняка стану миссис Ривер Феникс, но можем заключить пари. Десять «милкивэев» за то, что она со мной встретится быстрее, чем думает.

― Как сюда добраться, спроси любого, тебе скажут. Меня зовут Мэдди Спенсер.

Я советую ей умереть обязательно с десятью батончиками в кармане, чтобы мы смогли довести пари до конца. Десять! И не мини, а нормальных.

Да, я знаю слово «слюноотделение». Оно не такое грязное, как кажется. Нет, я не очень удивляюсь, когда Эмили из Канады вешает трубку.

 

17

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Подозреваю, что родители догадывались о моем тайном плане совратить Горана. Той ночью, когда их обоих не будет, я собиралась признаться в любви так же пламенно, как Скарлетт О’Хара, бросившаяся на грудь Эшли Уилкса в библиотеке «Двенадцати дубов».

Осталась всего пара часов до церемонии награждения, а моя мама никак не решит, какую ленточку на себя нацепить. Каждый цвет — это политическое заявление. Розовый — борьба с раком груди. Желтый — верните солдат домой. Зеленый — против глобального потепления. Правда, мамино платье, когда приехало к нам, оказалось скорее оранжевым, чем малиновым, и символический протест против изменения климата не подойдет по цвету. Мама подносит к корсету алую ленточку. Рассматривая себя в зеркало, она спрашивает:

― А что, кто-то еще болеет СПИДом?.. Не смейтесь, просто это попахивает восемьдесят девятым годом.

Мы трое — она, я и отец — в номере отеля, краткое затишье между нападением армии стилистов и запуском «приуса».

Папа окликает меня:

― Мэдди? — и протягивает мне пару золотых запонок.

Я подхожу, протянув руку ладонью вверх.

Отец отпускает запонки, и они падают мне на ладонь. Потом подставляет свои манжеты, французские, поворачивает руки запястьями вверх, чтобы я могла вставить туда запонки. Крошечные, малахитовые, которые продюсер подарил всем на прощание, когда закончились съемки последнего маминого фильма.

Отец спрашивает:

― Мэдди, ты знаешь, откуда берутся дети?

Теоретически. Я в курсе всех неприглядных страстей яйцеклетки и сперматозоида, а также древних метафор о том, как младенцев находят под капустными листьями или в клювах аистов, но чтобы разрядить явно неловкую ситуацию, я переспрашиваю:

― Дети? Ой, мамочка, папочка… — Я весьма забавно наклоняю голову и распахиваю глаза: — Разве их не приносит директор кастинга?

Отец сгибает локоть, оттягивает манжету и смотрит на часы. Потом на мать. И слабо усмехается.

Мама роняет сумочку на кресло и испускает глубокий, тяжелый вздох. Потом садится сама и хлопает себя по коленям, чтобы я подошла поближе.

Отец подходит и становится возле ее кресла, а потом чуть сгибает колени и присаживается на подлокотник. Оба — воплощение красоты и элегантности, один в смокинге, другая — в вечернем платье. Каждому волоску свое место. Их двойной портрет выглядит так идеально, что я не могу не нарушить этот дзен.

Я послушно пересекаю номер и сажусь на восточный ковер у маминых ног. (Я уже переоделась в твидовую юбку-шорты, розовую блузку и кардиган для запланированного свидания с Гораном.) Я поднимаю на родителей бесхитростные глаза терьера. Широко раскрытые, прямо-таки анимешные глазищи.

― Так вот, когда мужчина очень-очень любит женщину… — начинает папа.

Мать достает из-за спины сумочку и с щелчком открывает замок. Она вынимает бутылочку с таблетками:

― Хочешь ксанакс, Мэдди?

Я мотаю головой: нет.

Идеально наманикюренными пальцами мама открывает бутылочку и вытряхивает на ладонь две таблетки, словно играет роль. Отец протягивает руку со своего насеста. Вместо того чтобы дать ему одну из таблеток, которые у нее уже в руке, мама вытряхивает ему на ладонь еще две. Оба закидывают ксанакс себе в рот и глотают, не запивая.

― Так вот, — продолжает отец, — когда мужчина очень-очень любит женщину…

― Или, — добавляет мама, выразительно на него глядя, — когда мужчина любит мужчину или женщина любит женщину…

В одной руке она еще вертит красную ленточку. Отец кивает:

― Мама права. Или когда мужчина любит двух женщин, или трех, за кулисами после большого рок-концерта…

― Или, — подхватывает мама, — когда целая камера заключенных очень-очень любит новенького…

― Или, — вставляет отец, — когда банда мотоциклистов едет за амфетамином по юго-западу Штатов и очень-очень любит одну напившуюся байкерскую девчонку…

Да, я знаю, что их ждет машина. «Приус». Какому-то пиарщику уже приходится переносить время их прибытия. Несмотря на это, я все равно озадаченно морщу свой детский лобик в гримасе, которой мои обколотые ботоксом родители могут только позавидовать. Я перевожу взгляд от маминых глаз к папиным и вижу, как они мутнеют и стекленеют от ксанакса.

Мама задирает подбородок и встречается глазами с отцом.

Отец выпаливает:

— Да пошло оно все!

Он сует руку в карман смокинга и достает коммуникатор. Он приседает рядом с креслом и подносит крошечный компьютер к моему лицу. Откинув крышку, он набирает Ctrl+Alt+P, и экран заполняет наша медийная комната в Праге. Папа нажимает на кнопку, выводит телеэкран на дисплей коммуникатора, набирает Ctrl+Alt+L и прокручивает список названий. Наконец останавливается на одном фильме, и по следующему нажатию экран мельтешит путаницей рук и ног, болтающимися бритыми мошонками и вздрагивающими силиконовыми грудями.

Да, может, я и девственница, мертвая девственница, которая почерпнула свои знания о плотском из расплывчатых метафор в романах Барбары Картленд, но я прекрасно отличаю фальшивые сиськи от нормальных.

Операторская работа просто ужасна. От двух до двадцати мужчин и женщин борются друг с другом, лихорадочно насилуют все имеющиеся отверстия всеми наличными пальцами, фаллосами и языками. Тела глотают тела. Освещение жуткое, звуковая дорожка зациклена — какие-то любители, даже не члены профсоюза, сценарий отсутствует в принципе. То, что мне показывают, похоже скорее не на половое сношение, а на извивающихся, корчащихся, еще не совсем умерших, но уже частично разложившихся обитателей групповой могилы.

Мама улыбается, кивает на экран коммуникатора и говорит:

― Понимаешь, Мэдди? Вот откуда берутся дети.

― И герпес, — вставляет отец.

― Антонио, давай не будем. — Потом мама снова обращается ко мне: — Юная леди, ты абсолютно уверена, что тебе не нужен ксанакс?

Отвратительную маленькую оргию прерывают: на дерущиеся тела накладывается надпись «Входящий звонок». Вверху коммуникатора мигает красный огонек, звенит пронзительный сигнал. Отец говорит:

― Подожди-ка, — и подносит к уху коммуникатор. Мерзкое сборище переплетенных конечностей и гениталий дергается у его щеки; видео-пенисы извергают тошнотворную влагу у его глаза и рта.

― Алло? Хорошо, спускаемся.

В ответ на предложение ксанакса я снова мотаю головой: нет, спасибо, не надо. Мама роется в вечерней сумочке.

― Это не настоящий подарок на день рождения, но на всякий случай…

И дает мне что-то круглое — свернутую ленту чего-то блестящего, то ли пластика, то ли резины, с повторяющейся много раз мультяшной кошачьей мордочкой. Пластмасса (или фольга?) скользкая, почти влажная, и когда я беру ее в руку, сверток падает на пол и разматывается, бесконечно размножая кошачью мордочку. Длинная полоса, расшитая на квадратики, тянется от моей руки к полу и издает медицинский запах латекса.

К этому времени мои родители уже ушли. Они закрыли за собой дверь раньше, чем я поняла, что держу в руках ленту презервативов «Хелло Китти» длиной в пятнадцать футов.

 

18

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Понемногу я забываю свою жизнь на земле, забываю, как это — чувствовать себя живой и жить. Однако сегодня кое-что шокировало меня и заставило если не вспомнить, то хотя бы понять, сколько всего я забыла. Или вытеснила из памяти.

Компьютерный автонаборщик ада чаще всего звонит по номерам, исключенным из справочников. Я почти слышу запах тушеного тунца, обогащенного ртутью, в дыхании людей, чей ужин я прерываю. Он слышен даже по оптоволоконному кабелю или чем там соединены земля и ад. Они кричат на меня. Их салфетки запиханы за воротник и хлопают по груди, все в пятнах салатной заправки «зеленая богиня» или «для гамбургеров». Разозленные люди в Детройте, Билокси и Аллентауне кричат:

― Иди к черту!

Да, может, я и бессовестная, невежливая нарушительница ритуала их аппетитной вечерней трапезы, но я давно уже выполнила этот гневный приказ.

Как раз сегодня, в этот день, месяц и век, когда я сижу в гарнитуре, слушаю возмущенные крики и опрашиваю людей об их потребительских предпочтениях относительно шариковых ручек… происходит что-то новое. Мне звонят.

На меня орет какой-то идиот, оторвавшийся от мясного рулета, и вдруг в наушниках начинается гудение. Этот сигнал обозначает входящий звонок.

Откуда мне звонят, с земли или из ада, я понятия не имею. Номер не определяется. Как только мяснорулетный дебил вешает трубку, я нажимаю Ctrl+Alt+Del, чтобы освободить линию, и говорю:

― Алло?

Голос девочки спрашивает:

― Это Мэдди? Вы Мэдисон Спенсер?

Я спрашиваю, кто звонит.

― Я Эмили, — отвечает девочка, — из Британской Колумбии.

Та, которой тринадцать лет. У которой тяжелая стадия СПИДа. Сразу после звонка она набрала шестьдесят девять и узнала мой номер. Она говорит:

― Ты честно-честно мертвая?

Мертвее не бывает, заверяю я ее.

― Твой номер определился в Миссуле, штат Монтана…

Это одно и то же, говорю я. Она спрашивает:

― А если я позвоню тебе с оплатой за счет адресата, ты заплатишь?

Конечно, говорю я. Попробую.

Щелк — она вешает трубку.

Конечно, личные звонки из ада — не очень этично, но все этим занимаются. С одной стороны от меня сидит панк Арчер, его локоть в черной кожанке почти касается моего локтя в кардигане. Арчер дергает себя за огромную булавку в щеке и говорит в микрофон:

― Нет, правда, ты по голосу жуть какая сексуальная. Когда твой рак кожи пойдет метастазами, надо будет точно состыковаться…

У моего второго локтя заучка Леонард смотрит перед собой остановившимся взглядом и говорит в микрофон:

― Ферзевая ладья на жэ пять…

Моя голова стиснута гарнитурой, наушник прикрывает одно ухо, а микрофон на пластмассовой загогулине висит перед ртом. А Бабетт кружит надо мной и стрижет мои волосы щипчиками для кутикул из своей сумочки. Она делает мне самую что ни на есть идеальную стрижку под пажа с прямой челкой до бровей. Бабетт тоже не станет возражать, если моя социальная жизнь будет оплачена адом.

Опять входящий звонок, механический голос говорит:

― Вам звонит с оплатой от адресата абонент…

Канадская СПИДодевочка вставляет:

― Эмили.

Компьютер спрашивает:

― Вы берете на себя расходы?

Я говорю: да.

Эмили снова в телефоне:

― Я звоню потому, что у меня ужасно срочное дело! Родители хотят, чтобы я увиделась с новым психологом. Как думаешь, надо идти?

Я качаю головой:

― Ни в коем случае.

Бабетт хватает меня за затылок, впивается белым маникюром в кожу, и я замираю.

― И не давай им пичкать тебя ксанаксом! — говорю я в микрофон.

По моему личному опыту, нет ничего хуже, чем вывернуть душу наизнанку перед каким-нибудь психологом, а потом понять, что так называемый профессионал в действительности ужасно глуп и ты только что раскрыла свои самые сокровенные тайны придурку, который нацепил один коричневый носок, а другой — синий. Или приклеил на задний бампер своего дизельного «хаммера» наклейку «Мы за чистую Землю!». Или при тебе ковырялся в носу. Поверенный твоих сокровенных тайн, который должен был исцелить твою искореженную психику, который теперь хранит все твои самые страшные признания… оказался обычным козлом с университетским образованием.

Чтобы поменять тему, я спрашиваю Эмили, как она заразилась СПИДом.

― А как ты думаешь? — хмыкает Эмили. — Конечно, от моего предыдущего психоаналитика.

Я спрашиваю, был ли он симпатичный. Эмили пожимает плечами так, что я это слышу.

― Довольно симпатичный. Для частного терапевта.

Я играю с прядью своих волос — наматываю на палец, потом подтягиваю ко рту, чтобы погрызть кончики. Я спрашиваю Эмили, как это — болеть СПИДом.

Даже по телефону слышно, как она закатывает глаза.

― Это как быть из Канады, — говорит она. — Привыкаешь.

Я стараюсь показать, что это произвело на меня впечатление.

― Ух ты! Наверное, человек может привыкнуть почти ко всему.

Для поддержания разговора я спрашиваю Эмили, начались ли у нее менструации.

― Конечно, — говорит она. — Но когда в крови зашкаливают вирусы, месячные — не радость от того, что ты стала взрослой женщиной, а протечка страшных биологических ядов в трусы.

Я, видимо, сама не замечая, продолжаю грызть свои волосы, потому что Бабетт шлепает меня по руке, а потом машет у меня перед носом крошечными ножничками.

Эмили по телефону говорит:

― Наверное, когда я умру, то начну встречаться с мальчиками. А у Кори Хаима есть девушка?

Я отвечаю не сразу, а медлю, потому что мимо моего стола проходит целая толпа новоприбывших в ад. Целый поток людей, которые еще не до конца уверены, что умерли. У многих на шее шелковые гирлянды. У тех, кто не в темных очках, глаза ошеломленные, испуганные. Их так много, что они сойдут за целое население какой-нибудь маленькой страны. Обычно это значит, что с людьми на земле произошло что-то страшное.

Я спрашиваю Эмили, не случилось ли только что какой-нибудь катастрофы. Землетрясение? Цунами? Ядерный взрыв? Прорыв плотины? Растерянные новички большей частью в ярких рубашках с гавайскими узорами, на шее у них висят фотоаппараты. Все эти люди в малиново-красных солнечных ожогах, у некоторых переносицы намазаны оксидом цинка.

Эмили отвечает:

― Какое-то происшествие на круизном лайнере. Вроде как куча туристов умерла от пищевого отравления. Наелись тухлых омаров. А почему ты спрашиваешь?

― Просто так…

В толпе всплыло знакомое лицо. Какой-то мальчик сердито смотрит из-под насупленных бровей. Волосы такие жесткие, что торчат, сколько их ни причесывай.

У меня в ухе Эмили спрашивает:

― Как ты умерла?

― От марихуаны, — отвечаю я и добавляю, не сводя глаз с мальчика: — Только я не очень уверена. Совсем укурилась.

Вокруг меня Арчер флиртует с умирающими чирлидершами, Леонард ставит мат какому-то живому мозгоманьяку, а Паттерсон расспрашивает, какое место в этом сезоне заняли «Рейдеры».

Эмили говорит:

― От марихуаны никто не умирает. А что самое последнее ты помнишь из своей жизни?

Я отвечаю: не знаю.

Лицо за потоком свежепроклятых оборачивается. Глаза мальчика встречаются с моими. Это он, с хмуро насупленными бровями. Это он, с презрительно искривленными губами Хитклиффа.

Эмили спрашивает:

― А что тебя убило?

Не знаю, говорю я.

Мальчик вдалеке отворачивается и уходит прочь, пробираясь через толпу отравленных туристов.

Я невольно встаю, хотя гарнитура по-прежнему привязывает меня к рабочему месту. Бабетт резко усаживает меня обратно и продолжает отщипывать крошечные прядки от моих волос.

― Так что ты помнишь? — снова спрашивает Эмили.

Горана, отвечаю я. Помню, как я смотрела телевизор, лежа на ковре на животе, опершись на локти, рядом с Гораном. Вокруг нас стояли подносы с недоеденными луковыми кольцами и чизбургерами. Мама как раз выступала по телевизору. Она приколола к платью розовую ленточку (против рака груди). Когда стихли аплодисменты, она сказала:

― Сегодня очень особенный вечер по многим причинам. Потому что именно в этот вечер восемь лет назад родилась моя драгоценная дочь…

Я помню, как вскипела от возмущения, лежа на ковре отеля между остывшей едой и Гораном.

Это был мой тринадцатый день рождения!

Я помню, как камеры подъехали к сидящему среди зрителей отцу. Он сиял гордой улыбкой, показывая во всей красе новые зубные импланты.

Даже теперь, мертвая и в аду, понимая, что меня вот-вот могут застукать за платный звонок из Канады, я спрашиваю Эмили:

― А ты в школе не играла во французские поцелуи?

― Это ты так умерла?

Нет, говорю я, но эта игра — все, что я помню.

Да, может, я многое забыла, отрицаю очевидное или на пять лет старше, чем хотела бы мама. Но когда я смотрю на смесь гавайских рубашек и гирлянд из фальшивых цветов, забрызганных рвотой, я вижу удаляющееся лицо моего сводного брата, Горана. На Горане розовый комбинезон, ярко-розовый, а на груди многозначный номер.

Голос Эмили еще у меня наушниках. Она спрашивает:

― А что такое игра во французские поцелуи?

И тут Горан, Горан с роскошными пухлыми губами, созданными для поцелуев, Горан в ярко-розовом комбинезоне растворяется в толпе.

 

19

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Только не думай, пожалуйста, что я всегда могла похвастаться блестящим интеллектом. Напротив, я совершила немало ошибок, причем одной из самых крупных было мое неверное представление о том, что такое французские поцелуи.

Игре во французские поцелуи меня научили в школе несколько мисс Сучек фон Суккинс. В швейцарском интернате, где я чуть не замерзла насмерть, но только содрала всю кожу с ладоней, были три девочки, которые постоянно ходили вместе. И были они ужасные Стервы Стервоски, Прости Проститутсон и Хорь О’Хорри, и говорили по-английски и по-французски с одинаково бесцветным акцентом, как GPS-навигатор в «ягуаре» моего отца. Они ступали чуть-чуть косолапо и ставили каждую ногу прямо перед другой, чтобы показать, как много лет занимались балетом. И всегда были вместе — то полосовали себя бритвами, то помогали друг дружке что-нибудь вытошнить. В тесном интернатном мирке они пользовались дурной славой.

Однажды я сидела у себя в комнате и читала Джейн Остен, и тут мне в дверь постучались эти трое.

Хоть я иногда и демонстрирую антисоциальные тенденции, вызванные годами наблюдения за тем, как мои родители стараются угодить кинозрителям, но я не такая невежа, чтобы оставить одноклассниц за дверью. Нет, я вежливо отложила «Доводы рассудка» и пригласила этих трех мисс Путан фон Путана войти, дала им сесть на мою аскетично узкую, но удобную кровать.

Когда они вошли, первая спросила:

― Умеешь играть во французские поцелуи?

Вторая подхватила:

― Где твой банный халат?

А третья:

― Обещаешь, что никому не расскажешь?

Конечно, я сделала вид, что мне очень любопытно. Если честно, мне совсем не было интересно, но по их просьбе я предъявила халат и смотрела, как одна из этих мисс Шалав Шалавкинс выдергивает белый махровый пояс из шлевок. Вторая из Путан фон Путана попросила, чтобы я легла на спину, лицом к высокому потолку. Третья Хорь Макхорри продела пояс под мою шею и завязала концы на моем нежном горле.

Скорее из врожденной вежливости и обходительности, нежели фактического интереса я спросила, являются ли эти приготовления частью игры. Игры во французские поцелуи. Мы все были в моей крошечной комнате, в одинаковой школьной форме — темные юбки-брюки, кардиганы с длинными рукавами, мокасины с кисточками и белые носочки. Всем нам было по одиннадцать или двенадцать. А день недели был, кажется, вторник.

― Ты подожди, — сказала одна мисс Шлю де Шлюхон.

― Ощущение очень… Si bon, — сказала другая мисс Киска Кискью.

Третья сказала:

― Мы не сделаем тебе больно, честное слово.

Я по природе своей всегда была открытой и доверчивой. Когда вступают в игру чужие мотивы и тайные планы, я, пожалуй, даже слишком доверчива. Мне показалось, что дурно подозревать сразу трех одноклассниц, и я просто стала выполнять их указания. Девочки расположились вокруг меня на кровати: две возле плеч, третья осторожно сняла с меня очки, сложила и, держа их в руках, присела у моих ног. Девочки по бокам взялись за пояс халата, свободно обвязанный вокруг моей шеи. Третья приказала им тянуть.

Пусть эта сцена продемонстрирует вам, какие опасности подстерегают потомков бывших хиппи, растаманов и любителей панк-рока. Пояс сжимался все плотнее, лишал меня не только воздуха, но и притока крови к моему драгоценному мозгу, а я — я не протестовала. По потолку в поле зрения полетели метеоры, мое лицо стало жарко-багровым, сердце запульсировало под ключицами, а я никак не сопротивлялась. Ведь все происходящее — лишь игра, которой меня учат сверстницы в чрезвычайно эксклюзивном интернате для девочек, расположенном в укромном и безопасном уголке Швейцарских Альп. Несмотря на их теперешний статус мисс Стерв Стервоски и Прости Проститутсон, эти девочки однажды закончат школу и займут пост главного редактора британского «Вог» или, на худой конец, первой леди Аргентины. В нас ежедневно вдалбливали правила этикета и протокола. Такие благородные юные леди ни за что не опустятся до чего-то недостойного.

