Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Прежде чем я тебе про это расскажу, пообещай, нет, поклянись самой страшной клятвой, что никогда-никогда не выдашь мой секрет. Я серьезно. Я вообще-то в курсе, что ты Отец Лжи, но ты обязательно должен поклясться. Если мы оба хотим построить глубокие и открытые отношения, необходима полная конфиденциальность.

Прошлой зимой на праздники я оказалась в интернате одна. (Очевидно, что я рассказываю о событии из своей досмертной жизни.) Мои родители считали Рождество самым обычным днем; мои одноклассницы все разъехались — кто на лыжные курорты, кто на греческие острова. Мне ничего не оставалось, кроме как делать хорошую мину при плохой игре и убеждать всех по очереди, что мои вот-вот за мной приедут. В последний день осеннего семестра общежитие опустело.

Обеденный зал закрылся, аудитории тоже. Даже учителя запаковали чемоданы и уехали, а я осталась практически в одиночестве.

Я сказала «практически», потому что по территории школы ходил ночной охранник, а то и несколько. Они проверяли, закрыты ли двери, уменьшали температуру на термостатах, время от времени освещали ночь фонариками, похожими на прожекторы из старого фильма про тюрьму.

За месяц до того мои родители усыновили Горана — мальчика с мрачным взглядом и голосом графа Дракулы. Хотя Горан был всего на год старше меня, его лоб уже прорезали морщинки, а щеки впали. Брови Горана казались такими дикими и заросшими, как лесистые склоны Карпат, такими свалявшимися и колючими, что если присмотреться, не ровен час увидишь среди волосков хищные волчьи стаи, разрушенные замки и горбатых цыганок, собирающих хворост. Даже в четырнадцать лет у Горана было такое выражение глаз и такой глухой голос, будто он видел, как всех его ближних и дальних родственников мучили в соляных шахтах какого-то далекого ГУЛ А Га, травили на льдинах собаками и стегали кожаными плетками.

Ах, Горан… До его смуглости и грубости было далеко любому Хитклиффу или Ретту Батлеру. Он жил в своей личной скорлупе, отгородившись от всех ужасной историей тягот и лишений, и я ему завидовала. О, как я мечтала о таких же пытках!

Рядом с Гораном даже взрослые казались глупыми, болтливыми и легкомысленными. Даже мой отец. Особенно мой отец.

Лежа в постели, одна на все швейцарское общежитие, рассчитанное на три сотни девочек, при температуре воздуха, которой едва хватало, чтобы в трубах не замерзла вода, я представляла себе Горана, вспоминала, как голубые вены ветвятся под прозрачной кожей у него на висках. Как его густые волосы не приглаживаются, а торчат, словно у юношей, которые изучают философию марксизма над крошечными чашечками эспрессо в прокуренных кофейнях, дожидаясь удобной возможности забросить шашку динамита в открытый кабриолет какого-нибудь австрийского эрцгерцога и разжечь мировую войну.

Пока мои мама с папой возили бедного Горана в Парк-Сити, Канны или на Венецианский кинофестиваль и представляли его самым разным средствам массовой информации, я пряталась под шестью одеялами и ела заблаговременно запасенные фиговые печенья, запивая минеральной водой «Виши» без газа.

Да, так нечестно, но мне явно повезло больше, чем Горану.

Мои родители думали, что я провожу каникулы где-то на яхте с хихикающими подружками. Они думали, будто у меня вообще есть подружки. В школе думали, что я с родителями и Гораном. А мне достались две прекрасные недели, на протяжении которых я только и делала, что читала сестер Бронте, избегала встреч с редкими охранниками и бродила по школе — голая.

За свои тринадцать лет я никогда даже не спала голой. Конечно, мои родители постоянно ходили голышом, и не только дома, но и по эксклюзивным пляжам Французской Ривьеры и Мальдив, а вот я всегда казалась себе слишком плоской в одних местах, слишком толстой в других, одновременно нескладной и жирной, слишком старой и слишком молодой. И все-таки однажды ночью я стащила с себя ночнушку и залезла в постель голой — против всех школьных правил поведения.

