Случайный рыцарь (Сборник)

Панасенко Леонид

Иваниченко Юрий Яковлевич

Домбровский Анатолий Иванович

Савенков Владимир

Забирко Виталий Сергеевич

Проза писателей Крыма.

Художник А. Е. Судаков.

Составитель О. В. Сотская.

 

 

Леонид Панасенко

Случайный рыцарь

 

Книга первая

Проклятие Белого Магга

 

Глава 1

Как странно, по-человечески, вскрикнула чайка.

И тут же очередная бурая стена воды вздыбилась у берега, лихо заломила пенный гребень и с грохотом обрушилась на камни. Максим отскочил, чтобы не намочить кроссовки, восхищенно ругнулся. Во силища! Море — это да! Если я разбогатею, а это произойдет в ближайшие два-три года, брошу к чертям свою задрипанную Москву и перееду в Крым. Куплю дом у моря, обязательно с гаражом, куплю мерседес, обязательно белый… А деньги можно делать везде.

Опять чайка. Или человеческий голос? Крик? Но ведь минуту назад на берегу никого не было. Кроме какого-то закомплексованного физкультурника на дальнем волнорезе: шторм, конец света, а он в одних плавках зарядку делает. Максим глянул в его сторону. Нет, все в порядке: в море не смыло, по-прежнему выпендривается в тучах брызг и хлопьев пены. И тут Максим одновременно увидел что-то белое среди волн и странного человека, бегущего к нему от разорванных ветром солнцезащитных тентов.

Максим невольно ступил ему навстречу.

— Помогите! — закричал незнакомец, махая руками в сторону штормового моря. — Там Принцесса! Она тонет! Спасите ее скорее!

Он метался перед остолбеневшим от неожиданности Максимом, чуть не приплясывал, затем побежал к воде и тут же испуганно отскочил при виде грозно поднявшейся волны.

Максим машинально снял куртку, стал раздеваться.

Сняв кроссовки и носки, ступил к морю и… остановился.

«Что я делаю, идиот?! Я же не умею плавать. Ну, двадцать — тридцать метров, когда штиль… Меня же накроет первая волна».

— Чего вы стоите?! — гневно заверещал седой незнакомец, опять подбегая к Максиму. Он схватил его за руку, потащил к воде. — Плывите же! Спасите Её Высочество!

— … Я… не умею плавать, — смущенно пробормотал Максим и вдруг, разглядев, что седой вовсе не старик, озлился на этого наглого типа. — А ты сам чего? Чего ты тут пляшешь? Почему не спасаешь свою, как ее там, принцессу?

— Я?! — Седой замер, будто вкопанный, театрально схватился за голову. — Я — Магг Белый! Я умею все на свете, я всемогущий! — он возвысил голос, но тут же прервался и с неподдельным горем прошептал: — Но я тоже… не умею плавать.

Сквозь грохот шторма опять прорвался женский крик.

— Умоляю вас: сделайте что-нибудь! — заплакал седой Магг. — Позовите людей. Найдите лодку…

— Какая тут, задница ты, лодка!

Максим уже повернулся, чтобы бежать к пансионату, в самом деле позвать людей, как вдруг увидел, что к тонущей кто-то подплывает. Вот он уже рядом, тащит к берегу. Бурый грязный вал закрыл принцессу и ее спасителя, и Максим, тревожно вздрогнув, ступил в воду. Обжигающе холодная волна достала сразу по пояс, окатила брызгами. Максим поморщился, но про себя подумал: «Если эта иностранка и впрямь принцесса, то у нее „зелененьких“ куры не клюют. Надо подсуетиться — может, и мне что-нибудь отвалится».

Но где же они? Ага, вот, почти у берега. Тут самое трудное — выйти. Как-то он прыгал в волнах два раза меньших, и то его швыряло как кусок дерьма.

Вал разбился за его спиной. Максим, используя секунды передышки, пока не накатит следующий, нырнул в белое варево. Вот они! То ли поддерживая, то ли сам держась, он вцепился одной рукой в одежду девушки, стал отчаянно грести. К берегу, скорее к берегу! Новый вал подхватил их троих, бросил на гальку и тут же поволок назад, накрыл с головой. Дно ушло из-под ног. Максим отпустил принцессу и, понимая, что сейчас утонет сам, изо всех сил замолотил руками и ногами. Глоток воздуха! И новый удар по голове — соленая мерзость во рту, в легких…

Сильная рука выдернула его на поверхность, обнаружилось дно, и Максим, упав на колени, на четвереньках, быстро как краб побежал на берег. Затем оглянулся и, увидев, что спаситель замешкался с телом девушки, проклиная все на свете вернулся, вновь ухватился за ее одежду. Их еще раз сбила с ног волна, но в следующие мгновения они вдвоем все же вытащили принцессу. Пока Максим откашливался и отплевывался, протирал глаза, физкультурник — он узнал его по красным плавкам — положил девушку спиной вверх на лежак, легко поднял ее на колено, потряс, чтобы освободить легкие от воды. Искусственного дыхания не потребовалось — принцесса негромко застонала. Седой ухватил ее за руку, стал нащупывать пульс.

— Великие звезды! — радостно вскричал он. — Её Высочество живы!

Только теперь Максим понял, почему Магг в начале их знакомства показался ему странным. Белые ниспадающие волосы, седая пышная борода, черты лица… Словом, выкопанный отец мирового марксизма — выкопался, воскрес да и подался к королевскому двору. Правда, ростом маловат, но живого Карла Маркса Максим не видел, а памятники всегда врут.

— Она скоро очухается? — спросил Максим, натягивая джинсы и не попадая от всего пережитого в штанину. — Давай я ее хоть курткой укрою — не утонула, так от холода загнется.

Он подошел к принцессе и — обалдел. Не то что не сказал, но впервые даже в мыслях не повторил свою пошловатую присказку: «Мой любимый размер», которая нравилась друзьям и прямо-таки бесила его бикс, то есть подружек. Потому что в лице девушки, ее теле, едва прикрытом фиолетовой туникой, скрывалось столько нежности и силы, что Максиму перехватило дыхание. Смоляные волосы принцессы, мокрые и растрепанные, не утратили свой блеск, а весь этот полуэротический слайд завершала грудь, невинно выткнувшаяся из-под разорванной ткани. Конечно же, ослепительно белая и, конечно же, высокая.

— Обмороки у Её Высочества длятся не меньше пятнадцати минут, — важно заявил Магг и, оглянувшись, начал вопросительную тираду: — А где же благородный рыцарь, который…

И впрямь — физкультурник исчез.

«Парень режим соблюдает, — подумал Максим. — Сначала зарядка, потом купание в море. А теперь на полдник побежал. Стакан кефира — залог здоровья».

— Мавр сделал свое дело… Я, впрочем, тоже, — он присел на свободный лежак, стал надевать промокшие кроссовки — А что ты там трепался о магии, приятель? Белая, черная… Какой ты в хрена маг, если даже плавать не умеешь? Ну, не умеешь, так магию свою бы применил. Задул бы этот шторм как свечку.

Максим вдруг понял, что седой двойник великого отца мирового марксизма вовсе не собирается вознаградить его труды и страдания несколькими «зелененькими», и разозлился. За что он в конце сентября, черт побери, в штормовое море сигал?! Девица, конечно, хороша, но слугу или кто он там переводчик? — могла и потолковее подобрать. Да и вообще: какая нормальная принцесса припрется отдыхать в Крым, когда тут, неровен час, тоже постреливать начнут. Треплется седой…

Магг Белый гордо выпрямился, глаза его сверкнули.

— Да как ты смеешь, туземец, — сварливо начал он.

— Трижды оскорбить меня, самого высокородного и ученого, самого искусного в своем искусстве…

— Ну, ну, — сказал Максим, доставая пачку «Магны».

— Господина иностранца обидели. Подождите, мироеды и кровопийцы, как вас раньше у нас называли, то ли еще будет.

У Магга, очевидно, появилась какая-то очень ценная для него мысль, так как выражение его лица мгновенно изменилось. Речь — тоже.

— Забудем обиды, благородный рыцарь. Ты не можешь уйти, не будучи представленным принцессе.

— Ну, какой я тебе рыцарь, — засмеялся Максим. — И вообще — что за средневековье? Не пойму, что за страна у вас странная.

— Нет, нет, — горячо возразил Магг. — Ты спас мою повелительницу и автоматически стал рыцарем. Нужно только тебе новое имя.

— Глупости какие. Мне дали имя двадцать три года назад.

Опереточность ситуации начала забавлять. Сейчас девица очнется, он проводит их до остановки, спихнет первому попавшему частнику — и, гуд бай, господа. А он… Ируля приезжает послезавтра, значит, можно поискать консенсус с администратором Машенькой. За дешевенький набор польской косметики она сделала ему отличный двухместный номер с видом на море и намекнула на готовность углублять и развивать их деловые взаимоотношения. Углублять надо уже сегодня, так как Ирка не только привезет шмотки, но и дня на три останется. А нюх на чужих баб у нее, извините, зверский — даже если они присутствуют только в мыслях.

— Неужели у вас на планете не было ни одного настоящего рыцаря, чтобы унаследовать его имя? — не унимался Магг. Не особо вдумываясь в его слова, Максим ответил:

— Сейчас — не знаю. А раньше было навалом. Дон Кихот, например, рыцарь Печального Образа. Я в детстве фильм о нем видел. Придурок из придурков, ну, чокнутый. Так он из-за одной дуры, которая его даже не любила, такое кино устраивал. С ветряными мельницами воевал, освобождал каторжников, сражался со стадом баранов…

— Какой изысканный идальго! — восхитился Магг.

— Пусть будет так! Но для нас это слишком сложное имя. Может, так? — И он нараспев стал повторять:

— Ки-ихот, Ки-ихот.

— Посмотри лучше, как там твоя принцесса, — посоветовал Максим. — Что-то она долго в себя не приходит.

— Нет-нет, — отмахнулся Магг. — Королевский минимум пятнадцать минут… Но как я мог забыть о главном. Скажи, а дама сердца у него была, у Ки-ихота?

— Дульсинея… Я ж тебе уже об этой дуре говорил. Из-за неё он и спятил.

— Прелестно! — снова восхитился седой двойник Карла Маркса. — Какое высокородное имя. Дульсимнея, Дульсигнея… Нет, очень трудно выговорить… Просто — Дуль-си! Теперь твою принцессу зовут Дульси! Кроме того…

— Ты в карты играешь? — перебил его Максим, глядя в сторону моря. Шторм уходил. Без вмешательства шарлатанов и магов — уходил в сторону Ялты.

— Конечно, — удивился Магг. — Это моя профессия, — он запнулся, поправился: — точнее, хобби, увлечение.

— Так вот, — заявил Максим, вставая с мокрого топчана. — Мне этот театр надоел, перебор. Загрузил ты меня, понял! Буди девушку — и погнали.

Магг преградил ему путь. Он стал необыкновенно серьезным, хотя, если бы кто-нибудь вгляделся в его глаза, то непременно заметил бы в их глубине лукавинку.

— Послушай, Ки-ихот, не торопись. Ты не знаешь самого главного. Ты спас принцессу от верной смерти…

— Да не я, а физкультурник! — раздраженно воскликнул Максим.

— Неважно. Ты вынес ее тело на берег. Значит, ты и спас! Так вот. По законам нашего мира тот, кому наследная особа обязана жизнью, становится Первым Претендентом на ее руку и сердце. Отныне ты должен везде и повсюду сопровождать и охранять Её Высочество. А если пройдешь Три Испытания, то станешь мужем Дульси.

Максим по-хозяйски глянул в сторону принцессы. Вообще-то, ее следовало бы переодеть — еще простудится. Но это детали… Если слова Магга не полная чушь, то стоит задуматься. Жениться на иностранке? А что? Какая-никакая, а принцесса. Правда, судя по всему, королевство несерьезное, карликовое, но и по магазинам за куском колбасы Дульси явно не бегает. В словах Магга, конечно, много неясного: как это «везде и повсюду сопровождать и охранять», что за три испытания и на хрена они мне нужны? Это что, например, — на муравейнике голой задницей ночь просидеть? А невесте тогда что останется? Нет, туфтой, ребята, пахнет. Какие-то полуафриканские, полусредневековые обычаи и правила, мумбу-юмбу плюс Сервантес. Да и своих проблем у него навалом. После института, пока другие капитал сколачивали, год в армии угробил, отец с матерью, обустройство квартиры, планы, обязательства перед первыми партнерами…

— Заманчиво, старик, — сказал он холодно Маггу.

— Но уж больно ты круто берешь. Во-первых, я никакой не рыцарь, тем более — благородный. Во-вторых, терпеть ненавижу слово «должен». Никому и ничего я не должен, а уж тебе и твоей Дульси подавно. И, в-третьих, что самое главное. Что ж это за собачье сватовство? Я жениться пока не собираюсь. А если и женюсь когда-нибудь, то только по любви. Мне бизнес и расчет в других делах нужны, а в этом — уволь!

Магг побледнел и так же холодно парировал:

— Её Высочество не любить невозможно.

— Это твои проблемы, парень, — устало ответил Максим и шагнул к принцессе, чтобы снять куртку и как-то закончить сей балаган.

— Нет, трус, ты не уйдешь! — воскликнул двойник вождя мирового марксизма. Он весь подобрался, даже волосы и борода, казалось, распушились еще больше.

— Я, Магг Белый, проклинаю твою трусливую сущность, твои рационализм осторожность, нерешительность и апатию, расчет и вожделение, корысть и душевную глухоту… Я проклинаю все твои качества, которые делают тебя ничтожеством!

— Прямо как в докладе покойного Суслова, — ухмыльнулся Максим. — Пока общие слова. Что на деле?

На деле Магг вдруг выхватил из одежды маленький сверкающий жезл, больно ткнул им в лоб Максима, и тот вдруг с ужасом понял, что никакого театра не было, что этот странный человек в самом деле маг, потому что от него вмиг отлетели суетные мысли, а на их место пришел незнакомый страшный холод. Холод медленной волной прокатился от головы до ног, и Максим упал на камни пляжа. Боли не было. Была странная эйфория, будто душу его вдруг пинком выгнали из тела, она рядом, все понимает и ощущает, но к телу, его молодому и любимому телу, сейчас не имеет никакого отношения.

Двойник вождя мирового марксизма наклонился над ним, еще раз не без удовольствия ткнул жезлом в лоб, и заключил свое проклятие:

— Более того! Я забираю твою сущность себе, а взамен, как избраннику Её Высочества Дульси, отдаю свою. Я отдаю тебе свои ум, честь и совесть (парализованный Максим мог бы поклясться, что эти слова тоже из речей Суслова), свою отвагу и решительность, наконец, свое благородство высокорожденного. Вставай, благородный рыцарь, и будь им!

Холод отпустил. Максим завозил по камням руками, подогнул одно колено, пытаясь встать, и тут раздался тихий чистый голос, от которого захотелось снова упасть:

— Что со мной? И что здесь происходит?

Магг сразу же утратил свою величественность, метнулся к принцессе. А Максим, преодолевая тошноту и головокружение, привстал, бездумно глядя в сторону штормового моря.

«А что со мной? — мысленно повторил он вопрос принцессы. — И что все это значит?»

— Ваше Высочество, — подобострастно докладывал Магг. — Вы были в плену у смерти. Этот доблестный рыцарь Ки-ихот спас Вас. Отныне Вы — дама его сердца и Ваше новое имя — Дульси.

— Но я ничего не помню, — жалобно сказала принцесса, и Максим, преодолевая страшную слабость, поднялся, будто услышал голос судьбы.

Его пошатывало, и Магг, с готовностью вышколенного слуги, подхватил его под руку.

«Боже мой, эта прекрасная кукла ожила»!

Дульси, тоже еще слабая, привстала на своем лежаке.

— Вы выпали из седла, — начал, было, Магг, но тут же, чего-то испугавшись, поправился: — Нет-нет, Ваше Высочество! Вы чуть раньше, чем следовало, сошли с коня и очутились в штормовом море.

— Я не ослышался?

Максиму показалось, что мерзкий мужик, очень похожий на Магга, только не седой, а весь огненно-рыжий, появился буквально из-под земли.

— Неужели принцесса так спешила, удирая от меня, что выпала из седла?

— Никто не смеет утверждать подобного! — испуганно вскричал Магг. — Тому свидетели высокие звезды и этот благородный рыцарь Ки-ихот.

— Как вам не стыдно, Мудлак?! — гневно сказала принцесса, вставая с лежака и поправляя мокрые волосы.

— Вы преследуете меня, а теперь еще вздумали шантажировать.

— Да уж, — в голосе рыжего звучала неприкрытая угроза. — Ваш статус теперь определит Суд высокородных.

Он повернулся к Маггу и, делая вид, что в упор не замечает Максима, спросил:

— О каком таком рыцаре ты только что толковал?

— Он перед вами, сударь. Благородный Ки-ихот спас жизнь Её Высочества и отныне по законам нашего мира он Первый Претендент на ее руку и сердце.

— Что за глупости?! — буквально прошипел Мудлак, прожигая Максима ненавистным взглядом. — Чтобы этот невысокородный туземец претендовал на…

— Не смейте называть старое имя принцессы! — вскричал Магг. — Теперь ее зовут Дульси.

Максим нахмурился. Уже второй ублюдок называет его туземцем. Нехорошо.

— Полегче, золотушный, — сказал он рыжему наглецу. — А то я, неровен час, закопаю тебя на этом пляже. В разговор вступила Дульси.

— Непревзойденный Мудлак не может не знать, что претендентом на мою руку и сердце может быть не только высокородный, но и любой благородный рыцарь. В благородстве идальго Ки-ихота я убедилась лично.

— Этот сопляк — рыцарь?! — расхохотался Мудлак.

— Да он…

Рыжий не успел закончить фразу.

Максим шагнул вперед и с разворота влепил ему ногой хорошенький урамоваши. Мудлак с воплем уткнулся головой в песок, перемешанный с крупной галькой.

Браво, идальго! — зааплодировала принцесса. — С каждой секундой вы мне нравитесь все больше.

Мудлак, рассыпая проклятия на незнакомом Максиму языке, поднялся, стал отряхивать свой очевидно дорогой золотистый плащ. Он буквально кипел от ярости.

Если вы, Дульси, объявили этого… — на всякий случай Мудлак не стал уточнять, — Первым Претендентом, то я объявляю его своим Первым Врагом.

— Ваше право, дядя, — спокойно парировала принцесса и добавила: — Мне пора переодеться и принять горячую ванну.

— Вы такая неблагодарная, Ваше Высочество, — заныл вдруг Мудлак. — Я ищу вас двенадцать лун, сбился с ног, только что потратил последнее Семя… А вы здесь, полуголая, любезничаете…

— Меня не интересует ваше семя, — резко сказала Дульси, вовсе и не думая поправлять разорванную одежду.

Чувствуя, что принцесса сейчас примет какое-то решение, Магг поспешно выступил вперед, поклонился.

— Раз вас, Ваше Высочество, отныне будет сопровождать благородный Ки-ихот, — елейно начал он, — то не позволите ли вы мне откланяться и вернуться домой?

— Не позволю, — кратко ответила Дульси.

— Но у меня только двухместный конь, а вашего я что-то не вижу, — со злорадством в голосе заявил Мудлак.

— Ваше Высочество, я старый и больной. Какой вам от меня прок? — заныл Магг. — Я бы лучше, до вашего возвращения, присмотрел дома за дворцом и свободными подданными.

Не обращая на него внимания, Дульси подошла к Максиму. Так близко, что чуть ли не прикоснулась к нему грудью, подняла лучистый взгляд.

— Достойный и прекрасный рыцарь, Ки-ихот — начала она. — Благодарность моя заключена во мне и тебе позволено в любой момент востребовать ее.

Фраза была то ли мудреная, то ли лукавая и двусмысленная — Максим предпочел бы второе.

— Через пять лун я жду тебя в своем местном замке. Ты приглашен на Королевский обед в честь нового Первого Претендента, то есть, в твою честь. Магг, который отныне и твой слуга, покажет дорогу в мою резиденцию. Помни, что ты званный и желанный Ки-ихот.

Она поднялась на цыпочки, поцеловала Максима в губы и тут же, заложив два пальца в рот, лихо по-мальчишески свистнула.

— Из-за кустов, что росли на краю пляжа, своим ходом вырулил небольшой обтекаемый экипаж, похожий одновременно и на мотоцикл, и на скутер. Его рулевое управление и приборный щиток были стилизовано оформлены в виде лошадиной головы.

«Как же он движется по песку? — удивился Максим. — На воздушной подушке, что ли?»

Принцесса вскочила в седло, Мудлак скромно примостился сзади.

_ Я жду тебя, Ки-ихот! — воскликнула Дульси, прощально помахала рукой, и их скутер бесшумно врезался в пену прибоя, заскользил, набирая скорость, среди все еще довольно свирепых волн и буквально через несколько секунд исчез в их сумятице.

На берегу остался растерянный Максим и очень мрачный Магг, которому явно не понравилось, как распорядилась его судьбой принцесса.

Максим закурил, оценивающе посмотрел на двойника вождя мирового марксизма, высочайшим повелением определенного ему слугой.

— Что же мне делать вообще и с тобой в частности? — задумчиво сказал он. Вопросов тьма, а ответ один: пора обедать… Ладно, пошли ко мне в гости.

 

Глава 2

Выпили по второй. И опять Магг, как и в первый раз, вздрогнул всем телом, быстро запил водку, а затем с выражением изумления и блаженства на лице на несколько секунд откинул голову назад.

— Теперь я понимаю, почему говорят «вздрогнем», — засмеялся Максим. — Ты что — алкаш?

— Не понимаю, — ответил Магг, все еще балдея от выпитого.

— Ну, запойный, алкоголик — что тут понимать.

— Нет-нет, — возразил Магг, рассматривая закуску.

— Очень экзотичный напиток. Очень крепкий и приятный. Я знакомлюсь.

— Ну что ж. Давай и мы познакомимся. Имя не спрашиваю: Маг так Маг — Максим даже не заметил, что потерял одну букву. — Все понятно — профессиональная кличка. А вот откуда вы, из какой страны — объясни пожалуйста.

— Из СНГ, — не моргнув глазом, ответил Магг и выбрал из закуски самое приличное — поддел вилкой толстую шпротину.

— Интересно, где это в нашем СНГ водятся принцессы и маги? В Азии где-нибудь? — удивился Максим.

— Не в вашем, а в нашем, — кротко пояснил Маг.

— СНГ — это Союз Независимых Галактик. Теперь пришла очередь вздрогнуть Максиму.

— Не смешно, — сказал он и поспешно закурил. Для одного дня всяких нелепостей и розыгрышей многовато.

— Зачем бы я без надобности врал, — с обескураживающей логикой заявил Магг. Он уже распробовал колбасу и помидоры и теперь явно приценивался к копченому салу. — Союз объединяет сто сорок семь цивилизаций. Наша древнейшая, поэтому Король Норманы возглавляет Союз. В принципе все галактики и планеты свободны, независимы и так далее, но чисто формально их обитатели подданные Короля. Свободные подданные… Беда только в том, что весной Король исчез при очень странных обстоятельствах. То ли убит, то ли томится в какой-нибудь темнице, а их на планетах обжитого нами космоса предостаточно. Если в течение года он не объявится, принцесса по законам нашего мира должна будет выйти замуж, а ее муж станет правителем СНГ… Давай еще вздрогнем, благородный Ки-ихот. — Давай, — согласился Максим. — Если из того, что ты говоришь, хоть половина — правда, то без бутылки нам никак не обойтись. Хотя, скажу честно, все это пока смахивает на зарубежнуко фантастику — в дрянном переводе и с опечатками.

Он достал из шкафа еще одну «гайдамацкую», которую купил в Ялте, предварительно выгодно поменяв рубли на обесцененные купоны. Затем открыл банку китайской свинины. Свинина на самом деле оказалась морской капустой с вкраплениями чего-то непонятного — обман явный, но есть можно.

— Получается, что я как Первый Претендент могу по идее стать Королем вашего СНГ? — засмеялся Максим, анализируя ту чепуху, которую нагородил ему Магг.

Двойник вождя мирового марксизма разгладил свою белую бороду, вздрогнул и мечтательно закатил глаза к потолку.

— Разумеется, благородный Ки-ихот. Если мы благополучно доберемся до замка принцессы, если не объявится ее отец, если ты с честью выдержишь испытания, если…

— Заело тебя на этом «если», — перебил Магга Максим.

— Скажи лучше, что за испытания? И где находится замок принцессы? Если где-нибудь в джунглях Бразилии, то я туда, пардон, выберусь не скоро.

— Испытаний три: на доблесть (ты его, считай, уже выдержал), на ум, а главное, конечно, — испытание любовью.

— Это что: серенады петь под балконом Дульси? Да ты закусывай, приятель, не стесняйся. В столовую уже поздно идти, так что рубай.

— Почему серенады? — удивился Магг — Претендент должен доказать… показать… — Магг говорил с легким акцентом, но правильно и свободно. Запнулся вот впервые. — Показать свою мужскую потенцию. Очень важно, чтобы твои сперматозоиды оказались жизнеспособными и активными. Чтобы их хватило и на испытание, и на продолжение высокого рода.

— Ну, потенция у меня зверская, — засмеялся Максим._ За что мы сейчас и выпьем.

— А ты ничего мужик, — заключил он, когда Маг лихо «вздрогнул» и даже не стал запивать пепси-колой. — По-нашему шпаришь, будто всю жизнь здесь прожил. И выпить не дурак… Может, ты меня разыгрываешь, борода? Может, ты из этих фантастов?

— Ага, — подыграл Магг, налегая на китайскую фальшивку. — И не было сегодня ни Дульси, ни Мудлака. И меня тоже нет. Кстати, замок принцессы вовсе не в Бразилии, а здесь, в Крыму. Только далеко отсюда — на другом конце полуострова.

Максим закурил, обнял Магга за плечи и повел на лоджию — показать, как хорошо он устроился в пансионате.

Шторм к вечеру угомонился — будто и не было, ветер растолкал эшелоны туч на запасные пути, и кое-где открылось чистое сентябрьское небо. Внизу, на склоне, клубился свежевымытой зеленью парк, а от их корпуса спускалась к морю кипарисная аллея. Только море все еще не могло остыть после сражения с берегом: желто-бурое, растрепанное, оно поигрывало желваками волн и шумно жаловалось неведомо кому на коварство земли и непостоянство подстрекателя-ветра.

В порыве пьяного откровения Максим описал Маггу всю свою недолгую жизнь. У родителей он — один. Жили раньше в Днепропетровске. Отец с матерью всегда хотели перебраться в Крым, но почему-то вышло так, что переехали в Москву. А там все сикось-накось пошло. Когда он был в десятом классе, родители развелись, отец получил однокомнатную квартиру. Долго скрывали развод от дедушки и бабушки, которые остались в Днепре, — чтобы не травмировать старичков. Он жил все это время с матерью, учился в институте торговли. К отцу приезжал в гости. Они, по-своему, оба хорошие люди, но дико разные, и он, конечно, любит и жалеет обоих. Недавно мама вышла замуж второй раз, и ему, Максиму, досталась однокомнатная квартира отчима Юры. Он парень ничего, автослесарь, как говорится, полезный для жизни, но с отцом ровнять его как-то не хочется… Вот, в принципе, и все. Еще Максим добавил, что неплохо водит машину, три года в школе занимался каратэ, а теперь, после института и армии, намеревается заняться бизнесом.

Магг, пригревшись после «вздрагивания» в кресле-плетенке, казалось, вовсе не слушал новоиспеченного рыцаря. Однако, когда Максим вынес на лоджию бутылку сухаря, чтоб, по выражению отца, заполировать, тут же ожил и спросил:

— Когда ты Мудлака в землю вбил — это каратэ?

— Элементарный приём, — отмахнулся Максим, хотя отрабатывал он этот удар, помнится, почти полгода.

Он задумался над ситуацией. Послезавтра приедет Ируля. Значит, пока этот «слуга» может пожить в его номере. Потом? Потом можна поймать тачку и сгонять к замку принцессы. Если, конечно, он вообще существует в природе. Ируля будет выступать — это факт, но он ей рога пообломает. Надоело! Каждая бикса, стоит только с ней классно трахнуться, считает тебя чуть ли не женихом. Вот привезет шмотки, сбагрит их на толкучке, и гуд бай, моя гёрла.

— Значит так, приятель, — заявил Максим, довольный, что все пока вяжется, и поэтому преисполненный благородством и великодушием. — Оставайся пока у меня, а там что-нибудь придумаем. Будешь спать на свободной кровати — все уже оплачено.

Магг вдруг вздрогнул безо всякой водки.

— Нет-нет, господин, — живо возразил он. — Магг будет спать где-нибудь в укромном месте: в парке, в горах, на берегу моря. Где угодно, но только не здесь.

— Не понял, — опешил Максим. — Что еще за фокусы? Или по законам вашего мира слуга не может спать в одном помещении с господином? Так у нас демократия.

— Нет, благородный Ки-ихот. Ты не выслушал все мои «если». Дело в том, что ты останешься Первым Претендентом, если доживешь до завтрашнего утра. Впрочем, это тоже ни о чем еще не говорит. На всем пути к замку Дульси нас могут в любой момент «спрятать» до весны, или, вероятнее, прикончить. Мне такая перспектива очень не нравится.

Максим встал, возмущенно уставился на Магга.

— Ты, наверное, нажрался, приятель. Как понимать твои очередные бредни?

— Ты, забыл о Мудлаке, мой господин. Он объявил тебя Первым Врагом, а двоюродный дядя Ее Высочества очень коварный и опасный тип. К тому же, он из-за тебя из Второго Претендента стал Третьим, а это сводит его шансы к нулю.

— Он тоже Претендент? — удивился Максим. — Этот старый мудак?

— Мудлак, — поправил его Магг, который все-таки еще не успел разобраться в тонкостях русской лексики. — Чему ты удивляешься, благородный Ки-ихот? И у вас, на Земле, на каждый трон всегда претендовала куча родственников. За рукой и сердцем принцессы реальная власть над миром, а это десятки галактик и шаровых скоплений, в зону влияния которых входит половина метагалактики.

— С ума сойти, — пробормотал Максим, лихорадочно обдумывая сказанное двойником вождя мирового марксизма. Похоже, что Маг не врет. Этот рыжий мудак в самом деле объявил его на берегу Первым Врагом.

— Ну, и что он мне сделает? Он же отправился в замок вместе с Дульси.

— Сам он никогда ничего не делает, — кротко пояснил Магг. — Но он шеф службы безопасности Норманы, и всюду имеет своих людей. Во всех обитаемых мирах, так или иначе причастных к СНГ. Правда, у Ее Высочества есть своя служба безопасности, нечто вроде вашего Интерпола.

— А при чем здесь Земля? — возмутился Максим. — Мы, насколько я знаю, вообще ни в какие грёбаные галактические союзы не входили. У нас в своём СНГ дай бог выжить.

Магг пожал плечами.

