Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Возможно, ты сочтешь это забавным, но на нас напал демон поразительных размеров, что сподвигло кое-кого на настоящий акт героизма и самопожертвования — право же, от этого члена нашей компании такого никто не ожидал. Кроме того, я включаю еще немного сведений о своем прошлом, на случай если ты захочешь узнать побольше обо мне как об очаровательном и многогранном человеке, пусть и страдающем лишним весом.

Наша маленькая компания стоит на склоне перед Морем Насекомых, а к нам тяжелой поступью приближается огромная фигура. От каждого громоподобного шага вздрагивают окружающие холмы, сыплются пыльные каскады древних обрезков ногтей. Фигура так высока, что мы видим только ее силуэт на фоне пылающего оранжевого неба. Ее шаги так яростно сотрясают землю, что утес, на котором мы стоим, колышется и дрожит, а обрезки ногтей вот-вот сдадутся и уронят нас в кипящую массу голодных жуков.

Первым заговорил Леонард. Он шепчет одно слово:

― Пшезполница!

В этой беде Бабетт слишком поглощена собой. Дешевизна ее аксессуаров — очевидная метафора, которую невозможно игнорировать. Она отражает выбор, сделанный в пользу поверхностной привлекательности, но в ущерб внутреннему качеству. Паттерсон, спортсмен, застыл в привычных традиционных взглядах. Это человек, для которого законы Вселенной закрепились очень давно и навсегда останутся неизменными. По контрасту, Арчер-бунтарь автоматически отвергает… все подряд. Из моих новообретенных компаньонов только Леонард кажется более или менее перспективным в смысле развития знакомства. И да, в слове «перспективный» я наблюдаю еще один симптом своей глубоко въевшейся склонности к надежде.

Тоже подчиняясь надежде, которая в данный момент проявляется в инстинкте самосохранения, Паттерсон очень медленно надевает шлем и кричит:

― Бегите!

Мои полные ноги тут же начинают двигаться. Арчер, Бабетт и Паттерсон кидаются в разные стороны, я — к Леонарду.

― Пшезполница! — выдыхает он, месит ногами мягкие слои ногтей, колотит воздух согнутыми руками. — Сербы называют ее «полуденной женщиной-смерчем» .

Он, тяжело дыша, бежит рядом со мной, карман с ручками прыгает на худой груди.

― Она любит откусывать людям головы, а потом отрывать руки и ноги…

Я быстро оглядываюсь и вижу женщину, которая возвышается над нами, словно торнадо. Ее лицо так далеко, что на фоне неба кажется крошечным, как солнце в полдень. Будто воронка из туч, ее длинные черные волосы хлещут воздух. Она колеблется, решает, кого из нас преследовать. Бабетт спотыкается, ее дешевые, разношенные туфли соскакивают с ног. Паттерсон сутулится, уворачивается и бежит зигзагами, от его шипованных бутс поднимается петушиный хвост обрезков ногтей, словно он проходит через линию защиты противника к очковой зоне. Арчер срывает с себя кожаную куртку и бросает, он бежит со всех ног, звякая цепью, обернутой вокруг ботинка.

Демон-смерч садится на корточки, тянет руку, растопырив пальцы, как парашют, медленно приближается к спотыкающейся и вопящей Бабетт.

Несомненно, во всей этой панике есть элемент игры. Увидев, как демон Ариман разрывает и поедает Паттерсона и как Паттерсон потом регенерирует в такого же рыжего сероглазого футболиста, в некоем роде я понимаю, что настоящей смерти со мной уже не случится. При всем при том как-то очень неприятно быть разорванной на куски и съеденной.

Огромный демон-торнадо тянется к Бабетт. Леонард, приложив рупором ладони ко рту, кричит:

― Ныряй и закапывайся!

Итак, передаю вам бесценный опыт. В аду самая старая и испытанная стратегия — избегать опасности, закапываясь в окружающую среду. В аду почти негде укрыться, никакой флоры — если не считать куч жевательной резинки «Биманс», ореховой карамели «Уолнеттос», леденцов «Шугар Дэдди» и шариков из поп-корна. Поэтому единственный доступный способ спрятаться — зарыться куда-нибудь с головой (в нашем случае — в скопление обрезков ногтей).

Совет не из приятных, но вы меня еще не раз поблагодарите.

Хотя, конечно, вы не умрете. Что вы! Это после стольких-то человеко-часов аэробики!

Однако, если вы все-таки обнаружите себя мертвыми и в аду, когда к вам подойдет Пшезполница, поступайте по совету Леонарда: ныряйте и закапывайтесь.

Я впиваюсь руками в холм рассыпчатых обрезков и с каждым движением обрушиваю целую лавину. Ногти падают на меня, колются, щекочут и царапают, а потом полностью погребают под собой и меня, и Леонарда.