Моя мама периодически без всякого стеснения предлагала мне съездить на какой-нибудь семинар, посвященный осознанию своих гениталий и управлению центрами удовольствия — обычная тусовка знаменитых мамаш и дочек, которые от нечего делать закрываются в каком-нибудь гроте, сидят на корточках над зеркальцами и восхищаются бесконечными «розовыми настроениями» шейки матки. Такое семинарское образование казалось мне слишком стерильным. Где ему до откровенной, честной работы над моей сексуальностью? Мне нужен был Горан, обветренный и непредсказуемый. Пираты и тугие корсеты. Разбойники в масках и похищенные девицы.

На следующую ночь, когда я спала голой, я проснулась оттого, что захотела пописать. Туалеты находились дальше по коридору, на каждом этаже, но я почти наверняка была в здании одна. Так что в нарушение всех правил я выглянула из комнаты голая и босая. Проверив, не патрулирует ли темный коридор охранник, я пробежала по холодному полу в туалет и сделала, что хотела, в слабом лунном свете, проходящем сквозь окна. От моего дыхания в холодном воздухе шел пар. На третью ночь я снова ходила в туалет голой, но теперь не спеша, а на обратном пути заглянула в вестибюль и посидела на холодных кожаных диванах перед пустым темным зеркалом-телевизором. Мое голое отражение в стекле, бледное, как толстый призрак…

О, славные времена, когда у меня еще было отражение в зеркале!

Я серьезно, Сатана. Поклянись, что никому ни словечка.

К пятой ночи я ходила голой в химическую лабораторию, сидела за своей партой в классе романских языков и нагишом стояла на помосте во главе обеденного зала, где обычно сидели старшие учителя.

И да, пусть я мертва, не люблю свое тело и плохо осознаю собственную важность, но я прекрасно понимаю, что этот ночной эксгибиционизм и моя тяга к Горану — симптомы зарождающейся сексуальности. Холодок ночного воздуха на коже… по всему телу, включая соски… Текстура привычных предметов: парт в классах, ковров на лестницах, плитки в коридорах — все ощущалось гораздо ярче без помех в виде слоев шелка или нейлона. За каждым углом мог таиться охранник, чужой мужчина в форме и в начищенных ботинках. Я представляла каждого охранника с блестящим значком и с пистолетом, пристегнутым к поясу. Скорее всего он оказался бы добропорядочным дедом или папашей швейцарского семейства, но я воображала себе Горана. Горан с наручниками. Горан с мрачным взглядом из-за темных стекол очков. В любую секунду меня мог найти луч фонарика, раскрыть то, что я до сих пор в себе прятала. Меня арестуют, меня исключат. Все обо всем узнают.

В своих путешествиях нагишом я задерживалась среди пахнущих кожей книг в библиотеке, рассматривала их, стоя босиком на холодном мраморном полу. Я плавала без купальника в бассейне. При свете луны я пробиралась в сияющие нержавейкой кухни, где садилась, скрестив ноги, на бетонный пол и поедала шоколадное мороженое, пока мое тело не начинало дрожать от холода снаружи и внутри. Гибкая, как зверь, как фея, как дикарка, я заходила в капеллу и демонстрировала свое мясистое тело перед алтарем. Дева Мария на иконах и в виде статуй была всегда плотно одета и укутана, увенчана коронами и отягощена украшениями, а вот Христос редко прикрывался чем-то кроме тернового венка и крошечной набедренной повязки. Я садилась на переднюю скамью и чувствовала, как мои голые бедра почти присасываются к отполированному дереву.

