Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Как я понимаю, членство в аду дает доступ к миллионам и миллиардам знаменитостей высшего ранга… Вот уж кого я совершенно не жажду увидеть, так это своего покойного дедулю, давно усопшего Папчика Бена. Долгая история. И вообще, считай меня любопытным подростком, но я не могу устоять перед искушением и не сбежать из клетки. Очень уж хочется посмотреть, как тут все устроено!

Избавьте меня от любительских диагнозов: я действительно надеюсь понравиться дьяволу. Не забудьте также про мое пристрастие к некоему слову на букву «Н». Если я сижу здесь, взаперти в склизкой клетке, очевидно, что Бог от меня не в восторге. Мои родители сейчас явно вне досягаемости, как и любимые учителя или диетологи — короче, все авторитеты, которым я старалась угодить последние тринадцать лет. Так что ничего удивительного, если я перенесла все свои незрелые потребности во внимании и привязанности на единственного взрослого, способного создать в моем мозгу родительский образ: Сатану.

Рядом со словом на букву «Н» все еще держится слово на букву «Б», доказательство моего стойкого пристрастия ко всему радостному и оптимистичному. Честно говоря, все мои усилия не запачкаться, следить за осанкой, изображать энергичность и веселую улыбку — все рассчитано на то, чтобы понравиться Сатане. Я представляю себе, что при наилучшем раскладе займу роль этакого комического спутника: задиристой и нахальной толстушки, которая ходит по пятам за Отцом Лжи, отпускает остроумные шуточки и подпирает его кренящееся эго. Моя задиристость въелась так глубоко, что даже принц тьмы не сможет со мной предаваться унынию. Я прямо-таки ходячая таблетка золофта. Возможно, потому Сатаны пока не видно: прежде чем представиться, он ждет, пока моя энергия хоть немного иссякнет.

Да, я тоже не чужда популярной психологии. Может, я и покойница, которая пышет энергией, но вполне отдаю себе отчет, что при первой встрече могу показаться настоящей маньячкой.

Даже мой собственный отец сказал бы вам: «Эта девчонка просто дервиш какой-то!»

В смысле, я людей утомляю.

Поэтому, когда панк с синим ирокезом отпирает мою дверь и та повисает на скрипучих проржавевших петлях, я отступаю в глубину клетки, вместо того чтобы устремиться вперед, к свободе. Хотя панк только что бросил мне бриллиантовый перстень, который теперь красуется на среднем пальце моей правой руки, я еще сопротивляюсь жажде странствий. Я спрашиваю парня, как его зовут.

― Меня? — переспрашивает он, протыкая щеку своей огромной булавкой. — Зови меня просто Арчер.

Не торопясь выходить из клетки, я продолжаю допрос:

― И за что ты тут?

― Я? Я пошел и взял у своего старика «калаш»… — Он опускается на колено, приставляет к плечу невидимый автомат. — И вынес мозги обоим предкам. А потом убил младшего братишку и сестренку. И бабушку. И нашу колли по кличке Лэсси… — В качестве знаков препинания Арчер давит на невидимый крючок, глядя вдоль фантомного ствола. С каждым спуском курка его плечо отдергивается назад, синие волосы вздрагивают.

Все еще глядя в невидимый прицел, Арчер говорит:

― Потом я смыл свой риталин в унитаз, поехал в школу на тачке предков и вынес футбольную команду и троих учителей — все они сдохли, сдохли, сдохли!

Он встает, подносит невидимое дуло ко рту, собирает губы трубочкой и сдувает невидимый дымок.

― Бред собачий! — кричит голос Паттерсона, футболиста, уже совсем сложившегося в подростка с рыжими волосами, серыми глазами и большим номером пятьдесят четыре на футболке. В одной руке у него шлем. По каменному полу клетки стучат острые стальные шипы его бутс.

― Полная лажа. — Паттерсон качает головой. — Я видел твое дело, когда тебя сюда сослали. Там написано, что ты просто магазинный воришка.

Леонард-зануда хихикает.

Арчер хватает с земли твердый, как камень, поп-корновый шарик и посылает его низкой подачей в ухо Леонарду.