— Вполне резонно. Земля пока не входит в СНГ. Она не имеет более-менее централизованного управления, а ваша Организация Объединенных Наций — это детская игра. Мы присутствуем на вашей планете давно, но инкогнито. На нас работают сотни, тысячи людей. Правда, даже самые высокопоставленные из них понятия не имеют, что служат инопланетянам. Они считают, что работают на некую могучую международную мафию. Впрочем, это недалеко от истины. Большего мафиози, например, чем Мудлак, я не знаю.

Магг подошел к краю лоджии, посмотрел на парк и заключил:

— Нас может подстрелить снайпер вон с того высокого платана. Это раз. Во-вторых, ночью чрез двери или лоджию в номер может забраться боевик из Ялты и перерезать нам спящим горла. Могут постучать, сказать, что проверка документов, а когда ты откроешь, какой-нибудь майор выстрелит в тебя в упор из бесшумного пистолета и доложит по рации о выполнении задания… Повторяю: у Мудлака везде есть свои люди и повинуются они беспрекословно. Могу перечислить еще десять вариантов нашей сегодняшней кончины. Продолжить?

Максим закружил по лоджии, чуть не опрокинув круглый легкий столик с вином. Потом шагнул к Маггу, — с силой притянул за одежду к себе, спросил с угрозой, глядя прямо в глаза:

— А ты не врешь, борода?! Может, ты в сговоре с этим рыжим мудаком? Может, ты тоже служишь его мафии? Вот и решили: пугнем мальчика — он и наложит в штаны. А?

— Я слуга Ее Высочества и твой тоже, что меня, честно говоря, не очень радует, — с достоинством ответил двойник вождя мирового марксизма. — Если убьют одного тебя, то на меня падет гнев Дульси, а он бывает не менее страшен, чем гнев Мудлака. Если нас укокошат обоих, — опять же плохо. Этот прискорбный факт разобьет сердца моих детей и жен. Мне жаль их.

— И много у тебя детей? — машинально поинтересовался Максим.

— О! — просиял Магг. — Это мое главное богатство. Их ровно сто сорок семь, по числу населенных миров нашего Союза. Я много путешествовал, сопровождая Короля, а затем Ее Высочество. Наконец, я просто люблю детей.

— Силен ты, старик, — улыбнулся Максим, хоть на душе скребли кошки. — Не знаю почему, но я тебе верю. И мне вовсе не нравятся нарисованные тобой перспективы. Тебе не кажется, что я вляпался в дерьмовое дельце? Причем, заметь, не без твоей помощи.

Он зашел в номер, вынес на лоджию недопитую бутылку «гайдамацкой» и тарелку с закуской.

— Снайпер, говоришь… — Максим задумчиво налил себе полстакана, выпил, но закусывать не стал. Магг храбро повторил его подвиг, но переоценил свои силы и, два или три раза мучительно вздрогнув, припал к бутылке с пепси-колой.

— Что еще спрошу, — Максим по-прежнему сурово смотрел на двойника вождя мирового марксизма. — Объясни: зачем Дульси оставила тебя мне слугой? Какой от тебя прок? Если ты в самом деле маг, — защити нас. Как там в книжках: нарисуй магический круг, сотвори пару заклятий, заговори нас от пули и других неприятностей. Магг покраснел — то ли от гнева, то ли от смущения.

— Но ведь я проклял тебя! Я передал тебе свою сущность. Теперь все решения проблем — за тобой, благородный Ки-ихот.

— Ну и где твоя сущность, где твои магические способности? — рассвирепел Максим. — Я ничего такого не чувствую. Каким был, таким и остался.

— Мой господин, — виновато молвил Магг. — Доблести и ума тебе предостаточно и без моего проклятия. Что касается способностей к чародейству и волшебству, то материя эта очень тонкая и таинственная. Не каждый, далеко не каждый, готов ее воспринять. Я ее тебя отдал, ты не взял — в чем вина твоего слуги?

— Черт бы тебя побрал, словоблуд!

Максивл сел в кресло, прикрыл глаза. Через минуту он встал, посмотрел на часы и приказал Маггу все тем же суровым тоном:

— Будем сматываться! До закрытия канатной дороги еще часа полтора. А там нас никакая собака не найдет. Я сейчас спущусь к дежурной, а ты быстренько спакуй мои вещи. Еду — в отдельный кулек. И обязательно набери воды, понял?!

Он набросал записку Ируле:

«Непредвиденные обстоятельства. Товар здесь не оставляй. Встретимся в 16.00 на нашем месте».

Затем Максим спустился на первый этаж, вызвал Машеньку из-за стойки.

— Слушай, Маш, — доверительно заговорил он, незаметно завладев её рукой и поглаживая пальцы девушки.

— Все наши договоренности остаются в силе. Но мне надо срочно отсюда слинять. Похоже, ваши ребята собираются устроить мне разборку, а я хочу сохранить свой организм для тебя и для великих дел. Первая просьба. Посмотри утром мой номер, — что там к чему, а я тебе часов в десять звякну. И второе. Послезавтра приедет мой человек с товаром, так ты незаметно передай ей эту записку. Лады?

— Жаль, — Машенька опустила взгляд, и он упал в потаенные глубины ее легкого халатика. — Это все всерьез?

— Посмотрим, — как можно безпечнее ответил Максим.

— Руки у них короткие, чтобы меня достать.

Он вернулся в номер, тщательно закрыл дверь на лоджию. Затем приказал Маггу затусовать в большую синюю сумку пару одеял. Минут через двадцать они уже были на посадочной станции, а еще через пять — в вагончике.

Наш космический корабль отправляется в полет! — бодренько загнусавил то ли гид, то ли сопровождающий, и вагончик тихо поплыл над просекой, оставляя внизу деревья и россыпи камней.

До пересадочной станции — площадки среди леса, — ничего интересного не было. Но когда трос ушел чуть ли не в небо, когда внизу открылась и стала углубляться пропасть, а рядом грозно затопорщился выступами отвесный скальный склон, — на душе стало неуютно. Сопровождающий забыл о своем космическом сценарии и стал расписывать запас прочности троса, оригинальность конструкции канатной дороги и систему страховки. Вагончик слегка раскачивало, и Максим увидел в глазах двойника вождя мирового марксизма плохо скрываемый страх. Наконец показалась станция, вагончик в последний раз дернуло, и сопровождающий стал открывать замок двери. Притихшие было люди зашумели, послышались шутки и смех. Все гурьбой двинулись к двери, будто их впереди ожидали невиданные впечатления и развлечения.

На яйле на самом деле царили предвечерний покой и умиротворение. Кое-кто пил молоко, якобы целебное, о чем свидетельствовала дикая цена, но трезвый ум Максима (куда и подевалась вдруг эйфория от «гайдамацкой») оценил сей напиток как гастрономовскую туфту, а вот на шашлыках споткнулся. Людей в их вагончике приехало мало. Две трети из них колченогая гидша потащила по тропинке к ледяной пещере Уч-Кос, по-простонародному, Трехглазке, кто-то из народа остался, но тут же разбрелся в разные стороны, а несколько ценителей жизни пристроились к мангалу, возле которого хозяйничало трое южных ребят. Судя по количеству уже жарящихся шашлыков и наполовину заполненной кастрюле с замаринованным мясом, бизнес их шел явно хреново.

Максим взял шесть порций — по четыре кусочка мяса каждая, набрал побольше хлеба. Почувствовал неизбежное уважение к серьезному клиенту, сказал чумазому черноволосому парнишке:

— Слушай, шеф. Сделай мне в кулек порций двадцать. Сырого. И лучка добавь — у нас тут гулянка намечается.

Рассчитываясь, он не доплатил ровно четверть суммы. Южные ребята и не пикнули, и Максим не без удовольствия подумал, что свободный рынок, что ни говори, имеет свои плюсы. Пусть маленькие, но имеет.

— Красиво здесь у вас, — признал полупротрезвевшии Магг. Он смирно сидел у края пологого обрыва, где его оставил Максим, и рассматривал окоем. Там, как в крутом американском фильме, который редко обходится без потрясающего пейзажа, уходила вниз могучая долина, скорее распадок, но вся в лесном безумстве, а дальше сладкая сердцу крымская земля вновь дыбилась, вновь произрастала жизнью и скалами, вспыхивала вечерним багрянцем, полнилась тенями, скрытным движением, но прежде всего — ощущением отделенности. Все это там, почти рядом, — а здесь остров, земля покоя и смирения души, безопасное место.

Максим разложил шашлыки на салфетках, достал остаток «гайдамацкой»:

— Отдыхай, борода, — благодушно сказал он Маггу, — Мне на ваши игры наплевать, но ты еще раз посмотри на все, что под нами, — и запомни: я эту землю ни на какие ваши грёбаные галактики не променяю. Нет за вами души и размаха. И вообще — ни хрена нет. Этикетом себя обставили, сперматозоиды считаете, а по сути дерьмо дерьмом. Хуже нас, хоть и галактические.

Максим не знал, откуда пришли к нему эти слова, но говорил их искренне, каким-то седьмым или десятым чувством осознавая, что он прав.

Marry шашлыки понравились.

— Не вздумай шампуры относить, — предупредил его Максим. — Они нам завтра понадобятся.

Его внимание вдруг привлек смуглый паренек в драных джинсах и выгоревшей джинсовой рубашке, который околачивался возле станции. В руке он держал замысловатую бутылку из дымчатого стекла, причем с ручкой.

«Уж не из мафии Мудлака? — тревожно подумал Максим. — Явно следит за нами… Если он один, то я, конечно, отключу его элементарно. А если не один?»

Он поделился своими сомнениями с Маггом. Двойник вождя мирового марксизма сказал, что тоже заметил странное поведение паренька, но, как он выразился, его чувство опасности, которому он доверяет, пока молчит, а значит можно еще раз «вздрогнуть» и доесть шашлыки.

— В конце-концов ты — рыцарь, благородный Ки-ихот. Ты защитишь и себя, и своего слугу.

— Проку от тебя, слуга непрошенный, — засмеялся Максим. — Правда, жрешь и пьешь ты здорово — за троих.

Экскурсанты вернулись из ледяной пещеры, и по радио объявили, что станция закрывается — вниз идет последний вагончик.

— Вот теперь и мы отправимся на экскурсию, — сказал Максим. — Возле пещеры масса укромных уголков. Там и заночуем.

Они захватили сумки с вещами и едой, двинулись по каменистой тропе к Трехглазке. Уже отойдя метров триста, Максим оглянулся. Джинсовый паренек стоял возле здания станции и смотрел им вслед.

— Ох, не нравится мне все это, — проворчал Максим и злорадно добавил: Будешь, борода, всю ночь дежурить, понял?! И попробуй мне только глаза сомкнуть.

— Как скажешь, господин, — согласился Магг. — Я хоть на звезды посмотрю, детей там своих мысленно поищу.

— Вот-вот. И про жен не забудь.

Они побродили вокруг Уч-Кос, позаглядывали во все три входа. Центральный перекрывала решетка, которую то ли не запирали, то ли сегодня забыли замкнуть.

— Не хочешь спуститься? — спросил Максим у Магга.

— Правда, там кроме льда ничего интересного нет. Я здесь был прошлым летом.

— Нет-нет, — поспешно отказался двойник вождя мирового марксизма. Терпеть не могу всяческие подземелья. Да и темнеет уже.

Они нашли у скал крохотную полянку, защищенную со всех сторон кустарником. Трава здесь выгорела от солнца, и на Максима повеяло забытым запахом сеновала — он то и спал на нем раз, з глубоком детстве. Достали одеяла, Максим простелил под себя куртку, одну из сумок приспособил под подушку.

К ночи похолодало, но от земли шло приятное тепло, над головой перемигивались звезды, и Максим впервые после приключения на берегу моря вспомнил Дульси. Смоляные волосы и по странному контрасту янтарные, точнее медовые глаза. Медовые уста. Гордый и одновременно нежный рисунок лица. Ничего не скажешь: наверное, так и должна выглядеть настоящая принцесса. В памяти вновь зазвучали ее прощальные слова: «Благодарность моя заключена во мне и тебе позволено в любой момент востребовать ее». А перед тем она, кажется, назвала его «прекрасным»… Что ж, Дульси! В отличие от блаженного идальго Дон Кихота, он через пять лун непременно воспользуется своим правом и востребует все, что можно востребовать от такой потрясающей женщины.

— Послушай, Маг, — спросил он, вглядываясь в небо, — А где находится ваша Нормана? Возле какой звезды? Магг сидел, привалившись спиной к скале, и кажется, перебирал четки.

— Это очень далеко, мой рыцарь, — тихо ответил он.

— Отсюда не видна ни Нормана, ни даже наша Звезда. Она находится от нас на расстоянии около пятисот световых лет… Посмотри на восток, Ки-ихот. Ниже, над горизонтом, на созвездие Тельца. Там наше звездное скопление, которое вы называете Плеядами. Вон блестит самая яркая — Альциона… А наша родина дальше. Очень далеко.

Максим не знал карты звездного неба и не нашел над горизонтом не только Плеяд, но и самого Тельца.

«Надо будет при случае разобраться, — сонно подумал он. — Ведь я родился в мае и по гороскопу это мое созвездие. И Дульси, получается, тоже. Ах, Дульси, Дульси…»

 

Глава 3

Проснулся Максим мгновенно: то ли от укола солнечного луча, то ли от чувства неосознанной опасности. Магг, подлый слуга и страж, сладко спал — все так же сидя, привалившись спиной к скале. А в десяти шагах от них сидел, по-восточному скрестив ноги, джинсовый паренек со своей идиотской бутылкой в руках и пристально смотрел на Максима.

Максим запустил руку под сумку-подушку, где еще с вечера на всякий случай положил нож. Одновременно зло пнул ногой спящего Магга и вскочил, готовый отразить нападение любого врага.

Джинсовый паренек тоже вскочил, испуганно попятился при виде ножа. Быстро очухавшийся ото сна Магг засуетился, схватил первый попавший под руку камень.

— Стой на месте! — крикнул Максим, приближаясь к пареньку и, предчувствуя бой, цепко прощупывал взглядом каждый ближайший куст и крупный камень. — Ну, так где твои дружки? Кому ты служишь, дешевка?

Паренек вдруг упал на колени, несколько раз истово поклонился Максиму:

— Не убивай меня, повелитель! Выслушай меня, великодушнейший Максим, а также доблестный рыцарь Ки-ихот, Первый Претендент на руку и сердце Ее Высочества принцессы Дульси, а уж потом казни меня, недостойного, или милуй!

Максим от такой возвышенной тирады опешил. Все эти рыцарские хохмы и имена мог знать любой агент Мудлака, но вот имя его, настоящее земное имя, не знал, не мог знать никто.

— Говори! Но прежде всего объясни, почему ты, подонок, шпионишь за нами?

— О, нет, повелитель! — паренек чуть не плакал. — Я охранял твой сон, чтобы поутру обратиться с просьбой.

— Короче! Как тебя зовут, кто ты и что тебе от меня надо?

— Меня зовут Тофик. Я неполноценный джинн, и мне нужен хозяин. Я хочу служить только тебе, несравненный Ки-ихот.

Максим еще раз осмотрелся по сторонам, спрятал нож.

— Ребята, — сказал он, обращаясь и к Тофику и к двойнику вождя мирового марксизма. — У меня от вас уже съезжает крыша… У меня уже есть слуга — лучше б он в Трехглазку провалился. Конкурс на замещение вакансий слуг я не объявлял… Какого хрена вы все ко мне цепляетесь?!

Вперед выступил Магг.

— Что значит «неполноценный джинн» и что ты в самом деле хочешь от моего хозяина? Откуда ты его знаешь?

— Ну, джинн есть джинн, неужели вы не знаете? — смущенно пробормотал паренек, бережно придерживая свою неразлучную бутыль. — Что значит «несовершенный»? Понимаете, я полукровка. Отец мой, известный в Азии Иблис или, как у нас говорят, аш-шайтан, зачал меня с обычной земной женщиной, очень красивой и доброй. Поэтому я получился неполноценным. Во-первых, не злой, а во-вторых, у меня не все получается из того, чем должен владеть любой нормальный джинн. Я проучился девять лет в частной школе джиннов, в Баку, и этой весной… — паренек не удержался и всхлипнул. — … Этой весной меня отчислили…

— Выгнали?! — уточнил Максим.

— Ты ответил на мой первый вопрос, — грозно вмешался Магг.

— Мне нужен хозяин, — паренек вдруг опустился на колени и заплакал. Каждому неполноценному джинну обязательно нужен хозяин. Мне позарез нужен благородный и мудрый хозяин, который закончит мое воспитание. Великодушнейший Максим, а также доблестный рыцарь Ки-ихот, Первый Претендент на руку и сердце Её Высочества принцессы Дульси, только ты из всех смертных можешь стать моим хозяином. Умоляю: будь моим повелителем!

— Перестань ломать комедию! — рявкнул Максим.

— Сейчас же встань и не называй меня этой абракадаброй. Или Максим, или Ки-ихот, если тебе нравится это дурацкое прозвище.

Тофик с готовностью вскочил, снова поклонился — сначала Максиму, потом Marry.

— И все-таки! — еще грознее возвысил голос Магг.

— Почему ты выбрал именно моего хозяина и откуда ты его знаешь?!

— Мне иногда приоткрывается книга времен, — пролепетал недоучка-джинн, утирая глаза и нос. — Немножко, чуть-чуть… Я был последние дни в таком отчаянии, что покончил бы с собой, если бы мог умереть раньше назначенного мне срока. Вчера я молился Аллаху и жаловался на свою несчастную судьбу. И тут мне приоткрылось будущее… Я увидел вас и узнал, что на Земле объявился доблестный и мудрый рыцарь, которому суждено изменить мир.

Магг хмыкнул: то ли насмешливо, то ли недоверчиво. А Максим присел на камень и задумался. Недоучка-джинн, конечно, польстил ему. Если это не треп, то в этой переделке помешать он не помешает. Может, даже пользу какую-нибудь принесет.

— Ну, и как быть, если я согласен? — спросил он.

— На работу тебя брать, что ли? По договору, например.

— Нет-нет, господин! — радостно вскричал Тофик и бережно положил свою замысловатую бутылку на землю.

— Я вернусь в свой дом, в сосуд, а ты произнеси всего-навсего несколько слов. Ты скажи: «Выходи, Тофик! Я дарую тебе свободу и волю свою», — и я твой слуга до Страшного суда. Твой, и детей твоих, и правнуков.

— Почему до Страшного суда? — удивился Максим.

— Это образ или условие сделки?

— Условие, — охотно пояснил Тофик. — Согласно Корану Иблис, мой отец, сначала был ангелом… Нет, он не враг Аллаха, как все его называют. Он, скорее, строптивец, бунтарь. Когда Аллах создал Адама и приказал всем ему поклоняться, мой отец взбунтовался. Он заявил: «Я — лучше его: ты создал меня из огня, а его создал из глины». За это отца изгнали с небес, а он в отместку поклялся повсюду совращать людей: «Я засяду против них на твоём прямом пути… Я украшу им то, что на земле, и собью их всех». Потом он пробрался в джанну это рай по-мусульмански — и совратил там Адама и Хавву… Словом, там много чего. Но, заметьте, великий Аллах не уничтожил моего отца. Его наказание, а значит, и детей его отложено до дня Страшного суда.

— Ну, ты нас заколебал своей биографией, — перебил его Максим. — Учти: я Страшного суда дожидаться не буду. Если ты сейчас же не заберешься в свою бутылку, я тебя спущу без веревки вон в то «око» Трехглазки. Причем вниз головой. Договорились?

— Сию секунду, благороднейший Ки-ихот! — радостно вскричал Тофик и попятился назад. Он молитвенно возвел руки, что-то прошептал, и в следующий миг на том месте, где он стоял, взметнулось быстрое бездымное пламя, свернулось в кокон и юркнуло в бутылку, Тофик исчез.

— Если это и фокус, то по первой категории, — ревниво проворчал Магг.

— Ни хрена себе! — восхитился Максим. — Похоже, парень не врет.

Он осторожно подошел к матово сверкавшей в траве посудине, потрогал ее. Стекло было абсолютно холодным, точнее, нормальным.

— Ну, давай теперь, выбирайся назад.

Ничего не произошло. Максим вспомнил фразу, которую втолковывал ему Тофик, на всякий случай отступил от бутылки на несколько шагов и громко произнес:

— Выходи, Тофик! Я дарую тебе свободу и волю свою.

Из сосуда дунуло огнем как из форсунки, и джинн-недоучка вновь предстал на поляне — живой и невредимый, улыбка — рот до ушей.

— Слушаю и повинуюсь, мой господин! Твой недостойный раб припадает…

— Молодец, — перебил его Максим. — Хоть ты и неполноценный, но все равно молодец. Впечатляет. Только давай сразу договоримся: обращайся ко мне без этой восточной экзотики. Особенно на людях… А теперь мы тебе первое испытание придумаем. Так… Или собери по кустам, или сотвори нам немного дровишек. Пора и на зуб что-нибудь бросить.

Тофик как бы задумался. Позже он объяснил Максиму и Маггу, что в такие мгновения он мысленным взором осматривает окрестности в поисках нужной вещи, все время расширяя крут поиска.

«Думал» он буквально несколько секунд, В следующий миг рядом с Максимом, чуть не отбив ему ногу, грохнулся на землю мангал южных ребят с канатной дороги.

— Хворост собирать долго, — объяснил Тофик. — Акт творения у меня не всегда получается, а это — рядом. Как раз то, что нужно.

— Ну и джинн, — расхохотался Максим. — Спер мангал и глазом не моргнул. Молоток! Тебе за это двойная порция. Давай шампуры, Маг.

Через полчаса они дружно уплетали горячее дымящееся мясо. Двойник вождя мирового марксизма сказал, что неплохо бы по такому поводу «вздрогнуть». У Максима в сумке было припрятано две бутылки коньяка. Одну он держал на приезд Ирули (он заметил, что коньяк дико стимулирует его любовные фантазии), а другую хотел вчера использовать для нахождения глубокого консенсуса с администратором Машенькой. Так что этот благородный напиток не для первых встречных мудаков. Тем более не для Магга, который сначала тыкал ему в лоб своим грёбаным жезлом и сыпал проклятия, а теперь, назначенный слугой, явно норовит перейти на полное довольствие хозяина. — Водки больше нет, — сказал Максим. — И денег тоже. У тебя, кстати, деньги есть? — спросил он у Магга, так как пролетарское происхождение джинсового недоучки-джинна не вызывало сомнений.

— При мне только одежда, — грустно ответил двойник вождя мирового марксизма. — Мы направлялись в замок Её Высочества и не собирались задерживаться на Земле.

— Да уж, — хмыкнул Максим. — Наплодить столько детей — какие тут могут быть деньги. Ты хоть им алименты платишь?

— Не понял? — Магг даже перестал жевать.

— Ну, содержишь своих детей? Кормишь там, одеваешь?

— У нас нет такого обычая, — ответил Магг и с гордостью пояснил: — Каждая женщина считает за большую честь родить ребенка от высокородного да еще придворного Ее Высочества.

— И от рыцаря — тоже честь? — заинтересовался Максим.

— Еще большая! Высокородных много, а рыцари — наперечет. Тем более, что высокородные не проходят Три Испытания. Среди них есть вообще бездетные.

После завтрака Максим объявил военный совет. Сначала он рассказал Тофику обо всем, что произошло за последние два дня. Затем, не вдаваясь в подробности, сказал, что им кровь из носа надо перекантоваться до полудня завтрашнего дня и в условленном месте встретить его компаньона с пенными вещами. После этого можно отправиться в гости к Дульси. Кроме того, ему надо срочно перезвонить дежурной пансионата… Тут ему пришла в голову на первый взгляд дикая мысль.

— Слушай, Тофик, — спросил Максим, — а ты не можешь подключиться к ялтинской телефонной сети?

— Элементарно, мой господин! Могу подключиться даже к правительственной связи, причем с дешифровкой.

— Ну, Форос мне пока без надобности. Набери-ка вот этот номер.

Джинн-недоучка вскочил, смешно открыл рот. Через несколько секунд из его рта послышались… сигналы телефонного вызова, что-то щелкнуло и голос Машеньки произнес:

— Але, пансионат «Лазурный» слушает.

— Куда, куда говорить? — почему-то шопотом спросил несколько шокированный Максим. Тофик показал на свое ухо.

— Привет, Машенька. Это Макс, из триста четырнадцатого. Ты не заглядывала в мой номер?

— Привет, — Машенька помедлила с ответом. — Заглядывала… Ты знаешь, у тебя в самом деле ночью кто-то был. Выбили, то есть, вырезали оконное стекло, аккуратненько так… В комнате ничего не тронули. Только матрас распороли, наверное, от злости. Ты молодец, что слинял. — Ах, Машенька, — мечтательно сказал Максим. — Я бы тебя расцеловал по телефону, но предпочитаю контактный способ.

— Я тоже, — засмеялась Машенька.

— С меня «Шанель» и вся практическая кама сутра. Я еще объявлюсь. До связи.

— И Максим ткнул Тофика в бок, показывая, что пора давать «отбой». Джинн отключил связь.

— Ты прав, борода, — сказал он Маггу. — Мудлак задействовал своих людей… Что же мы имеем теперь в активе? Неизвестно сколько хорошо подготовленных и вооруженных преследователей. Нашего мальчика Тофика, который хоть и недоучка, но кое-что может. Пока, увы, бесполезного слугу Ее Высочества и благородного рыцаря Ки-ихота… Чего не имеем? Крыши над головой, денег, еды, оружия… То есть, практически ничего… Веселенький расклад!

Магг обиженно засопел. В нем происходил какой-то мыслительный процесс, но происходил трудно и явно замедленно.

— Благородный Ки-ихот, — наконец разродился мыслью двойник вождя мирового марксизма, — Все не так отчаянно плохо, как ты представляешь. Не только у Мудлака, но и у нас везде есть свои люди…

— Ты хочешь сказать, что у Короля и Ее Высочества на Земле есть своя мафия? — опешил Максим.

— Это несколько упрощенно, но не противоречит истине, — напыщенно произнес Магг. — Я уже объяснял, что у Короля и Её Высочества — своя служба безопасности и, естественно, свои друзья на всех планетах СНГ.

— Так где же они, черт побери, твои друзья?! — взорвался Максим. — Мы тут как волки среди скал прячемся, а он нам то о звездах толкует, то о своих детях.

— Ближайший — в Ялте, — невозмутимо доложил Магг.

— Но это сексот четвертой категории. Возможности его весьма ограниченны, однако кое в чем он сможет помочь.

— Значит, так. Идам в Ялту. Но не по канатке, там нас могут поджидать, а по яйле до дороги. Поймаем там какую-нибудь тачку и спустимся.

Быстро собрались.

Солнце еще не поднялось высоко, и идти было легко. После ночи пахло мокрым известняком, чебрецом, другими травами, которые городской житель Максим различал только как живые и мертвые — кое-где травы за лето выгорели. Он предупредил попутчиков, что на Ай-Петри встречаются карстовые промоины-колодцы, и вскоре показал один из них: глубокий, с боковыми ответвлениями, в которых пряталась загадочная тьма.

Затем путешественников догнал легкий туман. Незаметно и очень быстро он сгустился, стал белым и быстрым: несся космами и огромными хлопьями, взметался гейзерами вверх и закручивался вокруг путников. Туман кипел. Сразу стало холодно и сыро.

— У нас, на Нормане, тоже такое бывает, — грустно заметил Магг, которого Максим наградил двумя самыми тяжелыми сумками. — Только у нас туман разноцветный, радужный. Очень красиво.

— Это не туман, а облако, — подал вдруг здравую мысль Тофик. — Низко летящее облако.

Джинн-недоучка оказался прав. Не прошло и десяти минут, как туман унесся, вновь заиграло солнце.

Через несколько часов они без всяких приключений добрались до спуска с яйлы, которая взыскательному Маггу показалась унылой каменистой пустошью, поросшей дрянной травой и чахлым кустарником.

Стали ждать попутную машину. Максим закурил. Тофик робко попросил у повелителя сигарету, а Магг заметил, что лучше пить сладкую водку, чем глотать вонючий дым.

Со стороны яйлы показался красный жигуленок.

Максим проголосовал, попросил подбросить к морпорту. Одутловатый неприятный старик, который сидел за рулем, не глядя на него буркнул:

— Пятьсот купонов. Если за рубли, довезу за четыреста.

— Да ты что, оборзел, — начал было Максим, но тут же передумал ссориться. — Подожди минутку, спрошу у друзей.

Подойдя к Маггу и Тофику, он негромко обратился к двойнику вождя мирового марксизма:

— Там такой жлоб попался — пол штуки дерет. Ты можешь, Маг (когда он выйдет открывать багажник, ткнуть его жезлом в лоб? Как меня на берегу моря.

— Запросто, — обрадовался Магг. — На это я еще способен.

Операция заняла буквально полминуты.

Когда сквалыга после укола волшебного жезла ти. х9 охнул и стал оседать, Максим с Тофиком подхватили его под руки, а Магг, грозно сверкнув очами, повелел:

— Отныне ты, грязь человеческая, будешь год возить всех пассажиров бесплатно! Нет, не год, — поправился он. — До конца дней своих, до последнего дыхания!

— Не круто ли? — усомнился Максим.

— Ему немного осталось, — сказал вдруг Тофик. — У него рак поджелудочной. Кроме того, он вор. Всю жизнь тащил все, что мог.

— Поехали, красавчик, — скомандовал Максим, закрывая багажник с вещами.

Через полчаса петляния по горному лесу они спустились, проскочив территорию Дома творчества писателей, по Манагарова вниз и остановились на Набережной. В целях конспирации Тофиком в качестве телефона решили не пользоваться, а послали его найти пятнадцатикопеечную монету. Он отсутствовал минут двадцать, вернулся обескураженный и доложил, что монеты не нашел.

— Десять рублей предлагал, а мне везде говорят «нет».

Магг снял трубку телефона-автомата, набрал номер и сказал Тофику, чтобы тот соединил его со станцией.

— Алло, это теплосеть? — спросил он. — Мне нужен Петр Маркович… На пенсии? Давно? Не подскажете домашний телефон — это его друг детства. Нет телефона? Тогда, может, адрес…

Минут через двадцать усталая троица стояла перед невысоким забором, за которым в глубине сада прятался дом.

Магг позвонил. Все вокруг было сонно и мертво, и Магг позвонил снова: раза три, зло и настойчиво.

Из глубины сада выплыл невысокий лысый человек, чем-то похожий на священника. Не открывая калитки, он обозрел незванных гостей, неприветливо спросил:

— Чего надо?

— Мне сказали, что вы продаете двухтомник «Мифы народов мира», — сказал Магг пароль, и Максим невольно улыбнулся: примитивная у СНГ служба безопасности; если учесть, что Петр Маркович половину жизни прослужил главным инженером городской теплосети, то уж лучше бы сварганить нечто на знакомую тему: «Над всей Ялтой безоблачное небо». Знай, мол, что трубы зимой не замерзнут.

Хозяин дома преобразился. Заулыбался, и не наигранно, а явно искренне, засуетился, открывая калитку.