Ко второй неделе я спала все дни напролет, а по ночам бродила без одежды. Я побывала голой почти в каждом помещении, прошлась по всем коридорам и отопительным шахтам и заглянула всюду, где не было заперто. Только на улице я еще не бывала. За окнами падал снег, ложился слоями и отражал свет луны внутрь школы. Теперь и корпуса интерната казались мне лишней одеждой, ведь я спала голой, ходила, ела и читала голой так часто, что новизна притупилась. Я даже читала «Навеки твоя Эмбер» , выставив напоказ собственную грудь, но больше не чувствовала запретности.

Единственным способом вернуть это ощущение было выйти на улицу и постоять без одежды под звездами, походить под падающими снежинками, оставляя отпечатки босых ног в сугробах.

Другие девочки из моих знакомых — те воровали в магазинах, чтобы получить свой допубертатный кайф. Или безудержно врали, или резали себя бритвами.

Да, так нечестно, но в один миг ты можешь брести по чистому снегу, погружая ноги по щиколотку в идеально ровные сугробы, окружающие частный интернат для девочек под Локарно, а в другой, всего несколько дней спустя, уже месишь трясину из бесчисленных обрезков ногтей, навсегда низвергнутая в огненную геенну.

В эти рождественские каникулы, которые я провела одна, я впервые вышла из общежития нагишом. Я вступила в снежную ночь, и моя кожа почувствовала прикосновение каждой снежинки. От холодного воздуха все волоски поднялись от самых корней, соски затвердели, каждый фолликул на руках и ногах превратился в крошечный клитор, все мои клеточки проснулись и встали по стойке «смирно». Я шла, вытянув руки прямо перед собой, совсем как древние египетские мумии, которые вылезали из каменных гробниц в старых фильмах ужасов: руки повернуты ладонями вниз, пальцы болтаются, как у чудовища Франкенштейна. Я заранее подготовила себе легенду, будто бы я лунатик. Сомнамбулическую защиту. Так я шла, шаг за шагом, все дальше в падающий снег, в темноту, холодную, как шоколадное мороженое, по-мультяшному вытянув руки, только голая. Меня осыпали ледяные кристаллики; я притворялась спящей, но никогда еще не чувствовала себя более бодрствующей. Каждый мой волосок, каждая клеточка были настороже, болели, боялись. Жили.

Я вся трепетала от мысли, что меня кто-то коснется. Я даже хотела, чтобы меня обнаружили. Я хотела, чтобы меня увидели на пике моей допубертатной силы, с голой задницей и сиськами, запрещенными законом, в моей детскопорнографической лолитности.

Если бы меня обнаружил охранник, я бы притворилась, что мне стыдно. К тому времени у меня накопился большой опыт ужасного смущения и стыда, и использовать его было бы просто. Когда охранник приблизился бы и схватил бы меня за запястье или набросил бы мне одеяло на плечи, чтобы защитить мою детскую скромность, я бы разыграла истерику, утверждая, что даже не представляю, где я и как сюда попала. Я бы отвергла всякую ответственность за свои деяния, изобразила бы невинную жертву. За последние две недели одиночества во мне многое поменялось, но я еще могла притвориться шокированной, хрупкой и скромной.

Нет, я умерла не так. Как я уже говорила, я умерла от того, что обкурилась марихуаной. Я не замерзла до смерти.

И никакой похотливый охранник меня не поймал. Вот елки-палки!

Вытянув перед собой руки, как сомнамбула, я маршировала по школьной территории, собирая волосами снежинки, пока мои ступни совсем не онемели. Потом, решив, что не хочу всю жизнь ходить со шрамами от обморожения, я побежала к двери общежития. Но когда я схватилась мокрыми руками за стальную ручку, мои пальцы и ладони примерзли к металлу. Я потянула, но дверь, как оказалось, давно захлопнулась. Я не могла никуда побежать и позвать на помощь, не могла вернуться в свою уютную кровать, а вокруг ледяной кристаллик за кристалликом складывались в смертельную ночь.

