Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Какой бы неприятной смерть ни казалась, плюс в том, что она случается лишь однажды. А потом никаких болезненных переживаний. Само воспоминание может быть чрезвычайно травматичным, но это не больше чем воспоминание. Тебя не попросят все это повторить. Если, конечно, ты не индус.

Наверное, лучше бы мне теперь помолчать. Вы, живые, ужасно самодовольны.

Признайтесь: каждый раз, когда вы просматриваете некрологи в газетах и находите кого-то моложе себя — особенно если на фотографиях они улыбаются и сидят в шортах на постриженном газоне рядом с золотым ретривером, — сознайтесь, вы чувствуете прямо-таки дьявольское превосходство. Ну, иногда вы просто радуетесь, как вам повезло, но чаще злорадствуете. Все живые считают себя лучше мертвых, даже гомосексуалисты и индейцы.

Быть может, читая это, вы лишь посмеетесь, похихикаете надо мной, но я помню, как хватала горлом воздух, как задыхалась там, на ковре гостиничного номера. Моя голова зацепилась за телевизор, вокруг валялись остатки нашего банкета. Горан сидел на мне на коленях, его лицо маячило над моим, а руки сжимали концы ленты презервативов «Хелло Китти», завязанной узлом у меня на шее. Он резко затянул петлю.

Каждый наш выдох изрыгал тяжелое зловоние, вонючий туман марихуаны.

Надо мной в телевизоре выросла фигура моей матери, такая настоящая, будто она и вправду там стояла. Она возвышалась до самого потолка — яркая, сияющая в свете прожекторов. Люминесцентная от своей идеальной красоты. Дивное видение. Ангел в дизайнерском платье.

Мама снисходительно и терпеливо молчит, ждет, когда стихнут аплодисменты целого мира обожателей.

А мои руки и ноги тщетно бьются, разбрасывают тарелки с огромными креветками. Мои отчаянные конвульсии переворачивают миски с остывшими куриными крылышками, проливают заправку «Ранчо», разматывают омлетные рулеты.

Камеры снова находят в зале отца; он сияет улыбкой.

Когда аплодисменты стихают, моя безмятежная мать, улыбающаяся и загадочная, говорит:

― Перед тем как вручить «Оскар» этого года за лучший игровой фильм… я бы хотела поздравить свою дорогую, милую дочурку Мэдисон с восьмым днем рождения…

На самом деле мне уже тринадцать. В моих ушах бьется пульс, в нежную кожу на горле врезаются презервативы. Зрение заполняют звезды и кометы красного, золотого и синего цвета, они заслоняют мрачное лицо Горана, загораживают от меня потолок и сияющую фигуру матери. В своей школьной форме — свитере и юбке-брюках — я истекаю потом. Мокасины слетают с ног.

Мое зрение сужается до туннеля, по краям вырастает рамка темноты. Я еще слышу голос матери:

― С днем рождения, моя милая девочка! Мы с папой очень, очень тебя любим! — Через секунду ее голос совсем глухо, издалека, добавляет: — А теперь спокойной ночи, и сладких тебе снов, любимая моя…

В номере слышны пыхтение и вздохи, кто-то шумно дышит, но не я. Это Горан, который сопит, стараясь меня задушить, задушить точно так, как я ему приказала по правилам игры во французские поцелуи.

Теперь я взлетаю, мое лицо приближается к крашеной штукатурке потолка. Мое сердце не бьется. Дыхание остановилось. С самой высокой точки номера я оборачиваюсь к Горану. Я кричу:

― Поцелуй меня!

Я ору:

― Сделай мне поцелуй жизни!

Но ничего не слышно, если не считать шума аплодисментов по телевизору.

Я лежу раскинув руки и ноги, похожая на остывающие блюда вокруг. Моя жизнь недораспробована, растрачена впустую и скоро пойдет в утиль. Мое распухшее, багровое лицо и посиневшие губы — просто конгломерат прогорклых жиров, совсем как остывшие луковые кольца и заветренная картошка. Моя драгоценная жизнь свелась к каким-то густеющим и сворачивающимся жидкостям. Высыхающим белкам. Роскошный ужин, от которого отщипнули всего пару кусочков. Едва попробовали. Выбросили, отвергли, оставили.

Да, я знаю, это звучит совсем холодно и бесчувственно, но зрелище и вправду жалкое: тринадцатилетняя именинница валяется мертвой на полу гостиничного номера. Что ж, зато меня не захлестывает жалость к себе. Я вишу под потолком и больше всего на свете хочу вернуться и исправить эту ужасающую ошибку. Я лишилась и папы, и мамы. Я лишилась Горана. И что самое худшее, я лишилась… самой себя. Этими романтическими махинациями я все испортила.

По телевизору моя мама собирает губы бантиком. Прижимает кончики наманикюренных пальцев к губам и посылает мне воздушный поцелуй.

Горан выронил ленту презервативов и изумленно смотрит на мое тело. Потом вскакивает, бросается в спальню, выбегает уже в куртке. Он не берет ключ от номера. Он не собирается возвращаться. И не звонит в 911. Мой возлюбленный, объект моей романтической привязанности удирает из гостиничного номера, ни разу не оглянувшись.