Под их натиском я воображала себя невинной гувернанткой из «Франкенштейна», подвешенной на виселице. Жестокая петля затягивается на моей шее в наказание за то, что моего воспитанника убило ожившее создание безумного ученого. Задыхаясь, я представляла себе туго затянутые корсеты из китового уса. Изнуряющее воспаление легких. Опиумные притоны. Я воображала себе обмороки и головокружения и огромные передозировки лауданума. Я стала Скарлетт О’Хара в сильных руках Ретта Батлера, которые пытаются задушить, изгнать мою любовь к благородному и прекрасному Эшли Уилксу. В этот миг, вцепившись в постель покрасневшими, ноющими пальцами, хриплым от напряжения голосом я вскрикнула, словно Кэти-Скарлетт О’Хара:

― Вы пьяный идиот… Уберите прочь руки!

Мое поле зрения целиком заполнили метеоры, звезды и кометы всех цветов, красные, синие и золотые, а потолок начал опускаться. За какие-то секунды мое сердце будто остановилось, нос почти касался, да, касался потолка, который всего пару мгновений назад парил высоко-высоко надо мной. Мое сознание летало, парило, смотрело сверху на мою кровать и ее обитателей.

Голос девочки произнес:

― Целуй ее, быстро!

Голос раздался откуда-то позади. Повернувшись, я увидела, что все еще лежу на своей кровати, а махровый пояс туго затянут у меня на шее. Мое лицо выглядит бледным, почти белым, а девочки, сидящие у моих плеч, тянут за концы пояса.

Девочка справа повторила:

― Хватит тянуть, целуйте!

Другая ответила:

― Фу…

Их голоса казались приглушенными, как из тумана.

Третья девочка, сидящая у моих ног, взяла очки и нацепила их на свой задранный нос. Моргая ресничками и кокетливо наклоняя голову то на один бок, то на другой, она заявила:

― Смотрите на меня! Я жирная уродливая дочка тупой, как жопа, кинозвезды… Я была на обложке «Пипл»!

И все три мисс Бимбо фон Бимбо захихикали.

Если позволите на миг предаться самоуничижению, я и вправду выглядела ужасно. Щеки отекли и припухли, стали похожи на абрикосовое суфле. Глаза сощурились в щелочки и казались подернутыми такой же пленкой, как стеклянистая поверхность чрезмерно карамелизованного крем-брюле. Что еще хуже, мой рот широко раскрылся, и оттуда высунулся язык, зеленый, как сырая устрица. Лицо от лба до подбородка приобрело разные оттенки, от алебастрово-белого до светло-голубого. На покрывале рядом с моей посиневшей рукой лежали забытые «Доводы рассудка».

Я наблюдала за происходящим так же отстранение, как моя мать, которая набирала комбинации клавиш на ноутбуке, чтобы следить за служанками и регулировать освещение. Я не чувствовала ни боли, ни тревоги. Я ничего не чувствовала. Подо мной три девочки распустили пояс на моем горле. Одна просунула руку мне под затылок и немного откинула мою голову назад, а вторая глубоко вдохнула и наклонилась. Ее губы накрыли мои синие губы.

И да, я знаю, что такое клиническая смерть, однако тогда меня больше беспокоили очки. Девочка, которая сидела у моих ног, еще не сняла мои очки для чтения.

Она приказала:

― Дуй! Посильнее!

Девочка наклонилась надо мной… Когда она начала вдувать воздух мне в рот, я будто упала с потолка прямо в собственное тело. Губы девочки прижались к моим губам, и я обнаружила, что снова нахожусь в теле на кровати. Я закашлялась. Оказалось, что у меня жутко болит горло.

Три девочки смеялись. Моя крошечная комната, мои истрепанные книги: «Грозовой Перевал», «Нортенгерское аббатство» и «Ребекка» сияли и сверкали. Все мое тело словно зарядилось электричеством, оно дрожало и вибрировало, как тогда, когда я ночью ходила голой по снегу. Каждая моя клеточка заполнилась этой свежей энергией.

Одна из Шлюх Шлюхсон, та, которая вдувала воздух мне в рот, сказала:

― Это называется «поцелуй жизни».

Из ее рта пахло вечнозеленым ароматом жевательной резинки. Вторая добавила:

― Или игра во французские поцелуи.

Третья спросила:

― Хочешь еще?

Подняв ослабевшие руки, коснувшись дрожащими холодными пальцами горла, где махровый пояс еще сжимал пульсирующие артерии, я слабо кивнула и прошептала несколько раз:

― Да…

Словно самому мистеру Рочестеру.

— О боги! — шептала я. — Эдвард, прошу тебя… О да!

 

20

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Говорят, мир тесен… В аду точно началась Неделя Родного Дома. Нет, правда, как будто все меня знают, а я — их. Это как встреча выпускников в моем интернате, когда по территории бродят толпы старушек с мечтательными глазами. Куда ни глянь, на тебя в ответ смотрит знакомое лицо.

Мой отец сказал бы: «Когда съемки не в павильоне, готовься к дождю».

В смысле, никогда не знаешь, что подбросит судьба. Я заманиваю к себе в ад канадскую девочку, больную СПИДом, — и тут же вижу своего ненаглядного Горана в облегающем розовом комбинезоне с номером на груди. Даже не сняв гарнитуру со своей модной стрижки под пажа, я вскакиваю и начинаю плыть, разгребать руками океан толстых покойников-туристов, забрызганных собственной ядовитой рвотой. Несколько мгновений — и мои руки запутываются в лямках фотоаппаратов и ремешках темных очков, канатах для прыжков и искусственных гирляндах. Я поскальзываюсь в кокосовых миазмах дешевого молочка для загара и кричу, нет, ору:

― Горан!

Я то всплываю, то погружаюсь, задыхаюсь в прибое отравленных туристов и машу руками:

― Стой, Горан! Подожди!

Я не привыкла ходить на каблуках, запуталась в проводах, спотыкаюсь и падаю в кипящую толпу.

Вдруг меня сзади ловит чья-то рука. Рука, обернутая в рукав черной кожанки. Арчер спасает меня, вытягивает из толчеи бродящих, как стадо коров, покойников.

Под взглядами Бабетт и Леонарда я говорю:

― Мой парень… Он был прямо там!

Паттерсон распутывает и снимает с меня гарнитуру.

― Успокойся, — говорит Бабетт и добавляет, что нужно просто подмазать демонов ирисками или батончиками.

Если Горана прокляли недавно, его дело легко будет найти.

Бабетт уже тянет меня за руку в противоположном направлении, выводит из зала телемаркетинга. Она тащит меня по коридорам, по каменным лестницам, мимо дверных проемов и скелетов, под арками с черной бахромой спящих летучих мышей, по высоким мостам и влажным туннелям — все это в головном офисе подземного мира. Наконец, подходя к стойке, покрытой кровавыми потеками, Бабетт оттирает локтями мертвых, которые уже стоят в очереди. Она достает из сумки батончик «Абба-Заба» и поводит им перед носом демона, сидящего за столом. Этот получеловек-полусокол с хвостом ящерицы увлеченно разгадывает кроссворд. Бабетт обращается к нему:

― Привет, Акибель! Что у тебя есть на новичка по имени… — И смотрит на меня.

― Горан, — говорю я. — Горан Спенсер.

Соколоящерочеловекомонстр поднимает глаза от кроссворда, смачивает грифель карандаша раздвоенным языком.

― Слово из шести букв, обозначает несчастный случай или неисправность?

Бабетт оглядывается на меня. Проводит ногтями по моей новой челке, чтобы она упала прямо на лоб, и спрашивает:

― Как он выглядит, милочка?

Горан, Горан с мечтательными очами вампира и насупленными бровями троглодита. Горан с презрительными пухлыми губами и непокорной гривой волос, с иронической усмешкой и сиротской миной. Мой бессловесный, враждебный, ходячий скелет. Мой любимый. Мои губы отказываются говорить. Я беспомощно вздыхаю:

― Он… смуглый. — И быстро добавляю: — И грубый.

Бабетт добавляет:

― Он давно пропавший парень Мэдди.

Я заливаюсь румянцем и возражаю:

― Он как бы не совсем мой парень! Мне тринадцать.

Демон Акибель перекручивается на стуле к пыльному монитору. Он набирает соколиными когтями Ctrl+Alt+F. Когда на экране появляется мигающий зеленый курсор, демон вводит: «Спенсер, Горан». И вонзает указательный коготь в клавишу ввода.

И тут меня по плечу стучит чей-то палец. Не демона. Старческий голос говорит:

― Так это малышка Мэдди? — За мной стоит сгорбленная старушонка, которая спрашивает: — Ты, случайно, не Мэдисон Спенсер?

Демон садится, подперев подбородок руками, облокотившись на стол, и ждет. Стучит когтем по краю клавиатуры.

― Диалап, мать его. Средние века. Нет, ледниковый период!

Еще секунда, и демон Акибель снова берет в лапы кроссворд.

― Крепежная деталь, слово из четырех букв?

Старушка, которая трогала меня за плечо, продолжает смотреть на меня сияющими глазами. У нее пушистые волосы, белые, как вата, увязанные в подушечки. Голос дрожит.

― Люди на телефонах сказали, что ты можешь быть здесь.

Она улыбается, открыв полный рот жемчужно-белых протезов.

― Я Труди. Миссис Альберт Маренетти? — Ее интонация в конце становится вопросительной.

Демон стучит соколиным когтем по монитору и ругается себе под нос.

А я, я очень волнуюсь по поводу своего обожаемого Горана, объекта моих самых романтических грез, но я НЕ СОВСЕМ игнорирую чужие эмоциональные нужды. Особенно нужды тех, кто недавно скончался от длительной болезни. Я обнимаю эту сгорбленную, съежившуюся старушку и взвизгиваю:

― Миссис Труди! Из Коламбуса, штат Огайо! Конечно, я вас помню! — Я легонько целую ее в напудренную сморщенную щечку. — Как там ваш рак поджелудочной? — Вспомнив, кто мы и где находимся, я добавляю: — Кажется, не очень.

В небесно-голубых глазах мелькает озорной огонек.

― Ты так мило, так по-доброму со мной обошлась! — Старушечьи пальцы щиплют меня за щеки, ладони стискивают лицо с обеих сторон. — И вот, перед тем как в последний раз поехать в хоспис, я сожгла церковь.

Мы обе смеемся. Хохочем! Я знакомлю миссис Труди с Бабетт. Демон Акибель ударяет по кнопке ввода — снова, и снова, и снова.

Пока мы ждем, я хвалю миссис Труди за выбор обуви: черные шлепанцы на низкой подошве.

Вообще-то на ней твидовый костюм стального цвета и весьма симпатичная тирольская шляпка из серого фетра, с красным пером, залихватски заткнутым за ленту на тулье. Такой ансамбль будет выглядеть свежо даже через тысячелетия адских мук.

Бабетт помахивает ореховым батончиком, чтобы поторопить демона.

― Эй, живее ты! Нам что, стоять тут целую вечность?

Люди в очереди издают слабые смешки.

― Вот это Мэдисон. — Бабетт обращается ко всем присутствующим и обнимает меня за плечи: — За последние три недели наша Мэдди увеличила проклинаемость на целых семь процентов!

В толпе шепчутся.

В следующий миг к нашей группке подходит пожилой мужчина. Он сжимает в руках шляпу, на нем полосатый шелковый галстук-бабочка. Старик спрашивает:

― А вы, случайно, не Мэдисон Спенсер?

― Она самая! — вставляет миссис Труди. Она стискивает мою руку своей сморщенной ладонью и костлявыми пальцами.

Глядя на старика с глазами, затуманенными катарактой, на его съежившиеся, дрожащие плечи, я говорю:

― Стойте, сама догадаюсь… Вы мистер Халмотт из Бойсе, штат Айдахо?

― Во плоти! — хихикает старик. — Хотя нет, сейчас вряд ли.

Он так рад, что даже зарумянился. Застойная сердечная недостаточность, вспоминаю я. Жму ему руку и добавляю:

― Добро пожаловать в ад.

На дальней стороне, где стол демона, со скрипом оживает матричный принтер. Колесики разматывают пыльный рулон перфорированной бумаги, пожелтевшей и хрупкой. Принтерный картридж громко двигается по странице, строчка за строчкой.

Бабетт обнимает меня за шею, манжет ее блузки задирается и открывает темно-красные линии на внутренней стороне запястья.

От рукава до основания ладони зияют огромные шрамы, воспаленные, будто свежие.

Да, я знаю, что самоубийство — смертный грех, но Бабетт всегда утверждала, что ее прокляли за белые туфли осенью.

Старые мистер Халмотт и миссис Труди мне улыбаются, а я таращусь то на шрамы Бабетт, то на ее смущенную улыбку.

Снимая руку с моего плеча, прикрывая тайну рукавом, Бабетт говорит:

― Ну вот такая «Прерванная жизнь» …

Демон вырывает страницу из принтера и припечатывает к столу.

 

21

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. В последний раз я видела своего любимого Горана в вечер «Оскара». Если, как утверждали древние греки, в аду действительно надо раскаиваться и вспоминать, я начинаю делать и то и другое.

Мы с Гораном валялись на ковре перед широкоэкранным телевизором среди остывших остатков принесенной в номер еды. Я сделала косяк из лучшей гибридной травки родителей, затянулась и передала объекту своего детского обожания. На секунду наши пальцы соприкоснулись, совсем как в какой-нибудь книжке Джуди Блум. Мы едва тронули друг друга, будто Бог и Адам на потолке Сикстинской капеллы, но между нами затрещала искра жизни — или просто статическое электричество.

Горан взял косяк и тоже затянулся. Пепел он сбрасывал на блюдо с недоеденным чизбургером и картошкой фри. Мы оба сидели молча, задерживая в легких дым. Будучи романтическими анархистами, мы решили проигнорировать, что номер был для некурящих. По телевизору кому-то за что-то давали «Оскара». Кто-то кого-то благодарил. Рекламщики впихивали кому-то тушь для ресниц.

На выдохе я закашлялась. Я все кашляла и кашляла, никак не могла остановить приступ, пока не взяла стакан апельсинового сока с подноса, где стояла тарелка остывших куриных крылышек. В номере пахло, как на каждой прощальной вечеринке, которые родители устраивали в последний день съемок. Воняло марихуаной, картофелем фри и жженой бумагой для самокруток. Марихуаной и застывшим шоколадным фондю.

По экрану мчался европейский люксовый седан, выписывал виражи между оранжевыми дорожными конусами среди соляной пустоши. За рулем сидел знаменитый киноактер, и я так и не поняла, реклама это или отрывок из фильма. Потом знаменитая киноактриса пила диетическую содовую известной марки, и опять было неясно, реклама это или фильм.

Гоночные автомобили ползут, как в замедленной съемке. Моя рука движется к тарелке с остывшими чесночными тостами; Горан вставляет мне между пальцами тлеющий окурок. Я прикладываюсь к окурку и передаю его обратно. Я тянусь к блюду, где горой навалены дымящиеся, маслянистые, аппетитнейшие креветки, но кончики пальцев касаются гладкого стекла. Ногти скребут по невидимому барьеру.

Горан смеется, изрыгая целые тучи кислого наркотического дыма.

Мои креветки, такие заманчивые и вкусные на вид, — просто рекламный ролик ресторанов с морепродуктами. Вкусные, хрустящие и совершенно недосягаемые. Всего лишь дразнящий мираж на экране дорогого телевизора.

Теперь там медленно вращаются гигантские гамбургеры, и мясо в них такое горячее, что еще пенится и брызгает жиром. Кусочки сыра падают и плавятся на обжигающе горячих говяжьих котлетах. Реки расплавленной помадки текут по горному пейзажу мягкого ванильного мороженого под жестоким градом измельченного испанского арахиса. Глазированные пончики тонут в метели сахарной пудры. Пицца сочится томатным соусом и тянет за собой клейкие белесые ниточки моцареллы.

Горан берет из моих пальцев дымящийся окурок. Очередную затяжку он запивает шоколадно-молочным коктейлем.

Снова взяв в рот влажный конец нашего общего косяка, я пытаюсь различить вкус слюны любимого. Я перебираю языком влажные складки бумаги. Вот печенье с шоколадными крошками, украденное из мини-бара. Вот кислинка искусственных фруктов, лимонов, вишен, арбузов — ароматизаторов из конфет, которые нам запрещают, потому что они вызывают кариес. И наконец под всем этим мои вкусовые сосочки обнаруживают что-то земляное и нутряное, слюну моего яростного бунтовщика, мужчины-мальчика, незнакомую гнильцу моего стойкого Хитклиффа. Моего неотесанного, грубого дикаря. Я наслаждаюсь этим, словно закуской для пробуждения аппетита. Меня ждет банкет влажных поцелуев с языком Горана. В обугленной гандже я чувствую нотки его шоколадно-молочного коктейля.

По телевизору показывают начос, щедро гарнированные оливками и алой, как кровь, сальсой. Это видение растворяется и принимает форму красивой женщины. На женщине красное платье — или скорее оранжевое — с ленточкой, приколотой к корсажу. Ленточка розовая, как мякоть свежего помидора. Женщина говорит:

― На лучшую картину года номинируются…

Женщина на экране — моя мама.

Я кое-как встаю. Я стою и шатаюсь над остатками еды и Гораном. Спотыкаясь, иду в ванную. Там разматываю ужасно много туалетной бумаги, целые мили, и сминаю в два комка приблизительно одинакового размера, а потом запихиваю себе под свитер. В зеркале ванной мои глаза совсем красные, и веки тоже.

Я встаю боком к зеркалу и изучаю новую себя, с грудями. Я вытаскиваю туалетную бумагу из свитера и смываю в унитаз — бумагу, не свитер. Я так обкурилась! Мне кажется, что я провела тут уже целые годы. Десятилетия. Зоны. Я открываю шкафчик рядом с раковиной и достаю длинную полосу презервативов «Хелло Китти». Выхожу из ванной к Горану с полосой резиновых изделий, обмотанных вокруг шеи, как перьевое боа.

По телевизору камера показывает моего отца в зале. Он сидит в середине, у прохода. Его любимое место — чтобы во время награждения всякой скучной иностранщины можно было смыться и тайком пить мартини. Прошла всего-то пара минут.

Все аплодируют. Стоя в проеме ванной, я кланяюсь, очень низко.

Горан переводит взгляд с телевизора на меня. В глазах вспыхивает алый огонек. Горан кашляет. Его подбородок измазан алым соусом. По рубашке сползают влажные капли соуса тартар. Воздух полон тумана и дыма.

Я завязываю ленту презервативов потуже.

― Хочешь поиграть в одну игру? Тебе нужно будет только подуть мне в рот. — Я крадучись подступаю к своему возлюбленному и говорю: — Это называется игра во французские поцелуи.

 

22

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Пожалуйста, не сочти за придирку, но тебе и вправду пора модернизировать офисное оборудование. Особенно отвратна читабельность страниц из твоего матричного принтера. А про дырочки на полях я вообще молчу.

Как сказала бы вам моя мама: «Чужой рот — потемки». В смысле, наговорить тебе могут что угодно, так что заключай все сделки в письменном виде. То есть оставляй за собой бумажный след.

По верху таблицы тянутся еле различимые буквы: ОТЧЕТ О ПОСТУПЛЕНИИ В АД ГОРАНА МЕТРО СПЕНСЕРА. Возраст: 15 лет.

В графе «Место смерти» указано: Лос-Анджелесский центр заключения малолетних преступников «Ривер».

Это объясняет, почему у Горана такой шикарный розовый прикид с номером на груди. Образ новаторский, но вряд ли он привлек бы вспыльчивого и высокомерного Горана.

В графе «Причина смерти» значится: заколот заключенным во время тюремного бунта.

Под «Причиной проклятия» сказано: осужден за удушение Мэдисон Спенсер.

 

23

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Какой бы неприятной смерть ни казалась, плюс в том, что она случается лишь однажды. А потом никаких болезненных переживаний. Само воспоминание может быть чрезвычайно травматичным, но это не больше чем воспоминание. Тебя не попросят все это повторить. Если, конечно, ты не индус.

Наверное, лучше бы мне теперь помолчать. Вы, живые, ужасно самодовольны.

Признайтесь: каждый раз, когда вы просматриваете некрологи в газетах и находите кого-то моложе себя — особенно если на фотографиях они улыбаются и сидят в шортах на постриженном газоне рядом с золотым ретривером, — сознайтесь, вы чувствуете прямо-таки дьявольское превосходство. Ну, иногда вы просто радуетесь, как вам повезло, но чаще злорадствуете. Все живые считают себя лучше мертвых, даже гомосексуалисты и индейцы.

Быть может, читая это, вы лишь посмеетесь, похихикаете надо мной, но я помню, как хватала горлом воздух, как задыхалась там, на ковре гостиничного номера. Моя голова зацепилась за телевизор, вокруг валялись остатки нашего банкета. Горан сидел на мне на коленях, его лицо маячило над моим, а руки сжимали концы ленты презервативов «Хелло Китти», завязанной узлом у меня на шее. Он резко затянул петлю.

Каждый наш выдох изрыгал тяжелое зловоние, вонючий туман марихуаны.

Надо мной в телевизоре выросла фигура моей матери, такая настоящая, будто она и вправду там стояла. Она возвышалась до самого потолка — яркая, сияющая в свете прожекторов. Люминесцентная от своей идеальной красоты. Дивное видение. Ангел в дизайнерском платье.

Мама снисходительно и терпеливо молчит, ждет, когда стихнут аплодисменты целого мира обожателей.

А мои руки и ноги тщетно бьются, разбрасывают тарелки с огромными креветками. Мои отчаянные конвульсии переворачивают миски с остывшими куриными крылышками, проливают заправку «Ранчо», разматывают омлетные рулеты.

Камеры снова находят в зале отца; он сияет улыбкой.