— Проходите, гости дорогие, проходите… А я уж думал — позабыли друзья Петра Марковича… Хотя, — тут же испуганно поправился он, — заботу вашу и опеку чувствовал многократно. За что премного благодарен.

Они вошли в дом, где Петр Маркович так быстро познакомил их с хозяйкой, что никто толком не запомнил ее имя, отчество. Она тут же бросилась на кухню, которая при почти сельском убожестве поразила Максима двумя трехкамерными холодильниками.

Комната и спальня оказались под стать кухне: традиционная стенка «Кипарис», телевизор «Фотон», мышиного цвета палас, дешевая посуда в серванте…

— Таких гостей как вы, я встречаю в другой половине дома. Там у меня, Петр Маркович хитро улыбнулся, — вроде бы как мастерская. Правда, никто из соседей и друзей ее еще ни разу в жизни не видел.

Он тронул потайную ручку, и часть простенка бесшумно отъехала в сторону. Внутри оказалась просторная зала, убранство которой поразило даже видавшего виды по части обустройства жилья двойника вождя мирового марксизма.

— Гобелены и ковры ручной работы, — не без гордости комментировал Петр Маркович. — Изразцы на камине голландские, фарфор китайский. Вся видеотехника, естественно, японская. Здесь — бар и стойка, по американскому образцу.

Усталым гостям особенно понравились два огромных темновишневых дивана и такие же кресла у камина. В апартаментах оказался не только суперсовременный телефон с памятью и автоответчиком, но и радиотелефон. Хозяин показал ванную комнату с бассейном и выход во дворик, весь увитый виноградом и украшенный прихотливо посаженными цветами. В трехметровой высоты глухой стене из ракушечника была потайная дверь.

— Выходит в заброшенный сад, а дальше спуск к морю, — пояснил Петр Маркович. — Здесь у меня как на подводной лодке. Есть все на три года автономного плаванья.

Спохватившись, что он, наверное, слишком много говорит, хозяин по-военному подобрался и спросил, глядя на Магга:

— Вообще нам нужно переночевать, а завтра отправиться в Севастополь. Подготовь серьезную машину. Номера или Верховного Совета, или службы безопасности, документы — соответствующие. Чтобы на контрольно-пропускном пункте не возникло недоразумений. Что касается частностей, то их уточнит шеф.

Вышколенный за многолетнюю службу, Петр Маркович не выказал и тени удивления молодостью «шефа».

— Нужны оружие и деньги, — сказал Максим. — Что-нибудь легкое, скорострельное, пистолеты, несколько гранат.

— Деньги местные или валюта? — уточнил хозяин.

— Естественно валюта, — не без внутреннего вожделения небрежно ответил Максим.

Вернулись в дом, где хозяйка уже успела накрыть стол и зажечь в камине небольшой веселый огонь. Магг, не обнаружив в баре «гайдамацкой», опечалился. Максим утешил бестолкового слугу, сказав, что «смирновская» ничуть не хуже, кроме того, мол, свою прелесть имеют и «Наполеон», и вот этот джинн, и шотландское виски.

— Напитков у нас побольше, чем у тебя жен, и все они, как и твои жены, разные, — популярно объяснил он.

Пока хозяйка потчевала их немыслимыми для голодной страны деликатесами, Петр Маркович ушел в «черную» половину дома и притащил оттуда огромный, еще, наверное, довоенный чемодан. В нем оказался целый арсенал. Гости прервали застолье и Максим стал подбирать вооружение, достойное того, чтобы противостоять банде Мудлака. Marry и Тофику он вручил по «Макарову» (хоть тяжеловат, но надежен) и охотничьему ножу, себе взял то же самое плюс «узи» с запасом патронов и шесть «лимонок».

«Если Петр Маркович у них сексот четвертой категории, — с уважением подумал Максим, — то кто же у них ходит в первой и каковы их возможности».

— Вот деньги, — хозяин протянул Максиму плотную пачку стодолларовых купюр. — Здесь ровно десять тысяч. Если надо больше, я к вечеру принесу.

Максиму перехватило дыхание. Такой суммы он не то, что никогда не держал в руках, но и не видел. По совдеповской привычке он перевел десять тысяч «зелененьких» по рыночному курсу в рубли — и обалдел окончательно.

— Пока достаточно, — сказал он, стараясь не выдать свое состояние.

Магг и Тофик к деньгам отнеслись совершенно равнодушно, а вот оружием заинтересовались.

— Ножом я владею хорошо, а вот этой штуковиной, признаться, не пользовался, — сказал Магг.

— А я вообще ничем не владею, — признался джинн-недоучка.

— Если шеф не возражает, — сказал Петр Маркович, — то я могу дать дорогим гостям небольшой урок. Так сказать, элементарные навыки. К меня в подвале оборудован домашний тир.

Сраженный «домашним тиром», Максим конечно же благословил учебные стрельбы, а сам, оставшись один, сделал себе «дабл скатч» со льдом и лимоном, сел в кресло у камина и для начала пересчитал «зелененькие», которые прямо-таки жгли ему карман. Господи, мог ли он вчера, да еще и сегодня, час назад, предположить, что вот так, без трудов и забот, без хитроумных комбинаций и риска, вдруг, как в рождественской сказке, станет миллионером?! Впрочем, риск есть и, наверное, немалый. Если Мудлак претендует на руку и сердце принцессы, если он плетет интриги и строит козни, если на него работают сотни, а то и тысячи подонков и головорезов, то слово «риск» не самое удачное. Смертельная опасность, канат над бездной, трюк под куполом цирка без страховки — вот что есть теперь формула его жизни. И, если быть честным, то больше всего на свете ему сейчас хочется тихонечко встать, тихонечко выйти из этого двойного дома и рвануть в аэропорт. А там — или Москва или Воркута, или какое-нибудь Простоквашино в Тульской области. Залечь на дно, отсидеться, и дальше жить королем… Хотя, с другой стороны, страховка у него есть. Пока Магг и Тофик, и этот… сексот четвертой категории. А когда он доберется до Дульси, то все опасности и страхи вообще растают как дым. У нее власть, закон, своя служба безопасности. Он разоблачит подлого Мудлака и попросту уничтожит его. Ведь это смешно: жить «королем» в Простоквашино с двумя миллионами «деревянных» рублей, когда судьба ему первому среди людей дает шанс выйти на контакт со звездным братством разумных существ, и не просто выйти, а, быть может, даже возглавить его. Стать Королем Королей! Да и, честно говоря, его смутили и обнадежили двусмысленные слова Ее Высочества, ее красота, наконец, ее прощальный поцелуй. Непростой он был — это факт. И сладок! До чего же сладок, черт побери!

Максим позвонил матери на работу, сказал, что море прекрасное, кормят хреново, но после года армии вот так расслабиться — это все-таки блеск. Мать, как всегда, была в холерическом настрое: сообщила кучу практически ненужных ему новостей, задала десяток вопросов и столько же подарила советов, заявила, что приедет к нему на выходные, но тут же сообщила, что нет, не получится, потому что… Потом Максим позвонил отцу. Тот заканчивал роман. Пожаловался, что дело идет туго, рывками, но сам, тоже как всегда, говорил мало, больше слушал его, а если и вставлял фразу, то обязательно такую, которая продлила бы разговор. Максим знал: отец тоскет без него, тоскует за их вдруг так нелепо и безвозвратно развалившимся домом, даже за кошкой Алисой скучает. Он спасается от одиночества то за письменным столом, то в кутежах, то с какими-то женщинами, которые, как на зло, попадаются ему одинаково эмансипированные и занятые собой, работой, детьми и еще черт знает чем. «Понимаешь, — как-то признался отец, — ни одна из них ни разу даже из любопытства не заглянула в холодильник: а чем, мол, ты, старый хрен, живешь? Я для них как скорая сексуальная помощь. Забежит на два часа, женский спазм свой снимет, а потом за полмесяца и не позвонит ни разу. Устал я от них, братец». Заканчивая разговор, отец попросил:

— Береги себя, сынок. Ты ведь знаешь, что я на этом свете маюсь только из-за тебя.

— Я, папа, малость разбогател, — сказал Максим, чувствуя в горле какой-то комок. — Вот вернусь и куплю тебе настоящую пишущую машинку. «Оливетти», например, с памятью. Или, еще лучше, персональный компьютер.

— Ты же знаешь — я пишу от руки, — засмеялся отец.

— Подари мне лучше хорошую ручку и запас стержней. Или тонкий фломастер.

Вернувшись возбужденные, пахнущие порохом Магг и Тофик. Петр Маркович похвалил учеников, а о Магге вообще произнес похвальную речь: врожденные, мол, способности у человека, талант.

«Какой он, мать его неземную так, человек», — подумал Максим, и впервые ему со всей отчетливостью открылась некая гнусность поведения пришельцев из миров СНГ. В целом им Земля, видите ли, как равноправный партнер не подходит. А делишки свои темные, что одни, что другие, ворочают здесь как у себя дома. Мы же для них туземцы, быдло неумытое… Да и сами они… Свободные подданные! Бред собачий…

Магг вдруг предложил прогуляться по вечерней Ялте.

— Я здесь впервые, а Тофик вообще кроме своего Баку ничего в жизни не видел… Петр Маркович, присоединяйтесь.

— Никак нет, не могу, — по-военному ответил хозяин.

— Мне лишний раз светиться не с руки. Проще говоря, — запрещено. Ваше дело молодое — гуляйте.

Максиму идея двойника вождя мирового марксизма не понравилась, но и сидеть весь вечер в этом оазисе роскоши с провинциально-космическим мафиози тоже не хотелось.

— Ладно. Держаться всем вместе, быть внимательными. Оружие, пока к нему не привыкли, не берите.

Минут через двадцать они были у моря. От вчерашнего шторма остались только крутые галечные косогоры да кучи водорослей. А так — нежный, ласковый, солнечный зверь. Правда, после шторма немного зубастый — вода была прохладная.

Магг и Тофик плескались у берега, а Максим неторопливо плыл себе и плыл, пока впервые в жизни не оказался у буйка. В душе шевельнулся запоздалый страх, но Максим тут же прогнал его, уцепился за металлический бочонок, а минут через пять, отдохнув, все также спокойно поплыл к берегу.

Потом они гуляли по Набережной, непривычно пустой для Максима, который помнил ее в прежние приезды с родителями буквально забитой фланирующей толпой. Посмотрели в порту на корабли, зашли в бар, но Маггу шампанское явно не понравилось, и Максим, памятуя, что это с его подачи он сегодня нежданно-негаданно стал миллионером, взял все по двести граммов какого-то подозрительно иностранного коньяка. Тофик пил мало, и Магг охотно помог юному неудачнику.

Снова пошли бродить по Набережной.

— Здесь раньше стояла каравелла, — просветил друзей Максим. — То ли подожгли, то ли случайно сгорела. Словом, нет ее уже, а жалко.

Возле концертного зала свернули в парк, чтобы сократить путь к дому Петра Марковича.

Тут все и случилось.

Из тени деревьев появились трое, и Магг который шел первым, кубарем полетел в кусты. Максим парировал серию быстрых жестких ударов, попробовал свой коронный урамоваши, но цели не достиг.

В считанные секунды Максим понял, что противник, коренастый тип с черной щеточкой усов, и сильнее его, и техничнее. Еще он понял, что бой идет не на уничтожение, его пока хотят просто «вырубить», и что хуже всех сейчас тщедушному Тофику.

— Стреляй, Тофик! — крикнул он, хотя прекрасно помнил, что сам запретил друзьям брать оружие. Пуганем, а там посмотрим.

В следующий миг возле Тофика что-то беззвучно сверкнуло, будто сработала фотовспышка, и противник его рухнул на асфальт дорожки. В тот же миг Максим, получив очередной удар и отлетев на газон, увидел как Магг взмахнул рукой. Охотничий нож глубоко вошел в горло главного боевика. Он тупо посмотрел на Максима, потянулся, чтобы достать нож, вырвать из раны и упал к его ногам.

— Сматываемся домой, по-одному! — негромко скомандовал Максим и первый ломанул в глубь ночного парка.

Минут через двадцать все были в сборе.

— Круто вас пасут, — заключил Петр Маркович, выслушав рассказ о разборке. Он расставлял в зале свечи, и Максим вдруг вспомнил, что именно после вспышки возле Тофика на Набережной и в парке погасли все фонари.

— Пойду гляну — не привели ли вы за собой хвоста, — сказал Петр Маркович.

— Вряд ли, — успокоил его Максим. — Двоих мы отрубили, а третий смылся.

Про себя же подумал, что если люди Мудлака ведут наблюдение за пансионатом, то уж Ирка точно вляпается. Как же он не сообразил об этом и не предупредил ее в записке. Позвонить сейчас Машеньке? Нет, они могут прослушивать телефон и тогда уж точно выйдут на дом Петра Марковича.

Он скупо поблагодарил Магга за помощь, на что тот скромно ответил, что метание ножей его любимое хобби, да и вообще — он должен всегда и везде защищать хозяина.

— По этому случаю, правда, можно и вздрогнуть, — заметил Магг. — Я еще не познакомился с многими вашими напитками.

 

Глава 4

Утром Петр Маркович позвонил друзьям в милицию и сообщил гостям, что боевик с ножевым ранением в горло скончался ночью в реанимации, а со вторым вообще что-то странное: убит током, разряд высокого напряжения, такой мощный, что парень обуглился.

— Как же ты его так уработал? — тихонько спросил Максим у Тофика.

Джинн-недоучка пожал плечами:

— Ты, господин, крикнул: «стреляй». «Из чего стрелять?» — подумал Тофик. Вот я и сделал ему короткое замыкание.

Петр Маркович — сама деликатность — смиренно сообщил:

— Хуже всего, что какие-то люди видели разборку. Ничего и никого не запомнили, а вот ваш словесный портрет, — он кивнул Marry, — сообщили. Уж очень приметная внешность. По райотделам и участковым передана ориентировка.

— Все, Маг, — засмеялся Максим, — придется тебе срочно менять свою неповторимую внешность.

— Только не это, хозяин! — взмолился Магг.

— Нет уж, только это. Во-первых, ты можешь подставить нас всех. Во-вторых, если тебя подметут, ты плохо представляешь наше КПЗ.

— Что это, не понял?

— Даю расшифровку для иностранцев: камера предварительного заключения. Даже если не докажут твою вину, тебя там могут держать два-три месяца. Кормят там желудями всмятку.

Магг порылся в своих мозгах и вдруг засмеялся:

— Это шутка? Я не знаю: желуди у вас едят только свиньи.

— Это не шутка, Маг. Шутки кончились. Мы в большой опасности, старина. Максим посмотрел в сторону как всегда невозмутимого Петра Марковича и приказал: — Короче, нужны ножницы, бритва и пакет басмы.

Через полчаса Магг был пострижен, лишен своей непревзойденной бороды и покрашен под цыгана. Осмотрев творение своих рук, Максим не удержался от дружественного смешка:

— Ну, вот, породу все-таки не испортишь. То был выкопанный Карл Маркс, теперь — молодой Брежнев. Самое интересное, Маг, что тебя в таком виде не признает ни одна из твоих жен. Придется заводить новых.

Из «черной хаты» зашел Петр Маркович.

— Машина подана, — доложил он. — Во дворе.

Все, даже бедный Магг, пошли смотреть машину.

«Фирма веников не вяжет», — подумал Максим, увидев во дворе новую черную «Волгу» с закругленными катафотами и киевскими номерами.

— Вы, шеф, не подходите по возрасту, — деловито объяснил Петр Маркович. Поэтому я ксиву выправляю на Бороду, надо, кстати, сейчас его сфотографировать.

Через два часа хозяин торжественно вручил помолодевшему Маггу, удостоверение генерал-майора службы безопасности Украины, права и техпаспорт. Он объяснил, что хотел изготовить документы помощника Президента, но, увы, пока не доставили образцы, и добавил:

— Машину оставьте в Севастополе возле горсовета. Ключи отдайте дежурному он меня знает. На всякий случай я зарядил в багажник две канистры бензина и кое-что из еды.

Петр Маркович с сомнением глянул на фингал под глазом у Тофика, поинтересовался:

— Может, вам охрану выделить?

— Думаю, обойдемся, — ответил за всех Максим. — Нам только по дороге забрать мою знакомую, а в городе, если верить Магу, нас ждут его люди.

К «Ласточкиному гнезду» доехали без происшествий. Усталая и злая Ируля сидела на бетонном парапете и курила. У ног ее стоял желтый чемодан с «товаром».

— Опять твои фокусы! — сразу же набросилась она на Максима. — Я, как клизма, тащусь со шмотками в пансионат, потом оттуда — сюда. Ты, подонок, даже ключа от номера не оставил. — Она заглотнула воздух для новой филиппики, мельком глянула на машину.

— Что за люди и чья эта тачка? Ты мог хотя бы вчера позвонить?!

— Ируля, закрой на секунду рот и ответь мне на один вопрос: тебя в пансионате никто не пас? Ну, не следили за тобой? Ты сюда «хвоста» не притащила?

— Да кому ты нужен, горе-коммерсант, — ядовито расхохоталась Ирина. — И не смей называть меня этой мерзкой кличкой! Сто раз тебе говорила.

— А я тебе второй раз говорю: закрой рот. Раз и навсегда. Если хочешь в номер — вот ключ. Но запомни. Ночью к тебе войдут два-три серьезных кента и начнут ласково расспрашивать, где это запропастился твой дружок, то есть я. А чтобы ты не выступала, один из них, например, будет держать возле твоей печени перо — не от авторучки, сама понимаешь. Потом, наверное они тебя по очереди трахнут и, может, отпустят. А, может, и нет. Усекла?!

Ирина усекла. Зло сверкнула глазами:

— Как же ты успел за три дня в такое дерьмо вляпаться?

— А это уже другой разговор, — спокойно сказал Максим. — Значит, ты «хвоста» не заметила? Тогда вещички в багажник — и рвем когти.

— Я целый день не жрамши, — опять полезла в бутылку Ируля. — Возле кафе стоим. Ты хоть пирожок даме можешь купить?

— В принципе можем пообедать, — согласился Максим и велел Тофику: Загляни, разведай обстановку.

Тофик разведал и доложил, что в кафе свободных мест нет.

— Теперь твоя очередь, — обратился Максим к Маггу.

— У них там наверху комнатка для начальства. Мы ж тебя недаром в генералы произвели. Отрабатывай.

Через пять минут моложавая администратор проводила их по лестнице наверх, извинилась за скромное меню. Кроме колбасок по-ялтински для новоиспеченного генерал-майора нашлись и икра, и отличная ветчина, и много другой всякой всячины.

Выслушав рассказ Максима (конечно же неполный, без упоминаний о претенденстве на руку и сердце принцессы и некоторых других деликатных деталях), Ируля опрокинула в себя третий или четвертый бокал шампанского и рассмеялась.

— Они морочат тебе голову. Все эти пришельцы, СНГ — бред чистой воды. Просто мафии делят зоны влияния… Я только двух вещей не понимаю: зачем ты им нужен в такой крупной игре вообще и этой Дульси, в частности. Она что снимает тебя?

— Мне не нравится ваш тон, — вдруг холодно заметил Магг. — О Ее Высочестве так говорить непозволительно.

— Прорезался, — презрительно хмыкнула Ируля. — Раз ты слуга, знай свое место, генерал.

— Я слуга благородного рыцаря Ки-ихота, да и то на время. Вы же нахальная скандальная туземка, которая…

— Ты ей, Маг, ткни жезлом в лоб — она и успокоится, — посоветовал Максим.

— Я вам ткну! — свирепо пообещала Ируля. — Всем сразу и каждому в отдельности. Ты меня знаешь, Макс.

Возмущенный Магг крепко «вздрогнул», а Максим налил себе пепси-колы ничего не поделаешь, он за рулем.

— Ты Ира, девка, конечно, классная, но дела наши тебя не касаются. Тем более, дела наши таковы, что не знаешь, что тебя через пять минут ждет. Максим достал две купюры. — За шмотки я с тобой дома рассчитаюсь, а это, так сказать, аванс. Приедем в Севастополь, садись в поезд и возвращайся в Москву.

— Нет уж! — Ирина тряхнула волосами, закурила. — Я пока твою Дульси не увижу — никуда не уеду. Я, можно сказать, с тобой факультет современного секса закончила, учила тебя, оттачивала теорию на ложе практики, и вдруг меня побоку?! В любом случае мне интересно глянуть на кого это ты меня променял. Она что — в самом деле иностранка? Откуда у тебя столько баксов?

— Ты меня заколебала. Все! В машину — и в Севастополь. Я тебя сам в вагон посажу.

Их машина стояла на площадке для служебного транспорта, и трезвый Максим, вспомнив какой-то из западных боевиков, который видел по кабельному телевидению, вдруг подумал:

«Неплохо бы проверить. Если за нами все-таки следят, то самый козырный для противника ход — заминировать эту коробку. Я дверь открою — и все проблемы решены».

— Послушай, — спросил он у Тофика. — А ты можешь мысленно осмотреть машину? Нет ли в ней какой опасности. Например, мины, взрывного устройства.

— Сейчас попробую, — сказал Тофик, а Ируля презрительно хохотнула и снова демонстративно закурила.

Джинн-недоучка несколько минут пристально вглядывался в черный глянец «Волги», потом пожал плечами:

— Ничего не вижу. Все будто бы в порядке.

Стали размещаться. К великому неудовольствию Ирули Максим посадил впереди, рядом с собой, не ее, а Тофика — на всякий случай.

«Как быстро пролетело время, — подумал Максим, включая мотор. — Уже смеркается».

Выехали на верхнюю дорогу, повернули в сторону Севастополя. Максим включил приемник… Ельцин… визит в Японию откладывается… Кравчук… Черноморский флот… инфляция рубля и курс доллара… Все настолько осточертело! Бесконечный словесный понос — и никакого дела, никаких решительных шагов по оздоровлению экономики…

Максиму показалось, что Тофик, который бережно прижимал к груди свою неразлучную бутылку с ручкой, то ли напевает, то ли что-то шепчет.

— Ты что — молишься? — спросил он и приглушил приемник.

— Нет, господин, — Тофик явно смутился, покраснел. Даже по-мальчишески оттопыренные уши зарделись. — Я разговариваю… с братом.

— У тебя что там в бутылке — рация? удивился Максим.

— У него там брат живет, — пояснил с заднего сидения Магг. — Он мне рассказывал на Ай-Петри.

— Как это — живет?

— Мы с Мамедом близнецы, — сказал Тофик. — Но он еще более неполноценный, чем я. Он не учился в школе, и вообще не выходит из сосуда. Отшельник.

— И что он там делает? — такая невероятная история заинтересовала даже Ирину.

— Живет, это наш общий дом. Размышляет. Он никак не может понять, почему от нас отказались и всемогущий Аллах, и наш отец Иблис.

— Ас ним можно поговорить? — спросил Максим.

— Конечно же, благороднейший рыцарь Ки-ихот, — раздался вдруг в машине голос, идущий неведомо откуда. Голос был мужской сильный, но печальный. Голос мужа, а не мальчика. — Я бесконечно благодарен тебе за высокую милость, которую ты оказал моему непутевому брату… Однако, мудрейший из мудрых, сейчас не время для разговоров. Я ощущаю опасность, большую опасность! Я не знаю ей названия, но она приближается.

Максим глянул на дорогу впереди, затем в боковое зеркало. Сзади шел белый «Мерседес». Точно такой, о каком он мечтал на берегу во время шторма.

— Я давно заметил эту машину, — встревожено сказал Магг. — Она идет за нами сразу от ресторана.

— По-моему, это те ребята, которые подвозили меня от пансионата к «Гнезду», — оглянувшись, неуверенно начала Ирина. — Вполне приличные ребята.

— Какая ты беспросветная дура! — сквозь зубы процедил Максим, резко прибавляя скорость. — Лучше бы они сразу оторвали тебе твою пустую голову.

Белый «Мерседес» тоже увеличил скорость.

Максим до упора выжал педаль газа, резко обошел два идущих впереди грузовика. Какой-то встречный «Жигуленок» испуганно шарахнулся в сторону, возмущенно просигналил и пропал.

Белый «Мерседес» поначалу поотстал, затем снова замаячил сзади.

— Что ж, последняя проверка, — ни к кому не обращаясь сказал Максим и, чуть притормозив, бросил тяжелую машину вправо — здесь, кажется, объезд.

«Мерседес» повторил их маневр, приблизился. Послышалось два или три резких хлопка, и в верхней части заднего стекла от характерной дырки разбежались трещины.

— Ложитесь! — рявкнул Максим, доставая одной рукой «узи», — Машину водил? — спросил он Тофика. Можешь подержать руль?

— Мог-гу! — заикаясь, ответил джинн-недоучка.

Максим принял вправо, как бы открывая «Мерседесу» путь для обгона, крикнул Тофику: «Держи руль!», а сам, высунувшись из окна, дал длинную очередь.

Лобовое стекло «Мерседеса» разлетелось, он вильнул вправо, влево, но с шоссе не слетел! — значит водитель жив и успел среагировать. Надо было бить по мотору.

— «Кирпич»! — пролепетал Тофик, и Максим взял управление машиной на себя.

Тут же за запрещающим промелькнули еще два знака — «мост» и «ремонт дороги», их «Волга» выскочила на взгорок, и Максим безо всякого ужаса сказал про себя: «Приехали»!

Впереди за рейкой дорожного шлагбаума в самом деле был мост через небольшое ущелье, но… наполовину разобранный.

«Затормозить успеем… Но толку… Это же идеальная ловушка!»

Максим, а вслед за ним водитель «Мерседеса» стали тормозить.

— Жить хочешь, Тофик? — спросил вдруг Максим, осененный безумной идеей. Сможешь помочь машине поддержать нас? Чтоб перескочить?!

— Хочу! Смогу! Наверное… смогу…

— Ну, тогда готовься! Если оплошаешь, — встретимся на небесах. Газу, Максим, газу! — приказал он сам себе.

«Волга» буквально прыгнула вперед. Максим изо всех сил уцепился в руль, чувствуя, что сейчас, при виде несущейся им навстречу смерти, закроет глаза и запрещая себе это. Мост рядом! Пропасть! Мама, папа… Прощайте, мои родные!

Что-то сверкнуло, машина грохнулась об асфальт всеми четырьмя колесами, будто прыгнула с трамплина, и Максим, увидев впереди ровное полотно дороги, вдруг с восторгом осознал: смертельный трюк удался! Он понимал: белый «Мерседес» если и не свалился в пропасть, то уж в любом случае потерял минут сорок, ему их теперь не догнать, но расслабиться хоть на минуту, даже перекурить не мог — гнал машину по вечернему шоссе, и ее мягко раскачивало от скорости и освобожденной мощи мотора.

— Коллега, мне кажется, что вас в школе недооценили, — напыщенно произнес Магг, обращаясь к Тофику. — То, что вы проделали — весьма впечатляет.

— Идиоты! — расплакалась вдруг Ирина. — Ведь мы могли погибнуть, упасть в пропасть, разбиться!

— Ты как всегда права, Ируля, — весело сказал Максим. — Но здесь командую я, а я не хочу знакомиться с твоими «приличными ребятами». Если ты горишь таким желанием, могу высадить. Они тебя обязательно подберут. И в Москву отправят, в отдельном купе. Правда, цинковом.

— Какая я идиотка, что связалась с тобой! — уже не так громко всхлипнула Ирина.

— Ив этом ты права, крошка, — согласился Максим. — Но ты еще не знаешь, насколько ты уже свободна. Куда там птицам! Только доберемся до Севастополя и лети на все четыре стороны.

— Дождешься! — огрызнулась Ирина.

И тут впервые Максим почувствовал нечто неладное.

Шоссе как шоссе, но почему-то нет машин — ни встречных, ни попутных. И горы… Какие-то они странные, чужие. То ли выше стали, то ли он как выглядит эта дорога позабыл. Правда, в сумерках Много не разглядишь, но все же что-то не так. Откуда здесь, например, столько поворотов, откуда такой серпантин? Может, они выехали на какую-то другую дорогу? Но какую??

Справа промелькнул указатель. Озеро… Название, очень знакомое название, количество километров, определяющее расстояние… Откуда, черт побери, на севастопольской трассе озеро?!

— Ты куда нас завез? — подтверждая его сомнения, вдруг сварливо обозвалась Ируля. — Это вовсе не Крым! Ты видел указатель? Там было написано «Озеро Рида!»

— Мне тоже показалось… — начал, было, Магг, но Максим перебил его:

— Это вам, ребята, с перепугу мерещится. Да с перепоя. То-то вы в «Гнезде» веселились!

Но настоящий перепуг, оказывается, был впереди.

Максим притормозил на повороте, плавно вписался в очередной виток горного серпантина и увидел метрах в трехстах… людей с автоматами, зеленые армейские палатки, а главное — бронетранспортер, перегораживающий узкую дорогу.

Максим ударил по тормозам.

— Ты, кажется, Тофик, в самом деле перестарался!

Пока перегруженный за последние дни мозг пытался переварить новый шквал информации: «Мы в Абхазии… Здесь война… Разбираться долго не будут, а если и станут… Номера и документы фальшивые… Как попали сюда с Украины — даже версии нет…», руки сами завертели руль влево — развернуться и хода отсюда.

Обостренным зрением Максим увидел, как один из автоматчиков замахал флажком, двое других неторопливо двинулись им навстречу, но самое страшное ствол пулемета бронетранспортера тоже шевельнулся и стал поворачиваться в их сторону.

«Волга» ткнулась передними колесами в бордюр.

«Проклятье! Узко, очень узко… Сразу не развернуться! Пока будут сдавать назад, дергаться вперед, опять сдавать… Проклятье! Не уйти!»

Загранотряд — то ли абхазский, то ли грузинский — очевидно понял их намерение. Загремел пулемет, и длинная очередь прочертила дорогу позади их машины, отсекая путь к отступлению. Ирина взвизгнула от страха.

— Слушай, Тофик, — устало и безнадлежно заговорил Максим. — Нам отсюда без тебя не выбраться. Даже если я успею развернуться… Понимаешь, пуля всегда обгонит «Волгу»… Напрягись, милый! Сделай что-нибудь! На тебя вся надежда.

Автоматчики были уже шагах в тридцати от машины. Оружие они держали наизготовку. Тофик глянул на колеблющиеся в такт шагам зрачки дул, молча опустил голову. Руки его так сжали сосуд с братом-близнецом, что побелели костяшки пальцев. Он забормотал: то ли молитву, то ли заклинания. Затем замолчал, тихо вскрикнул и вспышка холодного колдовского огня снова ослепила незадачливых попутчиков. Машину швырнуло на гребне этого огня, что-то затрещало, и их «Волга» уткнулась носом в кусты незнакомого подлеска. Исчезли горы, шоссе, а главное — автоматчики в пятнистой форме и грозная коробка бронетранспортера, секунду назад державшего их под пулеметным прицелом. Сумерки, лес со всех сторон, бледный лик луны и тишина — немыслимая тишина, которая текла в открытое окно водителя вместе с сыростью близкой реки.

 

Глава 5

Ирина вдруг засмеялась. Сначала тихонько, потом все громче и громче.

