Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Сегодня мне показалось, что я тебя видела. Как обезумевшая фанатка, я махала руками, пытаясь привлечь твое внимание.

Ад демонстрирует мне все новые захватывающие стороны, и я даже начала немножко изучать демонологию, чтобы не вечно казаться идиоткой. Если честно, и скучать-то по дому некогда.

А сегодня я познакомилась с мальчиком, у которого шикарные карие глаза.

Строго говоря, время в аду не делится на дни и ночи. Тут постоянное приглушенное освещение с акцентами: мерцающее оранжевое пламя, пушистые белые облака пара и черные тучи дыма. Совсем как на лыжном курорте.

Слава Богу, на мне были самозаводящиеся наручные часы с календарем. Ой, Сатана, извини, я сказала слово на букву «Б»!

А вам, живым, кто ходит по земле, пьет мультивитамины, исповедует лютеранство или делает себе колоноскопию, — всем вам советую потратиться на качественные, надежные часы с функцией дня и даты. Не рассчитывайте, что в аду будет ловить ваш мобильник, не надейтесь, что предусмотрительно скончаетесь с зарядкой в руке или что в вашей ржавой клетке окажется совместимая розетка. Учтите, что надежные — это не «Свотч». «Свотчи» из пластика, а пластик в аду плавится. Не мучьте себя, вложите деньги в качественный кожаный браслет или эластичный металлический.

Если вы все-таки пренебрежете моим советом и не вооружитесь адекватным часовым прибором, НЕ НАДО выискивать какую-нибудь умную, энергичную тринадцатилетнюю девочку-толстушку в мокасинах, не надо постоянно ее спрашивать: «Какой сегодня день?» и «Сколько времени?». Эта вышеупомянутая умная-но-толстая девочка просто сымитирует консультацию с часами, а потом скажет: «В последний раз ты спрашивала меня пять тысяч лет назад».

Да, я знаю слово «сымитировать». Может, я немного раздражена и огрызаюсь, но — просите сколько угодно, хоть слезами залейтесь — я вам не юная раба для объявления времени.

Кстати, прежде чем отпускать ехидные комментарии по поводу моего душевного состояния, вроде «села на ватного коника» или «страдает от красных дней в календаре», постарайтесь вспомнить, что я мертвая и скончалась до полового созревания, а следовательно, надо мной не властны бездумные биологические императивы, которые наверняка определяют каждый миг вашей вонючей, сопящей и вибрирующей репродуктивной жизни.

До сих пор слышу, как могла бы сказать моя мать: «Мэдисон, ты покойница, так успокойся».

А еще никак не пойму, к чему же у меня сильнее пристрастие: к надежде или к ксанаксу.

В соседней клетке Бабетт убивает время, рассматривая свои кутикулы и полируя ногти о лямку белой сумки. Всякий раз, когда она косится в мою сторону, я принимаюсь старательно расчесывать шею и скулы. Почему-то Бабетт не приходит в голову, что мы мертвы, и заболевания вроде псориаза вряд ли перенесутся в послежизнь. Однако морозно-белый лак на ее ногтях подтверждает: Бабетт никто бы не назвал кандидаткой на стипендию для одаренных. Девушкой с обложки — возможно.

Поймав мой взгляд, Бабетт кричит:

― Какой сегодня день?

Почесавшись, я кричу в ответ:

― Четверг!

Вообще-то я не трогаю ногтями кожу, а скребу воздух. Иначе мое лицо быстро превратилось бы в сырую котлету. Не хватало мне еще инфекции в этой антисанитарии.