Да, может, я и мечтательная, романтичная девчонка, даже еще не подросток, но я способна заметить метафору, если меня тычут в нее носом. Молодая, не расцветшая девица замерзает на пороге между безопасным детством и ледяной пустыней грядущего полового созревания, слой нежной девственной кожи держит ее в плену, и тэдэ и тэпэ…

Но нет, дети из богатых семей, заключенные швейцарских интернатов, отличаются большой находчивостью. Мы все знали, что какая-то ловкая ученица несколько лет назад выкрала ключ от общежития, Самый Главный Ключ, и спрятала его под камнем у главного входа. В случае если какая-нибудь распутная мисс Гуляка Гуляккинс сбежала на тайную оргию или выскочила покурить сигаретку и обнаружила, что дверь захлопнулась, ей нужно было просто взять этот ключ, предназначенный именно для таких нехороших случаев, а потом вернуть его на место. Однако, как ни был удобен этот общий ключ, он лежал под камнем в нескольких шагах от меня, а мои ладони примерзли к ручке двери, и я никак не могла до него дотянуться.

Моя мать сказала бы: «Сейчас у тебя момент Гамлета».

В смысле, нужно как следует напрячься, чтобы решить, быть или не быть.

Если я стану вопить и кричать, пока не придет охранник, я буду унижена, пристыжена, но жива. А если замерзну до смерти, то сохраню достоинство, но… погибну. Вероятно, для будущих поколений учениц я стану фигурой, не лишенной пафоса и таинственности. Моим наследием станет новый набор строгих правил об учете каждой девочки. И история о призраке, которой мои сверстницы будут пугать друг друга после отбоя. А может, я останусь здесь в виде нагого привидения, которое будет являться им в зеркалах, за окнами, в дальних концах освещенных луной коридоров. Богатые скучающие проказницы будут вызывать мой дух, трижды повторяя перед зеркалом: «Мэдди Спенсер… Мэдди Спенсер… Мэдди Спенсер».

Тоже власть, хоть и не очень мощная.

И да, я знаю термин «диссоциация».

Как бы меня ни привлекало это мрачноватенькое готическое бессмертие, я начинаю кричать.

Я кричу:

― Помогите!

Я кричу:

― Au secours! 

Я кричу:

― Bitter, helfen sie mir! 

Падающий снег мгновенно заглушает все звуки, подавляет акустику полуночного мира, блокирует любое эхо, которое могло бы унести мой голос в темноту.

Мои руки уже стали чужими. Я видела свои босые, посиневшие ноги, но они принадлежали кому-то другому. Они стали синими, как вены Горана. В дверном стекле я видела отражение собственного лица, свой образ в рамке из морозных узоров, которые оставляло мое дыхание. Да, все мы кажемся друг другу немного странными и таинственными, но девочка, которую я увидела, не имела ко мне никакого отношения. Ее боль не была моей болью. Вот Кэтрин Эрншо, ее мертвое лицо смотрится в зимние окна «Грозового Перевала», и так далее, и тому подобное…

Вот блудная я, отражаюсь в свете то ли луны, то ли фонаря, отдираю пальцы от стальной ручки, кожа отслаивается и остается на металле, отпечатки ладоней и пальцев вьются завитками, как морозные узоры. Оставив свою сморщенную карту линий жизни, любви и сердца, эта странная девочка, за которой я наблюдала, с мрачным и решительным лицом идет за ключом на застывших, негнущихся ногах и спасает мне жизнь. Эта девочка, мне не знакомая, распахивает тяжелую дверь, и ее руки снова прилипают к ручке, срывая еще один слой хрупкой кожи. Руки незнакомки так замерзли, что даже не кровоточат. Металлический ключ так пристал к пальцам, что ей пришлось лечь с ним в постель.

Только под одеялами, покачиваясь на волнах сна, девочка оттаяла, и ее руки начали тихо истекать кровью на белые крахмальные простыни.