Когда аплодисменты стихают, моя безмятежная мать, улыбающаяся и загадочная, говорит:

― Перед тем как вручить «Оскар» этого года за лучший игровой фильм… я бы хотела поздравить свою дорогую, милую дочурку Мэдисон с восьмым днем рождения…

На самом деле мне уже тринадцать. В моих ушах бьется пульс, в нежную кожу на горле врезаются презервативы. Зрение заполняют звезды и кометы красного, золотого и синего цвета, они заслоняют мрачное лицо Горана, загораживают от меня потолок и сияющую фигуру матери. В своей школьной форме — свитере и юбке-брюках — я истекаю потом. Мокасины слетают с ног.

Мое зрение сужается до туннеля, по краям вырастает рамка темноты. Я еще слышу голос матери:

― С днем рождения, моя милая девочка! Мы с папой очень, очень тебя любим! — Через секунду ее голос совсем глухо, издалека, добавляет: — А теперь спокойной ночи, и сладких тебе снов, любимая моя…

В номере слышны пыхтение и вздохи, кто-то шумно дышит, но не я. Это Горан, который сопит, стараясь меня задушить, задушить точно так, как я ему приказала по правилам игры во французские поцелуи.

Теперь я взлетаю, мое лицо приближается к крашеной штукатурке потолка. Мое сердце не бьется. Дыхание остановилось. С самой высокой точки номера я оборачиваюсь к Горану. Я кричу:

― Поцелуй меня!

Я ору:

― Сделай мне поцелуй жизни!

Но ничего не слышно, если не считать шума аплодисментов по телевизору.

Я лежу раскинув руки и ноги, похожая на остывающие блюда вокруг. Моя жизнь недораспробована, растрачена впустую и скоро пойдет в утиль. Мое распухшее, багровое лицо и посиневшие губы — просто конгломерат прогорклых жиров, совсем как остывшие луковые кольца и заветренная картошка. Моя драгоценная жизнь свелась к каким-то густеющим и сворачивающимся жидкостям. Высыхающим белкам. Роскошный ужин, от которого отщипнули всего пару кусочков. Едва попробовали. Выбросили, отвергли, оставили.

Да, я знаю, это звучит совсем холодно и бесчувственно, но зрелище и вправду жалкое: тринадцатилетняя именинница валяется мертвой на полу гостиничного номера. Что ж, зато меня не захлестывает жалость к себе. Я вишу под потолком и больше всего на свете хочу вернуться и исправить эту ужасающую ошибку. Я лишилась и папы, и мамы. Я лишилась Горана. И что самое худшее, я лишилась… самой себя. Этими романтическими махинациями я все испортила.

По телевизору моя мама собирает губы бантиком. Прижимает кончики наманикюренных пальцев к губам и посылает мне воздушный поцелуй.

Горан выронил ленту презервативов и изумленно смотрит на мое тело. Потом вскакивает, бросается в спальню, выбегает уже в куртке. Он не берет ключ от номера. Он не собирается возвращаться. И не звонит в 911. Мой возлюбленный, объект моей романтической привязанности удирает из гостиничного номера, ни разу не оглянувшись.

 

24

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Спроси у меня, чему равняется квадратный корень «пи». Спроси, сколько пеков в бушеле. Спроси что хочешь о трагической судьбе Шарлотты Бронте. Я могу совершенно точно сказать, когда погиб Джойс Килмер во второй битве на Марне. Я знаю, какие именно комбинации клавиш, Ctrl+Alt+S или Ctrl+Alt+Q, дают доступ к камерам наблюдения, управляют светом и положением окон в моих запертых комнатах в Копенгагене или Осло, в тех комнатах, где моя мама устроила холод как в морозилке… как в архиве, где электростатические фильтры воздуха не дают оседать даже пылинкам, где моя одежда и обувь и мягкие игрушки ждут в темноте, защищенные от влажности и выгорания, терпеливые, как алебастровые сосуды и позолоченные фигурки, которые сопровождали в гробницу всех малолетних фараонов. Спроси меня про экологию на Фиджи и про разные причуды голливудских модников. Прикажи описать политические махинации, без которых немыслима жизнь в закрытом швейцарском интернате для девочек.

Только не спрашивай меня, как я себя чувствую. Не спрашивай, скучаю ли я до сих пор по родителям. Не спрашивай, плачу ли я от тоски по дому. Конечно, мертвые скучают по живым.

А еще я — лично я — скучаю по чаю Twinings English Breakfast и чтению Элинор Глин в дождливые дни. Скучаю по цитрусовому аромату Bain de Soleil, моего любимого крема для защиты от солнца, по нардам, в которых я обыгрывала сомалийских служанок, даже по гавотам и менуэтам, которые меня заставляли разучивать в школе.

Но в общем и целом, если быть беспощадно честной, мертвые скучают по всему.

Мне страстно хочется с кем-то поговорить, сгрузить свои проблемы, и я звоню в Канаду Эмили. Трубку берет какая-то женщина. Когда она спрашивает, как меня зовут, я говорю ей, что я подруга Эмили из другого города и прошу, чтобы Эмили подошла к телефону, пожалуйста, хоть на минутку. Пожалуйста.

Женщина начинает шмыгать носом, потом всхлипывает. Она глубоко и прерывисто дышит, почти задыхается от слез и подвывает от боли.

― Эмили, — говорит она, — моя девочка… — Ее слова растворяются в плаче. — Мою девочку снова забрали в больницу…

Женщина берет себя в руки, шмыгает и спрашивает, может ли она передать от меня Эмили сообщение.

Да, несмотря на все свое швейцарское обучение этикету, несмотря на все хипповские уроки эмпатии, я спрашиваю:

― Эмили скоро умрет?

Да, так нечестно, но жизнь кажется нам адом, если мы надеемся, что будем жить вечно. Жизнь коротка. И расстраиваться нет никакого смысла.

― Да, — отвечает женщина хриплым от эмоций голосом. — Эмили очень скоро умрет. — Она взяла себя в руки, и ее голос стал глухим и невыразительным. — Так ты хочешь ей что-то передать?

Я отвечаю:

― Нет, ничего. — И спохватываюсь: — Пусть не забудет мои десять «милкивэев»!

 

25

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Неправда, что перед смертью в уме человека проносится вся жизнь. По крайней мере не вся. Какой-то кусок, может, и проносится. Л остальное приходится вспоминать долгие и долгие годы. Таково, наверное, предназначение ада: здесь вспоминают. Ну а следующий этап — прощение.

И еще: хотя мертвые действительно скучают по всему и всем, они не болтаются по земле вечно.

В этот раз отец собирался лететь на нашем «лире» на какую-то встречу с акционерами в Праге, а мама в тот же день должна была быть в Найроби, чтобы забрать очередную сиротку с заячьей губой и волчьей пастью, получить награду за фильм или еще из-за какой-то ерунды, поэтому она наняла для нас с ней другой самолет. Вот только маме прислали совершенно не такой самолет, какой она заказывала. Зря это они — самолет с золотыми кранами в ванной и фресками ручной работы, на каком юные принцы из Саудовской Аравии могли бы повезти в Кувейт целый гарем мисс Блиадо Блиадинс. Менять что-либо было уже поздно, и от такого эстетического оскорбления моя мама буквально с катушек съехала.

Правда, зайдя в гостиничный номер после «Оскара» и вступив в миллиард тарелок с черствыми клубными сандвичами, а потом увидев меня мертвую, задушенную лентой презервативов «Хелло Китти» — тут, если честно, моя мама съехала с катушек еще больше.

В то время мой дух еще витал в номере и скрещивал бесплотные пальцы, надеясь, что кто-нибудь додумается вызвать «скорую», и врачи примчатся, и совершат какое-нибудь чудо реанимации. Горан, понятное дело, давно пропал. Мы с ним повесили табличку «Не беспокоить», и горничная не расстилала постель ко сну. На подушках не лежали шоколадки. Весь свет был выключен, отчего номер погрузился в абсолютную, совершенную тьму. Мои родители вошли на цыпочках — они думали, мы с Гораном крепко спим. Неприятная картинка.

Да что приятного смотреть, как мать выкрикивает твое имя снова и снова, а потом падает на колени прямо в залитые кетчупом луковые кольца и холодный коктейль из креветок, хватает тебя за мертвые плечи, трясет и приказывает тебе проснуться. Отец позвонил в 911, но было уже слишком, слишком поздно. Бригада больше занималась маминой истерикой, чем моим спасением. Конечно, подоспела и полиция: общелкали меня фотоаппаратом, как фотокоры из «Пипл», когда я только родилась. Следователи из отдела убийств сняли с полосы презервативов не меньше миллиона отпечатков пальцев Горана. Моя мама приняла не меньше миллиона таблеток ксанакса, одну за другой. В это время мой отец подкрался к шкафу, где хранилась новая одежда Горана, распахнул дверь и стащил костюмы от Ральфа Лорена с вешалок, а потом начал молча разрывать на лоскуты рубашки и брюки, так что пуговицы отскакивали и рикошетили по всему номеру.

А я всю ночь просто смотрела на это, такая же отстраненная и далекая, как мама, когда она управляет с ноутбука камерами наблюдения. Если я закрывала шторы или включала свет, этого никто не замечал. В лучшем случае я играла роль часового. В худшем — вуайеристки.

Власть, но какая-то бессмысленная и бессильная.

Самая худшая дискриминация — это дискриминация мертвых живыми. Никого так сильно не маргинализируют, как нас. Если мертвых и изображают в поп-культуре, то лишь как зомби, вампиров, призраков — тех, кто опасен для живых.

Как в массовой культуре шестидесятых: покойники — постоянная опасность и угроза. Всех мертвых нужно изгнать, экзорцировать, выселить с территории, как евреев в четырнадцатом столетии. Депортировать, как «чуждые элементы», как мексиканцев. Как прокаженных.

Вот, я все сказала, теперь смейтесь надо мной, сколько хотите. Вы-то еще живы, значит, явно в чем-то правы. А я мертва, так что давайте, сыпаните песка на мои мертвые толстые щеки.

В современном мире, полном ханжества и предрассудков, живые — это живые. Мертвые — это мертвые. И они никак не взаимодействуют друг с другом. Это совершенно естественно, если подумать, что бы сделали покойники с ценами на имущество и акции. Как только мертвые сообщили бы живым, что материальные блага — просто пшик (а так оно и есть), De Beers не продали бы больше ни одного бриллиантика. И отчисления в пенсионные фонды резко бы уменьшились.

Хотя на самом деле мертвые всегда держатся рядом с живыми. Я неделю не отходила от родителей: нет, правда, это куда интереснее, чем следить, как мистер Изврат Извраткинс из морга выкачивает мою кровь и забавляется с моим голым тринадцатилетним телом. Мои родители — поборники защиты окружающей среды — выбрали био-разлагающийся гроб из спрессованной целлюлозы, который быстро сгниет и будет способствовать развитию почвенных бактерий. Типичный случай: не успеешь скончаться, как тебя перестают уважать. Подумать только, о благополучии земляных червяков заботятся больше, чем о тебе.

Вот вам доказательство, что никогда не рано выразить свою последнюю волю.

Не гроб, а пиньята какая-то.

Если бы я могла выбирать, меня похоронили бы в гробу из чистой бронзы, герметичном, инкрустированном рубинами. Нет, даже не похоронили бы, а положили в склеп из резного белого мрамора. На крошечном лесистом островке посреди озера. В Итальянских Альпах. А мои родители все сделали по-своему. Элегантности они предпочли кошачий церковный хор, которому нужно было засветиться по всей стране перед запуском альбома. Кто-то переписал песню Элтона Джона о свече, и получилось: «Прощай, Мэдди Спенсер, хоть я тебя совсем не знал…» . Они даже выпустили миллиард белых голубок. Вот уж где клише. Вот уж где вторичность…

Мне выражала сочувствие даже Джонбенет Рэмси . Даже ребенок Линдбергов  за меня краснел.

И вот я мертва, а все мелкие Стервы фон Стервоски из моего интерната живы и пришли на поминальную службу. Три мисс Блуд Макблудон стояли все такие набожные, понурив головки, и молчали в тряпочку о том, что именно они научили меня игре во французские поцелуи. Эти три Сучки де Сучкинс поднесли похоронные программки моей маме и упросили ее поставить автограф.

Президент США помогал нести к могиле мой экологический биоконтейнер из папье-маше. И премьер Великобритании тоже.

Мрачно толпились вокруг кинозвезды. Какой-то знаменитый поэт прочитал дурацкое цветистое стихотворение, которое даже не рифмовалось. Лидеры мировых держав напыщенно со мной попрощались. По спутниковой связи вся планета говорила: «Прощай».

Кроме Горана, моего возлюбленного, моего единственного…

Горана там не было.

 

26

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Мне тут пришло в голову, что я так и не поблагодарила тебя за автомобиль! А ведь ты проявил доброту и понимание — именно тогда, когда мне это было нужно больше всего. Я хочу, чтобы ты знал: я не забуду твою щедрость.

Быть новоумершим духом ничуть не проще, чем новорожденным младенцем, и я отчаянно благодарна даже за видимость заботы.

Возле моей могилы в Форест-Лоун столпились плачущие: мои отец и мать, президент Сенегала… Все ревели как белуги, за явным исключением меня, потому что плакать на собственных похоронах, как мне кажется, ужасно эгоцентрично. Все равно никто не может видеть настоящую меня, духа, посреди горюющей толпы. Знаю, знаю, в архетипическом сценарии а-ля Том Сойер должно быть крайне приятно прийти на собственные похороны и посмотреть, как все тебя на самом деле любили и обожали, но горькая истина в том, что большинство людей такие же фалышивые-префальшивые по отношению к тебе мертвой, какими были с тобой живой. Если в этом есть хоть малейшая выгода, все, кто тебя ненавидел, разорвут на себе одежду и будут сучить ручками-ножками, как плаксы-младенцы. Вот например: это трио Сукк Суккински окружило мою убитую горем маму и рассказывает ей, как сильно они меня любили, перебирая своими анорексичными паучьими лапками во французском маникюре четки из таитянского черного жемчуга, рубинов и изумрудов, созданные Кристианом Лакруа по заказу «Булгари», которые они купили на Родео-драйв как раз к сегодняшним похоронам. Эти три мисс Стервы фон Стервоски нашептывают моей несчастной маме, что получают от меня духовные послания, что я навещаю их во сне и умоляю передать слова любви и поддержки своей семье, а моя бедная мама настолько травмирована, что слушает этих жутких гарпий и воспринимает их вранье всерьез.

Еще к моему отцу в больших количествах липнут косяки блондинистых «ассистенток режиссера», все в сексуальных черных перчатках, как стриптизерши, все соревнуются друг с другом длиной ног, обнажив как можно больше загорелых и эпилированных ляжек из-под своих черных мини-юбок, сжимая новенькие библии в черном кожаном переплете, как клатчи от Шанель. Очевидно, что никакие они не ассистентки, а просто с отцом спят — при всех его благородных высокоморальных изречениях, — но он не сможет включать их зарплаты в бюджет съемки, если признается, что работают они только губами и языком.

Этот плаксивый медиацирк собрался вокруг моих бренных останков, упакованных в органический кокон из неотбеленного бамбукового волокна с какой-то имбецильной псевдоазиатской каллиграфией. Все это очень напоминает огромную желтовато-белую какашку, покрытую китайским граффити; рядом поджидает новенькое надгробие. Какой мириад унижений живые навязывают мертвым! На камне вытесано мое абсурдное полное имя — Мэдисон Дезерт Флауэр Роза Паркс Койот Трикстер Спенсер, чудовищная тайна, которую я тщательно скрывала все тринадцать лет и которую этим мисс Бимбо фон Бимбо явно не терпится разболтать всем моим бывшим одноклассницам. Не говоря уже о том, что врезанные в гранит даты моего рождения и смерти навсегда закрепят в истории, что мне якобы девять лет. И, будто этого мало, эпитафия гласит: «Теперь Мэдди покоится на уютной груди Вечной Богини и припала к ее священным сосцам».

Да-да, весь этот дебилизм — то, чего ты заслуживаешь, если умерла без нотариально заверенного завещания. Я мертва и стою довольно далеко от этой безумной толпы, но все равно слышу, как воняют их косметика и лак для волос.

Если я не знала значения слова «имбецильный», то уж теперь точно в курсе. Что касается «абсурдный», достаточно оглядеться.

Если вы готовы переварить еще один факт о послежизни, то вот он: никто так не горюет на похоронах, как сами умершие. Потому я и преисполняюсь отчаянной благодарности, когда отвожу взгляд от этого печального зрелища и вижу у обочины, на краю кладбищенской аллеи, праздностоящий «линкольн». В блестящем навощенном и отполированном черном боку отражается армия плакальщиков… Голубое небо… Надгробия… Там и вправду отражается все — кроме меня, потому что у мертвых нет отражения. На земле мертвые не отбрасывают теней и не запечатлеваются на снимках. И, что самое приятное, рядом с машиной стоит шофер в форме. Его волосы спрятаны под фуражкой, а лицо — за зеркальными темными очками. В черной краге он держит белый планшет, на котором крупными печатными буквами написано: МЭДИСОН СПЕНСЕР. На отвороте у него хромированный значок с выгравированным именем, но я решила не напрягаться, потому что давно знаю, что забуду его имя в ближайшую миллисекунду и просто стану называть его Джорджем.

Я полжизни разъезжала на таких авто и знаю, что и как. Я делаю шаг, потом еще один, и еще, а шофер без слов открывает заднюю дверь и отступает, чтобы я вошла. Он слегка кланяется и салютует мне краешком планшета. Как только моя юбка-шорты прочно устраивается на сиденье, шофер закрывает дверцу с хлопком — этаким солидным стуком качественной американской «наземной яхты».

За массивной дверью я перестаю слышать живой мир снаружи. Окна затемнены, и меня словно коконом окутывают черная кожа сидений, пропахшая средством для ухода, прохладный кондиционированный воздух, мягкий блеск туманного стекла и латунной отделки. Звуки доносятся только из-за старомодной перегородки между передними и задними сиденьями.

За ароматом кожи улавливается другой запах, более слабый — будто в этой машине недавно очистили и съели вареное яйцо. Слабый запах то ли серы, то ли метана. А еще пахнет поп-корном… Поп-корном и карамелью, шариками из попкорна. Окошечко в перегородке закрыто, но я слышу, как водитель садится и щелкает застежкой ремня безопасности.

Двигатель заводится, автомобиль медленно и лениво трогается с места. Спустя какое-то время передок машины задирается вверх. Чувство такое же, как на первой горке аттракциона или на сложной взлетной полосе в маленьком альпийском аэропорту в Локарно.

Обитая и обтянутая тканью кожаная утроба — заднее сиденье «линкольна». Каждый раз, оказавшись в таком месте, проверьте, не направляетесь ли вы в Гадес. В карманчике для журналов — обычный набор кинематографической ерунды, включая «Холливуд репортер», «Вэрайети» и «Вэнити фэйр» с моей мамой — на обложке она широко улыбается, а внутри плетет всякую чушь про Гайю, Мать-Землю. Маму отфотошопили почти до неузнаваемости.

И да, родители много раз говорили мне о силе контекста и Марселе Дюшампе , о том, что даже писсуар становится искусством, если повесить его на стену шикарной галереи. И практически каждый сойдет за кинозвезду, если поместить его физиономию на обложку «Вэнити фэйр». Но именно поэтому я так, так благодарна, что меня отправили в послежизнь на «линкольне», а не на автобусе, барже или еще каком-то транспорте для массовой перевозки потного скота. Снова спасибо, Сатана.

Крутой подъем и растущая сила тяжести вдавливают меня в кожаную обивку. Окошечко в перегородке шофера отъезжает, и я вижу в зеркале заднего вида его солнечные очки. Водитель говорит со мной через отражение:

― Если можно поинтересоваться… вы, случайно, не родственница кинопродюсера Антонио Спенсера?

На его лице мне виден лишь рот; улыбка растягивается в зловещую ухмылку.

Я достаю «Вэнити фэйр» и подношу к лицу.

― Похожа? В отличие от мамы у меня есть поры.

Меня ужасно клонит в сон. Увы, я уже знаю, к чему он завел этот разговор. Шофер говорит:

― Я и сам иногда пишу сценарии.

Да, конечно, я знала об этом предстоящем откровении с того момента, как впервые увидела автомобиль. Каждого шофера зовут Джордж, и у каждого шофера в Калифорнии есть сценарий, который он готов тебе впихнуть. Еще в четыре года — когда я вернулась домой с Хэллоуина с целой наволочкой втюханных мне сценариев — я научилась справляться с этой неловкой ситуацией. Как говорил мой отец: «Сейчас мы не ищем новые проекты…» Что значит: «А не понес бы ты свою писульку какому-нибудь другому богатому придурку». И все же, несмотря на то, что все детство я училась вежливо и по-доброму ставить крест на надеждах и мечтах условно одаренных и серьезно настроенных юных талантов — или потому, что я очень устала, или потому, что понимаю: вечная послежизнь покажется еще более долгой, если нельзя будет развлечься хоть второсортным чтивом — я говорю:

― Конечно. Дайте мне готовую рукопись, почитаю.

Я постепенно задремываю, сжимая в руках журнал «Вэнити фэйр» с лицом мамы на обложке, и тут чувствую, что передок автомобиля больше не взбирается на небо. Он выровнялся. Мы, будто перевалив через гору, начинаем клониться вниз, медленно и страшно.

Водитель смотрит в зеркало заднего вида, все еще ухмыляясь.

― Вам, пожалуй, стоит пристегнуться, мисс Спенсер.

Тут я выпускаю журнал, и он падает сквозь окошечко в перегородке, его приплющивает к ветровому стеклу.

― И еще, — говорит шофер. — Когда мы приедем на место, не трогайте прутья клетки. Они очень грязные.

Машина срывается вниз, ныряет, падает с невозможной быстротой, все ускоряясь в своем полете. Я сонно застегиваю ремень безопасности.

