Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. У меня снова есть котенок. И парень. И лучшая подружка. Я-покойница оказалась богаче, чем была когда-либо при жизни. Только мамы и папы не хватает.

Не успела я помириться с Гораном, как случился очередной кризис.

Не успела я взять в руки теплый, уютный комочек — моего любимого котенка Тиграстика, — как мое эмоциональное равновесие снова нарушили.

Я заверила Горана, что он не убивал меня. Да, в каком-то смысле он случайно убил человека, отождествляемого с Мэдисон Спенсер. Он навсегда уничтожил ту физическую манифестацию меня, но Горан не убил… меня. Я продолжаю существовать. Более того, его действия были вызваны моим собственным неверным пониманием французских поцелуев. Что произошло в том номере — глупейшая комедия ошибок.

Я благосклонно приняла Тиграстика, а потом познакомила Горана с Эмили. Мы втроем пошли дальше и гуляли до тех пор, пока долг не потребовал от меня возобновить свои телемаркетологические обязанности.

Мой любимый котенок свернулся и задремал у меня на коленях, счастливо мурлыча, наушники прочно сели на место, и я стала делать звонки живым людям в тех временных зонах, где вот-вот должен был начаться ужин.

В одном таком доме со знакомым калифорнийским кодом трубку поднял мужчина:

― Алло?

― Здравствуйте, сэр, — сказала я, следуя по памяти скрипту, который предусматривает все мои реплики. Поглаживая котенка, устроившегося у меня на коленях, я говорю: — Не уделите ли мне пару минут для важного исследования потребительских привычек касательно нескольких конкурирующих марок клейкой ленты?

Если не клейкая лента, то другая прозаичная тема: спрей для полировки мебели, зубная нить, канцелярские кнопки.

На заднем фоне еле слышный голос женщины спрашивает:

― Антонио? Тебе плохо?

Голос женщины, как и телефонный номер, кажется странно знакомым.

Проклятые

Продолжая гладить Тиграстика, я говорю:

― Это займет всего пару секунд…

Пауза.

― Алло? Сэр?

Молчание прерывает вздох, почти всхлип. Мужчина спрашивает:

― Мэдди?

Я перепроверяю телефонный номер, десятизначный номер на маленьком мониторе, и узнаю его. В наушниках мужчина говорит:

― О, доченька моя… это ты?

Голос женщины на заднем фоне говорит:

― Я возьму трубку в спальне!

Телефонный номер — это номер, не значащийся в справочниках, из нашего дома в Брентвуде. По чистому совпадению автонаборщик связал меня с моей семьей. Эти мужчина и женщина — бывшие битники, бывшие хиппи, бывшие растаманы, бывшие анархисты — мои бывшие родители. Звучит громкий щелчок, кто-то поднимает другую трубку, и мать говорит:

― Милая? — Не дожидаясь ответа, она начинает рыдать и умолять: — Пожалуйста, ах, сладкая моя, пожалуйста, скажи нам хоть что-нибудь…

У моего локтя заучка Леонард сидит за своим столом и придумывает шахматные ходы партии с каким-то живым противником в Нью-Дели. Напротив Паттерсон сговаривается с живыми футбольными фанами, следит за командами и квортербэками, отмечает их статистику. Дела в аду идут без помех до самого горизонта. Обычная послежизнь, вот только в моих наушниках звучит голос матери:

― Пожалуйста, Мэдди… Пожалуйста, скажи папе и мне, где мы можем тебя найти…

Шмыгая так, что в наушниках все трещит, мой отец просит:

― Пожалуйста, детка, только не вешай трубку! О, Мэдди, мы так виноваты, что оставили тебя одну с этим злобным подонком.

― С этим, — шипит моя мать, — с этим детоубийцей!

Как я понимаю, они про Горана.

И да, я побеждала демонов. Я смещала тиранов и забирала у них армии. Мне тринадцать, и я успешно перевела тысячи умирающих в следующую жизнь. Я так и не закончила среднюю школу, но я перелопачиваю самую природу ада, причем укладываюсь в рамки времени и бюджета. Я умело жонглирую словами вроде «адаптация», «гемофилия» или «вербализовать», но теряюсь, услышав, как плачут мои родители.

Чтобы выдумать ложь получше, я верчу в пальцах скальп усиков Гитлера. Чтобы стать холоднее, чтобы усмирить слезы, которые щиплют мне глаза, я совещаюсь с короной Медичи. Я прошу своих рыдающих предков успокоиться. Все так и есть, я заверяю их: я умерла. Ледяным голосом извращенца Жиля де Рэ я говорю, что ушла из смертной жизни и теперь обитаю в вечности.

Их рыдания утихают. Охрипшим шепотом отец спрашивает:

― Мэдди? — В его голосе благоговение. — Ты сидишь рядом с Буддой?

Лживым голосом серийного убийцы Тага Бехрама я сообщаю родителям, что все, чему они меня учили о моральном релятивизме, о переработке вторсырья, о светском гуманизме, органических продуктах и расширенном сознании Гайи — все оказалось чистой правдой.

Из горла моей матери вырывается радостный вскрик смеха и облегчения.

Да, уверяю я их, мне тринадцать, я по-прежнему их драгоценная дочурка, я мертва… И навсегда поселилась в безмятежном и мирном раю.