Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Говорят, мир тесен… В аду точно началась Неделя Родного Дома. Нет, правда, как будто все меня знают, а я — их. Это как встреча выпускников в моем интернате, когда по территории бродят толпы старушек с мечтательными глазами. Куда ни глянь, на тебя в ответ смотрит знакомое лицо.

Мой отец сказал бы: «Когда съемки не в павильоне, готовься к дождю».

В смысле, никогда не знаешь, что подбросит судьба. Я заманиваю к себе в ад канадскую девочку, больную СПИДом, — и тут же вижу своего ненаглядного Горана в облегающем розовом комбинезоне с номером на груди. Даже не сняв гарнитуру со своей модной стрижки под пажа, я вскакиваю и начинаю плыть, разгребать руками океан толстых покойников-туристов, забрызганных собственной ядовитой рвотой. Несколько мгновений — и мои руки запутываются в лямках фотоаппаратов и ремешках темных очков, канатах для прыжков и искусственных гирляндах. Я поскальзываюсь в кокосовых миазмах дешевого молочка для загара и кричу, нет, ору:

― Горан!

Я то всплываю, то погружаюсь, задыхаюсь в прибое отравленных туристов и машу руками:

― Стой, Горан! Подожди!

Я не привыкла ходить на каблуках, запуталась в проводах, спотыкаюсь и падаю в кипящую толпу.

Вдруг меня сзади ловит чья-то рука. Рука, обернутая в рукав черной кожанки. Арчер спасает меня, вытягивает из толчеи бродящих, как стадо коров, покойников.

Под взглядами Бабетт и Леонарда я говорю:

― Мой парень… Он был прямо там!

Паттерсон распутывает и снимает с меня гарнитуру.

― Успокойся, — говорит Бабетт и добавляет, что нужно просто подмазать демонов ирисками или батончиками.

Если Горана прокляли недавно, его дело легко будет найти.

Бабетт уже тянет меня за руку в противоположном направлении, выводит из зала телемаркетинга. Она тащит меня по коридорам, по каменным лестницам, мимо дверных проемов и скелетов, под арками с черной бахромой спящих летучих мышей, по высоким мостам и влажным туннелям — все это в головном офисе подземного мира. Наконец, подходя к стойке, покрытой кровавыми потеками, Бабетт оттирает локтями мертвых, которые уже стоят в очереди. Она достает из сумки батончик «Абба-Заба» и поводит им перед носом демона, сидящего за столом. Этот получеловек-полусокол с хвостом ящерицы увлеченно разгадывает кроссворд. Бабетт обращается к нему:

― Привет, Акибель! Что у тебя есть на новичка по имени… — И смотрит на меня.

― Горан, — говорю я. — Горан Спенсер.

Соколоящерочеловекомонстр поднимает глаза от кроссворда, смачивает грифель карандаша раздвоенным языком.

― Слово из шести букв, обозначает несчастный случай или неисправность?

Бабетт оглядывается на меня. Проводит ногтями по моей новой челке, чтобы она упала прямо на лоб, и спрашивает:

― Как он выглядит, милочка?

Горан, Горан с мечтательными очами вампира и насупленными бровями троглодита. Горан с презрительными пухлыми губами и непокорной гривой волос, с иронической усмешкой и сиротской миной. Мой бессловесный, враждебный, ходячий скелет. Мой любимый. Мои губы отказываются говорить. Я беспомощно вздыхаю:

― Он… смуглый. — И быстро добавляю: — И грубый.

Бабетт добавляет:

― Он давно пропавший парень Мэдди.

Я заливаюсь румянцем и возражаю:

― Он как бы не совсем мой парень! Мне тринадцать.

Демон Акибель перекручивается на стуле к пыльному монитору. Он набирает соколиными когтями Ctrl+Alt+F. Когда на экране появляется мигающий зеленый курсор, демон вводит: «Спенсер, Горан». И вонзает указательный коготь в клавишу ввода.

И тут меня по плечу стучит чей-то палец. Не демона. Старческий голос говорит:

― Так это малышка Мэдди? — За мной стоит сгорбленная старушонка, которая спрашивает: — Ты, случайно, не Мэдисон Спенсер?

Демон садится, подперев подбородок руками, облокотившись на стол, и ждет. Стучит когтем по краю клавиатуры.