 

27

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Истории, рассказанные во втором лице, по своей сути напоминают молитвы. «Да святится имя Твое… Да будет воля Твоя…» Ты только не воображай, что я тебе молюсь. Ничего личного, но просто я не сатанистка. Правда, как бы ни старались мои родители, я и не светская гуманистка. Раз уж я нахожусь в послежизни, то не могу быть убежденной атеисткой или агностиком. В настоящий момент я не уверена, во что я верю. Я совершенно не собираюсь объявлять о своей приверженности какой-либо системе верований, потому что сейчас мне кажется, будто я ошибалась насчет всего, что до сих пор считала реальным.

Честно говоря, я даже не знаю, кто я.

Как сказал бы вам мой отец: «Если не знаешь, что будет дальше, хорошенько присмотрись к тому, что уже было». В смысле, если захочешь, прошлое подскажет будущему, что делать. То есть пора мне пойти обратно по собственным следам. Так что я бросаю работу в телемаркетинге и отправляюсь в путь в своих верных мокасинах, с новыми шпильками под мышкой. Надо мной летают черные мухи и жужжат густыми тучами черного дыма. Море Насекомых кипит вечно голодным хаосом, его мерцающая радужная поверхность тянется до горизонта. Колкие холмы обрезков ногтей растут и осыпаются царапучими лавинами. Под ногами хрустит Долина Битого Стекла. Растекается ядовитый Великий Океан Пролитой Спермы, постепенно поглощая весь адский пейзаж.

И да, я понимаю, что я тринадцатилетняя мертвая девочка, которая только сейчас начала осознавать, как тяжело ей доверять людям. Впрочем, лучше бы мне быть сиротой из какой-нибудь страны восточного блока, заброшенной и одинокой в собственном горе, никому не нужной, безо всякой надежды на спасение. Тогда я быстро сама бы стала безразличной к своим ужасным обстоятельствам. Или, как говорила мне мама: «Нудишь, нудишь… Заткнись, Мэдисон!»

Я к тому, что я построила всю свою личность на уме. Другие девочки, в основном всякие мисс Шлюхи ван дер Шлюхсон, выбрали привлекательную внешность. Очевидное решение, когда ты молода. Как говорила моя мама, в мае любой сад хорош. В смысле, в молодости все мы более или менее привлекательны. Соперничать с остальными своей физической привлекательностью — стандартный выбор. Другие девочки, те, кто обречен жить с крючковатым носом или дурной кожей, вынуждены культивировать в себе комичность. Третьи становятся спортсменками, анорексичками или ипохондричками. Многие выбирают горькую, одинокую пожизненную дорогу мисс Злюки фон Злючкинс, вооружившись злобным и острым язычком. Еще можно стать бойким и веселым политиком, школьной активисткой. Или вообразить себя мрачной поэтессой, вчитываться в собственные интимные стихи, пропускать через себя тоскливую мировую скорбь Сильвии Плат и Вирджинии Вулф. Однако, несмотря на такое обилие вариантов, я предпочла быть умной — этакой жирнушкой с блестящим интеллектом, круглой отличницей, которая носит удобную обувь и сторонится волейбола, маникюров и хихиканья.

Достаточно сказать, что до недавнего момента я была вполне довольна и удовлетворена своим выбором. Только в детстве можно быть настолько уверенной, что хочешь стать или спортсменкой, или злючкой, или поэтессой.

Но теперь, когда выяснилось, что я умерла не от передозировки марихуаны… И Горан — вовсе не мой романтический идеал… А мои макиавеллиевские планы причинили родным только боль… Оказалось, что не такая я умная. И это подрывает само мое представление о себе.

Даже сейчас я сомневаюсь, использовать ли такие слова, как «мировая скорбь», «культивировать» и «маккиавеллиевский» — так сильно поколебалась моя вера в себя. Моя гибель доказывает, что я идиотка, не Юная Умница, а самозванка, которая строила свою иллюзорную реальность из горстки умных слов. Эти словарные декорации были моей тушью, моим силиконом, моей физической координацией, моей уверенностью в себе. Эти слова служили мне костылями.

Быть может, лучше признать, как ты заблуждалась, в юности, чем утратить иллюзии в среднем возрасте, когда тебя покидают красота и молодость, когда ты уже не настолько сильная и энергичная. Быть может, и лучше, что сарказм и презрение еще не привели меня к полной изоляции от сверстников. И все же такая экстремальная поправка психологического курса мне кажется… жутко болезненной.

Осознав собственный душевный кризис, я иду по своим следам. Я возвращаюсь в камеру, где впервые появилась в аду. Мои руки болтаются, бриллиантовый перстень, подаренный Арчером, сияет мрачным ворованным блеском. Я больше не могу выставлять себя авторитетом по смерти, так что я удаляюсь в свой загон из грязных прутьев, чтобы искать утешения за замком, с которого соскребла грязь и ржавчину острая булавка мертвого панк-рокера. Мои проклятые соседи понурились, обхватив головы руками. Одни так давно застыли, словно кататоники, в позах жалости к себе, что их уже опутала паутина. Другие меряют клетку шагами, бьют воздух кулаками и что-то бормочут.

Нет, я еще успею стать смешной или артистичной, смогу энергично скакать по гимнастическим матам или декламировать меланхоличные шедевры. Однако, раз потерпев поражение в выбранной стратегии, я уже никогда не смогу соотносить себя с одной-единственной ролью. Стану ли я спортсменкой или стоунершей, стану улыбающейся физиономией с коробки пшеничных хлопьев или заливающей глаза абсентом авторессой, эта новая персона всегда будет казаться мне такой же фальшивой и нарочитой, как пластиковые ногти или татушки-переводки. Всю послежизнь я буду чувствовать себя такой же фальшивой, как «маноло бланики» Бабетт.

Соседние души так погрузились в ужас и отчаяние, что не могут даже отогнать мух, ползающих по их грязным рукам. Мухи свободно бродят по замурзанным щекам и лбам. Черные мухи, жирные, как изюмины, ходят по остекленевшей поверхности их застывших, одурманенных глаз. Никем не замеченные, мухи заходят в раззявленные рты, а потом выходят из ноздрей.

За прутьями других клеток души таскают себя за волосы. В гневе они разрывают на клочки и лоскутья свои тоги и ризы, свои горностаевые мантии, саваны, шелковые платья и твидовые костюмы с Сэвил-роу. Некоторые из них, всякие римские сенаторы и японские сегуны, умерли и были прокляты задолго до моего рождения. Они стенают от пыток. Они брызжут слюной, и от этих брызг в гнилом воздухе повисает туман. Их пот стекает ручейками по лбам и щекам, светится оранжевым в огненных сполохах ада. Жители Гадеса, они трясут руками и ежатся, грозят кулаками пылающему небу, бьются головами о железные прутья, пока их не ослепляет собственная кровь. Другие раздирают себе лица до мяса, выцарапывают глаза. Их надтреснутые хриплые голоса завывают. В дальних клетках, и в клетках за ними, и в следующих… Проклятые души сидят в клетках до самого пылающего горизонта во всех направлениях. Бесчисленные миллиарды мужчин и женщин в отчаянии вопят, выкрикивают свои имена, называются королями, порядочными налогоплательщиками, представителями угнетенных нацменьшинств или законными домовладельцами. В этой какофонии ада вся история человечества разбивается на протесты отдельных личностей. Они требуют своего права по рождению. Они настаивают на своей праведности и невинности, потому что они христиане, мусульмане или евреи. Филантропы или врачи. Мученики, или кинозвезды, или политические активисты.

В аду нас терзает именно привязанность к своей конкретной личности.

* * *

Вдали по тому же пути, которым я совсем недавно вернулась, плывет ярко-синяя искра. Синее пятнышко, такое яркое на фоне оранжево-алого пламени, синий нимб, покачиваясь, протискивается между клетками с их кричащими обитателями. Голубая искра минует скрежещущих зубами мертвых президентов, игнорирует забытых императоров и монархов. Кусочек синего исчезает за горами ржавых прутьев, мелькает за толпами безумных бывших римских пап, скрывается за рыдающими низвергнутыми шаманами, отцами города и изгнанными хмурыми дикарями, а через мгновение возникает снова, становится еще немного больше и ближе. Синий предмет продвигается зигзагом по лабиринту отчаяния и безнадежности. Ярко-синий ныряет то в одно, то в другое густое облако мух. И все же он появляется снова, все больше и ближе, пока не превращается в волосы, поставленные в гребень на бритой голове и выкрашенные в синий цвет. Голова подскакивает на плечах в черной кожаной мотоциклетной куртке, которую несут вперед две ноги в джинсах и в черных ботинках. На одном из ботинок звякает цепь.

Панк-рокер Арчер подходит к моей клетке.

Под локтем, затянутым в кожу, Арчер несет конверт. Панк запихнул руки в передние карманы джинсов, а конверт зажал между локтем и бедром.

Кивнув прыщавым подбородком в мою сторону, он говорит:

― Привет!

Арчер бросает взгляд на окружающих. Те утонули в своих страстях, ханжестве и похоти. Отрезали себя от всякого будущего, от любых новых возможностей, заползли в раковину своей прежней жизни.

Арчер качает головой и говорит:

― Ты хоть не будь, как эти лузеры…

Ничего он не понимает. Ведь на самом деле я еще даже не подросток, я мертва и невероятно глупа — и к тому же меня навсегда сослали в ад. Арчер смотрит мне прямо в лицо и говорит:

― У тебя глаза красные — что, псориаз совсем замучил?

Я врунья. Я говорю ему:

― Вообще-то у меня нет псориаза.

― Ревела?

Я такая врунья, что отвечаю:

― Нет.

Хотя не я одна виновата в том, что попала в ад. В свою защиту добавлю, что отец всегда утверждал: Сатана — это памперсы.

― Смерть — долгий процесс, — говорит Арчер. — С тела все только начинается.

В смысле, потом должны умереть твои мечты. Потом — ожидания. И злость из-за того, что ты всю жизнь учился всякой лабуде, любил людей и зарабатывал деньги, а в результате получил полный ноль. Нет, правда, смерть физического тела — это еще самое простое. Потом должны умереть твои воспоминания. И твое эго. Твоя гордость, стыд, амбиции и надежды, все это Супер-Личное Дерьмо может отмирать веками.

― А люди видят только то, — продолжает Арчер, — как умирает тело. Есть такая Хелен Герли Браун , так она изучила первые семь этапов того, как мы отбрасываем коньки.

Я переспрашиваю:

― Хелен Герли Браун?

― Ну, ты в курсе. Отрицание, торговля, гнев, депрессия…

Он имеет в виду Элизабет Кюблер-Росс .

― Видишь, — улыбается Арчер, — какая ты умная… Не то что я.

Главное, что ты остаешься в аду, пока не прощаешь себя.

― Облажался — и ладно. Геймовер, — говорит Арчер. — Теперь просто расслабься.

Хорошо, что я не выдуманный герой в плену печатных страниц вроде Джен Эйр или Оливера Твиста. Для меня теперь возможно все. Я могу стать кем-то другим, не под давлением, не от отчаяния, а просто потому, что новая жизнь — это прикольно, интересно или весело. Арчер пожимает плечами.

― Малышка Мэдди Спенсер мертва… Может, пора на новые приключения?

Из-под его локтя выскакивает конверт и падает на камни. На коричневой бумаге конверта красные печатные буквы: КОНФИДЕНЦИАЛЬНО.

Я спрашиваю:

― Что это?

Наклоняясь за конвертом, Арчер говорит:

― Это? Результаты теста на спасение, который ты сдавала.

Под каждым его ногтем темнеет серпик грязи. По лицу разбросана целая галактика прыщей, сияющих разными оттенками алого.

Под «тестом на спасение» Арчер имеет в виду тот странный тест на детекторе лжи, когда демон спрашивал меня, что я думаю об аборте и однополом браке. То есть в конверте написано, должна я быть в раю или в аду. Или даже лежит разрешение вернуться к жизни на земле. Я невольно тянусь к конверту, я не могу устоять, я говорю: дай сюда.

Бриллиантовый перстень, тот самый, который Арчер украл для меня, сверкает на пальце моей вытянутой руки.

Держа конверт за прутьями моей клетки, так, чтобы я его не достала, Арчер говорит:

― Обещай, что перестанешь кукситься!

Я тяну руку к конверту, стараясь не касаться грязного металла.

Ничего я не куксюсь, говорю я.

Арчер трясет конвертом прямо перед моими пальцами.

― У тебя муха на лице! — смеется он.

Я отмахиваюсь и даю честное слово.

― Ладно, — говорит Арчер, — сойдет для сельской местности.

Он расстегивает свою огромную булавку и вытаскивает из щеки. Как раньше, он просовывает острый кончик в замочную скважину моей камеры и вскрывает древний замок.

Дверь распахивается, я выхватываю у него результаты. Обещание еще не остыло у меня на губах, еще отдается эхом в ушах. Я разрываю конверт.

И победителем становится…

 

28

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Подумай, не стоит ли скорректировать знаменитый лозунг, который сейчас ассоциируется со входом в ад. Вместо «Оставь надежду, всяк сюда входящий…», как мне кажется, гораздо полезнее написать «Оставь всякое чувство такта». Или «Оставь элементарные правила вежливости».

Если бы вы спросили мою маму, она бы сказала: «Мэдди, жизнь — это не конкурс популярности».

Ну, я бы отпарировала, что смерть тоже.

Те из вас, кто еще не умер, пожалуйста, обратите на это особое внимание.

По словам Арчера, мертвые постоянно посылают живым сообщения — и не только когда колышут занавески или приглушают свет. Например, всякий раз, когда у вас урчит в животе, кто-то из послежизни пытается с вами связаться. Или когда вам внезапно захотелось съесть что-то сладкое. Еще один распространенный способ связи — когда вы чихаете несколько раз подряд. Или когда у вас чешется голова. Или когда вы резко просыпаетесь среди ночи от сильной судороги в ноге.

Простуда на губах, нервный тик, вросшие волосы… Если верить Арчеру, все это методы, которыми мертвые пытаются привлечь ваше внимание, выразить привязанность или предостеречь о надвигающейся опасности.

На полном серьезе Арчер утверждает, что если вы, живое существо, услышите песню «Ты то, что мне нужно» из мюзикла «Бриолин» три раза за день — хоть в лифте, хоть по радио, хоть в телефоне — это означает, что до рассвета вы точно умрете. С другой стороны, фантомная вонь подгоревших тостов всего лишь означает, что ваш любимый покойник продолжает следить за вами и вас защищать.

Когда у вас из ушей, ноздрей или бровей начинают расти непрошеные волосы, значит, с вами пытаются связаться покойники. Задолго до того, как легионы мертвецов начали звонить живым во время ужина и проводить опросы о потребительских предпочтениях растительных сливок, до того, как мертвые начали поставлять в Интернет порноконтент, души почивших находились в постоянном контакте с миром живых.

Пока Арчер все это мне объясняет, мы бредем по Великой Долине Битого Стекла, переходим вброд Реку Бурной Рвоты, идем по огромной Впадине Старых Памперсов. Арчер показывает мне темную кляксу на горизонте. Над ней низко вьются канюки, грифы и прочие падальщики.

― Болото Выкидышей, — говорит Арчер.

Мы задерживаем дыхание и идем дальше, огибая эти ужасы стороной. Мы идем в головной офис ада.

Арчер говорит: хватит пытаться всем нравиться. Всю жизнь, уверенно заявляет он, родители и учителя заставляли меня быть милой и дружелюбной. Мои веселость и энергичность постоянно поощрялись.

Шагая вперед под пылающим оранжевым небом, Арчер говорит:

― Может, кроткие и наследуют землю, но в аду они хрен собачий что получат…

Раз всю жизнь я провела в попытках быть хорошей, в послежизни стоит попробовать вести себя наоборот. Звучит иронично, но, как говорит Арчер, никакому хорошему человеку не дают столько свободы, сколько заключенному убийце, приговоренному к смерти. Если бывшая «хорошая девочка» хочет начать все с чистого листа и попробовать, как это — угнетать других и стервозничать, а не сушить зубы и вежливо слушать… Что ж, в аду вполне можно пойти на такой риск.

А вот как Арчер попал в ад. Однажды миссис послала его украсть в магазине хлеба и памперсов.

Миссис не в смысле «жена», а в смысле «мать». Ей нужны были подгузники для его младшей сестрички, а денег у них не осталось, так что Арчер рыскал по соседнему бакалейному магазину, пока не решил, что никто на него не смотрит.

Мы идем вдвоем, шаркаем по шелушащейся, восково-бледной Пустыне Перхоти, пока не доходим до группки проклятых душ. Их не больше, чем посетителей на ВИП-вечеринке в топовом ночном клубе Барселоны. Все смотрят куда-то в центр толпы. Там стоит и трясет кулаком какой-то тип.

Арчер пригибается ко мне и шепчет:

― Вот и потренируешься!

Центр их внимания определяется безошибочно. Среди грязных рук и нечесаных лохм слушателей виднеется узкоплечая фигура с косой темной челкой над бледным лбом. Мужчина молотит вонючий воздух обеими руками, бешено жестикулирует, бьет и режет что-то невидимое. Кричит по-немецки. На верхней губе дрожат каштановые усики не шире его раздутых ноздрей. Лица слушателей расслаблены, как у кататоников.

Арчер спрашивает меня: ну что плохого может случиться? Он говорит, что я должна научиться командовать другими. Надо растолкать людей и пробраться вперед. Распихать их локтями. Сыграть роль задиры. Он пожимает плечами, хрустнув черными кожаными рукавами, и говорит:

― Выбор твой…

С этими словами Арчер прикладывает ладонь к моей пояснице и толкает меня вперед.

Я падаю прямо в толпу, натыкаюсь на шерстяные рукава, наступаю на полированные коричневые передки ботинок. Нет, честно, все здесь одеты практично, подходяще для ада: серо-зеленые плащи из грубого сукна, кожаные ботинки или туфли на толстой подошве, твидовые шляпы. Единственный плохо подобранный аксессуар — повязки почти на каждом бицепсе, красные повязки с яркими черными свастиками.

Арчер бросает взгляд на говорящего и шепчет мне:

― Ну, малая… Если уж ты и Гитлеру нагрубить не можешь…

Он подзуживает меня поиздеваться над Гитлером. Всыпать ему по фашистской заднице.

Я качаю головой: нет. Мое лицо заливается краской. Всю жизнь меня учили не перебивать других, и я бы не смогла так поступить. Не могу. Кожа моего лица пылает, мне кажется, она становится такой же алой, как прыщи Арчера. Как повязки со свастикой.

― Что-что? — шепчет Арчер с упреком. Его рот сложился в кривую усмешку, сморщилась кожа вокруг острия стальной булавки, пронзившей его щеку. — Ты боишься, что не понравишься господину Гитлеру?

Тихий голосок внутри меня спрашивает: ну что плохого может случиться? Я жила. Я страдала. Я умерла — худшая судьба, какую только может представить себе смертный. Я умерла, и все же что-то от меня продолжает жить. Я вечная, к добру или к худу. И вот именно такие миленькие, готовые всем угодить девочки вроде меня позволяют править миром всяким гадам: мисс Прости Проститутсон, миллиардерам — псевдозащитникам окружающей среды, лицемерным защитникам мира, которые нюхают наркоту и дымят травкой, чем финансируют наркокартели, занимающиеся массовыми убийствами, и поддерживают уровень бедности в и без того бедствующих банановых республиках. Именно из-за моего страха быть отвергнутой в мире развелось столько зла. Благодаря моей трусости существуют все эти зверства.

Я оставляю Арчера. Я проталкиваюсь меж шерстяных рукавов, распихиваю свастики, продираю себе путь в глубину толпы. Я топчусь по ногам незнакомцев, вклиниваюсь в плотно упакованную массу этих проклятых душ, пока наконец не прорываюсь в самое сердце толпы. Я спотыкаюсь о передний ряд ног, падаю и приземляюсь на ладони и колени, лицом в груду перхоти, глазами упираюсь прямо в отполированные носы черных ботинок. В начищенной блестящей коже я отражаюсь крупным планом: пухлая девчонка в кардигане и твидовой юбке-брюках, на запястье изящные часики, лицо пылает, глаза вытаращены от смущения. Надо мной возвышается, сцепив руки за спиной, Адольф Гитлер. Раскачиваясь на каблуках, он смотрит вниз и смеется. У меня слетели с носа очки, они лежат, наполовину погрузившись в отмершие частички кожи. Без очков мир искажен, все сплавляется в сплошную массу, и лица вне фокуса выглядят смазанными. Гитлер откинул голову назад, нависает надо мной, как жуткий гигант. Он поворачивает свои крошечные усики к пылающему небу и заходится хохотом.

Окружающая нас — Гитлера и меня — толпа тоже начинает смеяться. Они стоят так плотно, что Арчер со своим синим ирокезом теряется где-то сзади.

Я кое-как поднимаюсь, отряхиваю одежду от липких чешуек перхоти. Надо, чтобы они все замолчали. Я шарю в слое жирной перхоти, пытаясь нащупать очки. Даже вслепую я умоляю их замолчать, чтобы я могла посмеяться над их вожаком, но толпа гогочет от садистской радости. Вместо расплывающихся лиц я вижу только зубастые распахнутые рты.

Возможно, это какая-то посттравматическая реакция на стресс, но я переношусь в тот день в швейцарском интернате, когда три мисс Сучки фон Суккинс по очереди меня душили, обезьянничали с моими очками и насмехались надо мной, и только потом вернули меня к жизни. На мой локоть опускается рука — огромная, грубая, холодная, как прозекторский стол; мозолистые пальцы охватывают мой локоть прочно, как повязка со свастикой, и поднимают меня на ноги.

Возможно, всему виной подавленная память о мерзких прикосновениях гробовщика, вонь формальдегида и мужского одеколона, но я отступаю назад, откидываюсь всем своим тринадцатилетним телом, а мой кулак вырывается вперед по дуге, круговым замахом, и наталкивается на что-то твердое. Под костяшками раздается хруст. Я снова падаю на мягкий ковер перхотных чешуек, только в этот раз рядом со мной в отмершую кожу плюхается что-то тяжелое.

