Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Мы с приятелями-покойниками собираемся совершить небольшое паломничество, чтобы потусоваться среди живых. Ну и позаимствовать шоколадок из земных запасов.

Выбор Леонарда — «сахарные кукурузки», такие продолговатые ядрышки твердого сахара в белую, оранжевую и желтую полоску. Паттерсон истосковался по карамели с шоколадным вкусом — ее чаще называют «Тутси Роллз». Арчер соскучился по ужасно сладкой смеси арахиса и ирисок, которую продают под названием «Бит-о-Хани». Бабетт мечтает о мятных «Сертс».

Как объясняет Леонард, Хэллоуин — единственное ежегодное событие, во время которого жители ада могут посетить жителей земли. С сумерек до полуночи проклятые могут ходить — ничуть не скрываясь — среди живых. Как только пробьет полночь, веселье кончается и, как Золушка, тот, кто не успел к комендантскому часу, получает особое наказание. Как рассказала Бабетт, все опоздавшие души должны блуждать по земле целый год, до начала следующего Хэллоуина. Из-за сломанных часов Бабетт однажды пропустила срок и двенадцать месяцев болталась, невидимая и неслышная, среди живых, погруженных в свою собственную жизнь.

Готовясь к хэллоуинской вылазке, мы всей компанией шьем, клеим, кроим себе костюмы. Чемпион по шахматам и умница Леонард лохматит брючины своих шортов зубами. Потом берет с земли горсть углей и пепла и втирает в ткань. Замазывает грязью порванную рубаху и проводит ладонями по лицу.

Он изображает бродягу? Бомжа?

Леонард отрицательно качает головой.

Я спрашиваю:

― Зомби?

Леонард снова отрицательно качает головой.

― Я пятнадцатилетний раб-переписчик, который погиб в пожаре, уничтожившем великую библиотеку Птолемея Первого в Александрии.

― А, это был мой третий вариант, — говорю я.

Я дышу на лезвие своего инкрустированного драгоценными камнями кинжала и спрашиваю, почему Леонард выбрал именно этот костюм.

― Это не костюм! — хохочет Паттерсон. — Это он таким умер.

Может, Леонард и выглядит как современный мальчик, но он мертв уже с сорок восьмого года до Рождества Христова. Паттерсон, с его футбольной формой и типично американской симпатичной мордашкой, объясняет мне это, полируя бронзовый шлем, а потом водружает шлем на свои кудри.

― А я афинский пехотинец, убитый в бою с персами в четыреста девяностом до нашей эры.

Проводя по волосам расческой, сверкая красными шрамами на запястьях, Бабетт заявляет:

― А я — великая принцесса Саломея, которая потребовала убить Иоанна Крестителя и в наказание была разорвана дикими псами.

― Мечтать не вредно, — фыркает Леонард.

― Ладно, — вздыхает она, — я фрейлина Марии Антуанетты, которая покончила с собой, чтобы избежать гильотины, в тысяча семьсот девяносто втором году…

― Врешь, — говорит Паттерсон.

― И ты не Клеопатра, — вставляет Леонард.

― Ладно, — говорит Бабетт, — меня убила испанская инквизиция… кажется. Не смейтесь, прошло уже столько лет, что я не помню.

На Хэллоуин мертвые по традиции должны не просто посещать землю, но еще и делать это в образе из своей прошлой жизни. Поэтому Леонард снова становится древним занудой, а Паттерсон — спортсменом из бронзового века. Бабетт — замученной пытками ведьмой или кем-то там еще. Оттого, что мои новые друзья мертвы уже века, если не тысячелетия, этот миг, когда мы все сидим вместе и готовимся к маскараду, кажется еще более хрупким, печальным и драгоценным.

― Ну уж нет, — говорит юная Эмили. Она шьет пышную юбку из тюля и украшает ее драгоценностями, собранными с коматозных или расстроенных до бесчувствия душ. — Не буду я ходить по домам как тупая канадка со СПИДом! Я буду сказочной принцессой.

Втайне я страшусь выйти к живым. Это первый Хэллоуин после моей смерти, и я содрогаюсь при мысли о том, сколько мисс Сукки ван дер Сукк будут бродить с петлями презервативов «Хелло Китти» на шеях, с лицами в синем гриме — дешевая пародия моего трагического конца. А что, если надо мной будут постоянно смеяться всякие бестактные личности? Я подумываю, не последовать ли примеру Эмили и не одеться ли в стандартный образ джинна, ангела или призрака. Еще можно взять свои злобные армии и заставить их носить меня повсюду на золотом кресле, пока мы гоняем по улицам всяких Злючек Стервозникус и наводим на них ужас. Или захватить с собой Тиграстика и изображать ведьму с домашним любимцем.

Леонард, наверное, почувствовал мои сомнения. Он спрашивает:

― Ты в порядке?

В ответ я просто пожимаю плечами. Если вспомнить, как я врала родителям по телефону, настроение лучше не станет.

Ад кажется нам адом именно потому, что мы надеемся найти тут рай, напоминаю я себе.

― Малая, может, повеселеешь, — говорит новый голос.

Арчер незаметно присоединился к нашей компании, и вместо костюма у него толстая папка. Он достает оттуда лист бумаги. Высоко подняв лист, чтобы все увидели, Арчер спрашивает:

― Кто сказал, что мы живем только раз?

На листе напечатано большими красными буквами:

РАЗРЕШАЕТСЯ.