Сощурив глаза и глядя на свои лунки, Бабетт говорит:

― Обожаю четверги… — Она выуживает из своей поддельной сумки «Коуч» бутылочку белого лака. — Четверг по ощущению как пятница, но никто не заставляет тебя куда-то идти и веселиться. Это как канун кануна Рождества, двадцать третье декабря… — Бабетт трясет бутылочку. — Четверг — это как очень-очень хорошее второе свидание, когда еще думаешь, что секс может оказаться неплохим…

Из соседней клетки доносится крик. Вокруг все ссутулились в кататоническом ступоре, щеголяют лохмотьями венецианских дожей, наполеоновских маркитантов, охотников за головами маори. Вот они явно избавились от надежды: когда-то расшатывали железные прутья, сучили руками и ногами, а теперь лежат грязные, тупо уставившись в одну точку, и не двигаются. Везунчики, чтоб их.

Бабетт принимается красить ногти.

― Ну а теперь какой день?

На моих часах четверг.

― Пятница, — вру я.

― Сегодня у тебя кожа выглядит получше, — врет Бабетт в ответ.

Я парирую ответной ложью:

― У тебя очень приятные духи.

Бабетт отбивается:

― Мне кажется, у тебя немного выросла грудь!

И вдруг именно в этот момент мне показалось, что я вижу тебя, Сатана. Из темноты выступила огромная, как башня, фигура, и двинулась вдоль дальнего ряда клеток. Она раза в три выше любого, кто скорчился за прутьями, и волочит за собой раздвоенный хвост. Шкура удивительного существа сияет рыбьей чешуей, между лопатками растут огромные черные крылья — из настоящей кожи, не то что потертые «маноло бланики» Бабетт. Чешуйчатый лысый череп увенчан массивными рогами.

Должно быть, это нарушение адского протокола, но я не могу упустить такую возможность. Я поднимаю руку, машу изо всех сил, словно подзываю такси, и кричу:

― Эй! Мистер Сатана! Это я, Мэдисон!

Рогатое существо останавливается перед клеткой, где ежится смертный в истрепанной, замызганной форме какой-то футбольной команды. Зазубренными орлиными когтями, которые у него вместо рук, рогатый отпирает засов на клетке, тянется внутрь и пытается ухватить мужчину. Тот изо всех сил пытается увернуться.

Я продолжаю махать и кричать:

― Эй, сюда! Посмотрите сюда!

Я просто хочу поздороваться, представиться. Из вежливости.

Наконец один коготь зацепляет тяжело дышащего футболиста и вытаскивает его из железной клетки. Пленники в клетках вокруг кричат, пытаются отпрянуть как можно дальше; каждый корчится и дрожит в самом дальнем углу, вытаращив глаза. Их крики звучат хрипло и надрывно. Как вы расчленяете вареного краба, этот рогатый выкручивает у футболиста ногу. Все крутит и крутит, так что хрустит бедренный сустав, рвутся сухожилия, пока нога не отрывается от туловища. То же рогатый повторяет с остальными конечностями и подносит каждую ко рту, полному акульих зубов, впивается в мясистую накачанную плоть на костях мужчины.

Все это время я продолжаю кричать:

― Да послушайте! Мистер Сатана, когда у вас найдется минутка…

Я не в курсе, какие тут правила этикета.

Употребив в пищу все конечности, рогатый бросает кости обратно в клетку футболиста. Посасывание, причмокивание и жевание громче криков заключенных; отрыжка звучит как гром.

Когда от футболиста остается только костлявая грудная клетка, совсем как от индейки на День благодарения, одни белые ребра и лоскутья кожи, рогатый бросает его останки обратно и снова запирает дверцу.

Настала тишина. Только я скачу как безумная, машу руками над головой и кричу. Стараюсь все-таки не касаться грязнющих прутьев, но кричу:

― Эй!!! Тут Мэдисон! — Я поднимаю грязный шарик из поп-корна и швыряю ему вслед. — Я до смерти хочу с вами познакомиться!

Разбросанные окровавленные кости футболиста уже собираются, сползаются в человека, обрастают мышцами и кожей, и теперь смертного можно пытать снова и снова, до бесконечности.

Явно утолив голод, рогатый разворачивается, чтобы уйти.