Смех толпы затихает. Я наконец откапываю очки. Даже через грязные линзы, все в мертвых чешуйках, я вижу рядом с собой лежащего Адольфа Гитлера. Он тихо стонет, а вокруг зажмуренного глаза уже образуется багровое кольцо синяка.

Перстень, тот самый перстень с бриллиантом, который Арчер украл у ползающей, хныкающей, проклятой души, запертой в клетке рядом с моей собственной грязной обителью, этот перстень на моем пальце попал Гитлеру в лицо. Бриллиант нокаутировал его, как латунный кастет на семьдесят пять каратов. Мой кулак вибрирует. Мое запястье дрожит, как камертон, и я трясу пальцами, чтобы снова почувствовать руку.

Кричит мужской голос. Это Арчер, он кричит из-за стены пораженных наблюдателей:

― Возьми что-то на память!

Как позже объяснил Арчер, все великие агрессоры заводят себе тотемы или фетиши, чтобы забрать силу поверженных врагов. Некоторые воины снимали скальпы, а потом подвешивали их на пояса. Другие отрезали врагам уши, гениталии, носы. Арчер утверждает, что взять себе памятку очень важно, если хочешь, чтобы сила врага передалась тебе.

И вот Гитлер распростерт у моих ног. Если честно, мне не очень-то нужны его ботинки. Забирать шейный платок или дурацкую повязку на рукаве у меня тоже нет никакого желания. Ремень? Пистолет? Какой-то фашистский аксессуар вроде оловянного орла или черепа? Нет, хороший вкус исключает экспроприацию слишком заметных деталей его костюма.

Да, может, я и бывшая хорошая-прехорошая девочка, у которой нет претензий к использованию слов «экспроприация» или «претензии», которая хладнокровно избивает фашистов-тиранов, но я по-прежнему очень придирчиво отношусь к выбору аксессуаров для своего неброского гардероба.

С дальнего края толпы доносится голос Арчера:

― Не дрейфь! Сдери его чертовы усы!

Конечно! Усы — единственный талисман, в котором заключена вся сущность этого безумца.

Этот крошечный скальп, который я могу повесить себе на пояс, олицетворяет собой то, без чего Гитлер уже не будет Гитлером. Твердо упершись носком практичного мокасина ему в шею, я наклоняюсь и впиваюсь пальцами в грубую бахрому волос над его губой. Волосы похожи на лобковые. Я чувствую рукой его теплое и влажное дыхание. Я собираюсь с духом для одного сильного рывка, для гигантского усилия, но тут ресницы Гитлера вздрагивают, глаза приковывают меня к месту лучом ярости. Я упираюсь стопой в его горло, дергаю, тащу за короткие волоски изо всех сил — и Гитлер заходится криком.

Толпа вздрагивает и отступает.

Я снова валюсь на спину, размахивая руками, но крепко сжимаю свой трофей.

Адольф Гитлер закрыл лицо ладонями, у него между пальцами струится кровь; он что-то рычит исказившимся, полузадушенным голосом. Его рукава заливает кровью, в ярко-алой крови тонет мрачная свастика на повязке.

В моей ладони свернулись теплые усики, оторванные вместе с бледной тонкой полоской верхней губы.

 

29

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Мой вкус к власти растет, равно как и умение ее приобретать.

Бриллиантовый перстень, объяснил Арчер, принадлежал Елизавете Батори, венгерской графине, которая умерла и с тысяча шестьсот четырнадцатого года сидит в своей грязной клетке в аду. Слывшая красавицей графиня однажды сильно ударила служанку. Там, где пролитая кровь случайно забрызгала графиню, ее кожа омолодилась. На основе этого весьма ненаучного наблюдения Елизавета Батори решила, что ей просто необходимо такое средство для ухода за кожей, и немедленно наняла и обескровила около шести сотен служанок, чтобы постоянно купаться в их теплой крови. Теперь графиня выглядит ужасно: сидит вся в слюнях, вне себя от разочарования и отрицания очевидного, неспособная отказаться от своего имиджа кровожадной мисс Стервы фон Стервоски.

Перстнем этой вампирши я смогла нокаутировать Адольфа Гитлера. А теперь, вооружившись его собственными фашистскими усиками, я изгнала этого наци-супермена. Конечно, когда тебя уже сослали в ад, трудно найти еще худшее наказание, но я подумала и решила отправить его туда, куда сама не хотела даже наведываться. Сначала я остановила свой выбор на Море Насекомых. Однако, поразмыслив, предпочла Болото Выкидышей. Это ад в аду, кошмарное место, где младенцы тушатся на медленном огне под огромным киноэкраном, от которого никуда не деться, а на экране вечно показывают «Английского пациента» в «Техниколоре». Теперь там живет герр Гитлер, лишенный усов и личности.

Потеряв своего демагога, безмозглые роботы Гитлера увязываются за нами с Арчером и переходят по нашим следам Пустыню Перхоти. Естественно, я потребовала, чтобы они выбросили свои безвкусные повязки, и подкрепила приказ, показав им крошечные нечестивые усики.

Мы зашли не дальше Озера Теплой Желчи — мы с Арчером и наша компания подхалимов, — когда нам встретилась величественная женщина в сопровождении целой свиты кланяющихся, пресмыкающихся придворных. Троном ей служила огромная куча «Баунти», явно добытых нечестными методами, придворные толклись у ее расшитого кружевного подола. Эта безумная маньячка и истеричка с выпученными глазами была в маленькой то ли короне, то ли диадеме из жемчуга, примостившейся в гнезде сложно заплетенных волос. Пока придворные раболепствовали у ее ног, она заметила нас с Арчером, и ее слабая улыбка тут же пропала.

Арчер наклонился к моему уху и, пахнув на меня острым вонючим потом от футболки с концертным снимком «Рамонс», прошептал:

― Екатерина Медичи…

Если бы вы попросили совета у моего отца, он бы сказал вам: «Секрет успешного комика в том, чтобы не уходить со сцены, пока не услышишь чей-то смех».

В смысле, не сдавайся. Не падай духом. Заставь рассмеяться всего одного человека, потом используй это и продолжай шутить, чтобы развеселить других. Когда тебя сочтут смешным уже несколько человек, с ними начнут соглашаться остальные.

Надежно запихав усики Гитлера в карман юбки-брюк, я прислушивалась к советам Арчера.

― Она какая-то королева не помню откуда, — шепчет Арчер.

Королева Франции эпохи Ренессанса. Супруга Генриха Второго, умерла в тысяча пятьсот восемьдесят девятом году. Скорее всего ее осудили вечно гореть в аду за подстрекательство к избиению гугенотов в День святого Варфоломея, когда толпы парижан перебили тридцать тысяч человек.

Мы подходили все ближе. Глаза королевы остановились на мне; возможно, она чувствовала мою новообретенную силу и желание стать еще сильнее.

Гитлер накрепко сжился с ролью вопящего гневный бред хвастуна, графиня Батори зациклилась на вечной молодости и красоте. А Екатерина Медичи, похоже, оказалась слишком привязана к своему благородному происхождению.

Арчер остановился, а я пошла дальше. С каждым шагом расстояние между мной и моей новой противницей сокращалось. Сзади Арчер крикнул:

― Давай, Мэдисон! Всыпь ей по королевской заднице!

Надо признать, моя атака выглядела довольно детской. Я во весь опор помчалась на объект нападения, скандируя проклятия:

― Сейчас тебя урою, грязная жопа на палочке, вонючая, мерзкая, тупая, сопливая, наглая королева макаронников!

А потом я сбросила Екатерину Медичи прямо с конфетного трона и осыпала градом пинков. Я царапала ее ногтями, тянула за волосы, зверски щекотала и жестоко щипала. Наконец мне все-таки удалось принудить великую Медичи слопать целую горсть земли, умело опрокинув ее величество лицом вниз. А там хватило и моего небольшого веса, чтобы острие локтя, вставленного ей между лопатками, вынудило ее екатериничество пропыхтеть:

― Si! Si! Я Сучка фон Сучкинс и Дура де Дурри, и от меня воняет старой кошачьей мочой!

Естественно, ни Екатерина, ни ее паразиты придворные не понимали ни слова из того, что она произнесла, но Арчеру эта фраза показалась настолько комичной, что он буквально взорвался грубым хохотом.

Да, теперь я хочу настоящей власти. Ане привязанностей. Как я уже говорила, мне не нужна эта бессмысленная, бессильная власть. Зарубите себе на носу: быть мертвым — это не только сидеть, предаваясь раскаянию и самобичеванию. Смерть, как и жизнь, вы создаете себе сами.

Укрепив свою силу усиками Гитлера и алмазом Батори, я быстро и жестоко расправилась с этой ханжой-палачихой. Как только я отослала ее в склизкое болото к Адольфу, я возобновила свое путешествие с Арчером, а корону из жемчуга водрузила себе на голову. Оборванная свита ренессансных дам и господ увязалась за моим легионом последователей. Наша армия растет: фашистские зомби, приспешники Медичи, а за ними подхалимы Калигулы.

Можете списать мою новообретенную храбрость на эффект плацебо, но благодаря усикам громогласного деспота мои слова кажутся красноречивей. Каждое мое заявление гремит мощно и авторитетно, будто из репродуктора, и последователи готовы жечь по моему приказу книги. Чтобы с моей головы не слетела жемчужная диадема самодовольной садистки, я вынуждена держать осанку, что делает меня благородней и выше. Вдобавок я отбрасываю свои практичные мокасины и становлюсь на каблуки от Бабетт.

Не успели мы добраться до горизонта, как я уничтожила еще одного неприятеля — Влада Третьего, также известного как Влад Колосажатель, князя из семейства Дракула, который умер в тысяча четыреста семьдесят шестом году, запытав до смерти сто тысяч человек. Именно он вошел в легенды как вампир Дракула. У него я забрала инкрустированный камнями кинжал, целую компанию павших рыцарей и сундук, полный до краев шоколадных батончиков с нугой.

После того я использовала вышеупомянутый кинжал, чтобы добыть мошонку римского императора Калигулы. И его солидный запас шоколадных корзинок с арахисовым маслом.

Мы пошли дальше, следом за нами — половина всех послушных идиотов мировой истории.

Я спрашиваю Арчера:

― Так ты в аду за то, что воровал хлеб? Прямо как… Жан Вальжан.

Арчер молча смотрит на меня.

― Ну, номер двадцать четыре шестьсот один. — Я неопределенно, по-французски, махаю рукой. — Один герой «Отверженных».

― Не, не совсем за хлеб, — отвечает Арчер.

Наш путь приводит нас в Рощу Ампутированных Членов, гротескную чащобу из отрезанных рук и ног, перемешанных стоп и ладоней. Вокруг валяются пальцы без тела и другие конечности, утраченные владельцами, все, что ампутировано на поле боя или выброшено из больниц, а не похоронено, как положено. Ну и вездесущие бесполезные шарики из поп-корна.

Тут я забираю пояс короля Этельреда Второго, английского монарха, из-за которого в День святого Брайса погибло двадцать пять тысяч датчан. На его пояс я подвешиваю отрезанную мошонку, инкрустированный драгоценными камнями кинжал, крошечный скальп-усы — трофеи моей борьбы за собственную крутость.

Вскоре к моим талисманам добавляется церемониальный румал, или платок, которым глава секты по имени Таг Бехрам задушил девятьсот тридцать одну жертву. Мой пояс — доказательство того, что вежливенькая девочка из частной школы стала грозной принцессой-воительницей, которой плевать на этикет. Я — анти-Джен Эйр.

Почти походя я низвергаю Синюю Бороду, знаменитого Жиля де Рэ, и присовокупляю к гротескным трофеям, что болтаются у меня на поясе, его бракмар — орудие, которым он убил шесть сотен детей, одновременно их насилуя.

С каждой победой за мной увязывается новое войско приспешников.

Во время всего моего паломничества-перерождения конверт с результатами теста на полиграфе остается аккуратно сложенным в кармане моей юбки-брюк.

Мы мерно и неумолимо шагаем под небом, обугленным оранжевым пламенем.

― Я стащил хлеб и подгузники, — вдруг говорит Арчер, — и отнес их домой старушке.

― Только не загружай мне, что перестрелял всю школу, как раньше.

Арчер отвечает:

― Просто послушай, ладно?

Он принес матери хлеб и памперсы, но тут обнаружилось, что он от нервов украл не тот вид подгузников. Вместо марки с пластмассовыми липучками Арчер взял обычные, которые закрепляются булавками. Чтобы как-то исправить дело, он предложил матери булавки из своей щеки и сосков. Видимо, одно из этих негигиеничных панковских украшений укололо его сестричку. Слабенькая девочка скончалась от заражения крови практически за ночь.

Чувствуя, как неловко ему было в этом признаваться, я специально старалась на него не смотреть. Я просто шла рядом с Арчером, а за нами тянулась наша армия. Я смотрела вперед, а у меня на поясе болтались и сталкивались друг с другом разнообразные талисманы, фетиши и предметы власти. Я выпрямилась, чтобы лучше сидела новая жемчужная корона, и, стараясь сохранить тон бесстрастным и небрежным, спросила, не потому ли его навечно прокляли — за убийство младшей сестры.

― Да, с сеструхой фигово вышло, — сказал Арчер, не отставая от меня. — Правда, тут еще вот какая шняга…

И тут над далеким горизонтом встают башни, зубцы и бойницы головного офиса ада. По пятам за нами выступает наша армия — самые мерзкие бандиты и преступники за всю историю человечества. Наши легионы выросли почти до бесконечности. От нашего марша трясется земля и крошатся в пыль ириски. Мы идем, как на парад, и всякие прихлебалы выбегают вперед, чтобы засыпать наш путь ароматным ковром из конфет, леденцов и жвачек. Наши сундуки ломятся от трофейных сладостей.

Юная леди, погибшая в отблесках гостиничного телевизора, превратилась в молодую женщину, которая стоит перед адовыми вратами. Она страшней Ганнибала. Ее орда ужасней всех орд Чингисхана. Спартанцы, римские легионы, армии фараонов — все пали бы ниц перед этой пустоглазой черной гвардией с проржавевшими клинками, звенящими на фоне грязного неба.

Узрите: я Мэдисон Спенсер, дочь Антонио и Камиллы, обитательница ада, и моему войску несть числа, как звездам. Как моим запасам конфет. Я приказываю всем демонам и дьяволам Гадеса немедленно отверзнуть мне врата своей неприступной крепости.

 

30

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Хотя не важно, есть ты на самом деле ши нет — главное, что есть я. Блудная дочь, малышка Мэдди Спенсер вернулась домой. Так тебе и надо.

Мы приближаемся к стенам головного офиса подземного мира, и прочные ворота ада — почерневшие от возраста и закованные в железо дубовые бревна — закрываются, чтобы преградить нам путь. Старые зубчатые стены поднимаются по обе стороны высоко, как громоотводы, они будто встали на дыбы, готовясь к нашей атаке, такие черные на фоне оранжевого неба. Вокруг простирается Великая Долина Выброшенных Лезвий, целые мили, устланные всеми затупившимися и проржавевшими бритвенными лезвиями на свете. Все эти лезвия поблескивают под мрачными каменными стенами.

На страже стоит один-единственный демон. Ворота совсем закрылись, изнутри доносится характерный звук задвигающихся засовов и замыкающихся цепей. У демона кожа покрыта гноящимися язвами, а морда похожа на рыло огромного кабана. Его глаза — такие же черные камешки, через которые акула-убийца смотрит на свою стынущую в воде жертву. Так выглядит Ваал, низложенное божество вавилонян, принявшее в жертву не одно поколение детей. В голосе демона слышны вопли миллионов жертв, когда он приказывает:

― Стойте, ни шагу вперед! Распустите свое грозное войско! А вкусные хрустящие батончики «Нестле» оставьте!

Эта демоническая помесь свиньи, акулы и педофила требует, чтобы я назвала ему свое имя.

Можно подумать, я знаю, как теперь себя называть.

Сейчас я уже не толстушка, которая умильно улыбалась, хлопала ресничками и говорила: «Будьте добры, подсыпьте сахарку!»

В моем голосе звенит ярость усов Гитлера. Я гордо несу голову под грузом аляпистой короны Медичи. Мои пухлые чресла, препоясанные поясом короля-убийцы, выставляют напоказ трофеи моей кампании. Мои бедра ощетинились тотемами и талисманами в доказательство, что я не какой-нибудь герой в застывшей вселенной книги или фильма. Я не одиночный нарратив. В отличие от Ребекки де Винтер или Джен Эйр, я могу в любой конкретный момент свободно пересматривать свою историю, заново изобретать себя и свой мир. Я вышагиваю рядом с Арчером, украшенная дикарскими символами захваченной власти. У меня в услужении бывшие последователи дюжины тиранов, отправленных в забвение. Мои пальцы, побагровевшие от крови деспотов, — не те, что пролистывали бумажные жизни беспомощных романтических героинь. Я уже не пассивная девица, которая ждет, чтобы ее судьбу решили обстоятельства; теперь я стала негодяйкой, головорезкой, Хитклиффом собственных мечтаний. Я твердо намерена себя спасти. Ведь теперь я воплощаю все качества, которые так надеялась найти в Горане. То есть я уже не ограниченна.

Я сама себе щеголь-соблазнитель. Я свой собственный похититель и мрачный садист.

Мы продвигаемся к вратам ада, не замедляя шаг; миллиарды марширующих ног стучат в такт.

Арчер шепчет:

― Единственное оружие, которое воин может взять в битву, — это абсолютная уверенность в вечности своей души.

В сырой полости моей груди больше не бьется скользкое, влажное сердце. Под нежной кожей моих конечностей не бежит кровь. В этот момент меня уже невозможно убить.

Арчер продолжает шептать:

― Смерть дает тебе прекрасную возможность.

Свинодемон Ваал оскаливается, его нёбо блестит от крови и плоти бесчисленных растерзанных врагов, наводит кошмар пыток и страданий — но только на тех, кто еще привязан к прошедшей жизни. Как короли или красавицы. Как богачи или знаменитые художники. Нет, такие жадные острые клыки испугают только тех, кто еще не смирился со своим бессмертием. Демон выдыхает из ноздрей огонь, рубит обжигающий воздух огромными острыми когтями. Он ревет и хохочет так жадно и так гортанно, что даже негодяи и разбойники, марширующие за мной, мои хулиганы и отбросы общества, в страхе пятятся. Даже Арчер склоняет голову под натиском ядовитого серного дыхания, даже мой синевласый помощник ослабляет свою храбрую атаку.

Но я пришла сюда не для того, чтобы кому-то нравиться. Я не стремлюсь брать дань милыми улыбками и симпатией. Я не хочу ни флиртовать, ни располагать к себе. Мысленно я вижу себя такой, какая я сейчас: волосы развеваются, ноги печатают шаг, кинжал обнажен — вид вполне себе байронический.

На расстоянии руки от отвратительного демона я без особого удивления обнаруживаю, что осталась одна. Все мои легионы невеж и гладиаторов, несмотря на мачете и браваду, дрожат и отступают. Даже моя правая рука, панк Арчер, замедляет свой смелый натиск. Его мудрые советы уже не звучат в моих ушах.

Мне жаль бедного демона, который умеет побеждать лишь одним путем. Как ограниченная Джен Эйр должна оставаться кротким стоиком, так и демон Ваал знает лишь один способ существования: внушать ужас. В то время как я гибка и могу меняться и адаптироваться, приспосабливать свою стратегию к настоящему моменту, Ваал никогда не сможет довести врага до изнеможения смешной шуткой или зачаровать его дивной красотой. Следовательно, как только подобная хрупкая монструозность перестает внушать нам страх, мы лишаем ее власти над собой.

Издав воинственный клич в стиле скорее Грейс Пул, чем Джен Эйр, я бросаюсь на поросячий торс Ваала. По правилам самозащиты от насильников (этот курс я когда-то проходила в школе) я делаю «вилку»: по выпаду в каменные глазки демона и в его нежные свиные гениталии, а точнее, пытаюсь выдавить первые и припечатываю каблуками вторые. Перестав заботиться о собственной опрятности, я хватаю с земли горсть изъеденных ржавчиной лезвий и начинаю неистово резать и пилить все подряд. Мои усилия вознаграждаются потоком свиной крови. Из разрезанных кишок демона шибает вонь крематория. Вокруг все в тумане, все залито хлещущей, как на бойне, кровью. Потроха разлетаются широкими арками в стиле Гран-Гиньоля, и оранжевое адское небо дрожит от возмущенного поросячьего визга Ваала.

Этот факт малоизвестен, но победить демонов лишь ненамного сложнее, чем деспотов или тиранов. Несмотря на огромные размеры и устрашающий вид, демонам не хватает подлинной уверенности в себе. Все их преимущество заключается в показушной уродливости и гнилостной вони, а едва эти уровни защиты преодолены, демону практически нечего вам противопоставить. Чрезмерная гордость демона — это и его слабость. Если демон обнаружит, что теряет лицо, он чаще всего убегает, как обычный хулиган.

Если что-то еще оставалось во мне от Мэдисон Спенсер, дочери кинозвезды, последующая яростная атака все стирает. В одиночку сражаясь со злым Ваалом, я замечаю, что падшие толпы наблюдают за мной с расстояния. Под безжалостным натиском моих детских шлепков и девчоночьих тычков, моих неучтивых дразнилок, нахальных «мультиков» и «крапивок» этот злобнейший из демонов заходится паническим, отчаянным криком. После страшного залпа болезненных фофанов и молниеносной серии «сливок», после всего арсенала детсадовских пыток Ваал вырывается изо всех сил. Еще один мощный «паровозик» — и демон разворачивает сморщенные кожистые крылья и удирает с поля боя. Разгоняя черный дым и облака мух, Ваал спешит исчезнуть за далеким оранжевым горизонтом.

И вот я одна у запертых ворот головного офиса. Я смакую ощущение, как меня омывает, орошает, промачивает насквозь теплая чужая кровь.