Повсюду разлетаются крошки поп-корна и несколько ручек из кармана Леонарда. Тот замолкает.

― Представляете, — продолжает Паттерсон, — в деле нашего Великого Серийного Убийцы написано, что он пытался украсть буханку хлеба и пачку памперсов.

Бабетт отрывается от зеркала:

― Памперсов?

Арчер подходит к клетке Паттерсона, просовывает подбородок между прутьями и рычит сквозь стиснутые зубы:

― Заткнись, бандаж мошоночный!

Бабетт спрашивает:

― У тебя есть ребенок?

Арчер поворачивается к ней:

― Заткнись!

― Возвращайся к себе в клетку, — кричит Леонард, — пока нам всем не попало!

― Чего? — Арчер лениво подходит, снова вынимая булавку из щеки, и начинает вскрывать замок на двери Леонарда. — Боишься, что это внесут тебе в личное дело, мелюзга? — Отпирает замок. — Боишься, что тебя не возьмут в Лигу Плюща? — И с этими словами он распахивает дверь.

Леонард хватается за дверь и снова закрывает ее.

― Не надо!

Дверь не заперта и снова распахивается. Леонард удерживает ее и говорит:

― Запри скорей, а то сейчас придет какой-нибудь демон…

Синяя голова Арчера уже приближается к клетке Бабетт.

― Эй, милашка, я покажу тебе такое симпотное место с видом на Море Насекомых, что ты описаешься от счастья!

Он начинает вскрывать ее замок. Леонард держится за прутья своей клетки. Моя распахнутая дверь висит на петлях. Я сжимаю в кулаке бриллиантовый перстень.

Паттерсон кричит:

― Лузер, ты даже Озеро Дерьма не перейдешь!

Распахивая дверь Бабетт, Арчер отзывается:

― Тогда айда с нами, Мошонка! Покажешь!

Бабетт кладет косметику обратно в свою поддельную сумку и говорит:

― Ну давай… Если не струсил.

Она приподнимает и без того короткую юбку, будто подол мог бы запачкаться об пол. Показывая свои ноги практически до трусов, эта мисс Прости Проститутсон выходит из открытой клетки и осторожно шагает поддельными «маноло бланиками».

Леонард наклоняется, чтобы собрать рассыпавшиеся ручки. Вытряхивает из волос комочки липкого поп-корна.

Арчер подходит к клетке Паттерсона. Держит булавку за прутьями, так, чтобы тот не дотянулся, дразнит его:

― Ну что, пойдешь гулять?

Чтобы привлечь внимание Леонарда, я пытаюсь противопоставить современную психологическую корректировку поведения простым старомодным экзорцизмам. Сегодня, если бы любая из моих живых подруг сидела бы весь день у себя в комнате и вызывала рвоту, диагноз был бы «булимия». Вместо того чтобы пригласить священника, который поговорит с девочкой о ее поведении, выразит любовь и заботу и изгонит из нее демона, современные семьи обращаются к психологу. А ведь еще в семидесятых на девочек с расстройствами питания брызгали святой водой.

Моя надежда поистине не знает границ. Но Леонард — елки-палки! — не слушает.

Тем временем Арчер освободил Паттерсона, Бабетт присоединилась к ним, и трое уже направились куда-то прогулочным шагом среди криков и роя черных мух. Паттерсон предлагает Бабетт руку, чтобы той было легче идти на каблуках. Арчер презрительно ухмыляется, хотя, возможно, дело в булавке, проколовшей его щеку.

Я продолжаю говорить, раскрывать собственную теорию пристрастия к ксанаксу как следствия демонической одержимости. А Леонард, мальчик с дивными карими глазами, распахивает свою клетку и бежит за остальными. Мой недавно обретенный друг в аду Леонард карабкается по старым желатинкам и дымящемуся углю. Вертит головой, высматривая демонов, которые могут появиться в любой момент, и кричит:

― Стойте! Подождите!

И догоняет тающий синий ирокез.

Вся четверка почти пропала из виду, съежилась до точек, смело чернеющих на фоне пузырящегося дерьма и растоптанных сладостей. Я выхожу из клетки и делаю первые робкие шаги вслед за ними.