― Диалап, мать его. Средние века. Нет, ледниковый период!

Еще секунда, и демон Акибель снова берет в лапы кроссворд.

― Крепежная деталь, слово из четырех букв?

Старушка, которая трогала меня за плечо, продолжает смотреть на меня сияющими глазами. У нее пушистые волосы, белые, как вата, увязанные в подушечки. Голос дрожит.

― Люди на телефонах сказали, что ты можешь быть здесь.

Она улыбается, открыв полный рот жемчужно-белых протезов.

― Я Труди. Миссис Альберт Маренетти? — Ее интонация в конце становится вопросительной.

Демон стучит соколиным когтем по монитору и ругается себе под нос.

А я, я очень волнуюсь по поводу своего обожаемого Горана, объекта моих самых романтических грез, но я НЕ СОВСЕМ игнорирую чужие эмоциональные нужды. Особенно нужды тех, кто недавно скончался от длительной болезни. Я обнимаю эту сгорбленную, съежившуюся старушку и взвизгиваю:

― Миссис Труди! Из Коламбуса, штат Огайо! Конечно, я вас помню! — Я легонько целую ее в напудренную сморщенную щечку. — Как там ваш рак поджелудочной? — Вспомнив, кто мы и где находимся, я добавляю: — Кажется, не очень.

В небесно-голубых глазах мелькает озорной огонек.

― Ты так мило, так по-доброму со мной обошлась! — Старушечьи пальцы щиплют меня за щеки, ладони стискивают лицо с обеих сторон. — И вот, перед тем как в последний раз поехать в хоспис, я сожгла церковь.

Мы обе смеемся. Хохочем! Я знакомлю миссис Труди с Бабетт. Демон Акибель ударяет по кнопке ввода — снова, и снова, и снова.

Пока мы ждем, я хвалю миссис Труди за выбор обуви: черные шлепанцы на низкой подошве.

Вообще-то на ней твидовый костюм стального цвета и весьма симпатичная тирольская шляпка из серого фетра, с красным пером, залихватски заткнутым за ленту на тулье. Такой ансамбль будет выглядеть свежо даже через тысячелетия адских мук.

Бабетт помахивает ореховым батончиком, чтобы поторопить демона.

― Эй, живее ты! Нам что, стоять тут целую вечность?

Люди в очереди издают слабые смешки.

― Вот это Мэдисон. — Бабетт обращается ко всем присутствующим и обнимает меня за плечи: — За последние три недели наша Мэдди увеличила проклинаемость на целых семь процентов!

В толпе шепчутся.

В следующий миг к нашей группке подходит пожилой мужчина. Он сжимает в руках шляпу, на нем полосатый шелковый галстук-бабочка. Старик спрашивает:

― А вы, случайно, не Мэдисон Спенсер?

― Она самая! — вставляет миссис Труди. Она стискивает мою руку своей сморщенной ладонью и костлявыми пальцами.

Глядя на старика с глазами, затуманенными катарактой, на его съежившиеся, дрожащие плечи, я говорю:

― Стойте, сама догадаюсь… Вы мистер Халмотт из Бойсе, штат Айдахо?

― Во плоти! — хихикает старик. — Хотя нет, сейчас вряд ли.

Он так рад, что даже зарумянился. Застойная сердечная недостаточность, вспоминаю я. Жму ему руку и добавляю:

― Добро пожаловать в ад.

На дальней стороне, где стол демона, со скрипом оживает матричный принтер. Колесики разматывают пыльный рулон перфорированной бумаги, пожелтевшей и хрупкой. Принтерный картридж громко двигается по странице, строчка за строчкой.

Бабетт обнимает меня за шею, манжет ее блузки задирается и открывает темно-красные линии на внутренней стороне запястья.

От рукава до основания ладони зияют огромные шрамы, воспаленные, будто свежие.

Да, я знаю, что самоубийство — смертный грех, но Бабетт всегда утверждала, что ее прокляли за белые туфли осенью.

Старые мистер Халмотт и миссис Труди мне улыбаются, а я таращусь то на шрамы Бабетт, то на ее смущенную улыбку.

Снимая руку с моего плеча, прикрывая тайну рукавом, Бабетт говорит:

― Ну вот такая «Прерванная жизнь» …

Демон вырывает страницу из принтера и припечатывает к столу.