Не успела кровь остыть, как из окна высоко в зубчатой стене донесся голос. Женский:

― Мэдди! Это ты?

И окно, и голова, что из него высовывается, так высоко, что я не сразу нахожу их глазами. Это та самая миссис Труди Маренетти, старушка из Коламбуса, Огайо, которая попала в ад после рака поджелудочной железы. Она кричит:

― Ур-ра маленькой Мэдисон!

Из другого окна мистер Халмотт, жертва застойной сердечной недостаточности, город Бойсе, Айдахо, вторит ей:

― Ура малышке Мэдди!

Из других окон, с других стен и башенок тоже выкрикивают имя Мэдисон Спенсер. Часть людей я узнаю, остальных — нет, потому что я говорила с ними только по телефону, убеждала их не бояться неизбежной смерти. Пока меня не было, эти души поступали сюда целыми пачками и сделали ад настоящим островом Эллис для иммигрантов в ад — недавно прибывших, шокированных, но не сокрушенных смертью, полных скорее любопытства, чем испуга, готовых расстаться со своими старыми жизнями и отправиться на новые авантюры. Получается, будто пригласила их я. Все они теперь восхваляют меня из распахнутых окон в стенах ада. Они требуют, чтобы врата открыли, чтобы им дали обнять меня, их новую героиню.

Внезапно сам воздух делается сладким, потому что мертвые забрасывают меня леденцами и молочными шариками. В честь меня они устраивают целую сахарную метель из мятных пастилок и рутбирных «бочонков».

Моя армия снова стекается к воротам. Из-за запертых дверей доносится характерный скрежет засовов и цепей. По доле градуса, по волоску две огромные створки распахиваются. Позади меня гремит моя армия, ей не терпится поднять меня могучими жестокими руками и внести, словно победительницу, в осажденный город. Мои орды возьмутся за конфетные сундуки Гадеса. Будут грабить сокровищницы с леденцовыми палочками, коричными конфетами и мятными подушечками.

Врата ада разошлись едва ли на ширину плеч, как в них уже появилась фигура — молодая женщина с красивой грудью и волосами, но в истрепанных поддельных «маноло бланиках». У нее серьги из кубического циркония размером с десятицентовик и поддельная сумка «Коуч». Передо мной стоит Бабетт.

Увидев меня в поясе, на котором болтаются сморщенная мошонка Калигулы рядом с противными усиками Гитлера, да еще окровавленные кинжалы и дубинки, она морщит свой крошечный носик.

― Да, с подбором аксессуаров у тебя всегда было так себе!

Она явно не теряет надежды превратить меня в стервообразную версию раскрашенной Элли Шиди.

Я делаю шаг к ней и спрашиваю:

― Поможешь?

Миллионы, окружающие нас, ждут в задумчивой тишине, пока я достану свернутый анализ полиграфа из набедренного кармана своей окровавленной юбки-брюк. Этот непрочитанный отчет о моих взглядах на гомосексуальный брак, исследования стволовых клеток и права женщин — я кладу его в протянутую руку Бабетт и говорю:

― Так я прошла или как?

Ногтями с потрескавшимся белым лаком Бабетт достает результаты теста из конверта и начинает читать.

 

31

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Моя мама часто говорила: «Мэдисон, вечно ты на неврозе». В смысле, я постоянно нервничаю. ПО ЛЮБОМУ ПОВОДУ. Вот теперь я нервничаю, что победила. Мое восхождение к власти кажется слишком легким — впрочем, при жизни мне тоже все давалось без особых усилий. И моим родителям: все эти дома в Дубае, Сингапуре и Брентвуде… Послежизнь продолжается. Что-то тут не так, но что именно — понять не могу.

Исчезла прежняя Мэдди Спенсер, девица с благородной осанкой и изысканными манерами. Та милашка стерта с лица земли. Да, верно, я снова за панелью своей телемаркетинговой станции, но наушники сидят на голове криво из-за украшенной жемчугами короны Медичи, а мое поведение навсегда изменилось, то ли к лучшему, то ли нет.

Вместо того чтобы обхаживать хронически больных, дипломатично и непугающе убеждать их в том, что Гадес вполне пригоден для жизни — интересно, можно сказать «пригоден для смерти»? — я начала стращать всех, кто занимается прокрастинацией, всех лентяев, откладывающих собственную смерть. Вместо того чтобы поддерживать и убеждать, мое агрессивное новое «я» разглагольствует перед умирающими, которым не повезло ответить на мой звонок. Да, мне тринадцать лет, я мертвая несовершеннолетка и работаю в аду, но я хоть не скулю и не плачу. А вот мои собеседники слишком привязаны к богатству и успеху, к своим домам, родным и физическому телу. Привязаны к своему глупому страху. Эти умирающие незнакомцы с опухолями мозга четвертой степени и неработающими почками — они целую жизнь самосовершенствовались, тренировали и оттачивали каждый нюанс своей личности, а теперь все их усилия вот-вот пойдут прахом. Честно говоря, они безумно меня раздражают.

Прежняя Мэдисон Спенсер дала бы себе труд подержать их за руку, успокоить и утешить. Но теперешняя желает им залиться слезами и побыстрей сдохнуть.

Изредка подразделение или рота моих павших армий, унаследованных у Жиля де Рэ, Гитлера и Иди Амина, заходит ко мне и умоляет дать им задание, отправить на какой-нибудь великий подвиг, который можно совершить в мою честь.

Чаще меня навещают люди, которым я ’рассказала, как попасть в ад. Недавно умершие, еще пахнущие похоронными гвоздиками и формальдегидом, души-иммигранты в косметике, наложенной шпателем, с уродливыми пышными прическами, какие может сделать только гробовщик (и только труп может вынести). Эти новоприбывшие просто не могут не поговорить о своем ужасном опыте смерти, и я вполуха их выслушиваю, а потом направляю на один из многочисленных сеансов разговорной терапии. Я сама организовала группы надеждоголиков по взаимному излечению в двенадцать этапов. Надо признаться, нашими показателями — максимум выпускников, минимум рецидивистов — гордился бы сам Данте Алигьери. Через несколько недель жалоб и оплакивания утраченных предметов роскоши и неотомщенных обид, а также типичного хвастовства былыми наградами и достижениями большинство людей успокаивается и решает продолжать вечное существование.

Может, мои методы и грубоваты, но мои мертвые друзья не из тех, кто веками будет сидеть в грязных клетках и проклинать свою новую реальность. Покойники, которых я обучаю, оказываются отлично приспособленными и продуктивными гражданами ада. Среди них Ричард Вольк, погибший при лобовом столкновении на прошлой неделе в Миссуле, штат Монтана. На этой неделе он ведет бывшие батальоны Чингисхана собирать сигаретные бычки, которые рано или поздно оказываются у нас, в аду. Или Хейзел Канцелер, умершая от гемофилии две недели назад в Джексонвилле, штат Флорида. Теперь она командует бывшими римскими легионами в их новой миссии: рассадить миллиард розовых кустов на месте Озера Теплой Желчи. Да, проект высосан мною из пальца — ну и подайте на меня в суд. По крайней мере народ будет доволен и занят на зоны, а успех, даже небольшой, улучшит состояние подземного мира. И самое главное, такие задания отваживают всяких прилипал и дают мне сосредоточиться на собственных планах.

Да, может, я и мертвый ребенок, которого задушили во время недопонятой сексуальной игры, но для меня стакан почти всегда наполовину полон. Увы, несмотря на мой оптимизм, Горана нигде не видно. Правда, я не прочесываю ад в отчаянных попытках его найти, даже не подумайте.

Боковым зрением я замечаю идущую в моем направлении Бабетт. В ее белых лаковых ногтях я вижу результаты своего теста на спасение.

В микрофон гарнитуры я говорю женщине средних лет, умирающей в Остине, Техас:

― Вам знакомы разводы в стиле Рино?

Я объясняю, что много лет назад паре достаточно было просто взять отпуск на шесть недель, поселиться в Неваде и подать на развод по-мирному, то есть ни одна сторона не должна обвинять другую. По аналогии я советую женщине сесть на ближайший самолет в Орегон, где легализована помощь самоубийцам. И обратного билета не надо, и к выходным успеет управиться.

― Возьмите номер в каком-нибудь роскошном отеле в центре Портленда, — говорю я, — закажите массаж, а потом попросите у прислуги побольше фенобарбитала. Проще простого! Устройте себе праздник.

Я говорю по телефону, скрестив пальцы, и клянусь, что все это правда. Честное индейское. Мое рабочее место, которое на земле сошло бы за офисный кубик, увешано символами власти: всевозможными орудиями убийства, частями тела и талисманами. Мне в лицо смотрит прикрепленный к пробковой доске, высушенный, как голова мартышки, скальп усиков Гитлера, и он совсем не вдохновляет меня на честность.

Тем временем Бабетт с тестом подходит еще ближе.

Я заверяю умирающую из Техаса, что на столе передо мной лежит ее личное дело. По документам видно: она катится прямой дорожкой в ад уже с двадцати трех лет, когда изменила мужу. Пробыв замужем всего две недели, она вступила в половое сношение с местным разносчиком почты — главным образом потому, что он напоминал ей бывшего любовника. Услышав это, женщина ахает, заходится в кашле, пытается спросить, откуда я это узнала.

К тому же, оказывается, она лишний раз нажала на гудок автомобиля. Согласно божественному закону, объясняю я, каждому человеку в течение жизни разрешается сигналить не более пятисот раз. Хоть один гудок сверх разрешенного числа, независимо от обстоятельств — и ты попадаешь в ад автоматически. Понятно, что всем таксистам прямая дорога в ад. Аналогичный нерушимый закон применяется к выброшенным окуркам. Первая сотня разрешена, но любые окурки, выброшенные за пределами этого числа, вызывают вечное проклятие без надежды на отмену. Женщина, похоже, нарушила и это правило. Все это здесь, в бледной распечатке матричным принтером, черным по белому, вся история ее личной жизни. Бабетт уже стоит рядом, постукивая носком фальшивого «бланика», подчеркнуто глядит на запястье, хотя ее часики «Свотч» давным-давно перестали работать.

Я тяну время. Поднимаю указательный палец, одними губами шепчу «подожди», а в телефон говорю женщине из Техаса, что за те часы, что у нее остались на земле, она уже не успеет сделать ничего такого, чтобы отправиться в рай. Ей нужно подумать о своих близких, перестать перетягивать внимание на себя и позволить людям, которые любят ее, вернуться к собственным коротким, сумбурным, но драгоценным жизням. Да, пусть предупредит их, что нельзя гудеть не по делу и бросаться окурками, но потом пора двигаться дальше.

― И давайте уже умирайте! — Мой палец завис над панелью. Я прошу: — Побудьте на линии, — и нажимаю на кнопку. Повернувшись на стуле, я смотрю на Бабетт. Я приподнимаю брови, и все мое лицо превращается в умоляющую маску.

Бабетт протягивает мне распечатку. Она стукает облупленным ногтем по низу длинной колонки цифр и говорит:

― Твой общий счет виновности… вот эта цифра. — Бабетт отдает мне бумагу. — Тебе нужно подать на апелляцию.

С этими словами она разворачивается на сбитом каблуке и начинает уходить.

Последняя из кандидатов в ад, дама, которая любит сигналить и швыряться сигаретами, медленно умирает в Техасе. Ее огонек еще мигает, мигает в режиме ожидания.

Я кричу Бабетт вслед: что такое апелляция?

Бабетт уже за четыре… пять… шесть столов от меня… Она кричит через плечо:

― Тебя здесь вообще не должно быть!

Отойдя еще дальше, Бабетт снова кричит:

― Они что-то перепутали. — Она кричит так громко, что слышат все. — Сама проверь! Потому что прямо сейчас ты должна быть в раю!

Все сотрудники телемаркетинга замирают и смотрят на меня. Неподалеку стоящие наемники и толпы новоприбывших — все с отвисшими челюстями поворачиваются ко мне.

Вдруг из толпы выходит человек — не подлый пират, утопающий в крови, не старушка в своем лучшем похоронном наряде. Нет, это незнакомка приблизительно моего роста. Вполне разумно предположить, что ей около тринадцати. Она почти сошла бы за прежнюю меня, чистенькую и послушную Мэдисон в практичных мокасинах и твидовом костюме, тщательно выбранном, чтобы замаскировать пятна, которые могут появиться в будущем. В отличие от теперешней меня у этой девочки лицо и руки не перепачканы запекшейся кровью демона, а волосы аккуратно причесаны и безукоризненно уложены. Протягивая мне изящную ручку с розовыми ноготочками, девочка говорит:

― Мэдисон Спенсер?

Она встречает мой взгляд спокойно и не мигая. На ее идеально ровных белых зубах блестят брекеты из нержавеющей стали.

Девочка говорит:

― Ты выиграла.

И с этими словами девочка опускает руки в карманы твидовой юбки, потом в карманы кардигана и вытаскивает оттуда семь, восемь, девять… Десять больших батончиков «Милки Вэй», которые моя новая лучшая подруга — моя первая в жизни лучшая подруга Эмили — протягивает мне.

 

32

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Ты, наверное, скажешь, что я ужасная лицемерка, но как только мне дали шанс спастись из ада, у меня появилось сильное желание остаться. Не многие семьи могут похвастаться такими тесными отношениями, как тюрьмы. Не многие супруги сохраняют такую страстность, какая существует между преступниками и теми, кто стремится призвать их к правосудию. Неудивительно, что Зодиак постоянно флиртовал с полицией. Или что Джек-потрошитель дразнил — или дразнила — следователей своими игривыми письмами. Мы все хотим, чтобы нас преследовали. Мы все мечтаем, чтобы нас желали. Сейчас я уже пробыла в аду дольше, чем в любом из своих земных домов в Дурбане, Лондоне, Маниле. Это не из-за обычного чувства противоречия. Сама мысль о том, что мне придется уйти, делает меня несчастной.

Чтобы все кровожадные армии были заняты делом и не дурили мне голову, я приказала им поймать и покрасить противных летучих мышей ада в синий и красный, под дубоносов и дроздов.

Трудолюбивых палачей, ранее состоявших на службе Пол Пота и мадам Дефарж, я отправила мастерить яркие крылья бабочек из цветной папиросной бумаги и блесток, а потом приклеивать их к крыльям наших вездесущих мух. Это не только оживит мрачную атмосферу подземного мира, но и предотвратит неизбежные стычки между монгольскими ордами, фашистскими штурмовиками и египетскими колесничими. Что еще важнее, у меня останется время на то, чтобы показывать Эмили ад, лопать конфеты и сплетничать о мальчишках.

Мы не спеша гуляем, и я отмечаю, что еще можно было бы улучшить в пейзаже — вот тут будет цветущий куст кизила, тут пруд с зеркальной водой или птичник с яркими попугаями. Эмили старательно делает заметки на планшете.

Потенциально нуждающиеся в поддержке толпы усопших — встревоженные души, которых я зазвала умирать и переселяться в ад — были отправлены на другие проекты по искуплению грехов посредством освоения заброшенных земель. Нет, правда, я теперь настоящий Франклин Делано Рузвельт послежизни — сколько плотин я приказала построить через реки кипящей крови! По моему слову бригады копают каналы и осушают обширные болота затхлого пота; благодаря мне древние Болота Прогорклого Пота уже стерты с лица ада. Потерянные души, которые всю жизнь посвятили изучению проектирования и строительства сооружений, безумно рады, что их навыки снова нашли применение. Так сровняли Пологие Холмы Слизи, так целый ГУЛАГ рабочих складывает из креповой бумаги кувшинки и пускает в плавание по Озеру Дерьма.

Все больше и больше я убеждаюсь, что ад — не столько пламя, призванное наказывать грешников, сколько естественный результат эонов небрежения. Скажем честно: ад — это не более чем до предела запущенный маргинальный район. Вообразите себе горящие угольные шахты, которые перемежаются тлеющими шинными свалками, добавьте туда открытые выгребные ямы и свалки опасных отходов — и неизбежным результатом станет ад, причем ситуацию явно не улучшает эгоистическая склонность местных жителей сосредотачиваться на собственных несчастьях и плевать на окружающую среду.

Во время прогулки вдоль берега Моря Насекомых мы с Эмили обозреваем медленные, но верные улучшения мрачного пейзажа. Я указываю на интересные места: взбаламученное Озеро Кипящей Слюны… грифов, кружащих над Гитлером и компанией в их мерзком гадючнике. Я объясняю ей довольно произвольные правила, которые нарушили попавшие в ад.

Оказывается, каждому живому человеку позволяется использовать слово на букву «X» не больше семисот раз. Люди и не представляют, как легко заслужить проклятие, но если хоть кто-то случайно скажет «х… й» в семьсот первый раз, он или она автоматически после смерти попадают в ад. Триста раз скажете «ниггер» или «голубой», независимо от вашей собственной расы или сексуальных предпочтений — и вам обеспечен билет в подземный мир в одну сторону.

Еще я рассказываю Эмили о том, как мертвые посылают сообщения живым. Совсем как живые отправляют друг другу цветы или имейлы, покойник может прислать живому боль в желудке, тиннитус или навязчивую мелодию, которая ввинтится ему в мозг и почти сведет с ума.

Мы вдвоем идем дальше, лениво обозревая гнилостный пузырящийся пейзаж, как вдруг ни с того ни с сего Эмили небрежно заявляет:

― Я говорила с этой девушкой, Бабетт, и она сказала, что у тебя есть парень…

Нету, утверждаю я.

― Его зовут Горан?

Горан не мой парень, отмахиваюсь я.

Уткнувшись носом в планшет, Эмили спрашивает, скучаю ли я по мальчикам. А не жалею о выпускном бале? А о возможности ходить на свидания, о замужестве, детях?

Не то чтобы, отвечаю я. Команда дурацких Стервозлючек Злюкастых в моем старом интернате, та печально известная троица, которая обучила меня игре во французские поцелуи — они же однажды решили рассказать мне о человеческом воспроизводстве. По их словам, мальчики так отчаянно стремятся целовать девочек, потому что с каждым поцелуем пиписька мальчика делается больше. Чем больше девочек мальчик сумеет поцеловать, тем больше в результате станет его пиписька, а мальчики с самыми большими пиписьками получают самые высокооплачиваемые, самые высокостатусные работы. Нет, правда, все очень просто. Мальчики посвящают всю жизнь удлинению своих гениталий, выращивают эту противную штуку, а когда они запихнут ее в какую-нибудь несчастную девочку, кончик гигантской пиписьки отламывается — да, плоть пиписьки так затвердевает, что может сломаться, — и кусок застревает у девочки в пи-пи. Совсем как у ящериц, которые живут в пустынях и могут откидывать свои хвосты, и те потом извиваются. Внутри девочки остается сколько получится, от кончика до чуть ли не всей пиписьки, и она никак его не достанет.

Эмили уставилась на меня. Ее лицо исказилось от отвращения, куда большего, чем при виде Озера Теплой Желчи или Великого Океана Пролитой Спермы. Про планшет она вообще забыла.

Я объясняю дальше: застрявшая часть пиписьки растет и превращается в ребенка. В случае если она разломилась на две или три части, развивается каждая, и получаются двойняшки или тройняшки. Вся эта информация исходит из очень надежного источника, заверяю я Эмили. Если кто-то в моем швейцарском интернате и знал что-то о мальчишках и их дурацких гениталиях, так те три мисс де Шлюхон.

― С учетом всего этого, — говорю я Эмили, — нет, я определенно не скучаю по тому, чтобы иметь парня…

Мы идем дальше в молчании. Моя коллекция фетишей и предметов силы болтается у меня на поясе, они стукаются и звякают друг о друга. Периодически я предлагаю водрузить там или сям красивый фонтанчик для птиц. Или солнечные часы с живописной клумбой из красных и белых петуний. Наконец, чтобы прервать затянувшееся молчание, я спрашиваю, по чему из жизни скучает она.

― По маме, — говорит Эмили.

По ее поцелуям на ночь, добавляет она. По торту на день рождения. По летучим змеям.

Я говорю, что звенящие ветряные колокольчики могут улучшить впечатление от черного дыма, который завивается и клубится вокруг нас.

Эмили не записывает мою идею.

― И по летним каникулам, — вздыхает она. — И по детским площадкам с качелями…

Впереди возникает чья-то фигура, движется по тропе в противоположном направлении. Это мальчик, он то погружается в облака дыма, то выходит из них. То ныряет, то исчезает. То виден, то не виден.

Она скучает по парадам, говорит Эмили. По детским зоопаркам, где животных можно трогать. По фейерверкам.

Мальчик приближается к нам, прижимая к груди какую-то подушку. У него хулиганские глаза, мрачно насупленные брови, губы изогнуты в чувственной усмешке. Его подушка ярко-оранжевого цвета и кажется мягкой. На нем ярко-розовый комбинезон с пришитым к груди длинным номером.

― Я скучаю по «американским горкам», — говорит Эмили. — И по птицам… настоящим птицам. А не крашеным летучим мышам.

Мальчик, который встал у нас на пути, — это Горан.

Поднимая глаза от планшета, Эмили говорит:

― Привет.

Кивнув ей, он обращается ко мне.

― Прости, что тебя задушил, — произносит Горан со своим вампирским акцентом и протягивает мне оранжевую подушку. — Сейчас, как видишь, я тоже мертв. — Он кладет подушку мне на руки. — Вот, я для тебя нашел.

Подушка оказывается теплой. Она гудит и пульсирует. Ярко-оранжевая, мягкая, она смотрит на меня блестящими зелеными глазами, живая и мурлыкающая, она уютно устроилась на моем испачканном кровью кардигане. Бьет лапой и задевает коготками мошонку Калигулы.

Уже не мертвый и не засунутый в канализацию дорогого отеля, уже не подушка — это мой котенок. Живой. Это Тиграстик!

 

33

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. У меня снова есть котенок. И парень. И лучшая подружка. Я-покойница оказалась богаче, чем была когда-либо при жизни. Только мамы и папы не хватает.

Не успела я помириться с Гораном, как случился очередной кризис.

Не успела я взять в руки теплый, уютный комочек — моего любимого котенка Тиграстика, — как мое эмоциональное равновесие снова нарушили.

Я заверила Горана, что он не убивал меня. Да, в каком-то смысле он случайно убил человека, отождествляемого с Мэдисон Спенсер. Он навсегда уничтожил ту физическую манифестацию меня, но Горан не убил… меня. Я продолжаю существовать. Более того, его действия были вызваны моим собственным неверным пониманием французских поцелуев. Что произошло в том номере — глупейшая комедия ошибок.

Я благосклонно приняла Тиграстика, а потом познакомила Горана с Эмили. Мы втроем пошли дальше и гуляли до тех пор, пока долг не потребовал от меня возобновить свои телемаркетологические обязанности.

Мой любимый котенок свернулся и задремал у меня на коленях, счастливо мурлыча, наушники прочно сели на место, и я стала делать звонки живым людям в тех временных зонах, где вот-вот должен был начаться ужин.

В одном таком доме со знакомым калифорнийским кодом трубку поднял мужчина:

― Алло?

― Здравствуйте, сэр, — сказала я, следуя по памяти скрипту, который предусматривает все мои реплики. Поглаживая котенка, устроившегося у меня на коленях, я говорю: — Не уделите ли мне пару минут для важного исследования потребительских привычек касательно нескольких конкурирующих марок клейкой ленты?

Если не клейкая лента, то другая прозаичная тема: спрей для полировки мебели, зубная нить, канцелярские кнопки.

На заднем фоне еле слышный голос женщины спрашивает:

― Антонио? Тебе плохо?

Голос женщины, как и телефонный номер, кажется странно знакомым.

Проклятые

Продолжая гладить Тиграстика, я говорю:

― Это займет всего пару секунд…

Пауза.

― Алло? Сэр?

Молчание прерывает вздох, почти всхлип. Мужчина спрашивает:

― Мэдди?

Я перепроверяю телефонный номер, десятизначный номер на маленьком мониторе, и узнаю его. В наушниках мужчина говорит:

― О, доченька моя… это ты?

Голос женщины на заднем фоне говорит:

― Я возьму трубку в спальне!

Телефонный номер — это номер, не значащийся в справочниках, из нашего дома в Брентвуде. По чистому совпадению автонаборщик связал меня с моей семьей. Эти мужчина и женщина — бывшие битники, бывшие хиппи, бывшие растаманы, бывшие анархисты — мои бывшие родители. Звучит громкий щелчок, кто-то поднимает другую трубку, и мать говорит:

― Милая? — Не дожидаясь ответа, она начинает рыдать и умолять: — Пожалуйста, ах, сладкая моя, пожалуйста, скажи нам хоть что-нибудь…

У моего локтя заучка Леонард сидит за своим столом и придумывает шахматные ходы партии с каким-то живым противником в Нью-Дели. Напротив Паттерсон сговаривается с живыми футбольными фанами, следит за командами и квортербэками, отмечает их статистику. Дела в аду идут без помех до самого горизонта. Обычная послежизнь, вот только в моих наушниках звучит голос матери:

― Пожалуйста, Мэдди… Пожалуйста, скажи папе и мне, где мы можем тебя найти…

Шмыгая так, что в наушниках все трещит, мой отец просит:

― Пожалуйста, детка, только не вешай трубку! О, Мэдди, мы так виноваты, что оставили тебя одну с этим злобным подонком.

― С этим, — шипит моя мать, — с этим детоубийцей!

Как я понимаю, они про Горана.

И да, я побеждала демонов. Я смещала тиранов и забирала у них армии. Мне тринадцать, и я успешно перевела тысячи умирающих в следующую жизнь. Я так и не закончила среднюю школу, но я перелопачиваю самую природу ада, причем укладываюсь в рамки времени и бюджета. Я умело жонглирую словами вроде «адаптация», «гемофилия» или «вербализовать», но теряюсь, услышав, как плачут мои родители.

Чтобы выдумать ложь получше, я верчу в пальцах скальп усиков Гитлера. Чтобы стать холоднее, чтобы усмирить слезы, которые щиплют мне глаза, я совещаюсь с короной Медичи. Я прошу своих рыдающих предков успокоиться. Все так и есть, я заверяю их: я умерла. Ледяным голосом извращенца Жиля де Рэ я говорю, что ушла из смертной жизни и теперь обитаю в вечности.

Их рыдания утихают. Охрипшим шепотом отец спрашивает:

― Мэдди? — В его голосе благоговение. — Ты сидишь рядом с Буддой?

Лживым голосом серийного убийцы Тага Бехрама я сообщаю родителям, что все, чему они меня учили о моральном релятивизме, о переработке вторсырья, о светском гуманизме, органических продуктах и расширенном сознании Гайи — все оказалось чистой правдой.

Из горла моей матери вырывается радостный вскрик смеха и облегчения.

Да, уверяю я их, мне тринадцать, я по-прежнему их драгоценная дочурка, я мертва… И навсегда поселилась в безмятежном и мирном раю.

 

34

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Мы с приятелями-покойниками собираемся совершить небольшое паломничество, чтобы потусоваться среди живых. Ну и позаимствовать шоколадок из земных запасов.

Выбор Леонарда — «сахарные кукурузки», такие продолговатые ядрышки твердого сахара в белую, оранжевую и желтую полоску. Паттерсон истосковался по карамели с шоколадным вкусом — ее чаще называют «Тутси Роллз». Арчер соскучился по ужасно сладкой смеси арахиса и ирисок, которую продают под названием «Бит-о-Хани». Бабетт мечтает о мятных «Сертс».

Как объясняет Леонард, Хэллоуин — единственное ежегодное событие, во время которого жители ада могут посетить жителей земли. С сумерек до полуночи проклятые могут ходить — ничуть не скрываясь — среди живых. Как только пробьет полночь, веселье кончается и, как Золушка, тот, кто не успел к комендантскому часу, получает особое наказание. Как рассказала Бабетт, все опоздавшие души должны блуждать по земле целый год, до начала следующего Хэллоуина. Из-за сломанных часов Бабетт однажды пропустила срок и двенадцать месяцев болталась, невидимая и неслышная, среди живых, погруженных в свою собственную жизнь.

Готовясь к хэллоуинской вылазке, мы всей компанией шьем, клеим, кроим себе костюмы. Чемпион по шахматам и умница Леонард лохматит брючины своих шортов зубами. Потом берет с земли горсть углей и пепла и втирает в ткань. Замазывает грязью порванную рубаху и проводит ладонями по лицу.

Он изображает бродягу? Бомжа?

Леонард отрицательно качает головой.

Я спрашиваю:

― Зомби?

Леонард снова отрицательно качает головой.

― Я пятнадцатилетний раб-переписчик, который погиб в пожаре, уничтожившем великую библиотеку Птолемея Первого в Александрии.

― А, это был мой третий вариант, — говорю я.

Я дышу на лезвие своего инкрустированного драгоценными камнями кинжала и спрашиваю, почему Леонард выбрал именно этот костюм.

― Это не костюм! — хохочет Паттерсон. — Это он таким умер.

Может, Леонард и выглядит как современный мальчик, но он мертв уже с сорок восьмого года до Рождества Христова. Паттерсон, с его футбольной формой и типично американской симпатичной мордашкой, объясняет мне это, полируя бронзовый шлем, а потом водружает шлем на свои кудри.

― А я афинский пехотинец, убитый в бою с персами в четыреста девяностом до нашей эры.

Проводя по волосам расческой, сверкая красными шрамами на запястьях, Бабетт заявляет:

― А я — великая принцесса Саломея, которая потребовала убить Иоанна Крестителя и в наказание была разорвана дикими псами.

― Мечтать не вредно, — фыркает Леонард.

― Ладно, — вздыхает она, — я фрейлина Марии Антуанетты, которая покончила с собой, чтобы избежать гильотины, в тысяча семьсот девяносто втором году…

― Врешь, — говорит Паттерсон.

― И ты не Клеопатра, — вставляет Леонард.

― Ладно, — говорит Бабетт, — меня убила испанская инквизиция… кажется. Не смейтесь, прошло уже столько лет, что я не помню.

На Хэллоуин мертвые по традиции должны не просто посещать землю, но еще и делать это в образе из своей прошлой жизни. Поэтому Леонард снова становится древним занудой, а Паттерсон — спортсменом из бронзового века. Бабетт — замученной пытками ведьмой или кем-то там еще. Оттого, что мои новые друзья мертвы уже века, если не тысячелетия, этот миг, когда мы все сидим вместе и готовимся к маскараду, кажется еще более хрупким, печальным и драгоценным.

― Ну уж нет, — говорит юная Эмили. Она шьет пышную юбку из тюля и украшает ее драгоценностями, собранными с коматозных или расстроенных до бесчувствия душ. — Не буду я ходить по домам как тупая канадка со СПИДом! Я буду сказочной принцессой.

Втайне я страшусь выйти к живым. Это первый Хэллоуин после моей смерти, и я содрогаюсь при мысли о том, сколько мисс Сукки ван дер Сукк будут бродить с петлями презервативов «Хелло Китти» на шеях, с лицами в синем гриме — дешевая пародия моего трагического конца. А что, если надо мной будут постоянно смеяться всякие бестактные личности? Я подумываю, не последовать ли примеру Эмили и не одеться ли в стандартный образ джинна, ангела или призрака. Еще можно взять свои злобные армии и заставить их носить меня повсюду на золотом кресле, пока мы гоняем по улицам всяких Злючек Стервозникус и наводим на них ужас. Или захватить с собой Тиграстика и изображать ведьму с домашним любимцем.

Леонард, наверное, почувствовал мои сомнения. Он спрашивает:

― Ты в порядке?

В ответ я просто пожимаю плечами. Если вспомнить, как я врала родителям по телефону, настроение лучше не станет.

Ад кажется нам адом именно потому, что мы надеемся найти тут рай, напоминаю я себе.

― Малая, может, повеселеешь, — говорит новый голос.

Арчер незаметно присоединился к нашей компании, и вместо костюма у него толстая папка. Он достает оттуда лист бумаги. Высоко подняв лист, чтобы все увидели, Арчер спрашивает:

― Кто сказал, что мы живем только раз?

На листе напечатано большими красными буквами:

РАЗРЕШАЕТСЯ.

 

35

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Извини, пожалуйста, мне надо на секундочку отлучиться в прошлое.

Смешно… Я прошу прощения у дьявола.

Лист бумаги у Арчера оказался моей апелляцией. Это такая супер-пупер-форма заявления на пересмотрение, которую Бабетт заполнила за меня после того, как стали известны результаты моего полиграфологического теста. Может быть, мою душу действительно сочли невинной, и власти предержащие решили исправить свою ошибку. Хотя скорее дело в политике: моя власть — рекруты, набранные мной с земли, и моя огромная армия — представляет для демонов такую угрозу, что они готовы меня отпустить, лишь бы не связываться. Отсюда мораль — я больше не должна оставаться в аду. Мне даже не обязательно быть мертвой.

Я могу вернуться на землю, к родителям, и прожить столько лет, сколько мне отведено. Я могу познать радости менструации, деторождения и поедания авокадо.

Единственная проблема: я сказала родителям, что мы встретимся в вечности. Да, конечно, я наплела им, что все мы попадем в рай с Буддой и Мартином Лютером Кингом-младшим, а Тедди Кеннеди будет с нами курить гашиш и все такое… но я просто пыталась их как-то утешить. Честное слово, моя мотивация была достаточно благородной. Я хотела, чтобы они перестали плакать.

Нет, я вполне реально оцениваю слабые шансы своих родителей попасть на небо. И все-таки я вынудила отца пообещать мне, что он будет сигналить из автомобиля не меньше сотни раз в день. Еще я заставила маму поклясться, что она будет постоянно ругаться матом и выбрасывать окурки на улицу. С их солидным стажем такое поведение гарантирует им проклятие. Вечность в аду — все равно вечность, зато мы снова сможем жить всей семьей.

Еще я заставила плачущего папу пообещать, что он никогда не упустит возможность испортить воздух в полном лифте. Маму я уговорила мочиться в каждом общественном бассейне, где она побывает. Божественный закон дает добро на порчу воздуха только в трех лифтах и порчу воды в двух бассейнах. Возрастных скидок не предусмотрено, так что большинство людей попадает в списки проклятых к пяти годам.

Я сказала маме, что она выглядела ужасно красиво, когда вручала эти дурацкие «Оскары», но она должна нажать Ctrl+Alt+D и отпереть двери моих комнат в Дубае, Лондоне, Сингапуре, Париже, Стокгольме, Токио и везде, где они есть. Пусть потом наберет Ctrl+Alt+C, откроет все мои шторы и впустит солнечный свет в эти наглухо закрытые и темные помещения. Отец пообещал мне, что раздаст всех моих кукол, одежду и мягкие игрушки служанкам из Сомали, которые были у нас в каждом доме, — и всем серьезно повысит зарплату. В довершение всего я попросила родителей усыновить всех наших служанок, легально их удочерить и проследить, чтобы эти девушки закончили колледж и стали успешными пластическими хирургами, налоговыми адвокатами и психоаналитиками — и чтобы мама больше никогда не запирала их в туалете, даже в шутку. Мои родители хором закричали в трубки:

― Хватит! Мэдисон, мы обещаем!

Пытаясь утешить их, я говорю:

― Если сделаете, как обещали, мы будем жить одной большой и счастливой семьей вечно!

Мои родные, друзья, Горан, Эмили, мистер Плюх и Тиграстик — мы все останемся вместе навсегда.

А теперь, о боги… Меня-то в аду и не будет!

 

36

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Хотя ты уже и так в курсе. Если верить твоим словам, ты знаешь обо мне больше, чем я сама. Ты все знаешь — а я подозревала, что что-то здесь не так… Наконец мы встретились лицом к лицу.

Мы все одеты в свои хэллоуиновские костюмы, которые на самом деле не костюмы, за исключением наряда Эмили. Бабетт отказывается признавать, что она просто какая-то безвестная покойница. Вместо того она нарядилась в Марию Антуанетту и нарисовала себе на шее неровные черные стежки. Мы стоим на берегу Озера Теплой Желчи и ждем, чтобы нас подбросили в Реальную Жизнь, где можно запастись сладкими-пресладкими конфетными богатствами.

Когда мы уже решили, что придется сесть в какой-то грязный и противный вагон для транспортировки скота, в каких евреев возили на холокост, рядом с нами словно в замедленной съемке притормозил черный «линкольн» — тот же, что приезжал на мои похороны. Тот же самый шофер в форме, фуражке и зеркальных очках выходит и приближается к нам. В одной краге он сжимает зловещую стопку белых листов, скрепленную по краю тремя книжными винтами. Очевидно, это любительский сценарий, от которого еще издали разит голодом, наивностью, завышенными ожиданиями, абсурдным оптимизмом аутсайдера.

Держа кипу страниц перед собой, явно надеясь, что я ее возьму, шофер здоровается.

Его зеркальные очки мечутся между страницами и моим лицом, просят меня увидеть сценарий, заметить его.

― Я вот нашел свой сценарий, привез вам почитать. По дороге обратно на землю.

В этот напряженный момент утолок рта водителя дергается, складываясь в ухмылку, то ли застенчивую, то ли ехидную, и я вижу полный рот бурых мышиных зубов. Его кожа внезапно отсвечивает багровым. Он переминается и наклоняет голову, горбит плечи. Носком блестящего черного сапога для верховой езды — очень старомодного, больше похожего на копыто — он чертит в песке и пепле пентаграмму. Он затаил дыхание, и его смущение почти чувствуется в воздухе на вкус. Только я знаю не понаслышке, что едва я коснусь его кинематографического воздушного замка, он решит, что я обеспечу ему кассовых актеров, найду надежное финансирование для съемок и заключу жирную сделку по дистрибуции. Даже в Гадесе такие моменты весьма болезненны.

И все-таки я хочу поехать на Хэллоуин в стильной тачке, а не в какой-то фашистской колымаге со вшами и тифозной вонью, так что я снисхожу до того, чтобы прочитать первую страницу. Там жирными большими буквами — первый признак дилетантства и самовлюбленности — напечатано название сценария:

ИСТОРИЯ МЭДИСОН СПЕНСЕР

Авторство и копирайт — Сатана

Перво-наперво я перечитываю название. Еще раз. Потом смотрю на именной значок, пришпиленный к лацкану его шоферской формы. Это гравировка на серебре, и там действительно написано: Сатана.

Свободной рукой водитель снимает фуражку и показывает два костяных рога, которые торчат сквозь обычные каштановые волосы. Он снимает зеркальные очки и показывает глаза с горизонтальными зрачками, как у козы. Желтые.

Мое сердце… мое сердце мгновенно застревает в горле. Наконец-то! Не задумываясь, я бросаюсь вперед, забыв про сценарий, и обнимаю шофера.

― Так ты хочешь, чтобы я это прочитала? Утыкаюсь лицом в его твидовую форму — твою твидовую форму. Ткань пахнет метаном, серой и бензином. Потом я отступаю назад и, кивая на страницы, спрашиваю:

― Ты написал про меня фильм?

Вот она опять, эта ухмылка, словно он видит меня голой. Словно он знает, о чем я думаю.

― Прочитать это? Моя малышка Мэдди, да ты это прожила. — Сатана качает рогатой головой. — Хотя, если быть точным, «тебя» не существует.

Его руки в крагах раскрывают манускрипт.

― Смотри! — приказывает он. — Здесь каждый миг твоего прошлого! Каждая секунда твоего будущего!

Мэдисон Спенсер, по утверждению Сатаны, не существует. Я не больше чем фиктивная героиня, которую он изобрел тысячи и тысячи лет назад. Я его Ребекка де Винтер. Я его Джен Эйр. Все мысли, которые у меня когда-либо появлялись, вложил в мою голову он. Каждое слово, какое я когда-либо сказала, написал за меня он.

Он дразнит меня своим сценарием, сверкает желтыми глазами:

― У тебя нет свободы воли! Никакой свободы. С начала времен ты делаешь только то, что я задумал!

Мной манипулировали со дня моего рождения, утверждает он, направляли так же изящно, как Элинор Глин располагала героиню на тигровой шкуре для романтической ночи с арабским шейхом. Ход моей жизни управлялся не менее эффективно, чем нажатие на ноутбуке клавиш Ctrl+Alt+Madison. Все мое существование было предопределено, зафиксировано в сценарии, который он протягивает мне для просмотра.

Я отступаю назад, не согласная с этой ерундой. Я отказываюсь в это верить. Но если Сатана говорит правду, то даже мой отказ уже там записан.

Выгибая колючие брови, он самодовольно заявляет:

― Если у тебя есть храбрость и ум, то это потому, что я так захотел. Эти качества — подарок от меня! Я сам потребовал, чтобы Ваал тебе сдался. А твои так называемые «друзья» работают на меня!

Гитлер, Калигула, Иди Амин — он утверждает, что все они мне поддались. Вот почему мое вступление во власть произошло так быстро. Вот почему Арчер подзуживал меня бороться.

Я отказываюсь верить.

― С чего мне тебе верить? Ты… отец ржи! — выпаливаю я.

Сатана запрокидывает голову, сверкает желтыми зубами под оранжевым нёбом и кричит:

― Я Отец Лжи!

Ну и ладно, оговорилась, фыркаю я. И вообще, если он на самом деле отвечает за каждую мою реплику, то сам и запорол эту строчку диалога.

― Это я дал твоей матери известность! Я дал твоему отцу состояние! — ревет он. — Если тебе нужны еще доказательства, слушай!

Он открывает сценарий и читает вслух:

― «Вдруг Мэдисон почувствовала смятение и ужас».

Так и есть. Я действительно чувствую смятение и ужас. Он читает:

― «Мэдисон тревожно оглянулась на приятелей в поисках поддержки».

Я действительно крутила головой, пытаясь высмотреть Бабетт, Паттерсона и Арчера. Но они уже залезли в «линкольн».

И да, я знаю, что такое «паника», «учащенное сердцебиение» и «приступ тревожности», но я не уверена, существую ли я вообще, чтобы все это ощущать. Вместо умной тринадцатилетней толстушки я могу оказаться плодом воображения Сатаны. Пятнами чернил на бумаге. Трудно понять, изменилась сейчас моя реальность или только мое восприятие — но все как будто пошатнулось. Все хорошее безнадежно испорчено.

А ведь в своей занудной манере Леонард пытался меня предостеречь. Возможно, что реальность именно такова, какой он мне ее описывал: Демон = Даймон = Муза или Вдохновение = Мой Создатель.

Вчитываясь в страницы своего сценария, Сатана довольно хмыкает:

― Ты моя лучшая героиня. — Он расплывается в улыбке. — Я так горжусь тобой, Мэдисон! У тебя врожденный дар заманивать души на вечные муки! — Он грустнеет. — Ведь меня все ненавидят. Никто мне не доверяет. — Он смотрит на меня чуть ли не с любовью, в его козлиных глазах дрожат слезы. — Вот почему я создал тебя…

 

37

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон, и я тебе не Джен Эйр. Я никакая не Кэтрин Эрншо. А ты? Ты уж точно не писатель. Ты мне не хозяин. Ты просто морочишь мне голову. Если бы кто-то и написал про меня, то это были бы Джуди Блум или Барбара Картленд. У меня есть уверенность в себе, решимость и свобода воли. Во всяком случае, я так думаю…

Я все-таки не стала брать своих штурмовиков и монгольские орды на сбор конфет. Уже не знаю, могу ли я им доверять, завоевала ли я их в честной борьбе. Кроме того, в «линкольн» помещается ограниченная компания, и что бы там ни говорила моя мама, иногда свита слишком велика. В последний момент выяснилось, что я не могу взять с собой усики Гитлера, потому что Тиграстик их слопал. Тогда я решила оставить кота в аду, чтобы он случайно не выкашлял фашистский комок шерсти кому-то на порог. Так и вышло, что от двери к двери ходили только мы: Арчер, Эмили, Леонард, Бабетт, Паттерсон и я. Мертвый «Клуб „Завтрак“».