— Пред-пр-пред-став-ляете, — она буквально захлебывалась истерическим смехом, — эти… эти дол-ба-ки… с автоматами… Стоят… на дороге, ой, не… могу, а нас… нетути. Ни нас, ни машины…

— Они подумали, что мы взорвались, — хихикнул Тофик, а Ирина в порыве неожиданной благодарности расцеловала джинна-недоучку, чем привела его в великое смущение.

Улыбнулся Магг. И Максим, у которого все еще дрожали от напряжения и всего пережитого руки, тоже вдруг засмеялся:

— А этот, с пулеметом… Как он облажался: развернулись к нему боком, неподвижная цель…

Они ходили вокруг машины, смеялись, что-то говорили, перебивали друг друга, чувствуя необыкновенное облегчение и завораживающий покой наконец обретенной безопасности.

Максим сдал «Волгу» назад, включил фары.

— Куда нас занесло, выясним завтра. Лишь бы не в Африку… А теперь слушать мою команду: мы с генерал-майором собираем хворост и разжигаем костер, Ирина с Тофиком готовят ужин, а Мамед, как философ, оценивает ситуацию и запасается для нас мудрыми советами.

Вскоре на поляне весело пылал костер, на котором разогрели тушонку и поджарили шашлыки из белых грибов — Магг набрел на них буквально в десяти шагах от машины и, не разбираясь толком в земных деликатесах, поднял такой шум, что сбежалась вся команда. Из багажника машины достали скромные подарки Петра Марковича. Настолько «скромные», что автор этих строк, житель полуголодной страны, во-первых, не решается дразнить своих соотечественников, а, во-вторых, несмотря на несомненный дар фантаста, просто не в состоянии описать то, что он никогда в жизни не видел и не пробовал. К ужину Максим достал две заветные бутылки коньяка, которые приберегал для решения интимных вопросов.

— Чертовски хорошая штука — жизнь! — задумчиво произнес он, поднимая первый тост. — Я сегодня, господа, это впервые, считайте, понял.

Через полчаса ночного застолья Ирина потребовала музыки. Максим включил в машине приемник, нашел какой-то медленный блюз. Ируля подхватила отнекивающегося Тофика, явно демонстрируя присутствующим, что она знать не знает своего московского дружка. Максим только улыбнулся.

— Благородный Ки-ихот, — заговорил с ним генерал-майор Магг, который, несмотря на многократные «вздрагивания», выглядел то ли усталым, то ли печальным. — Меня очень беспокоит, что Её Высочество Дульси ни разу не вышла на связь. Не отвечает она и на мои вызовы.

— У тебя есть какой-то аппарат? — удивился Максим.

— Да нет. Мы, сеньор рыцарь, в случае острой необходимости можем обмениваться мыслеобразами.

— Это что — телепатия?

— Вроде этого, но до прямого обмена мыслями даже мы еще не доросли. Мыслеобраз нечто похожее на ваши видеоклипы: передаются воображаемые или действительные картины бытия, эмоции, желания… Я, например, хотел показать принцессе эту подлую охоту на нас и тем самым попросить ее покровительства и помощи. Максиму передалась тревога двойного слуги.

— И что может значить такое отсутствие связи? — спросил он.

Магг пожал плечами:

— Или нежелание Её Высочества, что маловероятно. Или… Или это очередные происки Мудлака. Мозг можно экранировать, можно повлиять на него определенными лекарствами.

— Ты думаешь, что Дульси что-то подмешивают в еду?

Магг подбросил в костер несколько сухих веток.

— От твоего Первого Врага и Третьего Претендента можно ожидать чего угодно. Я уже говорил, что не знаю под звездами более коварного и подлого существа.

— Кстати, — Максим вспомнил вопрос, который забыл задать в день их знакомства. — Если я подвинул Мудлака на третье место, то, значит, до меня был Первый Претендент, который теперь стал Вторым?

— Разумеется. — Магг предложил «вздрогнуть», что они незамедлительно и совершили. — Это давнишний враг нашего галактического союза, некий Голубой Рыцарь. Он стоит тысячи Мудлаков, потому что за ним стоят силы, быть может, превосходящие всю мощь СНГ. Он — правитель Неизвестных миров.

— У меня снова поедет крыша от твоих россказней!

Максим нетвердой походкой отправился к машине, решив более подробно исследовать дары Петра Марковича. Чутье у него оказалось потрясающим. В дипломате, который они сначала посчитали принадлежащим хозяину «Волги», благородный рыцарь Ки-ихот обнаружил целую батарею различных заморских напитков.

— Ируля, Тофик! — крикнул он. — Хватит вам балдеть. Наш ужин продолжается!

Ирина предложила выпить за Тофика и тут же вспомнила о Мамеде. Бросилась к машине, притащила оттуда стеклянный дом близнецов.

— Ты чего там сидишь, Мамёдушка? Иди к нам ужинать.

Грустный голос ответил ей:

— Спасибо за приглашение, о прекраснейшая из прекрасных, но мне не нужна земная пища. Огонь и только огонь питает мои мысли.

Какой ты упрямый! — рассердилась Ируля. — Выйди хотя бы из бутылки, познакомься с нами.

— Я вижу вас и преисполнен к вам любовью, — ответил Мамед из ночной пустоты. — Но я дал себе обет не возвращаться в бренный мир, пока не пойму в чем смысл жизни и почему судьба так неблагосклонна ко мне и моему незадачливому брату. Кстати, простите этого неумеху и недоучку, который так и не научился простейшему — переносить предметы не куда попало, а в нужное место.

— Да ты что, Мамед?! — вскричала порядком окосевшая Ируля. — Он такой лапочка! Без него мы бы все давно погибли. За Тофика!

Она чокнулась со всеми, в том числе и с сосудом с ручкой, в котором засел несговорчивый Мамед. Все улыбнулись, но проделали то же самое.

— Серьезный парень, — заключил Максим. — На тысячу лет, как минимум, себе работенку придумал.

То ли от выпитого, то ли от ощущения пусть временной, но безопасности, им овладела странная эйфория. Лица друзей то приближались, то улетали куда-то вверх, к холодным сентябрьским звездам, пламя костра корчило забавные рожи, из лесной чащобы слышались девичьи голоса и смех. И все же он ел и пил, разговаривал, и даже выяснил у липового генерал-майора, что подразумевалось под словом «некий».

— Голубого Рыцаря видели всего дважды, — пояснил Магг. — Первый раз лет триста назад, издали, во главе войска при битве за Предел Мира. А второй раз он прислал Королю свое изображение, ну фантом, когда принцессе Дульси не исполнилось даже месяца, и вручил личную ноту о сватовстве.

— Ноту? — переспросил Максим.

— У нас такой способ сватовства, конечно, не принят. Но в ноте женитьба Голубого Рыцаря на принцессе связывалась с заключением мира, и Король, скрепя сердцем, объявил это чудовище Первым Претендентом. Правда, он заявил фантому, что все дальнейшее будет происходить по законам нашего мира… Так пока и было. Когда Дульси исполнилось четырнадцать, Мудлак официально выдвинул себя в Претенденты и стал Вторым.

Распоясавшаяся Ируля учила Тофика пить на брудершафт, бедный джинн отказывался целоваться и смущенно поглядывал на хозяина, очевидно, ожидая от него помощи.

Но Максим в это время то проваливался в колдовские миры, где переплетались краски и звуки, благоухали цветы и летали обнаженные женщины, то возвращался к костру и словам Магга — малопонятным, но явно предупреждающим о новой опасности.

— П-поч-чему ты назвал его ч-чудовищем? И п-поч-чему он Голубой? Если он «г-голубой», то зачем ему принцесса?

Магг хихикнул.

— У него цвет лица синюшный. Оно у него какое-то мертвое, похожее на маску… Никто не знает толком, что он собой представляет. И о Неизвестных мирах мы ничего не знаем. Наши приборы не фиксируют их. То ли они так далеки, то ли вообще находятся в другой вселенной… А о Голубом Рыцаре сплетницы при дворе говорят, — Магг опять хихикнул, — что он вовсе не гуманоид.

Максим открыл банку «фанты», но резкий напиток не освежил его. Девичьи голоса в лесу и смех, напротив зазвучали громче и призывнее.

— Иду, сейчас иду, — пробормотал Максим. Ему вдруг захотелось заплакать. Что за жизнь — кругом одни враги! Мудлак, его всемирная мафия, теперь этот… «голубой», чтоб он сдох… А он — один! Друзья — да, но он все равно Один! Чьи это голоса утешают его, зовут?.. Это же голос Дульси! Она где-то здесь, рядом, прячется в лесу…

— Я иду, — подтвердил Максим и, пошатываясь, встал. — Л-ложитесь с-спать… Я п-прог-гуляюсь и в-вернусь.

Магг пытался его остановить, но он оттолкнул назойливого слугу и шагнул в светлую чащу. Росные кусты обняли его и обмыли разгоряченное лицо. Деревья расступились. Максиму показалось, что он видит весь лес, окутанный зеленой таинственной дымкой, из которой прожектор луны то фотографически резко выхватывал отдельную ветку, листик, ствол дерева или спящую птицу, то уводил его взор в туманные глубины, где дремали глубокие затоны реки, а овраги кутались в терновник, и где лешие пугали веселых русалок, ведущих на полянах свои полночные хороводы.

— Иди сюда, любый, — позвал его тихий голос, шедший от раскидистого дерева с переплетенными стволами. — Иди, мой коханый, не бойся.

Максим ступил под полог кроны. Лунный свет погас, сумрак сгустился, но зеленая дымка осталась, и из нее проступило знакомое прекрасное лицо, тонкие руки, протянутые ему навстречу. Девушка то ли пряталась за разветвлением двух стволов, то ли вырастала из самого дерева.

— Дульси? — прошептал Максим. Голова его кружилась, тело стало легким-легким, почти невесомым, и он без страха принял ее объятия.

— Мавка я, лесная русалка, — засмеялась девушка, прижимая его к своей, пахнущей мятой и весенними ландышами груди. — Ты обознался, дурненькый мий. Это желание любви, тоска о ней робыть нас схожымы.

Эти несколько украинских слов прозвучали для Максима как музыка, вернули ему детство и мову отца, из которой когда-то он любил добывать отдельные слова-коштовности и любовался-мылувався ими.

Он запустил пальцы в распущенные зеленые волосы Мавки, шелковистые и живые, как мех зайчика, которого сто лет тому назад случайно поймали на охоте друзья отца и принесли ему, маленькому. Стал целовать ее кожу, которая смеялась от каждого прикосновения, пить из губ ее вкус терна и малины, диких груш и перезревшей солнечной земляники.

— Но ведь ты погубишь меня, — выдохнул Максим, на миг оторвавшись от русалки. — Замилуешь, залоскочешь, а потом затянешь к рыбам в омут.

— Дурненькый мий, — горячо отвечала Мавка. — Это бабусини казкы. Даже нежить живет прыстрастью, одной только страстью! Люби ж меня, кохай! До знемогы, до жаху, до безтямы… Возьми меня!

Максим почувствовал, что еще немного — и он потеряет сознание.

— Но ведь ты… не женщина, — пробормотал он. — У тебя нет тела.

— Зато у меня есть четыре дупла, — смущенно шепнула ему на ухо Мавка.

Когда, поднявшись, луна все же пробилась сквозь густую крону, а от реки дохнуло холодным ветром, она легонько отстранила его, поцеловала на прощанье теперь ее губы горчили придорожной полынью.

— Иди, мой солнечный, повертайся к своим. И никогда не бойся ни живых, ни мертвых, ни тех, кто на полпути. Знай, что даже камень хочет жить: катиться с горы, лежать не под гнетом скал, а в стене дома, летать подобно птицам… Иди, мий легиню!

К машине Максим шел с закрытыми глазами, но не наткнулся ни на одно дерево. Напротив, когда неверная нога попадала в какую-нибудь рытвину, всегда вблизи находилась дружески настроенная ветка, чтобы поддержатьего.

На их поляне было тихо и спокойно. Костер прогорел. Возле него, под деревом, спал, завернувшись в пансионатские одеяла, бывший двойник вождя мирового марксизма. Ируля спала в машине. Рядом с ней, предположительно, было его место.

«А где же Тофик?» — подумал Максим, но на большее его не хватило. Дурно, тошно, кружится голова — спать, спать, спать! Он с сомнением посмотрел на машину, даже потрогал холодное железо… Консерва «Ируля», — готовая к употреблению в любом виде… Нет, к черту, только спать!

Привалившись к горячей спине Магга, Максим стянул с него половину одеяла и тут же отключился.

Утром и Магг, и Ирина в один голос стали жаловаться, что они вчера чем-то отравились: ночью, мол було дурно, снились жуткие кошмары, болел желудок… Максим скромно промолчал, а Ирина вдруг вспомнила заметку в газете об отравлениях самыми что ни на есть распрекрасными грибами.

— А куда подевался Тофик? — перебил ее Максим, вспомнив свои ночные безуспешные попытки осмыслить загадочный факт исчезновения джинна-недоучки. Кто его видел последним?

— Тофичек, — чуть ли не пропела Ируля. — Выходи к завтраку. Мы тебя заждались.

Из травы, где лежал сосуд с ручкой, полыхнуло знакомым холодным огнем, и пред ними явился заспанный джинн-недоучка. Он был явно смущен вниманием к своей скромной персоне, и Максим с внезапным теплом в сердце поблагодарил провидение за этого слугу-мальчишку.

После завтрака разошлись, как говорится, на все четыре стороны — искать ближайшую дорогу. Буквально через десять — пятнадцать минут Ирина подняла такой радостный крик, будто ее изнасиловал как минимум взвод солдат.

Дорога оказалась рядом — лесная, позаброшенная, вся в колдобинах и узловатых корнях, выпирающих из песка. Максим сел за руль и стал осторожно пробираться к находке Ирули. Кое-где машину пришлось подталкивать, в других местах черная красавица, завывая мотором, ломилась через кусты как танк, и Максиму было ее по-человечески жаль.

Решили ехать до первого указателя или населенного пункта, чтобы выяснить, куда занесла их магия Тофика, помноженная на его вчерашний испуг. А уж потом разберутся, что делать дальше.

— Благородный Ки-ихот, — сказал Магг, который, несмотря на солнечное утро и лесную идилию вокруг, выглядел озабоченным. — Ты не забыл, что сегодня Королевский обед в твою честь? В шестнадцать ноль-ноль по-местному времени.

— Ты от постоянного «вздрагивания» все перепутал, — съязвил Максим, вспоминая их ужин и свои странные ночные похождения. Ируля права: мало того, что они здорово набрались, так еще и, несомненно траванулись. — Меня ждут через пять лун. Принцесса Дульси дважды оговорила срок.

— Опять вы свои дурацкий маскарад затеяли, — гневно фыркнула Ирина. Принцесса, благородный рыцарь… Какой он тебе Ки-ихот? Максим он, понимаешь?! Мак-сим!

Липовый генерал-майор, всем своим видом показывая, что он даже слушать не хочет глупую женщину, смиренно доложил:

— Её Высочество, конечно, никогда и не в чем не ошибается. Однако она ориентировалась по календарю Норманы. А наши пять лун равны вашим трем.

— Черт бы тебя побрал! — выругался Максим. — Что ж ты раньше молчал?! А если нас куда-нибудь в Карелию, например, занесло?

Он машинально прибавил газу, спросил:

— Судя по твоему многозначительному сопению, ты выложил еще не все гадости? Давай, что припрятал.

— Ко мне вернулось чувство опасности. И к Мамеду тоже.

— Кажется, накаркали, — проворчал Максим, выглядывая из окна машины.

Километрах в пяти на юго-запад над лесом прошел военный вертолет и скрылся за деревьями.

«Похоже, „Ми-24“, — подумал Максим. — В армии их еще „крокодилами“ называли… Опасная гробина…»

Из норки подсознания выглянула мышка тоски.

«Неужели они и до армии добрались?! Хотя, если Петр Маркович и всего-навсего сексот четвертой категории, то, по идее, у них есть свои люди и в правительстве, и среди депутатов… Тут другое непонятно: как нас могли обнаружить? Впрочем, ты, братец, кажется, паникуешь. Мало ли куда и по какой надобности могут летать вояки».

Послышалось тяжелое стрекотание — вертолет возвращался.

— Если начнет садиться, бросаем машину и уходим в лес, — предупредил своих Максим.

Но «крокодил» и не думал садиться.

Послышалось короткое шипение, и по обе стороны дороги среди сосен с грохотом взметнулось пламя. По крыше и капоту машины застучали комья земли, ветки.

— Реактивными снарядами лупит, гад! — крикнул Максим. — Попробуем куда-нибудь свернуть. Ему лес, сволочи, мешает.

Он дал двигателю максимальные обороты — «Волгу» стало немилосердно бросать на ухабинах.

Пилот вертолета разгадал их нехитрый маневр и, обогнав за деревьями, неожиданно зашел в лоб.

— Сейчас даст второй залп! — закричал Максим, изо всех сил нажимая на педаль тормоза. — Разбегаемся! Тофик, попробуй отклонить ракеты! Рассей их!

«Волга» рывком остановилась. И в тот же миг от «крокодила» снова оторвались дымные веретена и стремительно понеслись к ним.

Максим кубарем выкатился из машины, пригибаясь, метнулся к деревьям. Впереди, как мишень на полигоне, маячила джинсовая задница Ирули. Он сбил ее с ног, рядом страшно и коротко грохнуло, затем еще раз, а одна из ракет, чуть не зацепив их «Волгу», вдруг сделала молниеносный пируэт и бумерангом рванулась к вертолету.

— Мать моя! — прошептал Максим, прикрывая руками голову и всем телом отпихивая Ирину под защиту здоровенной сосны.

В небе вырос клуб огня и дыма, лес простонал от раскатистого взрыва и наступила тишина. Оглушительная тишина, не нарушаемая даже пением птиц. Максим встал, помог подняться Ирине. Из-за деревьев показался взъерошенный и грязный Магг, который отряхивался от паутины и прошлогодней хвои.

— А где Тофик? — обеспокоено спросила Ирина, оглядываясь по сторонам.

Они машинально подошли к своей «Волге» и тут увидели джинна-недоучку. Он по-прежнему сидел на переднем правом сидении, глаза его были закрыты.

«Убили!» — невольно холодея, подумал Максим.

Очевидно то же самое подумала Ирина, потому что метнулась к Тофику, схватила его за руки.

Тофик открыл глаза, виновато улыбнулся.

— Живой! — радостно вскричала Ирина и расцеловала парнишку.

— Это тебе вместо ордена, — засмеялся Максим и благодарно потрепал джинна-недоучку по плечу. — Ты молодчина: сбил «крокодила» его же ракетой. Одно плохо, что в машине остался.

— А я смотрю: одна из них прямо в капот нам целит, в меня, — заговорил Тофик. — Она летит ко мне, а я смотрю на нее и чувствую, что она сильнее меня — не могу отвернуть и все тут: Я испугался, сильно испугался и… все получилось.

— И слава богу, что испугался. Иначе нам бы пришлось собирать тебя по частям, — сказал Максим, осматривая машину. Если не считать левую фару, разбитую осколком, и десятка царапин, их черная красавица практически не пострадала. И все же: как люди Мудлака смогли их обнаружить после мгновенной переброски в неизвестном направлении? Что-то здесь не так.

— Тофик, когда ты искал взрывное устройство, ничего такого не заметил? спросил Максим и пояснил: ну, странного чего-нибудь, не присущего нормальным машинам. Если нет, осмотри ее еще раз, сейчас.

— Она все время подает радиосигналы, — с готовностью доложил Тофик. — Это как — плохо?

— Это хорошо, но не для нас, — сказал Магг. — Я тоже подумал, что на нас повесили радиомаяк. Наверное, еще в «Гнезде».

— Откуда идет сигнал? — перебил его Максим.

Тофик выбрался из машины, посмотрел на нее, затем подошел к злополучной левой фаре, стал на колени и, запустив руку под днище, с усилием оторвал оттуда черную пластмассовую коробочку.

— Представляете, этот гребанный «клопик» чуть нас всех не погубил! Максим достал из своей сумки «лимонку», порывшись в бардачке, нашел моток изоленты, примотал ею радиомаяк к гранате. — И как только они умудрились засечь сигнал этой крошки?!

— Очевидно, со спутника, — вновь блеснул эрудицией Магг. — Среди ваших там и наши летают.

— Сейчас я им подам последний сигнал. И вашим, и нашим.

Максим отошел от машины метров на тридцать и, приметив в лесу овражек, выдернул чеку и зашвырнул туда «лимонку». На этот раз взрыв показался ему даже приятным.

— Погнали, ребята, — сказал он, возвращаясь к машине. — Пусть считают, что «крокодил» накрыл нас ракетным залпом. Пока обнаружат пропажу вертолета, разберутся в ситуации, мы будем уже далеко.

Через полчаса лесная дорога вывела их на узкое шоссе явно районного масштаба, а еще через полчаса впереди показались шеренга деревьев, явно обозначающая какую-то более серьезную трассу.

— Ура! — заорала наиболее глазастая Ирина, — Видите указатель?! Вон там, слева: «Запорожье. 12 км». Мы почти рядом с Крымом!

Максим прибавил газу.

Они проскочили город, плотину знаменитой гидроэлектростанции. Возле поста автоинспекции досматривали грузовик с прицепом, и Максиму пришлось притормозить. Молоденький лейтенант очевидно заметил разбитую фару и вальяжно махнул жезлом, приказывая остановиться.

— Приготовь документы, Маг, — бросил через плечо Максим, — И не затевай долгих разговоров.

Лейтенант уже увидел и их номер и пробитое пулей заднее стекло. Он на ходу подтянулся и, остановившись возле их «Волги», откозырял. Магг, не выходя из машины, показал ему удостоверение.

— Извините за задержку, пане генерал-майор! — вновь откозырял гаишник. Может, нужна какая-нибудь помощь?

— Спасибо, — сказал Магг. — Ничего не нужно. Мы торопимся.

Отъехав от поста ГАИ километров пять, Максим остановил машину, закурил. Вне всяких сомнений, у Мудлака есть свои люди и в милиции, но пока разберутся с вертолетом и радиомаяком, пока передадут информацию по команде, пока найдут нужного человека, чтобы он отдал соответствующий приказ, — они должны проскочить. Ехать-то всего ничего.

— Я так понимаю, пане генерал-майор, — обратился он к Маггу, — что наша цель по-прежнему Севастополь?

— Как захотите. Теперь от морского варианта можно отказаться, наша цель Армянск. А точнее — Перекопский вал.

— Это упрощает задачу, — по-военному заметил Максим и вышел из машины. Ируля, садись за баранку, а я немного посплю. Пока они не очухались, гони на всю катушку. Кто бы не останавливал, хоть сам господь бог, — гони! Рузбудите меня в Джанкое.

Он, казалось, только успел закрыть глаза, как сквозь дрему пробился в сознание извиняющийся голос бывшего двойника вождя мирового марксизма:

— Благородный Ки-ихот, просыпайся. Мы уже в Джанкое.

Максим посмотрел на часы, присвистнул:

— Ну, ты даешь, Ируля, тебе не машиной, самолетом надо управлять, остановись, пожалуйста, у вокзала. Ирина машину остановила.

— Какой же ты все-таки подонок, — со слезами в голосе заявила она. Думаешь, я не понимаю, что ты хочешь избавиться от меня?! Мол, вылезай, девочка, садись в поезд и пиля и в Москву.

— Именно так, — подтвердил Максим. — Кроме всего прочего, я не хочу и не имею права постоянно рисковать твоей головой. Чего ради?!

— Я поеду с вами, — упрямо заявила Ирина. — Я тебя за сотни километров на свидание везла и хочу сдать из рук в руки. И потом. Имею я право хотя бы увидеть свою соперницу?!

— Ируля, — мягко начал Максим, — у нас очень мало времени. В любой момент преследование может возобновиться. Будь умницей: выбрось все свои бабские штучки из головы, сделай нам ручкой, а уже в Москве мы обсудим мое недостойное поведение.

— Ни за что! — непреклонно повторила Ирина. — Хоть на куски меня режь!

Максим на миг задумался, затем рассмеялся.

— Тофик, ты можешь загнать эту девушку в свою бутылку? — поинтересовался он. — Пусть поостынет там, с Мамедом о смысле жизни потолкует.

— Ты не сделаешь этого, Тофик! — истерически взвизгнула Ирина.

— Благородный Ки-ихот мой господин и повелитель, — смущенно пояснил недоучка-джинн.

— Но я даже не знакома с Мамедом! — Ируля явно тянула время. — Он хоть похож на тебя?

— Как две капли воды, — улыбнулся Тофик. — Не беспокойся, мой брат, честно говоря, гораздо лучше и умнее меня. Извини меня, прекраснейшая из прекрасных!

При этом он сделал несколько быстрых пассов руками, и Ирина с воплем: «Ты подонок, Макс!» растаяла в холодном огне, который тут же всосался в дом братьев-близнецов.

— Очень мудрый поступок, мой господин! — откровенно обрадовался липовый генерал-майор. — Тем более, что ее все равно не впустили бы в замок Её Высочества. Туда нет хода никому из землян.

— А я, а Тофик? — спросил Максим. Не теряя времени, он быстро пересел на водительское место, тронул машину.

— Благороднейший рыцарь Ки-ихот, — чуть не вскричал Магг. — Ты так, по-моему, ничего и не понял. Это не игра! Это — всерьез! Ты — Первый Претендент на руку и сердце Её Высочества, а, значит, потенциальный правитель нашего галактического союза, Тофик — твой друг и слуга. Кроме того, он не совсем человек. Ты же знаешь об этом.

— Ладно, — согласился Максим. — Когда будет нужно, я себе цену сложу… скажи мне другое: что нас ждет впереди. Я не говорю о милиции, которую могут задействовать люди Мудлака. Я говорю о самом замке. Что там: Королевский обед или… засада?

— Я не только твой слуга, но и слуга Её Высочества, — обиженно заметил липовый генерал-майор. — Нашим традициям и этикету уже тысячи лет. Все козни и предательства должны совершаться и совершаются тайно. На виду, при дворе, во владениях Короля и Её Высочества никогда и ничего не происходило недостойного, того, что потом было бы трудно объяснить свободным подданным… Так что впереди никакой явной опасности быть не может.

— Знакомый вариант, — хмыкнул Максим. — Все, как в нашем бывшем Политбюро. Если кто и мог скончаться, то непременно по решению Пленума и в кругу друзей по партии.

Машина их наконец вырвалась в степь. Встречный воздух так завивал и свистел, что Максим поднял и свое, последнее незакрытое, окно. Он с грустью подумал о том раздолье, которое разрывает сейчас их железный понукаемый зверь, о бесподобном аромате горячих трав и руладах сверчков, о воздухе, в котором смешались благодать моря и непокоренный суховей. Все это там, как говорят космонавты и подводники, — за бортом. А здесь — напряжение, скорость, внимание.

Проскочили Красноперекопск. Без всяких проблем, без гаишников и вертолетов, без белых «Мерседесов», словно в самом деле по мере приближения к замку Её Высочества Дульси все земное стало отпадать, как шелуха.

За Армянском свернули налево.

«А куда ты, дурачок, спешишь? — спросил себя Максим. — Объясни хотя бы сам себе, чего же ты хочешь. Красиво и шикарно жить? — для умного человека это несложно. Блистать в земных и неземных рыцарских ристалищах? Нет, — и это не твое! Признайся: тебя вовсе не колышут страсти чужого и непонятного мира. Что же остается, если ты заведомо отказываешься от богатства и славы? Неужели только эта черноволосая девчонка с медовыми глазами, которую ты и видел-то всего несколько минут? Признайся, что ты сейчас все врал, выпендривался, сам себе хотел показаться красивым. Признайся, что тебя с недавних пор весьма и весьма колышут страсти чужого и непонятного мира. Что ты хочешь, безумно хочешь богатства и славы. И, конечно же, хочешь любить и быть любимым… Просто, душа твоя колеблется, она как и всякая нормальная душа, хочет всего и сразу. Я рожден нищим, был им и есть, но к счастью, никогда таковым себя не чувствовал. Поэтому мне плевать на все условности и философские догмы. Я хочу и буду счастливым! Я уверен, что мое желание совпадает с желанием и необходимостью всей вселенной, иначе — зачем она? Пусть сдыхает, коллапсирует, вырождается, но — только без меня. А я хочу и буду жить — немедленно, сейчас, вечно! И, желательно, этим вечером в объятиях Дульси!»

— Мы приехали, благородный Ки-ихот, — прервал его непривычно глубокие мысли Магг. — Это и есть Перекопский вал. Сейчас осторожненько спускаемся к морю, прижимаемся предельно вправо — мы там незаметно укрепили берег, — и мы, наконец, дома.

Максим, как по указке штурмана в автогонках, послушно повторил все маневры и оказался в глубоком рву перед древней высоченной стеной.

Липовый генерал-майор вышел из машины, оглянулся. Вокруг ни души, пустота и заброшенность. Он прикоснулся к одному из камней, и часть стены вдруг отверзлась. Максим включил фары, загнал «Волгу» в черный проём.

И тут все силы разом кончились.

Он вышел из машины полуживой и мельком подумал: «Жаль, если Мудлак и его команда не смеют расправиться со мной здесь, в покоях Её Высочества. Я кончился! Никакой я не рыцарь, не Первый, не Второй, даже не десятый Претендент. Я усталый и заурядный пацан, которому больше всего на свете хочется попасть домой, укрыться в своей однокомнатной пещере, зарыться в подушку, а утром позвонить отцу, моему любимому полумертвому человеку, приехать к нему с бутылкой вина и наблюдать, как он оживает, как радуется мне и достает свои ничтожные припасы… Мама, мои биксы, Ирина, Дульси… Простите, но вы все далеко, а я так устал… Чтобы в этом мире жить, просто жить, надо обязательно знать, что кто-то тебя любит. Просто любит…»

— Мы приехали, благородный Ки-ихот, — повторил Магг.

— Нас ждут!

Максим вздрогнул, будто просыпаясь от сна, шагнул за липовым генерал-майором. И снова замер, осознавая чужую суть чужих вещей.

В просторном холле то ли подземного, то ли скрытого в каких-то складах пространства местного замка Дульси было пусто и мертво. Мало того. Вся правая половина холла, где, очевидно, размещались функциональные службы, была то ли взорвана, то ли выжженна каким-то немилосердным огнем.

— Ваше Высочество! Что с Вами?! Где вы?! — вскричал бывший двойник вождя мирового марксизма и ринулся вперед. Перед ним открывались какие-то двери, вспыхивали и гасли огни, но нигде не было ни одной живой души. Через несколько минут он вернулся, ошалело посмотрел на Максима и безнадежно выдохнул:

— Мы пропали, мой господин!

— Что здесь горело! — холодно спросил Максим. Все страхи и переживания вдруг отступили перед суровой действительностью.

— Здесь были двери, окно, переход, — запричитал Магг.

— Здесь была кабина нуль-транспортировки. Переход на Норману и другие миры нашего Союза… Кто-то взорвал его и захватил принцессу в плен! Она исчезла, ее нигде нет, благороднейший рыцарь Ки-ихот!