О своей настоящей смерти я почти ничего не помню. Мама тогда представляла новый фильм, а отец получил контрольный пакет акций… кажется, в Бразилии — и, конечно, они привезли домой приемного ребенка из… короче, какого-то ужасного места. Моего названого брата на сей раз звали Горан. С жестокими припухшими глазами и низким лбом, этот сирота из какой-то измученной войной деревни бывшего соцлагеря был лишен раннего физического контакта и импринтинга, необходимого, чтобы выработать эмпатию. С холодным взглядом змеи и массивной челюстью питбуля, он оказался безнадежно дефектным товаром, но лично для меня это сделало его еще привлекательнее. В отличие от всех предыдущих братьев и сестер, ныне разбросанных по интернатам и давно забытых, Горан произвел на меня неизгладимое впечатление.

Что до самого Горана, ему достаточно было кинуть голодный мрачный взгляд на богатство моих родителей, и он твердо вознамерился завоевать мое расположение. Добавьте к этому один увесистый пакетик марихуаны от отца, мое желание подружиться с Гораном, пусть даже с помощью этой мерзкой травы — вот и все, что я могу вспомнить об обстоятельствах того фатального передоза.

Сейчас, лежа в могиле из ногтей, я прислушиваюсь к биению своего сердца. Я слышу, как дыхание шумит у меня в ноздрях. Да, без сомнения, именно надежда заставляет мое сердце все так же биться, а легкие — дышать. Старые привычки действительно умирают с трудом. Земля надо мной вздымается и сдвигается от каждого шага демона. Мне в уши сыплются обрезки ногтей, заглушают крики Бабетт и щелканье мириада челюстей из Моря Насекомых. Я считаю удары сердца и борюсь с желанием найти своей рукой руку Леонарда.

И тут мои руки оказываются прижаты к бокам, обрезки ногтей больно колют кожу — я взмываю в вонючий серный воздух, в пылающее оранжевое небо!

Пальцы огромной руки стискивают меня, как смирительная рубашка. Они вырвали меня из сыпучей земли, будто морковь или редиску из подземного сна.

О боги, может, я избалованная и непрактичная дочка знаменитых родителей, но я все-таки в курсе, откуда берется морковь… Хотя откуда взялся Горан, я так и не разобралась.

С высоты я вижу все: Море Насекомых, Долину Битого Стекла, Великий Океан Пролитой Спермы, бесконечные ряды клеток с проклятыми душами. Подо мной простирается весь ад, включая демонов, которые ходят туда-сюда и глотают несчастных жертв. В высочайшей точке подъема меня поджидает каньон влажных зубов. Ветер гнилостного дыхания ударяет меня вонью похуже смрада общих туалетов экологического лагеря. Навстречу мне поднимается огромный язык со вкусовыми сосочками размером с мухоморы. Гигантский рот окаймлен губами, толстыми, как тракторные шины.

Чудовищная рука тянет меня в рот, и я хватаюсь за нижнюю губу. Мои ноги упираются в нее, я, как рыбья кость, становлюсь слишком широкой и твердой, чтобы можно было меня проглотить. Губа под моими руками оказалась удивительно приятной на ощупь, кожаной, как диванчики в дорогом ресторане, но очень теплой. Будто касаешься сиденья «ягуара», на котором только что проехали от Парижа до Ренна.

Лицо демоницы так огромно, что я вижу лишь рот. На краю поля зрения — глаза, будто стеклянные, как магазинные витрины, только выпуклые. Они за оградой целой черной чащи ресниц. Я замечаю нос, похожий на дом с двумя открытыми дверями, причем каждая дверь занавешена тонкими волосами.

Рука подталкивает меня к зубам. Язык высовывается и касается мокрыми сосочками моего застегнутого на все пуговицы кардигана.

И когда я уже смирилась с судьбой, что постигнет меня в следующий миг — меня разжуют, смочат слюной и проглотят, а кости выплюнут, как скелеты всех корнуэльских куриц, которых я съела при жизни, — гигантский рот заходится криком. Это даже не крик, а сирена воздушной тревоги, орущая мне прямо в лицо. Мои волосы, щеки и одежда — все хлопает и дрожит на ветру, как флаг в ураган.

С меня слетает мокасин и падает, переворачиваясь, на землю рядом с крошечной фигуркой с синим ирокезом. Даже с высоты я вижу, что это Арчер, он стоит перед массивной босой ногой великанши. Вытащив из щеки свою огромную булавку, Арчер методично погружает острие, снова и снова, в кончик большого пальца ноги демоницы.

Меня то ли роняют, то ли опускают, и я приземляюсь на мягкие царапучие ногти. В тот же миг меня снова хватают чьи-то руки — человеческие, руки Леонарда, они тянут меня в укрытие, под поток ногтей…

Я успеваю увидеть, как рука-парашют, поймавшая меня, теперь ловит Арчера и поднимает его — он ругается, брыкается, размахивает булавкой — к челюстям, которые громко смыкаются и одним укусом, словно гильотиной, сносят ярко-синюю голову.