Правда, я все равно надела пояс короля Этельреда Второго, кинжал Влада Третьего и меч, которым Жиль де Рэ убивал детей. Эмили, нарядившаяся в сказочную принцессу, надела бриллиантовый перстень графини Батори.

Леонард договорился выменивать у всех «сахарную кукурузку».

Сначала мы отправились в город, где раньше жил Арчер, где дома выстроились в линии вдоль улиц, заполненных живыми детьми. Хотя, возможно, некоторые были мертвыми и, как мы, вернулись, чтобы пару часов поностальгировать. Клянусь, на долю секунды мне показалось, что я вижу Джонбенет Рэмси в чечеточных туфельках с блестками; она помахала нам рукой.

Когда толчешься в этой стае юных мародеров и костюмированных хулиганов, как-то не по себе становится от того, что я знаю: часть из них погибнет нетрезвыми за рулем. Маленькие чирлидерши и ангелы заболеют булимией и умрут от голода. Гейши и бабочки выйдут за мужей-алкоголиков, которые забьют их до смерти. Вампиры и матросы просунут шею в петлю, будут заколоты самодельными кинжалами в тюремных бунтах или отравлены медузами во время чудесного отпуска на Большом Барьерном рифе. А везучим супергероям, вурдалакам и ковбоям старость принесет диабет, инфаркты и слабоумие.

На веранде одного кирпичного дома дверь открывает мужчина, и мы хором кричим:

― Конфеты или смерть! — Прямо ему в лицо.

Раздавая нам шоколадные батончики, он восхищается волшебным костюмом Эмили, нарядом Марии Антуанетты на Бабетт, Паттерсоном в роли греческого пехотинца. Когда его глаза останавливаются на мне, мужчина осматривает полосу кондомов «Хелло Китти», обернутых вокруг шеи. Кладя батончик в мою измазанную кровью руку, он говорит:

― Стой, сам догадаюсь… Ты оделась под ту девочку, ну, ту дочку кинозвезды, которую задушил брат-психопат, да?

Рядом со мной стоит Горан в водолазке и берете; он курит пустую трубку. Даже за тяжелыми очками в роговой оправе его черные глаза выглядят обиженно.

Возможно, что Сатана описал этот момент. Или все происходит на самом деле.

― Нет, сэр, — говорю я мужчине. — Я как раз-таки Симона де Бовуар. — Жестом указывая на Горана, я добавляю: — А это, конечно, знаменитый месье Жан-Поль Сартр.

Все равно я в растерянности: я проявила сообразительность и сочувствие — или просто прочитала диалог, в котором дьявол заставил меня умничать?

Мы возвращаемся на улицу. Внезапно Арчер отстает от всех, и я бегу за ним, чтобы вернуть его в общую компанию. Схватившись за черный кожаный рукав, я тяну его за собой, но Арчер продолжает двигаться в противоположном направлении, явно с какой-то целью, уходя от остальных все дальше и дальше. От нашего «Клуба „Завтрак“». Я молча иду за ним; фонарей становится меньше, а потом они вовсе пропадают. Асфальтовый тротуар кончается, потом кончаются дома, и вот мы уже бредем по гравийной обочине пустой темной дороги.

Арчер смотрит на меня и спрашивает:

― Мэдди, ты как?

Он действительно беспокоится или играет роль? Сатана описал нашу прогулку? Я не знаю, поэтому не отвечаю.

Сбоку из теней вырастает чугунная калитка, и Арчер сворачивает в нее. За чугунным забором нас сразу окружают могильные камни. Мы идем по подстриженной траве, слушаем чириканье сверчков. Даже в почти кромешной темноте Арчер ступает уверенно. Я успеваю за ним только потому, что сжимаю рукав его кожаной куртки, и то спотыкаюсь о могильные таблички.

Я сшибаю букеты срезанных цветов, промачиваю свои туфли на высоких каблуках.

Арчер резко останавливается, и я запутываюсь у него в ногах. Не говоря ни слова, он смотрит на могилу, где на камне вырезан спящий ягненок и выгравированы две даты, всего на год отстающие друг от друга.

― Моя сестра, — говорит Арчер. — Наверное, она попала на небо, потому что я никогда ее не видел.

Рядом с этой могилой второй камень с именем «Арчибальд Мерлин Арчер».

― Я, — говорит Арчер и стукает по камню носком ботинка.

Мы стоим молча. Над нами нависла тусклая луна, вокруг во все стороны тянутся бесчисленные надгробия. Залитая лунным светом трава покрывает землю. Не зная, как себя вести, я всматриваюсь в лицо Арчера в поисках подсказок. Лунный свет мерцает синим в его ирокезе, сияет серебром на булавке. Наконец я говорю:

― Так тебя звали Арчи Арчер?

― Еще раз спросишь, дам в глаз.

В ночь после того, как похоронили его сестричку, рассказывает Арчер, он вернулся на могилу. Собиралась гроза, на небе копились тучи. Арчер побежал в магазин и украл бутылку гербицида — такого аэрозоля, которым убивают сорняки и траву. Он опрыскивал свои мотоциклетные ботинки, пока кожа не промокла насквозь, а потом пошел к свеженасыпанной могиле. А там, чавкая и брызгая ядом при каждом шаге, Арчер исполнил примитивный танец, танец дождя в последний час перед грозой. Он выделывал пируэты и скакал. Хлопал полами кожаной куртки, ругался, задирал голову и закатывал глаза. Топая ядовитыми подошвами, Арчер матерился и орал под растущим натиском ветра. Гроза усиливалась, а он все скакал, резвился и прыгал. Он рычал и выл. Когда его лица коснулись первые капли, воздух потрескивал от статического электричества. Его синие волосы стояли дыбом, а булавка в щеке искрила и вибрировала.

И тут с неба, говорит Арчер, зигзагом спустился белый палец света, и все его тело зажарилось на огромной булавке.

― Прямо здесь, — говорит он, встав рядом с могилой сестры, на то место, где закопали его самого. Он ухмыляется: — Приход знатный!

На этом участке стриженой травы больше дюжины могил в каждую сторону, на этой аллее еще витает дух танца Арчера. Новое поколение травы, зеленое и мягкое, как первые травинки, выросшие на поле боя, очерчивает каждый ядовитый след, оставленный Арчером до удара молнии. Везде, где он топнул своими ядовитыми ботинками, говорит он, трава умерла, и только теперь выросла снова, чтобы стереть его ночную хореографию.

Всего пару дней спустя после того, как Арчер превратился в гигантский богохульный шашлык на собственном раскалившемся докрасна пирсинге, его последние слова выступили ядовитыми желтыми буквами, четко видимыми на ухоженном зеленом фоне. Гробовщики, которые несли его гроб к могиле, прошли по его последним па, по мертвенно-желтым буквам, слишком большим, чтобы их мог прочитать кто-то, кроме божества. Это были два слова: «Я ЕБАЛ».

― Двое детей за неделю… — вздыхает Арчер. — Бедная мама!

Наступает тишина. И тут я ловлю в ночном ветерке свое имя, слабое, как далекий запах свечей, поджаривающих внутренности тыкв. Где-то за горизонтом меня зовет хор трех тихих голосов. В далекой темноте три разных голоса повторяют:

― Мэдисон Спенсер… Мэдди Спенсер… Мэдисон Дезерт Флауэр Роза Паркс Койот Трикстер Спенсер…

Эта песня сирен зачаровывает, захватывает, манит меня в неизвестное, и я, спотыкаясь, иду на поиски. Я пробираюсь между надгробиями, загипнотизированная. И ужасно злая.

За мной Арчер кричит:

― Ты куда?

У меня встреча, кричу ему в ответ. Только не знаю где.

― На Хэллоуин? — кричит Арчер. — Нам всем надо вернуться в ад к полуночи.

Не волнуйся, кричу я, а сама стремлюсь, заколдованная, на поиски таинственных голосов, спешу на звук собственного имени.

― Не беспокойся! Увидимся в аду!

 

38

Ты там!, Сатана? Это я, Мэдисон Дезерт Флауэр Роза Паркс Койот Трикстер Спенсер.

Ты бросил мне перчатку. Ты навлек мой гнев на свой дом. Теперь, чтобы доказать, что я существую, я должна тебя убить. Как ребенок переживает отца, так и герой должен похоронить автора. Если ты действительно меня пишешь, твоя смерть положит конец и моему существованию. Что ж, невелика потеря. Жизнь в роли марионетки не стоит того, чтобы ее проживать. Но если я уничтожу тебя и твой дурацкий сценарий и все еще буду существовать — то слава мне, ибо я стану хозяйкой собственной судьбы.

Когда я вернусь в ад, готовься умереть от моей руки. Или будь готов убить меня.

Сбылись мои худшие страхи. В швейцарском интернате, где я однажды заперла себя на улице голой посреди снежной ночи, я стала призраком и ожила в россказнях глупых девчонок из богатых семей.

Почему это всем моя жизнь кажется историей кроме меня самой?

Набившись в маленькую комнату, где когда-то жила я, ученицы разных классов — хихикающие, нервные девчонки — провели этот Хэллоуин вокруг моей бывшей кровати. На ней приблизительно в тех же позах, как тогда, когда душили, а потом дразнили и возвращали к жизни меня, сидят эти три мисс Стервы фон Стервоски. Это хор их голосков, голосков мисс Прости Проститутсон повторяет:

― Мы призываем вечную душу покойной Мэдисон Спенсер. — В унисон: — Приди к нам, Мэдисон Дезерт Флауэр Роза Паркс Койот Трикстер Спенсер.

И все трое хихикают над моим абсурдным именем. Потом нараспев говорят:

― Мы требуем, чтобы призрак Мэдди Спенсер пришел и слушался нас…

То эти мисс Стервоски, то Сатана. Почему все хотят, чтобы я их слушалась?

На середине кровати стоит тарелка, украденная из столовой, с несколькими зажженными свечами. Свет в моей бывшей комнате не горит. Шторы открыты, видны рваные контуры деревьев в холодной ночи. Дверь в коридор заперта.

Одна мисс Блуд Макблудон свешивается с края кровати, засовывает руку под матрас и достает книгу с истрепанными страницами.

― Этим личным предметом, — говорит эта мисс Шлю де Шлюхон, — мы заклинаем тебя подчиняться нам, Мэдди Спенсер…

Что за книга? Моя любимая, «Доводы рассудка». Целое собрание героев, которые давно пережили своего автора.

При виде моего личного имущества, моей любимой книги другие хихикающие девочки замолкают. В их вытаращенных глазах отражается свет свечей.

И тут, будто нажав Ctrl+Alt+C на мамином ноутбуке, я начинаю медленно закрывать шторы. При первых признаках движения девочки заходятся криком. Те, что помладше, лезут и натыкаются друг на друга, прямо кувыркаются, так спешат убежать из комнаты. Легко, как нажатием Ctrl+Alt+A, я усиливаю мощность кондиционера и снижаю температуру в комнате, пока дыхание оставшихся девочек не повисает туманом в свете свечей. Как Ctrl+Alt+L, я включаю и выключаю свет, включаю и выключаю, он мигает быстро, как молния. Наполняю комнату эквивалентом всех вспышек каждого фотографа «Пипл». Я ослепляю девочек, как целая армия воинственных папарацци.

Девочки процарапывают себе дорогу к открытой двери, выскакивают в коридор, крича и завывая, как проклятые души, запертые в грязные клетки ада; они обдирают локти и колени, перелезая друг через друга. И теперь на кровати сидят только трое злобных мисс Изврат Извраткинс.

Да, вот и я, легендарная голая девочка, которая оставила призрачные отпечатки своих мертвых ладоней на дверных ручках этого самого общежития. Мисс Мэдисон Дезерт Флауэр Роза Паркс Койот Трикстер Спенсер. Вот и я вернулась к вам всего на одну ночь, глупенькая и избалованная дочь кинозвезды. Я смотрю на этих троих, с их острыми балетными пальчиками, которые пачкают мою кровать, с их шишковатыми бедренными костями над анорексичными задами, впивающимися в мой старый матрас, и так же легко, как Ctrl+Alt+D, я захлопываю дверь в коридор и запираю ее на замок. Я запечатываю их в своей комнате, совсем как моя мать — сомалийскую служанку, чтобы ванная сияла чистотой.

Согласно освященной временем древней традиции, мертвые всегда отправляли послания живым, и я с подвыванием начинаю ультразвуковую атаку на сморщенные кишки этих Сукк Суккоидов, перемешивая и вспучивая водянистое содержимое их измученных пищеварительных трактов. Я вспениваю и перекручиваю измельченные отходы в их кишках, желудках и задницах. Я выталкиваю всю эту мерзость мощными перистальтическими волнами, заставляю всех троих схватиться за животы. Их нижние дырки взрываются метановыми облаками, от которых тухнут крошечные язычки пламени свечей, и комната погружается в вонючую, удушающую темноту. Я выдавливаю наружу горячие помои от их недавнего ужина, пихаю через сжатые оральные и анальные мышцы. Бью обжигающей гнилью по мясистым стенкам, пытающимся ее сдержать.

Прижимая пальцы к пылающим губам, девочки кричат, воют, просят о помощи. Хватаются за раздувшиеся животы. В коридоре, за запертой дверью, собравшиеся ученики и учителя налегают на ручку.

И лишь тогда я объявляю о себе, о своем явлении. Я Мэдисон Спенсер, де-факто правительница ада. Сделав свое сопрано зловещим и завывающим, я предупреждаю, что эти три Бимбо фон Бимбо должны очень стараться, чтобы избежать проклятия — а иначе они будут терпеть мой гнев вечно. Они будут подчиняться моим капризам и выносить бесконечные пытки. Совсем как Арчер, человек-громоотвод, который кричал и ругался на ночном кладбище, я объявляю, что если эти три девчонки будут сосланы в Гадес, я заставлю их стоять по горло в Болоте Выкидышей рядом с Гитлером и всей его компанией.

Кислый, серный запах ада уже валит облаками от их гибких, натренированных балетом тел. Три девочки плачут и умоляют меня простить их и отпустить. Запертая дверь дрожит от кулаков и криков учениц и учителей, оставшихся в коридоре.

― Запомните мои слова, — говорю я им.

С этого момента, чтобы спастись, они должны использовать отвратительные слова «ниггер» и «голубой» при каждой возможности. Они не должны мыть руки после туалета. Они ни в моем случае не должны прикрывать рот, когда кашляют или чихают, особенно в переполненных самолетах, когда подают еду и показывают «Английского пациента». О, я увлеклась и не могу остановиться. Мне ужасно, безумно весело! В последний миг, пока они совсем не задохнулись, не утонули в своей собственной вонючей грязи, я распахиваю дверь и позволяю всем увидеть, во что превратились эти три мисс Прости Проститутер.

Вот они валяются и стонут в склизкой луже своего унижения, на виду всего мира.

Да, я мелочная и мстительная, но мне есть еще куда податься и где посадить кусты. Мне еще надо командовать злобными ордами и кровожадными армиями. Судя по моим практичным наручным часам, до полуночи Хэллоуина осталось двадцать минут.

А всем, кто это читает и кто еще не умер, желаю удачи. Нет, честно! Глотайте свои витаминчики. Бегайте вокруг озера, не вдыхайте дым от чужих сигарет. И скрестите пальцы — может, смерть к вам не придет.

Да, мне тринадцать, я мертвая и я девчонка. Может, я немного садистка и немного наивная… Но уже и не жертва, надеюсь. Я надеюсь, следовательно, я существую. Спасибо, Господи, за надежду.

А вы все, пожалуйста, не трусьте. Если попадете в рай, что ж, флаг в руки. А если нет — заходите в гости. Единственное, отчего земля кажется нам адом, да и ад тоже — потому что мы надеемся найти тут рай. Земля — это земля. Мертвые — это мертвые.

И запомните еще один секрет послежизни: если пропустите комендантский час на День всех святых, то будете бродить по земле призраком до следующего Хэллоуина.

Теперь прошу меня простить: уже поздно, а я ужасно-преужасно спешу надрать кое-кому его сатанинскую задницу.

Продолжение следует

 

Об авторе

Предыдущие одиннадцать романов Чака Паланика — «Кто все расскажет», «Пигмей», «Снафф», «Рэнт. Биография Бастера Кейси», «Призраки», «Дневник», «Колыбельная», «Удушье» (адаптирован для кино режиссером Кларком Греггом, в ролях Сэм Рокуэлл и Анжелика Хьюстон), «Уцелевший», «Невидимки» и «Бойцовский клуб» (лег в основу известного фильма Дэвида Финчера) — бестселлеры. Кроме того, авторству Паланика принадлежит путеводитель по Портленду (штат Орегон) «Беглецы и бродяги» и сборник статей, эссе и набросков «Фантастичнее вымысла». Чак Паланик живет на тихоокеанском Северо-Западе США.

Ссылки

[1] «Клуб „Завтрак“» (англ. The Breakfast Club) — фильм режиссера Джона Хьюза (1985 г.) про подростков-старшеклассников. Роль «чирлидерши» Клэр Стэндиш исполнила известная актриса молодежных фильмов Молли Рингуолд, «психопатку» Элисон Рейнольдс сыграла Элли Шиди.

[2] «Долина кукол» (англ. Valley of the Dolls) — экранизация одноименного романа актрисы Жаклин Сьюзен о сложной судьбе трех актрис. Несмотря на коммерческий успех, была довольно холодно встречена критиками.

[3] Поллианна (англ. Pollyanna) — девочка-сирота из одноименного романа детской писательницы Элеанор Портер, жизнерадостная, бодрая и сообразительная.

[4] Деннис-мучитель (англ. Dennis the Menace) — герой американского комикса Хэнка Кетчема, впоследствии — герой одноименного фильма с продолжениями. Это светловолосый симпатичный мальчик пяти-шести лет, любитель всевозможных проделок.

[5] Так у автора. — Примеч. пер.

[6] Сид Вишес и Нэнси Спанджен (англ. Sid Vicious, Nancy Spungen) — знаменитая панковская пара. Сид — басист известной панк-группы «Секс Пистолз», Нэнси — групп. Оба были наркоманами и рано погибли; Сида подозревали в убийстве Нэнси, но он умер от передозировки героина до окончания судебного разбирательства.

[7] Роберт Мэпплторп (Robert Mapplethorpe, 1946—1989) — американский фотограф, известный главным образом крупными черно-белыми снимками цветов и обнаженной мужской натуры. За гомоэротизм подвергался резкой критике.

[8] Пшезполница (серб, psezpolnica: приполдница, полуденница) — мифическое существо женского пола, которое появляется в полдень на поле, иногда закутанная в смерч. Она часто заговаривает со жницами, а если с ней обращаются невежливо, откручивает им головы.

[9] «Навеки твоя Эмбер» (англ. Forever Amber, 1944) — исторический любовный роман американской писательницы Кэтлин Уиндзор о судьбе женщины по имени Эмбер в Англии эпохи Реставрации.

[10] Помогите! (фр.)

[11] Помогите, пожалуйста! ( нем.)

[12] «Скромное предложение» (англ. A Modest Proposal) — едкий сатирический очерк Джонатана Свифта, в котором он предлагает употреблять в пищу ирландских детей, чтобы таким образом бороться с бедностью.

[13] «Мосты округа Мэдисон» (англ. The Bridges of Madison County, 1992) — роман американского писателя Роберта Джеймса Уоллера о любви замужней итальянки из американской глубинки и заезжего фотографа.

[14] «Цвет пурпурный» (англ. The Color Purple, 1982) — эпистолярный роман американской писательницы Элис Уокер о насилии в семье и прочих тендерных и расовых проблемах.

[15] «Я король ящериц! Я могу все» (англ. I am the lizard king, I can do anything) — цитата из песни Джима Моррисона (группа The Doors) The Celebration Of The Lizard.

[16] SAT — стандартный тест для поступления в вузы США.

[17] Маршалл Маклюэн (англ. Marshall McLuhan, 1911—1980) — известный канадский философ, исследовавший вопросы взаимодействия современного общества и средств коммуникации, создатель концепции «глобальной деревни» и др.

[18] sic

[19] Джуди Блум (англ. Judy Blume) — американская писательница, известная произведениями для подростков и юношества, особенно повестью «Ты здесь, Бог? Это я, Маргарет».

[20] «Прерванная жизнь» (англ. Girl, Interrupted) — фильм 1999 г. с Вайноной Райдер и Анджелиной Джоли о девушках — пациентках психиатрической клиники, пытавшихся покончить с собой.

[21] Имеется в виду песня Элтона Джона Candle in the Wind: «Goodbye Norma Jean, though I never knew you at all…».

[22] Джонбенет Рэмси (англ. JonBenet Ramsey, 1990—1996) — победительница детских конкурсов красоты в США, убитая в возрасте шести лет.

[23] Ребенок Линдбергов (англ. The Lindberg Baby) — ребенок четы американских авиаторов Чарльза и Энн Морроу Линдберг, похищенный и тайно убитый в 1932 г., в возрасте полутора лет.

[24] Марсель Дюшамп (фр. Marcel Duchamp, 1887—1968) — французский и американский художник, стоявший у истоков дадаизма и сюрреализма. Его оригинальные идеи оказали значительное влияние на искусство XX века.

[25] Хелен Герли Браун (англ. Helen Gurley Brown, род. 1922) — американская журналистка и писательница, главный редактор журнала «Космополитен» в течение 32 лет; автор нашумевшей в свое время книги «Секс и одинокая девушка» (1962).

[26] Элизабет Кюблер-Росс (нем. Elisabeth Kiibler-Ross, 1926—2004) — американский психолог, создатель концепции психологической помощи умирающим больным. Автор известной книги «О смерти и умирании» (1969).