Я захожусь отчаянным криком. Нет, так нечестно! Я уже вам говорила, что кричать в аду — очень дурной вкус. Это совершенно неуместно. И все-таки я кричу:

― Мистер Сатана!

Огромное хвостатое чудовище уходит.

Бабетт спрашивает:

― Какой сейчас день?

Если уж жизнь в аду можно с чем-то сравнить, так это со старыми мультфильмами компании «Уорнер Бразерс», где героев постоянно обезглавливают гильотинами и взрывают динамитными шашками, но к следующему покушению они снова целы и невредимы. Удобная система, хоть и несколько монотонная.

Чей-то голос произносит:

― Это не Сатана.

Из клетки с другой стороны говорит какой-то мальчик-подросток:

― Это был просто Ариман, демон из иранской пустыни.

На мальчике рубашка с короткими рукавами, заправленная в брюки-хаки, и большие часы подводника с функциями хронографа и калькулятора. На ногах у него удобные спортивные ботинки «Хаш Папис», а брюки подвернуты так коротко, что видны белые спортивные носки. Закатив глаза и покачав головой, мальчик говорит:

― Как можно ни фига не смыслить в древней межкультурной теологической антропологии?

Бабетт садится на корточки и принимается начищать свои дешевые туфли слюной и очередной салфеткой.

― Заткнись, зануда, — бормочет она.

― Ну да, это я протупила, — говорю я мальчику и тычу в себя пальцем. Ужасно глупый жест, даже в духоте ада я заливаюсь краской. — Меня зовут Мэдисон.

― Я в курсе, — отвечает мальчик. — У меня есть уши.

Под взглядом его карих глаз внутри моего жирного тела вспухает ужасный, отвратительный пузырь надежды.

Ариман, объясняет мальчик, всего лишь низвергнутое божество Древней Персии. Ариман был братом-близнецом Ормузда и сыном Зурвана, творца мира. В культуре древних персов Ариман отвечает за яды, засуху, голод, скорпионов и прочие пустынные пакости. У него тоже есть сын, которого зовут Зохак, и из плеч у сына растут ядовитые змеи, которые питаются, по словам мальчика, только человеческими мозгами. Короче… Типичная мрачнуха для мальчишек. «Подземелья и драконы» какие-то.

Бабетт полирует ногти о ремень сумки, на нас не смотрит.

Мальчик кивает в сторону, куда исчезла рогатая фигура, и говорит:

― Обычно он тусуется на дальнем берегу Пруда Рвоты, что на запад от Реки Кипящей Слюны за Озером Дерьма. — Пожимает плечами и добавляет: — Для гуля довольно прогрессивен.

Бабетт тонким голосочком вставляет:

― Ариман и меня однажды…

Заметив, какое выражение появилось на лице мальчика и как встопорщились его брюки, Бабетт возмущается:

― Съел, а не то, что ты подумал, мерзкий маленький извращенец!

Да, может, я мертвая и страдаю огромнейшим комплексом неполноценности, но и я могу издали распознать эрекцию.

Зловонный воздух между нами кишит жирными черными мухами.

Я спрашиваю мальчика:

― Как тебя зовут?

― Леонард.

― За что тебя низвергли в ад?

― За онанизм! — вставляет Бабетт.

― Переходил дорогу в неположенном месте, — отвечает Леонард.

Я спрашиваю:

― Ты любишь «Клуб „Завтрак“»?

― Чего-чего?

― А как ты думаешь, я хорошенькая?

Шикарные карие глаза мальчика Леонарда летают по мне, садятся, как осы, на мои полные ноги, на глаза за толстыми стеклами, на крючковатый нос и плоскую грудь. Потом косятся на Бабетт. Потом снова смотрят на меня; брови подскакивают к линии волос, собирают лоб в гармошку. Леонард улыбается и отрицательно качает головой.

― Просто уточнила. — Я скрываю улыбку, притворяясь, что расчесываю на щеке несуществующую экзему.