— Успокойся и говори внятно! — еще более холодно потребовал Максим. — Что все это значит?

— Это значит, — прорыдал Магг, — что ты никогда больше в жизни не увидишь Её Высочество Дульси, а я своих жен и детей!

— Неужели Мудлак решился в открытую выступить против Её Высочества? — ни к кому не обращаясь, спросил Максим.

— Не знаю, ничего не знаю! Я знаю только, что мы пропали! — липовый генерал-майор был явно не в себе.

— Прекрати немедленно истерику! — рявкнул на него Максим. — Здесь, по идее, должна быть связь с вашей планетой.

— Все разрушено! Все!

Максим ступил вперед, и перед ним с мелодичным звоном распахнулись двери в зал. По размерам он не отличался от холла. Задрапированные голубым шелком с золотыми цветами стены, горящий камин, сервированный на шесть персон огромный стол. Напротив стола на стене было круглое панно из драгоценных и полудрагоценных камней, изображающее карту звездного неба. Штук полтораста из них светились, и Максим догадался, что они обозначают владения Её Высочества. Часть панно была залита красным вином, а внизу, на полу, валялась разбитая бутылка «Бордо».

— Здесь что-то случилось, — пролепетал обезумевший от горя бывший двойник вождя мирового марксизма.

— Но что, что?

— Все еще горячее — заметил Тофик, осматривая стол.

— Где мое место? — спросил Максим у Магга.

— По правую руку от Её Высочества. Вот здесь, во главе стола.

— Значит, так, — сказал Максим, занимая свое место.

— Королевский обед в мою честь состоится, даже если нас при выходе из замка расстреляют в упор из полевых орудий. Прошу наполнить бокалы! Тофик и Магг послушно наполнили.

— А это что? — спросил Максим, доставая из-под своего прибора янтарный медальон, точь в точь повторяющий панно на стене. Только вместо камней в нем горело и переливалось полтораста звездочек.

— Это знак королевской Власти! — прошептал Магг.

— Очевидно, принцесса в большой опасности. Она оставила его тебе, благородный Ки-ихот, чтобы обезопасить тебя и помочь тебе в твоих дальнейших подвигах. Его владельцу повинуется каждый из свободных подданных, независимо от своего положения и статуса.

— Я не знаю вашего этикета и традиций, — сказал Максим, поднимая тяжелый бокал. — Но раз за столом нет Её Высочества, я предлагаю первый тост за любовь и мою несравненную Дульси!

 

Книга вторая

Выпавшая из седла

 

Глава 1

От немилосердной жары запах гниющих водорослей, тины и дохлой рыбы стал таким жутким, что у Дульси закружилась голова.

Убивает еще и монотонность работы. Нагнуться, перевернуть валун, который, кажется, буквально врос в грязь, присесть и быстро выбрать белые личинки эмнуса пресмыкающегося, пока они не успели на свету зарыться в грязь поглубже. Каждую ополоснуть в ведре и бросить в другое — с чистой водой. Потом перенести ведра к соседнему валуну, перевернуть его и в той же последовательности повторить все операции. Только в том случае, если валун по размерам больше, чем три головы, разрешается позвать на помощь соседку. Запрещается все остальное: садиться на валуны и отдыхать, разговаривать с другими сборщиками, оставлять невыбранные личинки… И так целый день с коротким перерывом на обед, когда им привозят баланду. Кроме того, первые дни Дульси не могла побороть брезгливость — личинки эмнуса, по сути короткие черви в палец толщиной, скользкие, омерзительно изгибающиеся в руках, а иногда и попискивающие, — но потом привыкла и даже, если удавалось пару штук украсть и высушить на солнце, с удовольствием ела с подругами этих тварей по вечерам в бараке.

«Высокие звезды! Я сейчас умру! Кружится голова, подгибаются ноги. Сейчас упаду — и не встану».

Дульси присела на большой валун, попробовала отрегулировать прерывающее дыхание: она молодая и сильная, сердце бьется ровно, слабость отступает…

И тут ее плечи перепоясала кожаная плеть. Так жгуче и больно, что Дульси, вскрикнув, отлетела в сторону, упала коленями в болотную жижу.

— Грязная рабыня, — загремел над ней голос надсмотрщика Гермы. — Ты опять вообразила себя Её Высочеством и решила отдохнуть?! За работу, потаскуха, иначе я распишу плетью всю твою спину! А после захода солнца, когда все пойдут на ужин, ты мне соберешь урожай еще под двадцатью камнями.

И Герма, огромный волосатый толстяк, чья одежда состояла только из кожаных шорт и сапог, довольно расхохотался.

К Дульси подбежала верная Джи, которая ворочала валуны справа от нее, помогла госпоже подняться.

— Как ты смеешь, подонок, так обращаться с Её Высочеством?! — закричала девушка, медленно приближаясь к надсмотрщику. Глаза ее гневно сверкали, черные волосы растрепались, а полусогнутые руки хищно протянулись вперед, готовые вцепиться в горло обидчика госпожи. — Как только нас отсюда освободят, я сама придумаю тебе, мерзкое животное, самую страшную и мучительную казнь! Трепещи, негодяй!

Джи, тоненькая и смуглая, напоминала в своем праведном гневе маленького зверька, чье сердце не знает страха перед лицом любой опасности.

Жирный рот Гермы, который от нечего делать пожирал на дежурствах личинки эмнуса живьем, расплылся еще шире.

— А, Первая Подруга… Как же вы умудрились сбрендить вдвоем и одновременно? Так веселее, что ли? Впрочем, — Герма рыгнул, и его по-бабски отвисшие груди заколыхались над туго набитым животом, — забавляйтесь как хотите. Мне все равно, кем вы были в своей прежней жизни. Хоть в самом деле принцессой и первой дамой двора. Здесь вы, запомните, грязные рабыни — и только. А я ваш бог и судья.

Герма снова смачно рыгнул, посмотрел на Дульси. и Джи чуть ли не благосклонно.

— Не буду врать, — заявил он, поигрывая плетью. — Хоть вы и грязные рабыни, но на вид обе весьма аппетитные. Особенно принцесса… Я помогу твоей хозяйке, Джи, — вмиг избавлю ее от головокружения и слабости. У нее белая нежная кожа, как у эмносов, а я до них, тебе известно, большой охотник… Сегодня я занят, но завтра или послезавтра ночью я вылечу тебя, Дульси. У меня здесь самое мягкое ложе и самый твердый…

Со звериным приглушенным рычанием Джи прыгнула на тушу надсмотрщика, вцепилась руками в его необъятную шею. Герма легко оторвал девушку от себя, швырнул в грязь.

— Ты тоже сегодня после захода солнца вместе с хозяйкой перевернешь двадцать валунов. Но не вместе, а каждая по двадцать! — Он опять расхохотался. — А я, если останутся силы после Её Высочества, вознагражу и тебя, маленькая потаскуха.

Чавкая по глубокой грязи сапогами, Герма ушел.

А Дульси, чуть не перекинув ведро с чистыми личинками, снова присела на валун. Она и хотела бы заплакать, но слез не было. Были только звон в голове, горечь во рту и ощущение безысходности.

— Надо бежать, Джи, — прошептала она. — Ночью, сегодня же!

— Милая госпожа, — возразила Первая Подруга. — Лучше завтра. Вы в самом деле больны, а у нас работы до полуночи. Вам надо поспать, отдохнуть перед дорогой. Тем более, что мы завтра дежурим на кухне: не надо будет целый день горбиться на солнцепеке. Да и кухню после ужина никто не сторожит.

— Хорошо, Джи, — согласилась Дульси.

В барак они вернулись, когда остальные рабыни, измученные непосильным трудом, уже уснули. Принцесса и ее Первая Подруга съели по миске дурно пахнущей бурды, сжевали несколько личинок эмнуса и, не раздеваясь, улеглись рядышком на свою кучу сухих водорослей. Болели руки и поясница, огнем горел след от удара плетью, но сон к Дульси не шел. В который раз она заглядывала в свою память, напрягала ее, но та хранила не цельную картину бытия, а только отдельные факты и события последних недель, может даже месяцев — время здесь текло как-то странно, чуть ли не по кругу.

Она прилетела с Джи зачем-то на Землю. Что-то, кажется, связанное с поисками пропавшего отца и одновременно с Тайным Советником. Но вот как и когда пропал отец и кто такой Тайный Советник — не помнит, хоть убей… Потом она возвращалась из Афин в свой местный замок. Морем, на Коне… В одной из бухточек хотела забрать Магга. Разыгрался шторм. Возле берега с системой управления Конем что-то случилось. Он сбросил ее и умчался неизвестно куда, а она стала тонуть. Ее спас земной рыцарь Ки-ихот, русый и голубоглазый, совсем еще мальчишка… Что же дальше? Кажется, ее забрал в замок Мудлак. Но как он узнал, где я, и что со мной приключилась беда? Непонятно… Неужели следил за мной, рыжее чудовище? Он что-то орал, угрожал судом, шантажировал… Опять непонятно: откуда он узнал, что я выпала из седла? Хотя, конечно, не выпала все это проделки взбесившегося Коня… Ки-ихот, молодец, защитил меня — ох, и хорошенькую трепку задал он этому мерзкому старикашке… Я пригласила нового Первого Претендента на Королевский обед, оставила с ним Магга, а сама улетела с Мудлаком… Потом я знакомилась в замке с отчетами сексотов, кажется, нашла там что-то интересное… Несколько раз пыталась мысленно выйти на связь с Маггом, но у меня ничего не получалось. Мудлак успокаивал, говорил, что это из-за моего нездоровя и магнитных бурь. Мол, Земля совершенно безопасная планета, и нет никаких оснований беспокоиться о Ки-ихоте и Магге… Я в самом деле чувствовала себя скверно. Почти как сейчас. Помнится, все время раскалывалась голова… Накануне обеда я зашла в зал, чтобы по традиции попробовать вино, которым собиралась потчевать дорогого гостя. Мудлак стоял напротив. Я сделала глоток вина и почувствовала, что теряю сознание… Мудлак стоял напротив и улыбался! Коварно так, мерзко. Я швырнула бутылку в его ненавистную рожу и… очнулась уже здесь, в бараке. Кажется, когда я швырнула бутылку, в холле закричала Джи. Но она вообще ничего не помнит… Неужели Мудлак рискнул в открытую выступить против меня?! Подсыпал в вино снотворного и… продал меня с Джи в рабство на какой-нибудь дикой планете. Нелогично. Даже если он приревновал к Ки-ихоту и обозлен. Ведь без меня он просто никто, он теряет даже свой мизерный шанс Третьего Претендента на мою руку и сердце. Но что именно он подстроил всю эту пакость — не вызывает сомнений. Вот только для чего? Может, это спектакль? Может, Мудлак хочет извести меня здесь, сломить дух и волю, а потом заявиться в роли спасителя и тем самым открыть себе дорогу к званию Первого Претендента?! Одни вопросы, на которые пока нет ответа. Разрозненные факты и предположения, которые она не может связать в единое целое. Пытается — и не может, словно что-то мешает ей. От каждой такой попытки начинает раскалываться голова. Особенно, когда она задумывается о судьбе благородного юного рыцаря Ки-ихота. Почему, ну почему все пять лун Магг не откликался на ее вызовы, не прислал свою мысль?!. Может, она погубила друзей? Может, Мудлак так низко пал в своем коварстве, что поручил своим людям убить Первого Претендента, а заодно и их общего слугу? А если и не убить, то навеки заточить в какую-нибудь темницу… Почему она не подумала об этом раньше, глупая девчонка, не позаботилась об их безопасности?!

Мысли были такие горькие и жгучие, так остро ранили мозг, что Дульси застонала. Джи прижалась к ней, стала гладить по голове, будто маленькую, прошептала:

— Милая госпожа! Не думайте о дурном, не мучайте свое сердце. Вот увидите — все образуется. Завтра мы будем на воле! Да и ваш благородный рыцарь Ки-ихот, о котором вы столько раз рассказывали. Разве он оставит вас в беде?! Я уверена, Дульси, что он уже ищет вас. Он обязательно спасет вас, а заодно и меня.

«Если он жив сам», — подумала Дульси, и впервые за многие годы по щекам ее проползло несколько горячих слезинок, которые, как ни странно, принесли несказанное облегчение.

Весь следующий день они пробыли на кухне: секли горы листьев бузулука для ужина, сдирали с вареных личинок эмнуса кожицу, которая заменяла рабыням мясо, следили за огромными котлами с похлебкой, разливали ее, мыли посуду и вновь наполняли котлы. По сравнению с работой на болоте это был отдых, но про себя Дульси подумала: если она когда-либо обретет свободу и свою былую власть, то не только наведет порядок на этой гнусной планете, но и пошлет во все миры СНГ самую суровую инспекцию, чтобы уничтожить рабство и насилие над личностью. Везде! Даже там, где они присутствуют инкогнито. Кроме того, она раз и навсегда вычеркнет из королевского меню блюда из эмнуса — будь проклят этот деликатес, который так ценится на их Нормане.

— Я предложила нескольким девушкам присоединиться к нам, — негромко сказала Джи после ужина, ловко складывая глиняные миски. — Они и слушать не хотят о побеге. И вообще: какие-то они все здесь странные. Заторможенные, двух-трех слов не свяжут, все на одно лицо.

— Их давно превратили в рабочую скотину. А мы новенькие, живые, согласилась Дульси. — Кроме того, мы по духу своему, по происходжению — не рабы. А что мы знаем об этих бедных женщинах? Может быть, и они, и их матери, и все предки рождались и жили в неволе!

В дорогу решили взять мешочек сушеных личинок, побольше воды и короткий широкий кинжал, который Джи украла три дня назад у одного из надсмотрщиков.

Когда последняя из рабынь, доев свой бузулук, поковыляла к бараку, Дульси решительно отбросила в сторону ее грязную миску:

— Пойдем! Надсмотрщики или играют в кости, или тоже уже спят.

Принцесса и Джи вышли на дорогу, по которой на плантацию привозили продукты и воду. В обратный путь повозки загружали бочонками с уже разделанным эмнусом, и Дульси пришла к выводу, что таким образом везти скоропортящийся продукт можно недалеко. Значит, город или селение где-то рядом, максимум полдня пути.

— И небо здесь странное, — заметила Джи, приноравливаясь к стремительному шагу госпожи. — Днем — ни одной тучки, а ночью, наоборот, — мгла и тьма кромешная. Такое впечатление, что звезды здесь появляются только тогда, когда о них вспомнишь.

— А вон и они, — засмеялась Дульси. — Уже проклевываются.

Была и еще одна причина, почему они решили удирать по дороге. Несколько раз, ночью, Дульси и Джи пробовали уйти от плантации в первую попавшуюся сторону, и всякий раз за порослью болотного кустарника попадали в Нечто, где не было ни света, ни пространства, где они с каждым шагом как бы деревенели, умирали по частям, и где, на них, особенно на Дульси, нападала такая головная боль, что они немедленно возвращались. Джи предположила, что это какое-то силовое поле, ограда, стена загона для человеческого скота, потому, мол, их практически не охраняют. Дульси с сутью предположения согласилась, но добавила, что это, скорее, не силовое, а какое-то поле, влияющее на психику. Как бы там ни было, но стена тюрьмы, даже сплетенная из нежнейших цветов, остается стеной тюрьмы.

Они шли уже часа четыре или пять, однако вокруг ничего не менялось. Все тот же мрак, едва тронутый звездным светом, все те же кусты на обочинах дороги, все та же грязь под босыми ногами — холодная, липкая, бесконечная, как весь этот бред.

Слева показался большой валун.

— Присядем, — предложила Дульси. — Что-то я опять начинаю сдавать.

Запрокинув голову, она долго вглядывалась в незнакомые созвездия. Похоже на небо Земли… А вдруг это в самом деле Земля? И, может, ее Ки-ихот и Магг где-то рядом, в крайнем случае — на другом континенте? Почему бы не попробовать еще раз? Ведь мысль внепространственна; она, помнится, несколько раз выходила в детстве на связь с отцом за сотни световых лет.

Дульси сосредоточилась, вызвала в сознании образ Магга. Где же ты, неверный слуга, отзовись! Я прошу и приказываю: отзовись!

И подсознание, и вся вселенная безмолствовали.

Дульси, любопытства ради, попробовала вызвать своего благородного рыцаря. Конечно, его посвящение в Первые Претенденты — не более, чем ритуал, древняя традиция. Магг сказал, что этот голубоглазый парнишка спас ей жизнь, и она просто обязана была произнести соответствующую фразу. Но признайся, Дульси, что ты её впервые в жизни произнесла охотно, без внутреннего сопротивления, даже с радостью. Конечно, она еще не влюблена по-настоящему, да и рыцарь, если она ему не понравилась, вовсе не обязан жениться на внеземной принцессе (тут Ее Высочество почувствовало вдруг укол досады), но если между ними проскочила хоть искра взаимного влечения, его мозг может откликнуться. «Где ты, мой Ки-ихот?! — позвала принцесса. — Мне плохо, я опять попала в беду! Помоги мне, прекрасный мальчишка! Отзовись хотя бы!»

Подсознание и вся вселенная по-прежнему безмолвствовали. А вот головная боль зашевелилась в затылке, будто, личинка эмнуса, зарывающаяся глубже в грязь.

— Ваше Высочество, — вдруг тревожно прошептала Джи. — Посмотрите, впереди что-то светится.

Они осторожно пошли на этот странный свет, который по мере приближения оформился в прямоугольник. И чем ближе они подходили, тем холоднее становилось у девушек на душе, тем непонятнее, а потому и страшнее казалось происходящее. У обочины дороги в темноте ночи, прямо в воздухе, в черном ничто висело… окно. За ним виднелся традиционный для Норманы уголок отдыха: цветущие бело-розовые огромные шары фелисы, газон, бассейн, несколько причудливых пространственных клумб… За окном была не картинка, а настоящая жизнь, потому что ветер занес одну из клумб в бассейн, и она сейчас медленно пересекала его, будто разноцветный нарядный парусник.

— Это Нормана, — прошептала Джи. — Но там, Ваше Высочество, уже весна! Пойдемте туда, госпожа! Скорее! Откроем окно или разобьем…

— Я чувствую подвох, — Дульси протянула вперед руку, стала осторожно приближаться к заветному окну. Оно вдруг дрогнуло, отступило, будто фата-моргана, снова остановилось. У принцессы появилось знакомое ощущение: там дальше Нечто и боль, предел дозволенного, стена. Она ступила еще шаг, и окно заструилось, заколебалось, превращаясь в бесформенный клуб света, мигнуло напоследок и погасло.

— Что это было? — Джи настороженно оглядывалась, словно ожидая, что из тьмы вдруг покажутся надсмотрщики во главе с мерзким Гермой.

— Не знаю. Я ничего не знаю, Джи! Даже названия этой планеты, — устало ответила подруге Дульси. — Может статься, что это такая дыра, где у меня нет даже замка. Но точно знаю одно: я никогда не была и не буду рабыней!

Они снова двинулись в путь.

Часа через два небо стало светлеть, а звезды таять. Так же быстро таяли силы, хотя девушки и подкрепились на ходу. Кусты вокруг дороги стали гуще и выше, напоминая местность, где располагались их барак и плантация.

Дорога сделала очередной поворот, они машинально его повторили и… оказались на плацу возле своего барака, где уже начиналось утреннее построение.

— Я сейчас сойду с ума, — сказала Дульси, чувствуя, что она не в силах двинуться с места. — Эта дорога никуда не ведет! Мы всю ночь ходили по кругу… Ты что-нибудь понимаешь, Джи?!

Поигрывая плеткой, к ним подошел Герма.

— Где вы этой ночью шлялись, потаскухи?! — рыкнул он. — Я приходил в барак после отбоя со своим универсальным инструментом для лечения женских болезней, вас не было на месте. Не вздумайте прятаться от меня, грязные рабыни, — Герма этого не любит. Сегодня после захода солнца соберете каждая урожай еще под тридцатью камнями. А если подобное повторится, я пропишу вам по пять ударов плетью каждое утро! Здесь, на плацу.

Герма ушел, чавкая сапогами по глубокой грязи. Послышалась команда завтракать.

 

Глава 2

В это же время в комнату, где спал Максим, деликатно постучав перед этим, заглянул Тофик.

— Мой господин, — Джинна-недоучку, как и Максима, переодели в пурпурную тогу, и он в этом дорогом и непривычном одеянии чувствовал себя явно не в своей тарелке.

— Не смею тебя тревожить, но уже вечер. Ты проспал весь день, и Магг говорит, что он очень голоден и трезв. Он хочет нас потчевать.

— Хорошая мысль, — согласился Максим. — Передай хозяину, что я минут через двадцать спущусь.

Он прикрыл глаза. Нельзя, невозможно вот так сразу вскочить из этой фантастически удобной, благоухающей незнакомыми цветами постели. Подождут. Тем более, что МаггсТофиком хоть немного подрыхли в замке принцессы, а он всю эту ночь просидел в кресле холла с автоматом на коленях, поглядывая то на входные двери, то на сожженную кабину нуль-транспортировки.

Когда он вчера объявил, что Королевский обед в его честь состоится при любых обстоятельствах, и поднял тост за несравненную Дульси, Магг с ловкостью обезьяны подскочил к нему и буквально вырвал бокал из рук.

— Постойте! — вскричал он. — Я уверен, что эта бутылка «Бордо» разбита не случайно. Вино вполне может быть отравленным. Никто не пейте это проклятое вино!

Магг собрал и унес наполненные бокалы и откупоренные бутылки, а вернулся к столу с пятью новыми бутылками.

— Это из моих личных запасов, — заявил бывший двойник вождя мирового марксизма. — Можно пить спокойно — они хранились в сейфе. Максим повторил тост и добавил:

— Я уверен, что принцесса Дульси жива и здорова. Но если этот негодяй Мудлак хоть чем-нибудь обидел Её Высочество, я клянусь сурово наказать преступника.

— Да, — сказал Магг. — Но для этого нам нужно попасть на Норману, а это, увы, невозможно.

— Неужели нет никакого выхода? — спросил Максим. Магг «вздрогнул», блаженно расслабился.

— Мой господин, — начал он, выбирая закуски. — Если принцесса не пришлет за нами корабль, шансы наши мизерны. На Земле, конечно, бывают жители Норманы — вы называете космические корабли, на которых они прилетают, неопознанными летающими объектами, — но это в основном контрики и стражи. От них особой помощи ждать не приходится.

— А подробнее можно? — заинтересовался Максим.

— Ну, контрики — это контрабандисты, — пояснил Магг. Он ловко отрезал громадную ножку индюшки, чуть поразмыслил и подал ее хозяину, а себе тут же отхватил вторую. — Среди них много просто пацанов. Основной товар — ваши аудио- и видеокассеты, лазерные компакт-диски. Еще есть любители, которые записывают ваши мысле-образы, особенно эротические.

— Им что — нравятся наши музыка и фильмы? — удивился Тофик, который почти ничего не ел и не пил.

— Да, — подтвердил бывший двойник вождя мирового марксизма. — Земляне более эмоциональны, чем мы. Ваши чувства ярче, а видение мира образнее. Пэтому наша молодежь балдеет от ваших боевиков и фантастических фильмов, особенно американских, от ваших видеоклипов, не говоря уже о рэпе, рэг-тайме, слоу роке и хад роке, биг бенде и прочем. Половина моих жен и дочерей, например, без ума от вашей рок-оперы «Юнона и Авось». Я и сам ее дважды смотрел.

— А стражи, надо понимать, нечто вроде полиции? — предположил Максим.

— Совершенно верно. Но нам с ними, несмотря на знак королевской Власти, связываться вовсе ни к чему. Если Мудлак коварством или хитростью умыкнул Её Высочество, то неизвестно какие инструкции он мог оставить своим людям и тем же стражам.

— Ну, насчет «своих людей» все ясно, — хмуро заметил Максим. — Мы пока живы благодаря исключительно чуду и Тофику.

— Что касается контриков, то встретиться с ними — дело случая, — вздрогнул Магг. — Есть, конечно, места, где они бывают чаще. На том же Ай-Петри, например, останавливаются. Но не будем же мы год или два рыскать по яйле, чтобы заловить кого-нибудь из наших пацанов с его «тарелкой».

— Веселая перспектива, — хмыкнул Максим и налил себе полный бокал «Бордо». Он задумчиво крутил в руках янтарный медальон — знак королевской Власти. Не отпускает его эта странная девчонка Дульси! По идее, конечно, можно на все плюнуть, вернуться в Джанкой и рвануть в Москву. Нет, Москва не проходит… Если люди Мудлака занялись им всерьез, а это очевидно, то за пару «зелененьких» они давно выведали у Машеньки его домашний адрес и уже поджидают в квартире. Остается вариант Простоквашино, но… Ну, не может он сейчас так просто слинять! Дульси недаром оставила ему этот знак, и Мудлак, этот рыжий мерзкий старикашка, недаром уничтожил в замке кабину нуль-транспортировки и связь, и каким-то образом умыкнул принцессу. От него, Максима, явно хотят избавиться. Любой ценой! То ли силой, то ли хитростью Мудлак решил завладеть принцессой. Если он, Максим, сейчас отступится, то он предаст не только Её Высочество, но и, прежде всего, себя. Да и Тофик… Как быть с этим пацаном, недоучкой — джинном, которого он уже приручил и взял под свое покровительство? Увы: путей к отступлению нет!

После обеда, перешедшего в затяжной ужин, Максим перезарядил свой «узи», облюбовал в холле удобное кресло, а Маггу и Тофику приказал отдыхать.

— Утро вечера мудренее, — сказал он. — Утром проведем большой хурал, мозговую атаку и так далее, а сейчас — спите. Я подежурю на всякий пожарный случай, а если скопычусь, — разбужу кого-нибудь из вас.

Ночью он то дремал, то бодрствовал. Когда сон отступал, приходили воспоминания — в основном из детства. Днепропетровск… Его друганы по садику и школе — Женя, Алеша Выходец, Стасик… Их детские и недетские проказы, подвиги и тайны… Правильно отец в какой-то из своих книг написал о том, что сущность жизни не в больших событиях, которые мы так или иначе ищем на земле, а в маленьких радостях и безмятежности духа. Мол, живой душе нужен, конечно, весь мир, но она умеет довольствоваться и крохой… Большие события в его жизни, кажется, только начинаются, безмятежностью духа сейчас и не пахнет, а вот маленькие, но дорогие сердцу радости были, они всегда с ним, в его памяти, и с годами ничуть не становятся тусклее или дешевле.

Под утро в холл вышел Магг с двумя рюмками и бутылкой шотландского виски в руках.

— Не спится, — пожаловался он. — Мы столько пережили за последние дни, столько раз были на краю гибели, а этот подлец так ловко и просто избавился от нас. Просто зла не хватает. Теперь я, чувствую, не скоро увижу своих жен и детей.

— Женщин и на Земле на твой век хватит, — утешил его Максим.

Они молча «вздрогнули». Магг сел в свободное кресло, достал свои чётки. Максим закурил.

— А что за религия у вас на Нормане? — поинтересовался Максим.

— Ничего особенного. Очень древняя и в отличие от вашей всегда составляла одно целое с познанием, наукой. У нас тоже есть «Библия», правда, несколько иная, чем у вас. Новый завет, например, составляет несколько томов — у нас было двенадцать канонизированных мессий. А вот вместо «Ветхого» у нас «Грядущий завет». Словом, главное отличие нашей религии в том, что ученые и теологи Норманы за тысячелетия так и не нашли в нашей вселенной Бога. Нет его и не было! Но он обязательно будет, грядет! И в этом сходятся воззрения ученых, которые считают, что матери присуща не только энтропия, но и стремление к упорядочению и осознанию самое себя посредством разума и духа, и утверждения наших мессий, то есть, пророков. Создатель придет к нам из другой вселенной, а с ним — очищение и благодать.

— Любопытно! — Максима в самом деле заинтересовал такой неожиданный поворот вероучения. — Значит, ваше «Бытие» начинается приблизительно так: «В начале сотворит Бог небо и землю. Земля же будет безвидна и пуста и тьма над бездной, и Дух Божий будет носиться над водою. И скажет Бог: да будет свет. И станет свет. И увидит Бог свет, что он хорош, и отделит Бог свет от тьмы. И назовет Бог свет днем, а тьму ночью. И будет вечер, и будет утро: день один».

— Все так, — подтвердил Магг. — Но слова несколько другие.

— Одного не понимаю: если Бога, как вы утверждаете, пока нет, откуда мессии, посредники между Создателем и людьми, да еще столько?

— Наши мессии не отягощены Богосыновством, как ваш Иисус Христос. Они обычные люди, которые сумели при жизни возвысить свой дух до такой степени, что он стал проникать в спиритосферу вселенной, ее монады, где запечатлено не только настоящее, прошлое, но и будущее. Об этом, кстати, догадывался ваш Лейбниц. Наши мессии — прежде всего пророки, Как и ваш Иисус Христос. История его Богосыновства не более чем красивая сказка. А так как ваш разум в эпоху зарождения христианства не мог воспринять идею грядущего Бога, то эта история логически необходимый мостик, связующее звено между якобы извечно существовавшим Богом и искоркой разума людьми. Впрочем, у нас есть и неканоническая версия о том, что ваш Христос, учитывая те чудеса, которые он творил, его воскресение и вознесение на небо, вполне мог быть сыном одного из наших ранних миссионеров.

— Мудрено, — заметил Максим. — Хотя и не лишено смысла… А что это у тебя в руках — четки?

— Да нет, — Магг засмеялся. — Вот уж что далеко от веры, так это Творящая Сила. Хотя, конечно, в ней сокрыт величайший божественный промысел, и она способна творить истинные чудеса.

— Я тебя разжалую, генерал-майор. Ты можешь говорить по-человечески?! Что ещё за Творящая Сила?

— Ну, это же елементарно, Ки-ихот! Это у нас личное богатство, состояние, эквивалент ваших драгоценных камней и металлов. Это мое Семя, Активные Сперматозоиды, Живчики!

Теперь пришла очередь смеяться Максиму. Он так расхохотался, что вынужден был отхлебнуть прямо из бутылки, чтобы перебить смех.

Нет, у меня точно поедет от вас крыша! Это с каких же пор сперма стала таким дефицитом?! И почему ты ее называешь Творящей Силой? Детородная — еще куда ни шло.

Магг, казалось, обиделся.

— Хорошее Семя — достоинство мужчины. Только избранные высокородные и некоторые рыцари могут похвастаться, что они взрастили за свою жизнь несколько тысяч настоящих Живчиков. Семя зреет в мужчине как жемчуг, потому мы и дорожим им. Кроме того, не так давно наши ученые открыли, что оплодотворение женской яйцеклетки — лишь одно из проявлений Творящей Силы Семени. При помощи простого преобразователя она может создавать любые материальные объекты, мгновенно прорастать через пространственно-временной континуум, может даже оживить человека. Но для этого, конечно, нужно много Семени.

Удивлению Максима не было предела.

— И ты носишь своих… живчиков в этих бусах?

— Это не бусы, а контейнеры, которые идеально приспособлены для хранения Активных Сперматозоидов. Самый большой из них, белый — преобразователь.

Максим вспомнил слова Мудлака, произнесенные им на берегу штормового моря: «Я потратил последнее Семя».

— Получается, что Мудлак перенесся к нам на пляж при помощи этой штуковины? Помнишь, он говорил принцессе…

Магг засмеялся.

— Не верь ни единому слову этого проходимца, благородный Ки-ихот. Он скорее удавится, чем потратит лишний Живчик. Если они у него есть вообще.

— Постой, — перебил его Максим. — Неужели ты, воспользовавшись преобразователем, мог перенести нашу машину через ущелье без помощи Тофика?

— Элементарно.

— И ты, подлый жлоб, все время молчал об этом?! Даже пальцем не шевельнул… Ведь мы могли все погибнуть. Глаза Магга полыхнули недобрым огнем.

— Знаешь, Ки-ихот! Я твой слуга и слуга Ее Высочества. Но я прежде всего высокородный Мужчина! И никто под звездами, ни ты, ни принцесса, ни даже сам Король не вправе распоряжаться моей Творящей Силой!

— Да бог с тобой! Я не хотел тебя обидеть. — Максима одолевала какая-то смутная мысль. Если Семя может мгновенно прорастать через пространственно-временной континуум, значит ли это?..

— Послушай, старина, — спросил он у Магга. — А не может ли твой преобразователь… перенести тебя, например, на Норману?

— Исключено. На преодоление одного светового года нужно не менее тысячи живчиков. Умножь это количество на пятьсот… Исключено, благородный Ки-ихот.

— У тебя, случайно, нет еще такой штуковины? — поинтересовался Максим. Запасной или лишней?

— Сколько угодно, — пожал плечами Магг. — Я собирался перед отправкой на Норману подарить тебе хранилище Творящей Силы и научить им пользоваться. Однако этот подлый Мудлак разрушил все наши планы.

— Неси, — перебил его Максим. — Скорее неси мне эту штуковину!

Пока удивленный горячностью хозяина бывший двойник вождя мирового марксизма возился с замками своего сейфа, Максим пытался вспомнить урок биологии, на котором им рассказывали в школе об этом. Сколько же у человека этих самых живчиков? Что много, это он помнит. Но сколько конкретно? И хватит ли их…

— А как пользоваться твоим хранилищем — нетерпеливо спросил он у Магга, получив из его рук новенькие «четки». — Как его… зарядить?

— Ты чувствуешь, что у тебя созрело Семя? — уважительно поинтересовался Магг.

— Пять, десять, сто созрело! Говори быстрее!

— В нормальных условиях существует специальная методика. Ну, а в полевых, в дороге… — Магг улыбнулся.

— Способ элементарный, детский даже. Вот этот колпачок-приемник.

— Отвернись! — скомандовал Максим.

— Там есть счетчик, на преобразователе, — сказал Магг.

— Посмотри сам, — Максим протянул бывшему двойнику вождя мирового марксизма свои заряженные «четки».

Магг взглянул на белый «камень» преобразователя, отступил в смятении:

— Этого не может быть!

— Что с тобой? На тебе лица нет, — удивился Максим.

— Этого не может быть! — повторил Магг. — Наверное, испортился счетчик… Хотя многие века назад у нас тоже было гораздо больше Семени… Глазам не верю!

— И сколько же накрутил твой счетчик?

— Триста сорок восемь миллионов… Миллионов, мой господин! Это фантастика! Не верю… Максим засмеялся.

— Я же туземец, варвар. У нас только так и не иначе. Ты мне другое скажи: хватит этой Творящей Силы, чтобы нам втроем попасть на Норману?

— Если счетчик не врет, мы можем переправить кроме нас еще две большие роты солдат.

— Ну, пока обойдемся без армии. Буди Тофика, берите из багажника чемодан и мою сумку — и погнали. Прямо во дворец, к Дульси!

— Благородный Ки-ихот, — Магг замялся в нерешительности. — Пока мы не узнаем, что с Её Высочеством и где она сейчас, я бы поостерегся с дворцом. Нас там могут поджидать Мудлак и его головорезы.

— И что ты посоветуешь?! — рассердился Максим.

— Отсиживаться здесь?! Не кажется ли тебе, что мы чересчур много бегаем? Не пора ли дать этому рыжему мудаку бой?! Что скажешь, генерал-майор?!

— Я всегда и во всем «за», — сказал Магг. — И все же, мой господин, послушайте старого усталого отца и мужа. У меня на Нормане есть несколько загородних домиков. Нечто вроде ваших дач. Мне нравится одна из них, очень укромная, расположенная в глуши. Немножко отдохнем там, разведаем обстановку… Территорию дачи охраняет специальная сигнальная система…

— Ладно, уговорил! — махнул рукой Максим. — Мы готовы посетить твою фазенду.

Магг на несколько минут исчез и появился в холле вместе с заспанным Тофиком, сумкой Максима в одной руке и чемоданом с товаром в другой.

— Что дальше? Командуй, Маг!

— Мы становимся в круг, беремся за руки, впрочем, это не обязательно, я детально представляю свою… фазенду и поворачиваю преобразователь… Но я до сих пор не могу поверить, благородный из благороднейших Ки-ихот, что все это возможно в принципе.

— Ты мне надоел! — рявкнул Максим. — Давай делать дело! Так, становимся в круг, беремся за руки! Ну, Маг, черт бы тебя побрал, где твоя грёбанная фазенда?!

Бывший двойник вождя мирового марксизма решительно вздохнул закрыл глаза. Максим даже не увидел, когда он повернул камушек преобразователя на его могучих «четках».

Сверкнуло. Дрогнула под ногами земля. На миг (или на тысячелетие?) показалось, что он умер, исчез, взорвался и размазан в тонкую, тончайшую пленку. Затем все судорожно сжалось, тревожно ёкнуло вдруг обнаружившееся сердце, и Максим увидел себя и друзей среди тех же стен холла, но наполовину разрушенных. Рядом плескалась ночная вода, а метрах в трехстах возле воды смутно виднелся огромный белый дом.

— Мой господин!!! — Казалось, Магг сейчас разрыдается. — Все правда! Случилось! Высокие звезды, мы дома!

Он ошалело посмотрел по сторонам, взглянул на счетчик хранителя Творящей Силы.

— Осталось триста сорок шесть миллионов! Такая космическая мощь… Мы случайно вырвали из земного замка часть холла… Благородный Ки-ихот! Я потрясен! Я старый и ленивый слуга Её Высочества, я видел мир… Я, честно говоря, никогда особо не верил в случайных Рыцарей, но сегодня я потрясен! Мой удивительный господин! Ты можешь оплодотворить половину женщин Норманы!

— Этим я, может, займусь завтра, — улыбнулся Максим. — А сейчас пошли в твою фазенду… Что-то она издали уж очень скромна, мой друг. Сколько здесь комнат?

— Полтораста… Нет, немножко больше, — и себе засмеялся Магг. — Пойдем, мои дорогие гости.

 

Глава 3

Валун огромный, мокрый, скользкий…

Нагибаемся, рывок, жижа чмокает, не хочет отпускать… А вот и личинки эмнуса пресмыкающегося, будь проклят этот деликатес! Тем более, что в ущербной памяти брезжат не менее ущербные сведения: таким варварским способом личинки добывали тысячи лет назад, может, даже десятки тысяч лет назад… И все же, хочешь или не хочешь, но нагибаешься, нагибаешься, наги… К черту! Нет, нетушки сил! Если я еще раз нагнусь, голова непременно лопнет…

Дульси присела на валун.

— Госпожа! — Это верная Джи. Подбежала, смочила тряпицу в чистой воде, положила на лоб… Мое прекрасное дитя… Но где же благородный Ки-ихот?! Почему, ну почему он где-то пропадает? Почему не придет и не освободит свою даму сердца, свою Дульси? Где он? Жив ли?

— Солнце еще не село? — спросила она у Первой Подруги. Можно, конечно, самой глянуть, но нет сил. Совершенно нет сил. Пусть ее засекут плетью, но она больше не может переворачивать эти ненавистные камни.

— Солнце давно село, — сказала Джи. — Все! Хватит! Я не шевельну больше даже пальцем и вам не позволю. Отдохните, моя госпожа, и пойдем домой… Если этот мерзкий Герма начнет к вам приставать, я задушу его своими же руками.

— Ничего, Джи, я тоже пока не умерла, — слабо улыбнулась Дульси. — Рабыни уже ушли на ужин?

— Да, госпожа. По-моему, мы тут самые непокорные, а потому самые проклятые работники! — Джи вдруг поперхнулась словом. — Высокие звезды! Опять эта мразь — Герма! Он идет к нам. Я боюсь…

— А ты ничего не бойся, — спокойно сказала Дульси, вглядываясь в приближающуюся тушу надсмотрщика. — Я, конечно, больна, но я полностью владею ситуацией.

— Ну что, Ваше Высочество, — глумливо загремел Герма. — Опять слабость в коленках и руках? Опять нет сил поднять камень?

— Урод! — прошипела Джи. — Как я его ненавижу!

— Спокойно, моя девочка! — властно произнесла принцесса. — Всему есть начало и свой конец. Спокойно!

— Вы мне, шлюхи, надоели! — грозно заявил Герма. — Я не стану ждать ночи и вылечу тебя, грязная рабыня, прямо здесь, на плантации! Пусть твоя служанка оценит мои возможности.

Он победно рыгнул, ухватил Дульси за руку.

— Где тут у нас посуше? Выбирай! Похохатывая, Герма стал свободной рукой расстегивать свои омерзительные шорты.

— А где угодно, мой возлюбленный, — так же беспечно ответила Дульси и, выхватив из складок одежды широкий короткий кинжал, воткнула его в сердце надсмотрщика. Герма тупо посмотрел на кинжал, губы его шевельнулись.

— А вот говорить тебе, милый, уже нечего не надо! — яростно воскликнула Дульси и, с трудом вырвав кинжал из жирного тела, опять с отчаянной силой всадила нож в рану — наперекрест!

Герма замычал и рухнул замертво лицом в грязь.

— Вот и все, Джи! — сказала Дульси! — А ты боялась, моя девочка.

Они пробрались к реке, умылись.

— Что же будет дальше, госпожа? — спросила Джи, вытирая лицо полой накидки. — Мы пробовали убежать — тщетно! Мы избавились от этой мрази… Но что дальше?

— Не знаю, Джи, — сказала Дульси, моя и моя рука в проточной воде. — Не знаю… У меня какое-то странное ощущение, что я в самом деле владею ситуацией. Смешно другое: я пока, моя девочка, не могу понять саму ситуацию. Все где-то рядом, под рукой, но что-то последнее, крайнее, самое важное не пойму. Пошли спать, Джи! Может, ночью и придет ко мне откровение.

Незнакомая и медленная луна вставала над лагерем рабынь, и две из них покорно подошли к бараку и так же, как все остальные товарки, рухнули на свою подстилку из сухих водорослей.

Откровение пришло утром, когда Дульси с ужасом увидела на построении… живого и невредимого Герму. «Этого не может быть! Вчера вечером он был мертв! Я своей рукой… Может, на этой планете так развита регенерация тканей и органов, что он воскрес?! — Лихорадочно думала девушка, вглядываясь в левую грудь приближающегося надсмотрщика. — Нет, даже шрамов не осталось. Какая-то мистика!»

— Что сейчас будет?! — испуганно прошептала Джи.

— Я не верю своим глазам, госпожа!

— Я не знаю, что будет, но если он поднимет на меня свою плеть, я снова убью эту тварь, — твердо ответила Её Высочество.

Герма остановился напротив, туго посмотрел на Дульси.

— Вчера что-то помешало, не помню… — медленно заговорил он. — Но я обязательно возьму тебя сегодня, рабыня. Ты так и знай.

— Джи, он не помнит! — горячо заговорила Дульси, хватая подругу за руку. Недаром мы ночью вернулись в лагерь! Та дорога, бараки, плантация… Мне кажется, нет, я уверенна, что ничего этого на самом деле нет. Как нет и этого подонка! Это фантом, Джи! Все это продукт нашего сознания, нашего больного сознания, упорядоченный сюжетный бред! Ты понимаешь меня, милая Джи?!

— Что ты там бормочешь, потаскуха? — грозно заворчал Герма, поднимая плеть.

— А ну замри! — приказала вдруг Дульси, и волосатый великан в самом деле замер, тараща пустые глаза. — Ты только посмотри, Джи, что сейчас будет! Звонко и радостно засмеялась Её Высочество. — Я сейчас буду изменять наш бред, разрушать его!

Она повелительно протянула руку.

— Слушай меня внимательно, ничтожество! То, что ты держишь в руке, вовсе не плеть, а змея. И ты ее сейчас сожрешь!

Плеть в самом деле ожила: блеснули крохотные глазки, разинулась пасть. Надсмотрщик замычал и послушно откусил змее голову. Пораженная Джи вскрикнула. Остальные рабыни молчали, будто и не видели происходящее.

— Это не все, Герма, — ликовала Её Высочество.

— Ты как-то хвастался своим «инструментом»?! Я тебя сейчас осчастливлю еще больше. Смотри, он у тебя вырастает, прорастает в землю!

Шорты на надсмотрщике с треском лопнули. Он наконец обрел голос и заорал от ужаса и боли.

— И вообще тебя нет! — заключила принцесса Дульси.

— Ты весь врос в землю… Нет ничего: ни плантации, ни бараков, ни этих людей! Есть только я и Джи! Мы здоровы, мы избавились от наваждения!

Мир вокруг заколебался, поплыл. Исчез Герма (сгинул в земле как повелевалось), исчез строй рабынь, рухнули и растаяли будто мираж бараки. Небо приблизилось и стало обычным потолком, задрапированным голубой тканью.

— Мы победили, — Джи, — устало сказала Её Высочество, осматривая богато убранную комнату — судя по оборудованию и приборам, палату больницы или госпиталя.

— А вот и наше окно. Оно нам показывалось, когда мы начали разрушать иллюзорный мир.

Поддерживая ошеломленную Первую Подругу, Дульси подошла к окну. Так и есть! Внизу газон, бело-розовые шары цветущей фелисы, бассейн с плавающей в нем пространственной клумбой.

— Я все поняла! — Принцесса была вне себя от злости.

— Это происки Мудлака. Еще на Земле, в замке, он подмешал в вино кайф сильнодействующий программируемый наркотик, который создает сюжетный бред. Он, кстати, почти ничем не отличимый от реальности. От жизни. Судя по тому, что у нас был одинаковый бред, тебе, Джи, вкатили такой же сюжет.

— Чего он добивается, госпожа?

— Ну, ясно пока одно: изолировать меня. Устранить от руководства, может быть, сломить психически и заполучить меня, безвольную марионетку, в жены.

Дульси прикоснулась к своей шее, воскликнула:

— Джи, пропал мой знак королевской Власти! Она на несколько мгновений задумалась, явно что-то вспоминая.

— Нет, кажется в последние мгновения, перед тем как потерять сознание, я незаметно оставила его на обеденном столе. Для благородного рыцаря Ки-ихота… Как бы я хотела знать, где он и что с ним!

— Мы сейчас же отправимся во дворец, Ваше Высочество.

— Не думаю, моя милая. — Принцесса, подошла к двери, попробовала ее открыть. Дверь оказалась запертой.

— Действия Мудлака не похожи на действия зарвавшегося Третьего Претендента. Он прекрасно понимает, что за насильственное ограничение дееспособности наследницы престола ему грозит, как минимум, пожизненное заключение. Он преступник, Джи, государственный преступник! За всем этим скрывается большее, чем непомерные претензии на мою руку и сердце. Быть может, заговор. Быть может, Мудлак даже имеет отношение к исчезновению моего отца.

— Вы как всегда правы, госпожа. От этого мерзавца можно ждать чего угодно… Но что же нам делать?

— В любом случае — не выступать в открытую. Я уверена, что здесь кругом люди Мудлака. Они сами могут не знать, что творят, но слепо выполнят любые его приказы. Естественно, якобы в моих интересах. Значит, перво-наперво, нам нужно выбраться из этой больницы-тюрьмы.

Её Высочество осмотрела датчики, прикрепленные к их телам, и провода, уходящие куда-то в стену, очевидно, на пост дежурного врача.

— Значит так, Джи. На тебе вот эту колотушку, она явно металлическая и увесистая, и бей первого, кто войдет в дверь, по голове. Остальных я беру на себя. А сейчас снимаем датчики.

— Вы думаете, госпожа, у нас получится?

— У нас нет выбора, моя милая. Не для того мы обретали свободу, чтобы снова потерять ее в этой… клетке.

Они сорвали с себя датчики и стали ждать. Через несколько секунд в коридоре послышались торопливые шаги, щелкнул замок.

Джи молча огрела по голове человека в черной сутане и с такой же вуалью на лице, приняла обмякшее тело на себя. Дульси молниеносно захватила руку второго меднадсмотрщика, простым приёмом тоже уложила его на пол.

Из-под вуали послышался испуганный женский голос:

— Пощадите, Ваше Высочество! Мы подневольные люди… Нам сказали, что Вы очень больны, и велели стеречь…

— Раздевайся! — приказала принцесса. — И сними одежду со своей подруги. Я так и думала, — добавила она, обращаясь к Джи. — Это какой-то захолустный госпиталь Сестер Грядущего Бога. Помоги ей, Джи! Положи свою подругу на кровать — надеюсь, она скоро придет в себя, — и хорошенько свяжи ее. Вот так! Теперь ложись сама. Давай сюда ручки… Джи, свяжи и ей на всякий случай ноги, а я пока подсоединю к ним датчики.

Они прикрыли монашек стерильными покрывалами, переоделись в их одежду.

— Все, больные на месте, нужные сигналы на пост поступают, — заявила сметливая Джи. — Госпожа, может заткнуть их прелестные ротики кляпами? Чтобы они не подняли тут крик?

— Ва… Ваше Высочество, — всхлипнула рыжеволосая симпатичная девушка, которой не досталось по голове.

— Мы… обо… обожаем Вас! Мы молимся на Вас… Мы будем молчать.

— Клянись сама и за свою подружку, — грозно потребовала Дульси.

— Именем Грядущего Бога…

— Аминь! Пошли, Джи.

Опустив черные вуали, принцесса и ее Первая Подруга спокойно покинули здание госпиталя, миновали охрану у ворот.

— Ты заметила, что ворота охраняют не Братья Грядущего, а офицеры из гвардии Мудлака, — шепнула Дульси Джи, когда они повернули за угол старинной каменной ограды. Впереди, шагах в семистах, над клубами фелисы и группой декоративных фиолетовых гуанчи, которые росли в форме средневековых конных рыцарей, виднелся двухъярусный путепровод для пассажирских и грузовых гравилетов.

— Заметила, — вздохнула Первая Подруга. — Еще я заметила, госпожа, что у нас нет ни документов, ни кредиток. Даже Вашего знака королевской Власти нет. Не представляю: как мы попадем в столицу.

— Пустяки, — засмеялась Её Высочество. — Доберемся попутными до первого попавшего города, а там я попробую связаться с лордом Левитом. Правда, Сестры Грядущего славятся своим беспредельным милосердием по отношению к мужчинам, а почти в каждом грузовом гравилете есть салон для отдыха. — Дульси снова засмеялась, шлепнула подругу по попке. — Ты уж не обессудь, Джи. Я все-таки принцесса, к тому же должна хранить верность сразу трем Претендентам… Так что в случае чего будешь расплачиваться за двоих.

— Как скажете, госпожа, — с нескрываемой надеждой ответила Первая Подруга, и они стали подниматься по пандусу к грузовому ярусу путепровода.

— Благородный Ки-ихот, — прервал воспоминания Максима Магг. — Ты вправе обращаться со слугами как угодно, но во всех мирах гражданский кодекс запрещает морить их голодом.

— Все, я встал. Уже иду!

Он наспех ополоснул в ванной комнате лицо, надел свой спортивный «Адидас» и вместе с Маггом спустился в столовую. По пути Максим, разглядывая полированную лестницу, диковинные картины и гобелены на стенах «фазенды» бывшего двойника вождя мирового марксизма, не удержался от доверительной реплики:

— Ты знаешь, старина, я не бывал на кремлевских дачах и в наших бывших цэковских санаториях, но кое-что о них читал. Похоже… Очевидно, и в нашем СНГ, и в вашем все власть имущие живут как сытые коты.

— А что тут удивительного? — слегка обиделся Магг — Хотел бы я увидеть, благородный Ки-ихот, если ты станешь мужем Дульси, твои имущественные реформы. У нас нет нищих или голодных, но и во дворцах живут не все. У Её Высочества, например, сотни дворцов и несметные богатства, но будь уверен, что ни один из них принцесса не пожертвует в пользу бедных. Да и ты, Ки-ихот, сказочно богат.

— Ну, если ты о моем Семени, — засмеялся Максим, — то я готов поделиться. Могу подбросить десяток-другой миллионов живчиков.

— Лучше продай на бирже, — вполне серьезно посоветовал бывший двойник вождя мирового марксизма.

Они вошли в просторный зал, где их ожидал сервированный только в торце обеденный стол не менее чем на полтораста персон. В углу стола сидел принаряженный Тофик и… плакал.

— Что случилось? — спросил Максим. — Кто посмел обидеть моего верного Джинна?

— Я сам себя обидел, мой господин! Я забыл в машине свой дом-сосуд, а в нем брата Мамеда и несравненную Ирину.

— В самом деле… накладка. — Максим на мгновение озадачился, потом улыбнулся. — Перестань, Тофик! Там они в безопасности, вдвоем, пусть пообщаются. Тем более, что мы скоро вернемся на Землю. А сосуд тебе наш хозяин подберет — не волнуйся.

— Нет проблем, — заявил Магг. — У меня коллекция… сосудов со всех известных мне планет. Правда, в основном полных, но ради такого случая мы тебе вмиг опорожним любой из них. Выбирай!

Бывший двойник вождя мирового марксизма трижды хлопнул в ладоши, и стена напротив камина с мелодичным звоном разъехалась в разные стороны. На громадном стеллаже от пола до потолка красовались тысячи и тысячи разноцветных бутылок всех мыслимых конфигураций, с этикетками и без, темных, прозрачных и даже светящихся. Одна из них показалась Максиму живой — она медленно, будто золотистый моллюск, меняла свою форму.

— Это «ако-ако», — заметив его взгляд, пояснил Магг.

— Гордость моей коллекции. Полуживотное-полурастение с Алголя. Продукт его жизнедеятельности очень вкусный и напоминает ваш коньяк. По сути, — «вечная бутылка». Максим представил, через что пьют «продукт жизнедеятельности» этого живого бурдюка, и его передернуло.

— «Гайдамацкой» у меня, к сожалению, нет, но земных, напитков предостаточно, — докладывал дальше липовый генерал-майор. — А здесь — пустые сосуды. Выбирай, Тофик.

— Скажи мне лучше, что ты узнал о Дульси, — перебил его Максим.

— Пока ничего, — виновато сказал Магг. — Я не рискнул воспользоваться личной связью — ее могут прослушивать. Но через десять минут по инфору будет выпуск новостей СНГ. По традиции он всегда начинает официальными заявлениями и сообщениями из жизни двора.

— Ладно, подождем… Показывай, что тут у тебя на столе съедобно, а что нет.

— Мой господин, у нас абсолютно одинаковая физиология и биохимия организмов. Другое дело — вкусы. Лично я порекомендовал бы заливное из гремучих змей, паштет из личинок эмнуса пресмыкающегося, молодые жареные солопы…

— Надеюсь, это не чьи-то половые органы? — спросил Максим.

— Откуда ты знаешь, благородный Ки-ихот? — удивился Магг. — Неужто уже приходилось пробовать?

— Перестань, — попросил его Максим. — Меня сейчас стошнит от ваших деликатесов. Дай мне что-нибудь попроще: мясо, зелень, сыр. Хлеба кусок. Желательно с маслом.

— Одну минуточку, господин! Я здесь не держу прислуги, поэтому рискну поухаживать за тобой сам. — Магг прищурил глаз, любуясь богатством стола. Конечно, ты не совсем прав, благородный Ки-ихот, но я знаю, что вкус к изысканной еде приходит не сразу, и не смею настаивать. Только мяса, например, здесь восемь сортов.

— Давай, что хочешь, — сдался Максим. — Одно прошу: не говори мне потом, что фазан, которого я откушал, был мыслящим.

Они начали трапезу, Магг включил инфор, и в объеме изображения под незнакомую музыку, похожую на восточную, задвигалась обнаженная девушка. По телу ее, очевидно покрытому специальным составом, струилось в такт танца разноцветное сияние. Вот она, спокойная и отрешенная, едва движется по кругу и тело ее тоже едва теплится, ноги уходят в клубящуюся тьму. Но только в музыке появились тоска и страсть — и от щиколоток побежали вверх легкие языки пламени, россыпью угольков зажегся низ живота, живым рубиновым светом налились соски. С накалом чувств все жарче и яростнее становится огонь: засияли глаза, солнечным протуберанцем вспыхнули волосы. Все беспокойнее и быстрее музыка вихрь огня, взрыв. И неподвижность, гаснущий вместе с мелодией костер тела.

— Неплохая цветомузыка для твоего гарема, — заметил Максим. — Ты, Маг, развращаешь молодежь. Наш юный друг даже есть перестал. Налей-ка ему вина.

В объеме изображения появился диктор, одетый в какое-то подобие хитона белого с крупными черными камнями-украшениями.

— По возвращении на Норману Её Высочества принцессы Дези, которая пребывала с неофициальным визитом на планете Земля, службой безопасности объявлено о ее импичменте в связи с прискорбным фактом Падения из седла, бесстрастно объявил диктор. — Нынче Её Высочество болеет и находится на излечении. Статус принцессы и ее дальнейшие полномочия будут определены Судом высокородных после выздоровления Её Высочества.

— Какой негодяй! — вскричал Man и в сердцах швырнул свою тарелку, в голографическое изображение диктора.

— Теперь я уверен: Мудлак специально испортил Коня принцессы Дульси и прятался на берегу, чтобы потом шантажировать ее и вынудить выйти за него замуж. Мы случайно помешали ему, но этот подонок, очевидно, решил идти до конца. Ты обратил внимание, благородный Ки-ихот, что Её Высочество в сообщении назвали старым именем?!

— И что это значит?

— Это значит, что Дульси вовсе не больна. Мудлак держит ее в заточении. Иначе принцесса, как и положено по законам нашего мира, сразу же по возвращении на Норману официально объявила бы о новом Первом Претенденте, то есть о тебе, и назвала своё новое имя.

— А почему выпасть из седла значит чуть ли не преступление? — подал голос Тофик.

— Понимаете, друзья, — Магг немного успокоился.

— Наш мир — идиотская смесь средневековья и суперцивилизации. Мегаполисы, например, буквально нашпигованы старинными замками. С незапамятных времен сохраняется королевская форма правления, хотя она весьма символична. Существует полным-полно традиций и обычаев, многие из которых на трезвый сегодняшний взгляд нелепы и даже абсурдны. Живые кони, скажем, сохранились только в заповедниках, но упасть даже с механического Коня, выпасть из седла, считается для рыцаря или высокородного огромным бесчестием. Если таков факт доказан, Суд может даже лишить провинившегося высокородности.

— Но ведь ты еще на берегу моря сказал, что принцесса вовсе не выпала из седла, а чуть раньше, чем следовало, сошла с коня. Нас двое тому свидетели.

— Трое, — вмешался Тофик. — Я готов подтвердить любые свидетельства своего господина.

— Поэтому твой Первый Враг Мудлак и хотел любой ценой от нас избавиться, согласился бывший двойник вождя мирового марксизма, разливая по бокалам вино. — Но мы здесь и, даст нам Грядущий, доберемся до столицы. Трех свидетелей вполне достаточно, чтобы опровергнуть обвинение Дульси.

Они выпили за успех предприятия.

— Кстати, благородный Ки-ихот, — оживился вдруг Магг. У твоего земного предшественника, хитроумного идальго, была лошадь?

— Была. Я даже помню, как звали его клячу. Росинант.

— Прелестно! — восхитился Магг. — Но опять-таки труднопроизносимо. Что-нибудь попроще: Росин, Нант, Рос… Может, просто — Нант? Дело в тому, что я хочу подарить тебе Коня, благородный Ки-ихот. Я уже тебе его подарил!

И бывший двойник вождя мирового марксизма лихо свистнул.

Из глубин покоев бесшумно вырулил точно такой же экипаж, похожий одновременно и на мотоцикл, и на скутер, который Максим видел на берегу, и на котором Мудлак увез принцессу в штормовое море. Только тот был черным, А этот красновато-рыжим, если можно так выразиться, гнедым.

— Вот твой Нант! — воскликнул Магг, подходя к машине. За ним поспешили Тофик и слегка озадаченный Максим.

— Принцип движения — антигравитационный, поэтому при определенной сноровке всадника и включенной системе герметизации Нант сможет поднимать тебя, Ки-ихот, чуть ли не в космос и опускать на дно морское. Твой Конь, благородный рыцарь, имеет квазимозг, слух и речь. Ты сможешь общаться с ним, а, значит, приручить к себе. Если ваши мыслеобразы будут хорошо резонировать, то в случае необходимости ты сможешь мысленно позвать Нанта за тысячи километров и он примчится к тебе. Ну, как?

— Королевский подарок, — согласился Максим и обнял перекрашенного бывшего двойника вождя мирового марксизма. — Спасибо!

— И тебе, Хозяин, спасибо! — вдруг звонким мальчишеским голосом отозвался Нант. — За то, что принял меня в дар и собираешься приручить. Я буду стараться. Я хочу, чтобы ты меня полюбил.

— Во дела! — засмеялся Максим. — Я обзавожусь новыми друзьями чуть ли не каждый день. Может, пока еще светло, я попробую проехаться на своем Нанте?

— Нет проблем.

Они вышли во двор. Тофик прихватил с собой новый дом-сосуд — фиолетовую бутыль с тремя ручками из-под неведомого ни ему ни Максиму напитка. Рядом с Максимом бесшумно скользил его механический Конь.

— Как у вас здесь здорово, — сказал Тофик, рассматривая лес и озеро. Почти как на Земле, только деревья нежнее и разноцветнее, что ли. — Это в основном фелиса семицветная. Есть такие ее сорта, которые цветут сразу всеми цветами радуги.

Маг показал Максиму как работает ручное управление, заметил:

— Все стилизованные приспособления Нанта функциональны. Например, скорость регулируется вот этими шпорами. Но если ты решил загнать своего Коня, то лучше понукай его голосом. Он тогда будет понимать, что это твое осознанное решение, необходимость. В остальных случаях Нант сам выберет оптимальный и наиболее безопасный путь, прореагирует на любую неожиданность или препятствие. Словом, как всякий умный конь, он заботится о седоке и скорее погибнет сам, чем допустит, чтобы что-нибудь случилось с хозяином.

Максим оседлал Нанта, и они двинулись к озеру. Местное солнце, несколько большее и тускнее, чем земное, опускалось в заросли радужных деревьев, и вода у берегов горела разноцветными бликами.

— Эх, прокачусь! — воскликнул Максим и пришпорил своего механического Коня.

Езда скорее напоминала полет — захватывающее дух скольжение над дорожкой, опоясывающей озеро, тугой встречный ветер, холодящий лицо и развевающий волосы.

Он чуть тронул руль, и Нант послушно свернул с дорожки, обогнул одно дерево, другое, стрелой выметнулся на берег, помчался над водой, снова, повинуясь седоку, устремился по дорожке.

Максим убрал скорость, любуясь неземным весенним лесом, отражениями прибрежных причудливых кустов в тихой воде. И тут он увидел притаившегося в этих кустах человека в пятнистом комбинезоне, который явно брал его на прицел из какой-то короткоствольной штуковины.

— Вперед, Нант! — воскликнул Максим и, пришпорив механического Коня, направил его прямо на врага. Навстречу блеснула голубая молния (ура! промазал, подонок!), раздался сухой громкий треск, а в следующий миг тело в пятнистом комбинезоне взлетело от мощного удара Нанта в воздух, рухнуло в озеро.

— К друзьям, скорее! Через лес!

Они запетляли среди деревьев, вламываясь в цветущий кустарник, будто в заросли одуванчиков — за ними клубами вздымались сбитые с веток лепестки. Из лесу ударило еще несколько голубых дымных молний, но Максим и Нант благополучно проскочили опасную зону и оказались возле Магга и Тофика, которые прятались за деревьями.

— Хреновые дела, — сказал Максим бывшему двойнику вождя мирового марксизма. — И сигнальная система у тебя хреновая. Обложили нас на твоей фазенде как волков. Что будем делать?

— В доме полно оружия и крепкие запоры, — нерешительно заявил Магг. Кроме того, под домом есть убежище… Некоторое время мы можем выдержать осаду.

— Не годится. Если это у Мудлака нечто вроде нашего спецназа, то они нас выкурят из любого убежища. Надо пробиваться в столицу, находить верных людей, брать Мудлака за… Короче, я считаю, что нам нужно переходить к решительным действиям!

— Да, — согласился Магг. — Но как мы отсюда выберемся?

— А что, если нам в этом поможет Нант? — Максим прикинул расстояние до воды, мысленно порадовался пестрым зарослям фелисы на берегу. — Мы ныряем в озеро, несколько раз меняем под водой курс, а потом в самом неожиданном месте, лучше где-то у берега, стартуем из-под воды и уходим над лесом будто крылатая ракета — на минимальной высоте, под прикрытием деревьев.

— Нас ведь трое, — напомнил Магг.

— Было трое, станет двое, — улыбнулся Максим. — Тофик, полезай быстро в свой сосуд — пора обживать новый дом. Может, и Мага с собой прихватишь, а? Чтоб он своей драгоценной жизнью лишний раз не рисковал.

— Только не это, Ки-ихот… Я лучше с тобой.

— Все ясно. Боишься, что у Тофика опять что-нибудь не сработает и придется пару тысяч лет поскучать без жен в бутылке? Ладно, давайте прорываться. Ты поможешь нам, Нант?!

— Я готов, Хозяин! Я слышал твою программу и принял ее к исполнению. Озеро достаточно глубокое для таких маневров.

— Благородный Ки-ихот, может я сяду за руль? — предложил бывший двойник вождя мирового марксизма, с опаской выглядывая из-за дерева и осматривая вдруг ставший враждебным столь милый его сердцу лес.

— Нет уж! Если судьба определила меня в рыцари, то пора им, черт побери, становиться. Покрепче держись, Маг! Где сосуд с Тофиком, давай его сюда…

Нант сомкнул вокруг седоков сферу герметизации и, послушный воле Максима, рванул в прибрежные кусты, резко ушел под воду — вокруг сразу сгустилась зеленоватая тьма. И тут же справа и слева в толще воды кинжальными выпадами вспыхнули удары лучевого оружия, растаяли в белом вареве кипятка и пара.

Нант ушел в глубь, повернул раз, другой, третий — так стремительно, что ускорение то и дело прижимало Максима и Магга к прозрачной сфере герметизации. Вода вокруг них загудела (так по крайней мере показалось Максиму), и в следующий миг их механический Конь вырвался, будто ракета, из-под воды и помчался над верхушками радужного леса.

 

Глава 4

— Проснитесь, Ваше Высочество! Мы приехали. — Дульси открыла глаза и улыбнулась Джи. Первая Подруга была как всегда! бодра и полна сил. Их гравилет стоял возле сверкающего витражами небольшого центра связи, дальше уходила безлюдная улочка с стандартными пластиковыми жилыми модулями, газонами и клубами цветущей фелисы.

— Где мы? — спросила принцесса. — Ты что, всю ночь провела в кабине? Даже не вздремнула?

— Это Фамфор, небольшой городок, расположенный рядом с семнадцатой магистралью… Не волнуйтесь за меня, госпожа. Я ночью развлекала Ива разговорами — чтоб ему не так скучно было. Ив — славный парень, правда, немножко застенчивый, но это излечимо. Я проверила.

— Ох, Джи, — засмеялась Дульси. — Твое милосердие не знает границ.

Они опустили черные вуали, поблагодарили водителя и направились в центр связи.

Дульси выбрала закрытую кабинку, набрала номер лорда Левита. Королевским каналом связи она на всякий случай решила не пользоваться.

В объеме изображения появилось знакомое лицо лорда Левита. Усталое, строгое лицо старого человека, безумно совестливого и щепетильного, давнего друга исчезнувшего отца.

— Кто Вы, сестра Грядущего Бога, и по какой необходимости обращаетесь ко мне? — довольно холодно спросил лорд.

Дульси сорвала вуаль.

— Ваше Высочество! Моя милая девочка?! Вы пришли в себя, Вам уже лучше? Но… что за странный на Вас наряд и почему Вы звоните не по прямому каналу связи?

— Милый лорд, — перебила его Дульси, — ответьте, пожалуйста, сначала на несколько моих вопросов. Вы видели меня после возвращения с Земли?

Лорд Левит удивленно поднял брови.

— Ну, конечно, девочка моя. Вы и Ваша Первая Подруга были в беспамятстве… Заявление лорда Мудлака, конечно, попахивает каким-то мелким коварством — очевидно он хочет попугать Вас и тем склонить к супружеству. Но, с другой стороны, Ваше Высочество, я не могу не оценить его благородства: спас Вас от гибели в бушующем море, а потом, когда Вас и Джи сразила на Земле неведомая болезнь, доставил на Норману, призвал лучших целителей со всех наших миров.

— Это гнусная ложь! — воскликнула принцесса. — От начала до конца. Мудлак — государственный преступник и заговорщик! Да, я тонула в море, но спас меня земной рыцарь Ки-ихот, которого по нашим обычаям я нарекла Первым Претендентом на мою руку и сердце. Я почти уверена, что поломку моего Коня, его дикие выходки подстроил Мудлак. Но вот в чем я абсолютно уверена и в чем официально обвиняю начальника службы безопасности Норманы, так это в насилии над моей волей и личностью!

— Я ничего этого не знал, Ваше Высочество, — растерянно промолвил лорд Левит. — Такое коварство… Но, простите, Ваше Высочество, в чем оно заключается конкретно?

— На Земле, накануне Королевского обеда в честь нового Первого Претендента, он подмешал мне в вино программируемый наркотик кайф — вы должны знать об этой новинке… Мне и Джи. Затем он насильно увез нас с Земли… Дорогой лорд…

Дульси почувствовала, что по ее щекам побежали слезы.

— Это страшно вспомнить и рассказать… Он выбрал мне и Джи страшный сюжет: мы были рабынями на плантации по выращиванию эмнуса! Тысячелетней давности кошмарный варварский сюжет… Только случайно мне удалось разрушить этот запрограммированный бред, выйти из него самой и вывести Джи… Этот негодяй запрятал нас в госпиталь-тюрьму, окружил своими гвардейцами. Вчера вечером, переодевшись монахинями, мы сбежали оттуда… Лорд Левит! Я хочу, чтобы вы в моем присутствии арестовали Мудлака. Я уверена: это не только желание бесчестным путем жениться на мне, это заговор! Из донесений земных сексотов мне стало известно: лорд Мудлак дважды тайно встречался с Голубым Рыцарем. Представляете?! Вполне возможно, что оба эти так называемые претенденты причастны и к исчезновению Его Величества, моего отца.

— Откуда Вы сейчас звоните, Ваше Высочество? — спросил Левит. — Я сейчас же прибуду за Вами на своем оперативном катере.

— Селение Фамфор, центр связи номер… — И Дульси назвала номер центра.

— Ждите меня, госпожа! Я буду минут через десять.

Если принцесса провела эту ночь в салоне для отдыха грузового гравилета, то Максим и Магг решили не связываться с общественным транспортом и доверились Нанту. Лес под ними вскоре кончился, промелькнул небольшой городок, затем слева выросли какие-то гигантские купола и башни, гирлянды шаров, в которых с наступлением вечера зажглись тысячи огней.

— Мегаполис Хош, — обрадовался Магг, который опасался погони. — Теперь им нас не поймать. Видите, сколько в воздухе транспорта. Тем более, что Нант пока не зарегистрирован — его квазимозг не подключен к единой информационной сети.

— Плохо, что Мудлак выследил нас, — хмуро заметил Максим. — Он знает теперь, что мы все же добрались до Норманы, его сейчас голыми руками не возмешь. А где он вообще обитает? В королевском дворе?

— Нет. Его люди, разумеется, охраняют дворец, но живут там сейчас только Ее Высочество Дульси, ее Первая Подруга Джи, девять Подруг, королевские советники, несколько высокородных родственников и обслуга. У службы безопасности свои апартаменты. Это, в отличие от дворца, суперсовременное многоэтажное здание, на Земле такие называют «стекло и бетон», с множеством сигнальных и охранных систем. Кабинет и апартаменты лорда Мудлака на тринадцатом этаже, а так как он одинок, то и живет там.

— Информация исчерпывающая, — Максим смотрел в сгущающуюся тьму. Местность под ними стала гористой, огни почти исчезли. Но вот внизу показалась причудливо изогнутая светящаяся лента, и он понял, что это не шоссе, а река а вот почему она светится, надо будет при случае спросить. — Я так понимаю, что штурм здания — дело практически безнадежное? Один «узи», пара гранат и ваши пистолеты… С таким арсеналом да с нашим войском со службой безопасности не повоюешь.

— Святая правда, благородный Ки-ихот. Какой, например, с меня воин — так, одно название, — поспешно согласился Магг.

— А знак королевской Власти, который оставила мне Дульси, — он не поможет пройти в кабинет этого грёбанного лорда? — спросил Максим.

— Помочь, быть может, и поможет. Тебя, например, сразу не убьют, а проведут, обыскав и отобрав оружие, к Мудлаку. Рыжий негодяй объявит, что ты коварством или силой завладел знаком Власти, и прикажет именем Её Высочества немедленно арестовать тебя и бросить в самую глубокую и вонючую яму.

— Может, как-нибудь взорвать его гнездо? — вслух подумал Максим. — Тофик, у тебя случайно не найдется маленькой атомной бомбы? Как ты, кстати, себя чувствуешь в новом доме?

— Превосходно мой господин, — послышался голос джинна-недоучки. — Что касается пиротехники, то мы ее в школе еще не проходили. При первой же возможности я освою нужные заклинания.

— И здесь прокол, — заключил Максим. — Отдыхайте, а я пока пораскину мозгами.

Магг, привалившись спиной к сфере герметизации, тотчас задремал.

«В сущности неплохой, но совершенно бесполезный человек, — подумал о нем Максим. — В меру ленивый, в меру трусливый… Ему главное поспать, вкусно поесть, вздрогнуть… Частенько вспоминает своих жен и детей, но бьюсь об заклад: при ближайшем рассмотрении окажется, что не такой уж он заботливый муж и отец…

А с волшебством его вообще странно. Если Тофик хоть что-нибудь может, то он может. А Магг… Не похоже, чтобы он вообще передал мне хоть что-нибудь, когда проклинал на берегу. Да бог с ним, наверное, он таким уж уродился, старый шут. Я например, ничем не лучше бывшего двойника вождя мирового марксизма. Такой же прожигатель жизни. И рыцарь такой же липовый, как Магг генерал-майор… И все-таки… Все это большое приключение — вполне реальная штука. Реален лорд Мудлак и его головорезы, реальна Дульси, которую надо немедленно разыскать и спасти. С другой стороны, эта большая авантюра может для меня печально кончиться. Если я здесь погибну, родители сойдут с ума. Единственный сын поехал к морю — и пропал без вести…»

Рука Максима сама потянулась к «четкам», которые он повесил как бусы на шею. Представить Москву, свою квартиру, повернуть преобразователь — и он дома. Но пальцы наткнулись на янтарный медальон королевской Власти и застыли в нерешительности. Ладно! Голову свою он побережет, но с рыжим мудаком все-таки побеседует… А потом можно будет и домой слетать. С его «состоянием», которое так поразило Магга, Можно вообще плевать на любые расстояния. Жить, например, здесь, с принцессой Дульси, а в Москву ездить на работу, как делают это десятки тысяч жителей Подмосковья. У него даже преимущество: не надо в электричке трястись.

Он тоже задремал, а когда проснулся, то увидел, что уже рассвело.

— Доброе утро, благородный Ки-ихот, — поприветствовал его сзади бывший двойник вождя мирового марксизма. — Смею заметить, что из меня никогда бы не получилось рыцаря. Спать верхом крайне неудобно.

— Подлетное время до столицы — полтора часа, — как бы извиняясь за неудобства, тотчас сообщил Нант.

— Скажи-ка, мой верный Конь, — обратился к нему Максим, — этот прозрачный колпак и твой корпус в целом достаточно прочны?

— Я легко переношу попадания из легкого и среднего стрелкового оружия и касательные луча бластера. Прямое попадание луча может привести к повреждениям и разрушениям.

— В связи с этим неплохо было бы позавтракать, — хмуро заметил Магг, Тофик, ты не можешь материализировать нам что-нибудь пожевать?

— С превеликим удовольствием, — ответил джинн-недоучка из своего сосуда. После исключения из школы я только таким образом и питался.

— Только без всяких там… жареных солопов и заливных из гремучих змей! поспешно сказал Максим.

— Что-нибудь земное, попроще. Хоть пирожки с ливером.

— Слушаю и повинуюсь, мой господин!

Словно по мановению волшебной палочки на пульте управления Нантом возникла горка бутербродов с сыром и ветчиной, а рядом — корзинка с горячими караимскими пирожками.

— А что-нибудь бодрящее ты можешь сотворить? — заинтересовался бывший двойник вождя мирового марксизма. — У меня за ночь вся спина задубела от холода.

— Могу, только… — джинн-недоучка замялся, подыскивая объяснение, — у меня со спиртным не все получается… Словом, оно почему-то действует не больше часа.

— Это как раз то, что нам нужно, — засмеялся Максим.

— На дело надо идти с трезвой головой. Давай, твори! По бутылке джина нам, фирменного!

Он отпил прямо из горлышка, закусил бутербродом. Можжевеловая водка и ветчина оказались отменного качества.

— Слушай, Маг ты говорил, что кабинет Мудлака на тринадцатом этаже… Ты знаешь его окна? Смог бы указать?

— Разумеется. Эти окна знают на Нормане все. Шефа безопасности побаиваются даже высокородные… Но я не понимаю, благородный Ки-ихот…

— Подожди, сейчас все поймешь. — Максим еще раз с удовольствием прополоскал горло можжевеловой. — Второй вопрос к Нанту. Я вот почему спрашивал, насколько крепок твой корпус, скажи, ты сможешь протаранить окно в кабинете лорда Мудлака, разбить его, даже если стекло бронированное?

Нант ответил с секундным опозданием:

— Произвел необходимые расчеты. Вероятность девяносто шесть и три десятых процента. Однако, хозяин, в результате удара вы рискуете получить повреждения.

— Ничего не поделаешь, — сказал Максим. — Если мы не захватим Мудлака врасплох, тепленьким, то твой хозяин и его друг рискуют получить не только повреждения, но и полное разрушение.

— А вот и столица, — вздохнул Магг, когда они закончили завтрак, и показал на северо-запад. — Мне понравился твой план, благородный Ки-ихот, но мне все равно немножко… тревожно. Слишком уж он, как бы это сказать, неожиданный…

— Как раз на это вся надежда… Как только мы попадаем в апартаменты, Тофик покидает свое убежище и присоединяется к нам. Проверьте оба свои пистолеты. Будете у меня на подхвате.

— Вижу цель, — по-военному доложил механический Конь. — Пристегните, пожалуйста, спасательные ремни.

Дальнейшее происходило очень быстро.

Нант стал стремительно снижаться, а мегаполис, напротив, вырастать, делиться на здания, маленькие и большие, похожие на земные, но главным образом на уже виденные вчера вечером разнообразной конфигурации гирлянды, которые были явно не в ладах с силой тяжести — они уходили от «стволов» своими «ветками» на сотни метров во все мыслимые стороны.

Максим интуитивно выделил среди зданий резиденцию службы безопасности планеты — хрупкую на вид башню из тонированного пепельного стекла. Именно на нее и пикировал сейчас его верный Нант.

«Если в расчеты вкралась ошибка… Или неземное стекло окажется прочнее… Мы влепимся в него как зазевавшийся жук и… разобьемся», — мелькнула поздняя, а потому напрасная мысль.

Серая сверкающая стена с едва различимой решеткой несущих конструкций выросла, казалось, до небес, закрыла весь мир. Максим сгруппировался, изо всех сил уперся в рукоятки руля.

— Приготовиться! — подал голос Нант.

В следующий миг страшный удар рванул тело Максим, вперед, впрессовал его в ремни. Из эластичных они вдруг стали чуть ли не стальными, раздался звон и грохот, которые совпали со вторым более мягким ударом, и механический Конь остановился.

Голова тупо гудела, в ушах все еще стоял звон разлетающегося вдребезги бронированного стекла (или из чего там у них эти проклятые окна?), а руки мгновенно отключили спассистему, сжали автомат, и Максим соскочил с Коня. За ним со стоном мешком сполз на пол бывший двойник вождя мирового марксизма.

Какие-то доли секунды понадобились Максиму, чтобы увидеть все: огромный, будто спортивный зал, кабинет, стену-окно, только что ими высаженную, трехметровый освещенный глобус, очевидно Норманы, наконец, полукруглый стол-пульт и возле него вскочившего из кресла рыжего человечка в белой с золотым шитьём тоге (от своей Максим, кстати, после ужина в доме Магга решительно отказался и переоделся в свой джинсовый костюм).

Мудлак сделал резкое движение к пульту. Максим дал короткую очередь по многоцветию приборов и экранов, и Первый Враг, испуганно взвизгнув, отпрянул в сторону. В три прыжка Максим догнал его, ткнул стволом автомата в живот.

— Ах, ты старый ублюдок! Ах, ты мышь белая! Ах, ты дерьмо собачье! — чуть ли не ласково приговаривал он, подталкивая шефа безопасности стволом к стене. Тот послушно пятился. Лицо его стало белым, под стать роскошной тоге, на лбу выступили капельки пота.

— Хозяин! — воскликнул вдруг Тофик.

— Максим последним движением припечатал Мудлака к стене, резко обернулся. Из открывшегося в противоположной стене проема выскочило четверо охранников в черных комбинезонах и с ребристыми раструбами в руках. То ли Мудлак все-таки успел их вызвать, то ли сами прибежали на шум и стрельбу.

— Стоять! — рявкнул Максим, свободной рукой доставая знак королевской Власти. — Если кто-нибудь из вас двинет хотя бы пальцем, я выпущу в живот этому мерзавцу весь магазин. Тофик, Маг, держите на всякий случай этих парней под прицелом.

— Вы не сделаете это! — всхлипнул Мудлак.

— Еще как сделаю! Я же туземец. Ты что, козел, забыл?! А теперь быстренько докладывай: что ты сделал с принцессой и где она?

— Она больна, — прошептал насмерть перепутанный шеф службы безопасности. Лежит в одном из госпиталей сестер Грядущего Бога.

— Я должен ее увидеть. Немедленно! Мы сейчас же полетим в госпиталь. Вдвоем! И не дай бог, если ты, старый ублюдок, в чем-нибудь темнишь. Я пристрелю тебя как собаку.

— Это не наше дело, — сказал старший из охранников, обращаясь к своим товарищам, и опустил оружие.

— Обычная рыцарская разборка.

— Полетели! — скомандовал Максим, и подтолкнул лорда и своему Коню.

— Благородный Ки-ихот, — пролепетал Мудлак.

— Только не стреляйте, умоляю вас. Лететь туда нет смысла. Её Высочество сбежала из госпиталя… Клянусь звездами — я не вру.

— Я не верю, тебе, ублюдок! — прорычал Максим. — Я не отпущу тебя, пока не увижу принцессу Дульси.

— В данном случае он в самом деле не врет. Может быть, первый раз в жизни, — послышался вдруг от двери знакомый девичий голос. — Отпусти его, мой верный и благородный рыцарь.

Максим резко оглянулся, опустил автомат. У входа в кабинет стояли трое: принцесса Дульси и незнакомая девушка, обе в черном монашеском одеянии, и высокий пожилой человек с волевым лицом, одетый в точно такую же тогу, как и Мудлак. Охранники, положив оружие на пол, почтительно опустились на одно колено.

— Я в самом деле сбежала из тюрьмы, куда меня упрятал этот интриган и заговорщик, и прибыла в столицу, чтобы восстановить закон и порядок. Здравствуй, Ки-ихот!

— Здравствуй, Дульси!

— Это и есть новый Первый Претендент на мою руку и сердце, о котором я вам рассказывала, — обратилась принцесса к своим спутникам. — А это моя Первая Подруга Джи и высокородный лорд Левит, начальник службы безопасности Союза Независимых Галактик и друг моего отца. Лорд Левит, приступайте к своим обязанностям.

Лорд шагнул вперед, поднял правую руку:

— Именем Короля! Лорд Мудлак, я объявляю вас арестованным по обвинению в насилии над волей и личностью Её Высочества принцессы Дульси, а также по подозрению в заговоре. С этого момента указом Её Высочества вы освобождены от должности. Взять его!

Охранники с готовностью вскочили, но тут бледный и жалкий Мудлак тоже поднял правую руку.

— Повинуюсь воле Короля, — сказал он, обращаясь к принцессе. — Могу ли я воспользоваться правом высокородного и под Честное слово просить Ваше Высочество заменить содержание в тюрьме домашним арестом?

— Разумеется, — холодно кивнула Дульси. — Проводите арестованного в его покои для отдыха.

— Принцесса! — воскликнул Максим. — Как можно доверять такому негодяю?!

Дульси улыбнулась, подошла к Максиму и, привстав на цыпочки, поцеловала его.

— Не волнуйся, мой прекрасный рыцарь. На Нормане традиционно очень высоко ценится Честное слово. Нарушить его — значит автоматически потерять высокородность. Мудлак никогда не пойдет на это… Но мы говорим о чепухе. Главное, что мы оба живы и здоровы и наконец вместе. Я соскучилась по тебе, мой достойный и желанный рыцарь! Кроме того, я счастлива, что не ошиблась в тебе.

— А что произошло на Земле? — перво-наперво поинтересовался Максим.

Дульси вкратце рассказала о событиях того злополучного вечера, их заточения в сюжетном кошмаре, побеге из госпиталя. Узнав, в свою очередь, об охоте на Максима и Магга, о том, сколько раз они были на краю гибели, Её Высочество пришла в ярость.

— Даже если заговора нет, — воскликнула она, — уже этих злодеяний достаточно, чтобы определить Мудлаку пожизненное заключение! Жаль, я не знала всего этого раньше. Ты был прав: его место в тюрьме. Но раз я согласилась на домашний арест, то уже не буду менять решение.

— Ваше Высочество, я поставлю в его покоях свою охрану, — вмешался лорд Левит.

— А это, я так понимаю, твой славный оруженосец Тофик? — принцесса Дульси подала джинну-недоучке руку для поцелуя.

— Теперь я и Ваш слуга, госпожа! — смущенно заявил Тофик.

— Я ненавижу это слово! — Её Высочество свела над переносицей свои черные брови. — Человек не может и не должен кому-либо служить! Можно только любить другого человека и помогать ему. Ты верный друг благородного рыцаря Ки-ихота. Ты несколько раз оказывал ему неоценимые услуги и даже спасал ему жизнь. Значит, теперь ты тоже мой друг, Тофик!

— Я счастлив знать это, Ваше Высочество! Принцесса посмотрела в сторону Магга.

— Это тоже мой друг. Хотя я и знаю, что он большой пройдоха, бабник и чревоугодник. Он только и мечтает, как бы избавиться от моих просьб и прихотей и заняться своими темными делишками. Но я еще раз его разочарую и попрошу показать вам сегодня столицу и мой замок.

Магг поклонился.

— Вы переоцениваете мои добродетели, Ваше Высочество… Но Ваше поручение — самое приятное, что можно придумать для старого усталого и очень больного человека.

— Перестань плакать, старый плут, — засмеялась Дульси. — Я хоть чем-нибудь сейчас тебя утешу. Сегодня вместо несостоявшегося обеда я устраиваю в честь Первого Претендента Королевский ужин. Прошу не опаздывать. Сегодня же вечером я объявлю о статусе идальго Ки-ихота и назову свое новое имя.

Максим, повинуясь какому-то новому, совершенно непривычному движению души, опустился на одно колено и поцеловал узенькую руку принцессы. Она замерла, потом осторожно прикоснулась к его волосам.

— Никогда так больше не делай, — сказала Дульси, и глаза ее затуманились. — Иначе мне придется выйти за тебя замуж, даже если ты не выдержишь Испытания. Тогда я потеряю высокородность и титул, буду жить с тобой на Земле, а так как я ничего не умею, то ты будешь злиться и ругаться и в конце-концов или бросишь меня, или поседеешь от горя.

— Мы его перекрасим, как он перекрасил Магга, — ввернула реплику Джи, которая, как показалось Максиму, разглядывала его чересчур смело и заинтересованно.

— Не напоминайте о моем позоре! — взмолился бывший двойник вождя мирового марксизма. — Отмыться я отмоюсь еще сегодня, но вот отрастить свою прекрасную бороду смогу не скоро… Благородный Ки-ихот, я готов показать тебе замок и город.

Замок, вопреки ожиданиям Максима, оказался довольно скромным. Его и Тофика поразил только глобус Норманы, который медленно вращался в тронном зале. Похожий они мельком видели в кабинете Мудлака, но там не было времени его рассмотреть. Огромный шар оказался голографическим изображением планеты, которое, как пояснил Магг, транслировала целая сеть спутников. «Живой» глобус окутывала голубая дымка атмосферы, в которой едва заметно шевелились облака, рождались циклоны и антициклоны, двигались искорки летательных аппаратов. Магг сказал, что в отдельном объеме изображения можно при желании увидеть в любом увеличении любой из участков суши или моря, вплоть до отдельного пешехода, и тут же продемонстрировал им это. А вот столица понравилась Максиму прежде всего своей мобильностью. Оказалось, что дома-деревья состоят из сотен и тысяч отдельных жилых модулей, экранированных от поля притяжения. Можно в любой момент отстыковать свой модуль от узла коммуникаций, снабжения и утилизации, и перелететь к соседнему дому-дереву, в другой город или даже на другой континент. О чем-то похожем Максим читал дома в фантастическом романе, но реальность оказалась интереснее и гармоничнее.

Королевский ужин, в начале которого принцесса Дульси объявила его Первым Претендентом на свою руку и сердце, показался Максиму чрезмерно пышным и затянутым.

После третьего или четвертого бокала золотистого и очень хмельного вина он нашел под столом руку Её Высочества, легонько сжал и, наклонившись, шепнул ей на ухо:

— Как насчет благодарности, которая заключена в тебе, и которую мне, помнится, позволено в любой момент востребовать?

Дульси ответила на его пожатие, улыбнулась:

— Она твоя и стала еще жарче… Но тебе надо пройти испытание Любовью, мой прекрасный рыцарь. Для этого тебе надо провести хотя бы одну ночь с каждой из десяти моих Подруг. Первую, конечно, с Джи.

Максим чуть не подавился.

— Ты… это… всерьез? Ты шутишь?

— Нисколько, — засмеялась принцесса. — Таков древний обычай. Мне он, честно говоря, не очень нравится, но ничего не поделаешь. Чем раньше ты начнешь, тем скорее я стану твоей. Если не очень устал, то можешь приступать уже сегодня.

Максим тоже рассмеялся.

— В таком случае я, пожалуй, начну прямо сейчас.

— Джи, — обратилась Её Высочество к Первой Подруге. — Покажи Ки-ихоту его спальню.

… Часа через два, когда Максим благодарно поцеловал разгоряченную девушку и решил что-нибудь выпить и перекурить, Джи воскликнула:

— Высокие звезды! Я первый раз в жизни позавидовала Её Высочеству!

Она осыпала Максима поцелуями, и он, воодушевленный признанием Джи, решил, что с выпивкой и курением вполне можно подождать.

— Что ты делаешь?! Что ты со мной делаешь, милый?! Я больше не могу! Я сейчас, наверное, умру…

Она стонала и что-то приговаривала, отбросив в темноту подушку и легкое покрывало, а в конце бесконечной четвертой любовной игры даже укусила Максима за плечо.

Но самое интересное было впереди.

Когда обессиленные Максим и Джи наконец отпустили друг друга, стены спальни вдруг замерцали и стали прозрачными. За ними стояло около сотни зрителей, в основном придворных дам.

Максим в поисках покрывала лихорадочно зашарил рукой возле кровати и даже не заметил, как в спальне появилась Дульси.

— Браво! — зааплодировала Её Высочество. — Ты был просто непревзойденным! Тебе, Джи1 завидовали все женщины. Особенно впечатляющее у вас получилось в последней сцене.

— Вы тут совсем оборзели! — гневно прорычал Максим, поспешно укрываясь. Это что вам — театр?!

— Не сердись, мой прекрасный рыцарь. — Дульси наклонилась, ласково погладила его по голове. — В том, что мы любовались твоей мужской силой и умением нет ничего зазорного. Я горжусь тобой, Ки-ихот!

— Ну, и обычай у вас! — Максим не знал: сердиться ему или расхохотаться. Хотя бы предупредила.

Джи, которая и не думала укрываться, порывисто и благодарно прижалась к нему.

— Это я виновата. Я хотела рассказать тебе обо всем, но увлеклась и забыла. Ты был просто потрясающим!

— Да ну вас… — Максим потянулся к одежде. — Ты как знаешь, а я не прочь что-нибудь выпить и перекусить.

— Ужин продолжается! — крикнула зрителям принцесса и помахала им рукой.

Еще проще решилось с испытанием на Ум.

Поначалу, узнав каким минимумом знаний должен обладать Первый Претендент, Максим решил, что ему не хватит всей жизни чтобы изучить премудрости истории и культуры Норманы. Затем вспомнил, как он использовал Тофика вместо телефона, и вызвал джинна-недоучку к себе.

— Ты можешь подключиться к их информационной сети? — спросил он его.

— Сейчас попробую… Кажется, получилось… Да, мой господин! Можете использовать меня вместо компьютера.

— Тогда срочно превращайся в духа и полезай мне в ухо, — засмеялся неожиданной рифме Максим. — Будем экзамен сдавать…

На одиннадцатый день, когда он переспал с Ай, Лав, Ю и еще шестью другими Подругами Её Высочества, принцесса объявила за ужином, что Первый Претендент благородный рыцарь Ки-ихот с честью выдержал все три Испытания и весной, если не объявится Король, сможет на ней жениться. Если же отец объявится, то свадьбу по законам их мира можно будет сыграть в любой день.

— В честь завершения Испытаний, — сказала Её Высочество, — я поручаю Маггу сегодня после ужина устроить в столице фейерверк. Поспеши, голубчик, ужин уже заканчивается.

В это время в зале появился лорд Левит. Выглядел он озабоченным и несколько обескураженным. Раскланявшись с присутствующими, он попросил Её Высочество уделить ему минуту для срочного сообщения. К столу принцесса вернулась в расстроенных чувствах.

— Ты был прав, благородный Ки-ихот, когда требовал заточить эту старую лису в тюрьму. Несколько часов назад лорд Мудлак нарушил свое Честное слово. Он убил двух охранников и сбежал из-под домашнего ареста.

— Какой негодяй! — воскликнул Максим. — Жаль, что я тогда не пристрелил подонка на месте. Может, еще не поздно его поймать?! Объявить розыск, сообщить по инфору приметы?!

— Его нет на Нормане, — досадливо ответила Дульси. — Он воспользовался своим бывшим служебным катером и может сейчас находиться от нас за сотни световых лет…

В окружении Подруг, советников и прочего придворного люда они вышли на увитую цветущим плющом полукруглую террасу. Замок Её Высочества стоял на холме, но дома-деревья уходили в небо на сотни метров, и огоньки бесчисленных далеких окон перемешивались со звездами, также мерцали и переливались.

— Смотри, мой суженый! — вдруг по-детски радостно воскликнула принцесса.

В небе тысячами разноцветных огней, шарами и бутонами, фонтанами огня и бешено вращающимися спиралями расцвел праздничный фейерверк. Все возбужденно заговорили, послышался веселый смех, возгласы восторга.

И никто из миллионов жителей столицы, никто на всей Нормане да и в ближних мирах еще не знал, что одной из тусклых окраинных звезд, затерявшейся среди многоцветья фейерверка, именно в этот миг не стало.

Именно в этот миг контейнер-инициатор, выпущенный крейсером Голубых Рыцарей, который подкрался из неизмеримых далей Неизвестных миров, вошел в корону звезды Фор — форпоста Союза Независимых Галактик, — она засветилась немыслимым блеском, взбухла адским звездным огнем, расползлась, пожирая свои планеты, корабли, орбитальные станции, миллиарды жителей планет. Звезда Фор взорвалась, стала сверхновой.

 

Юрий Иваниченко

В краю родном, в земле чужой

 

Пролог

— Потерпи. Сейчас будет больно, — сказал хирург.

И стало больно.

Дмитрий Кобцевич застонал и заскрипел зубами, а потом — как диафрагму перед глазами свели, — операционная потемнела и пропала. Боль — тоже. И в темном пространстве…

… И в темном пространстве высветилось два силуэта, а затем фигуры подступили ближе, и у того, который коснулся плеча, оказалось лицо Вадима. И голос — тоже, вот только заговорил он с совершенно неожиданной сварливой интонацией.

— Ну что, доволен? Замкнул круг? «Что еще за круг?» — подумал Кобцевич.

— «Что за круг, что за круг», — передразнил псевдо-Вадим, — тот самый. От Случанки до Яузы.

«Ничего не понимаю», — с горечью подумал Дмитрий и даже, кажется, вслух попросил: — Не розумем, проше пана. Hex пан пояснить…

— Ага, — обрадованно сказал псевдо-Вадим, — польский вспомнил.

Второй же силуэт в это время подвинулся поближе: — А прадеда своего вспомнить не желаешь? Или подставу вместо него?

И тут второй наклонился, так что скрипнули ремни, на красивом мундире, и на Дмитрия глянуло его собственное лицо, только молодое и с тоненькими усиками; и вот псевдо-Дмитрий выпрямился, отодвинулся, но Кобцевич успел увидеть на его шее, между воротом доломана и ухом, глубокий открытый бескровный разрез.

— Вы умники, — продолжал сварливо псевдо-Вадим, — и в Бога не верите, и Божий Замысел по-своему перетолковываете. А что выходит? Ну, замкнул ты малый круг, от спасения до спасения, а того ли ты спас? И от чего? По Замыслу ли ты поступил? Свой узел ты распутал, а сколько чужих завязал? Сколько судеб исковеркал?

Псевдо-Дмитрий вдруг сказал, — польской скороговоркой, но почему-то Кобцевичу все стало совершенно понятно:

— Пусть живет. Сам еще увидит, под чьи знамена становиться, и что из благих намерений получается. Достаточно, что теперь от нижних он отпал. А что простится- то не нам судить…

… Тайная диафрагма распахнулась, и стало светло и больно.

Тяжелое августовское солнце клонилось к закату, где-то далеко гудело и звякало, и Кобцевич вдруг подумал, облизывая запекшиеся губы, что год уже не смотрел — долго и внимательно, — на небо.

 

Глава 1

Дима Кобцевич не считался великим физиогномистом, но средним — вполне. Погоны обязывали. Точнее — наоборот. Если не умеешь наблюдать, вычислять движения мысли, сравнивать, анализировать — никакой из тебя не оперативник, и не видать тебе карьеры. Конечно, если ты не потомственный персональный пенсионер, и тебя не толкает всю жизнь сильная лапа — до тех пор, пока сам уже не сможешь толкать, подбирать себе эстафету, сменщиков, верных людей, верных уже оттого, что знают: сами по себе ни шиша не стоят. Короче, если ты не на эскалаторе, а на лестнице. Шаткой и обязательно короткой, не до верху, стремянке.

Так вот, если тебе приходится работать, справляться, вытягивать, то непременно выучишься. Или — вылетишь по профнепригодности, завалив первые же полдюжины дел, из которых, ей же право, не все никчемушные и постыдные.

То, что у первенца чужое лицо, само по себе не очень тревожило. Мало ли! Хотя Дмитрий был, что называется, две капли воды со своим отцом, а тот уверял, что, по воспоминаниям, похож на деда. И Машка вписывалась, как желудь в кучу желудей, в обширный род Гладышевых. Но и что с того, вроде бы? Непохожесть Лешки не требовала объяснений. Генетика, говорят, штука тонкая. Почему бы не высветиться в пятом или шестом поколении теням курляндских баронов или грузинских лжекнязей, блуждающим по закоулкам семейных преданий? Все так.

Но слишком близко, меньше чем в одной автобусной остановке, в километре, что для Москвы и вовсе не расстояние, в такой же бетонной башне в двумя лифтами на подъезд обретается друг сердечный, собутыльник, сукин сын и селфмейдмен Сашка Рубан. И часто — насколько позволяет служба — со своей Танькой, змеюкой, бывает в доме. Но только с нею ли? И всегда ли официально?

Пацанчик, Лешка, еще не ходил, только гукал, гарцевал по своему манежику и швырялся погремушками, когда Дмитрий впервые заметил…

Нет, не так все было.

Не заметил. Не почувствовал. Совсем другое.

В сознании, прочной кладке стереотипных мыслей и отработанных логических сентенций и приемов, вдруг вызмеилась, мгновенно прорубилась трещина.

Кладка раздалась — бездна и темная равнина, залитая ослепительным светом: и в его тревожной зыби — стремительные темные создания, похожие и непохожие на все виденное прежде. Как неведомые ящеры, залитые темным, но прозрачным стеклом и освещенные неведомым и невидимым светом. Движение здесь особенное, но есть совершенно узнаваемое — может, и главное: медленный, тусклоострый маятник, долгим и отчетливым махом приносящий и меняющий некую общую и все новую и новую упорядоченность в расположение сил и устремлений.

Да, сил и устремлений, видимых, постигаемых, как самостоятельные сущности.

И там, где маятник рассек, на свежем срезе выпятились три антропоморфные фигуры, три образа (МЫ, ТРОЕ), прежнее отринув бытие, и маятниковое рассечение означало отделение юной сущности от неузнаваемого истока и переход к Дмитрию. Кобцевич не узнал — он просто знал: третий — он сам. И принимает он юное создание (это еще не свершенное, но неизбежно выстроенное новым, послемаятниковым раскладом) на дозревание, на выращивание, на воспитание…

А дальше — возможно, впрочем, изнутри этого темно-густого остекленения, вспучилось и заворочалось, и словно не зримый, но непрозрачный кокон лопнул — открылось Нечто гороподобное, в сетчатой негладкой броне, уходящее в глубины пространства — и вдруг Кобцевич разглядел, а затем видел только это, множество глаз, ни на что не похожих, пустых, жадных и разумных глаз.

Трещина так же внезапно и быстро срослась — как «молнию» задернули; а пацаненок, Лешка, вдруг в этот самый момент перестал гукать в углу манежа, потянулся маленьким тельцем, а затем с особенной младенческой осмысленностью уцепился за них обоих, Кобцевича и Рубана.

А в следующий миг все это стало совершенно обычным, знакомым и показалось чуть ли не единственно возможным: деревянный светлый детский манежик, на нем байковая пеленка с рисунком мелкими глупыми котятами в опрокинутом зонтике, столик с детской посудой и нижегородским кассетником, неуютные кресла, шторы, книжные полки, диван со скучной обивкой, трельяж с сорока сороками баночек и тюбиков, лакированный гардероб времен зрелого соцреализма. Стерся, казалось, и след трещины, а в сознании прошла короткая, но победоносная война, и в результате не сформировались решающие слова, не вылились формулировки. Лешка остался Лешкой, Александр — Сашей Рубаном, своим парнем, даром что ментом, настоящим казаком.

И когда перебрались на лоджию — Кобцевич курил, — о трещине в сознании даже памяти, вроде, не осталось. А следовательно не включалось профессиональное умение, не перехватывал Дмитрий взгляды и реплики Машки, Рубана и его красивой змеюки Татьяны. Вычистилось внутреннее, осадок в сознании, — может быть, потому, что над Москвой догорал самый теплый день июня девяностого, и свободно выгнутая в полусотне метров река застыла, зеркально-золотая, и сладко гукал в комнате Лешка, а совсем недавно Кобцевич и Рубан в редкой совместной операции конторы с ментовкой отлично спланировали и раскрутили как по нотам чечню, и после смачной, с дюжиной выстрелов и хрустом суставов драчки, вдруг поняли и, перебивая друг друга, высказали, что нечаянно и вдруг пришло, осозналось мужское счастье-ничего не бояться и ни от кого не зависеть. Иллюзия, конечно, — но вот такой вечер…

— Твою мать, — ласково выругался Саша, поставив фужер, — на сороковник покатило, а только жизнь начинается.

И сам же продолжил: — Вспоминаю — и не могу вспомнить, чтобы на душе так спокойно было. Правда, что козацкому роду нема переводу.

— Правильно, всем плохо, так ментам хорошо — тут же подала голос змеюка.

Рубан повел крутыми плечами и усмехнулся: — Все было. Как в песне. А вот радости — не было. Давило, что-то все время давило и только как отпустило, понял, что вроде и не жил вовсе. А теперь — сто тысяч проблем, а все равно свободно.

— Подождите, скоро будут комуняк вешать — тогда и попляшете.

Это — Машка.

Сколько знал ее Кобцевич, всегда в Марии жил страх. Нет, не страх даже — боятся конкретного, а внутренняя убежденность, что события должны развиваться от плохого к еще худшему, и если вдруг кажется, что дела сложились хорошо, то просто не знаешь самого главного.

Интересная — пожалуй, самый приятный тип шестидесятых, эдакая Мерлин Бардо в славянском исполнении, — она по-прежнему, возможно, даже больше прежнего нравилась Кобцевичу. «Стена» между ними не разрушалась, настоящего духовного контакта как не было так и нет. Дмитрий мог подолгу смотреть, как она сидит, с книгой или рукоделием, подвернув под себя стройные, ну разве что чуть-чуть полноватые ноги, как поправляет округлым жестом волосы, как пробегают волны затаенных мыслей и смутные видения по мягко вылепленному лицу. Мог смотреть — и радоваться, что это существо живет в его доме, что спит в его постели, что иногда, в минуты благодарной расслабленности, проводит гладкими пальцами по его лицу… Но не называть ее женой. Разве что так, автоматически, служебно. Подругой, спутницей, даже половиной — пожалуйста. Беречь. Баловать. И — понимать, этой красивой и по-советски благополучной женщине все на свете кажется плохим, неустойчивым, тревожным. Когда-то жила, и вполне мирно, со стариками Кобцевичами — не тревожилась, что никогда у нее не будет своего дома; получили хату, и довольно быстро — у конторы с жильем решается слава богу — но Маша тревожилась и переживала пуще прежнего. В сущности, конечно, разве это настоящий дом — двухкомнатка в панельной башне?

Тревожилась и страдала, что совсем-совсем медленно сама поднималась по службе, хотя прекрасно знала, что женщина делает карьеру либо передом, либо задом, а сама не грешила ни блядством, ни сверхусидчивостью.

Принимала как должное заработки и небольшие, но полезные льготы Кобцевичевской службы, — но чем дальше тем больше переживала, что некогда почти безопасное дело сменилось стрельбой и риском в спецназе.

И сохраняла, сохраняла стеночку между ними, так сохраняла, что проскальзывало сомнение: а нет ли здесь третьего?

И рядом была Татьяна, и от ее присутствия невыносимая для мужчины догадка обрамлялась особой болью и тревогой…

В тот вечер Маша сказала: — Мы — заложники. Если все рухнет, нам из-под обломков не выкарабкаться.

— А, выживем, — махнула красивой рукой Танька.

— Не знаю. И разве это жизнь? — Машка склонилась над ребенком.

«И вся ли это жизнь?» — вдруг спросил себя Кобцевич.

Суббота отгорела.

Долгие московские сумерки сгущались над рекой; свет не зажигали, и в полутьме лица казались отделенными от фигур, самостоятельными. Два красивых и очень разных женских лица. Мужское и младенческое, слишком похожие друг на друга. И собственное, в тусклом зеркале остекления, — чуть в отдалении от них ото всех…

 

Глава 2

Невелика речка — Остёр, далеко ей до Десны, не говоря уж о Днепре; но нрав показывает. Зима выдалась морозная и снежная, а на раннюю Пасху повернул горячий ветер от степей, от Черного моря, от самой Туретчины — и в одночасье осели снега, а Остер наоборот, вздулся и, покрошив лед, ринулся в Десну. Льдины, обильно трафленые конскими яблоками и соломой, сгрудились у быков — да и снесли оба Нежинских моста.

За две недели и снег, и паводок сошли, как не было, озимь выпросталась, густо зазеленела, сады зацвели и зажужжали пчелами, а дороги просохли.

Дядьки поставили два куреня (от воды и от земли еще тянуло холодом) и взялись в три десятка топоров наводить мосты. А пока они тесали да сколачивали, выпало доброе время перевозчикам. Наскоро засмоленные байды гоняли от берега к берегу весь день, а если накинуть двугривенный, то и ночью. А от зари до зари тянулся вдоль смоленого каната паром — четыре байды, перекрытые крепким дощатым настилом. Полдюжины коней, два селянских воза или панскую бричку принимал за раз дядько Мокий, и работы пока хватало, еле выбирал полчаса, чтобы пообедать из хозяйкиного клунка.

Хороший заработок, жалко — ненадолго. И жалко — сил не хватало — тянули веревку втроем, с приймаком Грицьком и молодым Петром Москаленко. Грицько свой, копейка в дом, а Петрика жалко — байстря, а справный хлопец.

Только рассвело; на перевозе еще никого. А неподалеку, возле Козацкой могилы, уже взялись за дело землекопы, нанятые гладким киевским паном раскапывать песчаный холм. Мокий натоптал глиняную люльку, выкресал огонек и, наказав Грицьку, чтоб от парома ни ногой, пошел к землекопам.

Подошел — и вовремя: как раз поднимали черную дубовую крышку. Подняли — и ахнули, а киевский панок аж забегал, похлопывая в ладоши.

В просторном дубовом гробу лежал козак. Не скелет, не высохший труп, а будто спящий черноусый парубок.

Все цело: и жупан, и шаровары, и короткие сапожки, и смушковая шапка с китичкой. Рушниця длиннющая с насечкой из темного серебра, пика, тяжелая кривая сабля, фляжка, подсумок — все положили братья-сичовики, чтоб воином встал козак, когда позовет труба Господня. Может, сто, может, двести лет пролежал козак — а земля особенной оказалась, а может, стала такой от густой крови, пролитой здесь, но будто спит, только бледный-бледный весь, да бескровные губы под черными усами скривились и окостенели так, как у живых не складываются.

Кто в шапках был — поскидывали, перекрестились; а панок киевский не первую, видать, могилу потревожил — хоть бы что, распоряжается. А что мужики? Перекрестились, да и в раскоп. Рушницю достали — длинную и тяжелую, пику, рассмотрели, как можно ствол ставить, чтобы стрелять метче. А там и баклагу вытащили — а в ней плещет. И пока пан зарисовывал и записывал, открыли а она до верху полная горилки. Начали пробовать, Хороша. А уж крепкая — куда там твоя монополька! Всем по два глотка хватило. Панычу, само собой, пустую баклагу вернули.

А тут Грицько с переправы позвал — подъехали паны, грузиться надо. Поспешил Мокий к парому.

Не бричка — карета, золоченая, на рессорах. В карете пани, два ливрейных лакея, форейтор цыганистый и не по-нашему говорит; паны верхом на паром въехали, оба статные, по лицу — вроде отец и сын, а кони красавцы, век таких Мокий не видел. Золотые, шеи — лебедем, головы маленькие, гордые, а ноги длинные и сухие, как у хортов.

Поклонился Мокий их сиятельствам (сказали — граф Кобцевич с семейством), ловко принял целковый и бросился цепь отматывать. Только бы отчалить — а тут подскакали к перевозу двое казаков. Оглянулся Мокий — место еще есть, да и паны не торопятся, беседуют по-иноземному. Придержал паром, подождал пару минут, пока взойдут казацкие офицеры на настил, и тогда лишь отчалил.

Плыть недолго, но за канат Мокий не брался — зашумела в голове прадедовская горилка.

Ну да Грицько с Петром справлялись сами, а Мокий опять натоптал люльку, присел с причальным багром на краю настила и смотрел с умилением, как золотистые графские кони перекликаются ржаньем и фырканьем с казацкими гнедыми.

Их сиятельства раззнакомились и беседуют с офицерами; а паром скользит по спокойной утренней воде к правому берегу, и наплывают золотые и синие купола Нежинских церквей. А сзади, с левого берега неширокого Остера, от Козацких могил, долетали возбужденные бессвязные голоса землекопов, отведавших из козацкой фляжки.

Вот уже и берег. Мокий зацепил багром, спрыгнул, накинул цепь и подождал, пока господа съедут; на дощатом причале уже ожидали переправы тарантас, запряженный невзрачной парой, и трое пешеходов.

Возле тарантаса стоял краснолицый, одетый по-дорожному пан, прямой, как палка, пани с хорошенькой дочкой лет десяти ожидали в экипаже. Интересуйся больше Мокий господскими делами, наверняка бы заметил, как смотрела девочка на их сиятельств, сводящих под уздцы золотистых коней на причал, а может, и услышал бы слова, брошенные старшим из казацких офицеров своему спутнику. Но прадедовский хмель все сильнее бил в голову, и Мокий едва дождался пересадки и оттолкнул полупустой паром от берега.

Не слышал он, как мамаша вполголоса выговаривала дочке «Нельзя так таращиться, Мари, это неприлично, что о нас могут подумать их сиятельства»; не видел — или не прореагировал, — что к причалу, с опозданием на какую-то всего минуту, подлетела бричка известного в городе пана Кодебского. В голове стучало и гудело, странно так, с присвистом, ноги подкашивались, Мокий сказал хлопцам, что нездужае, перебрался в байду, под настил, и забылся. Вроде бы сном — но разве это сон, когда ушло все сегодняшнее, земное, и сам он; только ушло не совсем, а будто заменилось и стало совсем наоборот. Не струганая доска настила, а невозможно ровный желтоватый уступ потолка вытянулся у него над головой, и из маленького рифленого дульца потянул пахнущий нагретым железом ветерок. И не темный просмоленный борт байды, а светлое закругленное окно оказалось справа, и за окном — облака, такие же почти, как видел Мокий недавно над собой, но теперь они пенились не на небе, а совсем внизу. Небо же оказалось темносиним, как поздним вечером, но без луны и звезд. И не охапка старого сена подавалась под спиною, а высокое кресло с подлокотниками и белой крахмальной накидкой на верху спинки. Такие же кресла стояли спереди, все одинаковые, только люди в них все разные, а дальше, где заканчивались кресла, высилась такая же невозможно гладкая и желтоватая, как потолок, стена и на ней — огненная надпись лядскими буквами и сам он преобразился, оказался одетым как невесть кто, а главное руки стали совсем панскими, гладкими, белыми и с короткими ногтями. И только шум остался прежним — чуть пульсирующим свистящим, будто тающим в пространстве.

Мокий повернулся влево — и увидел рядом с собой ксендза; и ксендз, улыбаясь, заговорил на плохом русском языке. Мокий понял и ответил, тогда лишь осознав по-настоящему, что не он сидит в кресле и смотрит на облака под ногами, не он вознесен неведомой силой на средину неба, и не он любезно беседует с ксендзом, что еще большая нелепица, чем все остальное.

Просто другой человек сейчас говорит, сжав в душе знание и решимость, говорит, чтобы дело, в которое он заставил себя поверить, показалось ему самому важным и правильным.

И эта догадка оказалась такой яркой и такой сложной, что Мокий в своем полузабытии почувствовал, как кружится голова, и уже ничего не видел, только слышал: — Простите, но мне понятнее Платоновская пещера и тени. Мы всегда видим лишь часть, лишь внешние черточки происходящего, и поступаем в соответствии со своими навыками, не более.

— Но тогда, — возразил ксендз, — вы лишаете человека самого главного: свободы воли. Если поступки продиктованы навыком, то от самого человека ничего не зависит. Выработался у него навык предательства — он и предает, и не о чем ему исповедоваться перед Господом. Навык — это же не он, это просто его так научили. А Господь в своих заповедях указал пределы, за которые человек по своей воле переходить не должен. Даже если навыки другие — все равно: не убий, не укради, не сотвори себе кумира…

— Заповеди я знаю. И давайте попробуем не упрощать. Поведение неодномерно. Есть рефлекторный уровень: жжется — отдернулся, тепло — придвинулся и так далее. Есть уровень навыков: делать так, а не иначе для достижения своих целей. Есть сознательное целеполагание, сюда же входят принятая мораль, и осознание приоритета целей… простите, я, кажется, пользуюсь научной терминологией.

— Пока я понимаю, — сказал ксендз, — и уже вижу нашу главную ошибку. Не может быть «принятой морали». Она — одна.

— Для верующего — конечно. Единая конфессиональная мораль. Но разная — у разных конфессий. И скажу больше: у христиан — мораль Козерога. От Иисуса. У иудеев — от Моисея. Кто он по Зодиаку, не помните? Двенадцать знаков — двенадцать моралей.

— Простите, но это языческое суеверие. И в той мере, насколько я знаю нехристианские верования, смею сказать: морали близки.

— Лететь осталось всего полчаса, поэтому не стоит заниматься сравнительным анализом.

— Вы уходите от диспута?

— Нам друг друга не переубедить. И знаете, я даже немного завидую: верить, что все происходит по неким возвышенным канонам, а сам ты выполняя правила, не спасешь мир — но спасешься сам…

— О, нет, это отнюдь не христианская позиция. Вера без дел мертва…

— Возможно, вы меня не поняли. Жизнь все время завязывает узлы, и просто невозможно рассчитать, ни людям, ни всемогущему Богу, что сложится из миллиардов и миллиардов мелочей, из развязанных шнурков и опозданий, случайных встреч и испорченной погоды, лишнего глотка и недослышанной фразы…

— Наверное, действительно нельзя рассчитать. Но вы же не сомневаетесь, что есть законы физического мира; почему же не быть законам мира человеческого?

— Да, и поскольку мы — молекулы этого мира, то шанс познать эти законы у нас не больше, чем у молекулы кислорода — квантовую термодинамику. Утешительная сказка. Так и представляешь, что какой-нибудь безвестный паромщик, сводя и разводя путников, определяет события на два столетия вперед…

… В бессознательности странного видения голова кружилась все сильнее, и Мокий не мог пробиться наверх, крикнуть о себе — и провалился в новое забытие.

И там, в светящейся коричневой пустоте, он увидел, как сгущаются и тянутся навстречу друг другу две громадные капли. Сближаются — и Мокий знал почему-то что столкновение гибельно, хотя и неизбежно. И лишь когда они сошлись, совсем близко, заметил, что между ними — светлая и нежная тень, как птица, и стремление больше к ней, чем на столкновение и погибель. И трижды, раз за разом, сгустки оплетали друг друга, пока не замерли в каком-то равновесии, а тень-птица между ними. Коричневое сияние изменилось, изменились и сгустки; Мокий узнал — и закричал от неожиданности. Но кричал он уже наяву, пытаясь выбраться из байды.

Подбежали Гриць и Москаленко, вытащили душу христианскую на помост.

Рядом проехал тарантас и краснолицый брезгливо бросил: — Надо же напиться в такую рань! Не смотрите, Мари, это печально.

Мокий сел, покрутил головой и посмотрел им вслед.

 

Глава 3

Змеюка Танька, уже одетая, сняла трубку и, семь раз цокнув ухоженными коготками по кнопкам, набрала номер. Три гудка; на четвертом в трубке щелкнуло и раздался спокойный голос Вадима.

Не так щелкнуло.

Или так, но не совсем. Татьяна молча положила трубку, проверила, есть ли двушки в сумочке и выскользнула из квартиры.

«Как это? Береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережет». Очень вряд ли, что Рубан допустит прослушивать их квартирный телефон, но достаточно, если прослушивается телефон Вадима. Откуда звонят — сразу будет известно.

Цепкая, звериная память Татьяны сохраняла обрывки разговоров, рекламу, строки газетных заметок. Знала возможности, знала опасности. Если промолчать в трубку — можно подать, что просто ошиблась номером. Но если говорить, могут вычислить, кто говорил. Однозначно. И тогда объяснять станет совсем трудно.

Татьяна бегло, неточно оглядела двор, прошла наискосок, между домами, а перед самым выходом на проспект нырнула в телефонную будку.

Разит аммиаком — кабина с тротуара почти не просматривается, — но автомат исправен.

— Это я. Привет.

— Привет. А я уже заждался.

— Ты один?

— Вполне.

— Значит, плюс пятьдесят? — спросила Таня, чуть хмурясь.

Нет, все-таки неправильный щелчок стал давать его телефон. А значит, и «плюс пятьдесят» — встреча через час на условленной, «конспиративной» квартире — ненадежное прикрытие. Но все-таки это намного лучше, чем у него дома, на узкой и жесткой кровати, где впервые они стали любовниками, нет, где Татьяна сделала его своим любовником. Сделала, потому что не знала, как еще удержать рядом этого спокойного и, кажется, внутренне ледяного человека, рядом с которым она чувствовала себя первоклашкой, но почему-то наслаждалась этим чувством. Нет, все неправда — потому что хотела, до онемения, до пронзительной слабости в ногах, обнять, прижаться к этому мягкому, доброму телу, вдохнуть запах, почувствовать нежную тяжесть — и вкус губ…

Тачки в Москве перестали ловиться еще зимой. Разве что на «капусту», но тратить считанные зелененькие на такое Танин бюджет никак не позволял.

Татьяна вскользнула в троллейбус и пристроилась у окошка. Слушала вполуха, как старушенции костерят Попова и Горбачева, а сама сторожко оценивала всех, кто вошел вслед за нею на этой остановке.

Непохоже.

Умом Татьяна понимала, что «похоже» быть и не должно, что если драгоценный Сашенька и приклеит к ней топтыжку то наверняка не вычисляемого ни с первого, ни со второго взгляда, не традиционное — серую личность с чуть более аккуратной, чем у прочих, стрижкой, неброско одетую и с профессионально-крепким телом. И все-таки старалась угадать, распознать, очень внимательно посмотрела на пересадке, кто последовал за нею через перекресток, вскочила в троллейбус последней — и вышла на остановку раньше. А там — дворами, цепко фиксируя номера машин, стоящих у подъездов и проезжающих между домами.

Подъезд; старушки — увы, все те же. Скоро, наверное, они начнут здороваться.

Лифт.

На площадке — никого.

Еще в кабинке лифта Татьяна выудила ключи и, преодолев пять метров гулкого бетона, двумя стремительными и безошибочными движениями открыла замки.

За дверью можно и посмотреть на часы. До прихода

Вадима, если все нормально — не меньше пятнадцати минут.

Выскользнула из платья и белья, мельком взглянула в зеркало на себя — нагую, гибкую, длинную, — и набросила купальный халат.

Успела согреть чайник и стереть пыль, неистребимую пыль, скапливающуюся здесь, неподалеку от проспекта, котельной и автобазы, с неизменным постоянством, и еще раз вымыть руки.

Замок щелкнул — пришел Вадик.

Прильнула всем телом, быстро-быстро прикасаясь губами к щекам, к переносице, хранящей вмятину от оправы, колючей короткой бороде, к губам, размягчающимся от поцелуев. Запах улицы и дареного ею самой одеколона, табака и тела, сложный и до визга родной запах Вадика.

Таня едва смогла дождаться, пока он примет душ и, замедляя движения, склонится к ней.

Так знакомо и так волнующе — ласка его губ, прикасающихся к шее, мочкам ушей, впадинкам у ключиц, губ, ощупывающих и вдруг почти болезненно захватывающих сосок, языка, скользящего по выпуклостям и изгибам тела, по животу и ногам, касания его рук к плечам, спине, попке — до тех пор, пока все ее тело не исчезает, не замещается страстью, каждое движение, каждое прикосновение, каждое проникновение растворяет реальность, и вот уже она — не она, а стонущий ком наслаждения, и все горячее и ближе небо, и взрываются фейерверки, и нет никого, только сладкая бездна, и ледяные угли под босыми ступнями, и медленно струится в холодной истоме женственная лунная демонисса…

А затем внутренним толчком восстанавливается резкость, и можно встать, в обнимку пойти в ванную и там ласкать-омывать драгоценное тело, омывать мягкой губкой, руками и губами, лучше губами, потому что горло еще перехвачено судорогою, и даже шепотом говорить трудно; родное, сладкое тело, совсем не героя-супермена, совсем не скульптурный рельеф тренированных мышц, не сухую безукоризненность кожи, кое-где меченой боевыми шрамами…

А когда они вытирались (каждый своим полотенцем), Таня верила в приметы), прошептала: — