Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Подозреваю, что родители догадывались о моем тайном плане совратить Горана. Той ночью, когда их обоих не будет, я собиралась признаться в любви так же пламенно, как Скарлетт О’Хара, бросившаяся на грудь Эшли Уилкса в библиотеке «Двенадцати дубов».

Осталась всего пара часов до церемонии награждения, а моя мама никак не решит, какую ленточку на себя нацепить. Каждый цвет — это политическое заявление. Розовый — борьба с раком груди. Желтый — верните солдат домой. Зеленый — против глобального потепления. Правда, мамино платье, когда приехало к нам, оказалось скорее оранжевым, чем малиновым, и символический протест против изменения климата не подойдет по цвету. Мама подносит к корсету алую ленточку. Рассматривая себя в зеркало, она спрашивает:

― А что, кто-то еще болеет СПИДом?.. Не смейтесь, просто это попахивает восемьдесят девятым годом.

Мы трое — она, я и отец — в номере отеля, краткое затишье между нападением армии стилистов и запуском «приуса».

Папа окликает меня:

― Мэдди? — и протягивает мне пару золотых запонок.

Я подхожу, протянув руку ладонью вверх.

Отец отпускает запонки, и они падают мне на ладонь. Потом подставляет свои манжеты, французские, поворачивает руки запястьями вверх, чтобы я могла вставить туда запонки. Крошечные, малахитовые, которые продюсер подарил всем на прощание, когда закончились съемки последнего маминого фильма.

Отец спрашивает:

― Мэдди, ты знаешь, откуда берутся дети?

Теоретически. Я в курсе всех неприглядных страстей яйцеклетки и сперматозоида, а также древних метафор о том, как младенцев находят под капустными листьями или в клювах аистов, но чтобы разрядить явно неловкую ситуацию, я переспрашиваю:

― Дети? Ой, мамочка, папочка… — Я весьма забавно наклоняю голову и распахиваю глаза: — Разве их не приносит директор кастинга?

Отец сгибает локоть, оттягивает манжету и смотрит на часы. Потом на мать. И слабо усмехается.

Мама роняет сумочку на кресло и испускает глубокий, тяжелый вздох. Потом садится сама и хлопает себя по коленям, чтобы я подошла поближе.

Отец подходит и становится возле ее кресла, а потом чуть сгибает колени и присаживается на подлокотник. Оба — воплощение красоты и элегантности, один в смокинге, другая — в вечернем платье. Каждому волоску свое место. Их двойной портрет выглядит так идеально, что я не могу не нарушить этот дзен.

Я послушно пересекаю номер и сажусь на восточный ковер у маминых ног. (Я уже переоделась в твидовую юбку-шорты, розовую блузку и кардиган для запланированного свидания с Гораном.) Я поднимаю на родителей бесхитростные глаза терьера. Широко раскрытые, прямо-таки анимешные глазищи.

― Так вот, когда мужчина очень-очень любит женщину… — начинает папа.

Мать достает из-за спины сумочку и с щелчком открывает замок. Она вынимает бутылочку с таблетками:

― Хочешь ксанакс, Мэдди?

Я мотаю головой: нет.

Идеально наманикюренными пальцами мама открывает бутылочку и вытряхивает на ладонь две таблетки, словно играет роль. Отец протягивает руку со своего насеста. Вместо того чтобы дать ему одну из таблеток, которые у нее уже в руке, мама вытряхивает ему на ладонь еще две. Оба закидывают ксанакс себе в рот и глотают, не запивая.

― Так вот, — продолжает отец, — когда мужчина очень-очень любит женщину…

― Или, — добавляет мама, выразительно на него глядя, — когда мужчина любит мужчину или женщина любит женщину…

В одной руке она еще вертит красную ленточку. Отец кивает:

― Мама права. Или когда мужчина любит двух женщин, или трех, за кулисами после большого рок-концерта…

― Или, — подхватывает мама, — когда целая камера заключенных очень-очень любит новенького…

― Или, — вставляет отец, — когда банда мотоциклистов едет за амфетамином по юго-западу Штатов и очень-очень любит одну напившуюся байкерскую девчонку…

Да, я знаю, что их ждет машина. «Приус». Какому-то пиарщику уже приходится переносить время их прибытия. Несмотря на это, я все равно озадаченно морщу свой детский лобик в гримасе, которой мои обколотые ботоксом родители могут только позавидовать. Я перевожу взгляд от маминых глаз к папиным и вижу, как они мутнеют и стекленеют от ксанакса.

Мама задирает подбородок и встречается глазами с отцом.

Отец выпаливает:

— Да пошло оно все!

Он сует руку в карман смокинга и достает коммуникатор. Он приседает рядом с креслом и подносит крошечный компьютер к моему лицу. Откинув крышку, он набирает Ctrl+Alt+P, и экран заполняет наша медийная комната в Праге. Папа нажимает на кнопку, выводит телеэкран на дисплей коммуникатора, набирает Ctrl+Alt+L и прокручивает список названий. Наконец останавливается на одном фильме, и по следующему нажатию экран мельтешит путаницей рук и ног, болтающимися бритыми мошонками и вздрагивающими силиконовыми грудями.

Да, может, я и девственница, мертвая девственница, которая почерпнула свои знания о плотском из расплывчатых метафор в романах Барбары Картленд, но я прекрасно отличаю фальшивые сиськи от нормальных.

Операторская работа просто ужасна. От двух до двадцати мужчин и женщин борются друг с другом, лихорадочно насилуют все имеющиеся отверстия всеми наличными пальцами, фаллосами и языками. Тела глотают тела. Освещение жуткое, звуковая дорожка зациклена — какие-то любители, даже не члены профсоюза, сценарий отсутствует в принципе. То, что мне показывают, похоже скорее не на половое сношение, а на извивающихся, корчащихся, еще не совсем умерших, но уже частично разложившихся обитателей групповой могилы.

Мама улыбается, кивает на экран коммуникатора и говорит:

― Понимаешь, Мэдди? Вот откуда берутся дети.

― И герпес, — вставляет отец.

― Антонио, давай не будем. — Потом мама снова обращается ко мне: — Юная леди, ты абсолютно уверена, что тебе не нужен ксанакс?

Отвратительную маленькую оргию прерывают: на дерущиеся тела накладывается надпись «Входящий звонок». Вверху коммуникатора мигает красный огонек, звенит пронзительный сигнал. Отец говорит:

― Подожди-ка, — и подносит к уху коммуникатор. Мерзкое сборище переплетенных конечностей и гениталий дергается у его щеки; видео-пенисы извергают тошнотворную влагу у его глаза и рта.

― Алло? Хорошо, спускаемся.

В ответ на предложение ксанакса я снова мотаю головой: нет, спасибо, не надо. Мама роется в вечерней сумочке.

― Это не настоящий подарок на день рождения, но на всякий случай…

И дает мне что-то круглое — свернутую ленту чего-то блестящего, то ли пластика, то ли резины, с повторяющейся много раз мультяшной кошачьей мордочкой. Пластмасса (или фольга?) скользкая, почти влажная, и когда я беру ее в руку, сверток падает на пол и разматывается, бесконечно размножая кошачью мордочку. Длинная полоса, расшитая на квадратики, тянется от моей руки к полу и издает медицинский запах латекса.

К этому времени мои родители уже ушли. Они закрыли за собой дверь раньше, чем я поняла, что держу в руках ленту презервативов «Хелло Китти» длиной в пятнадцать футов.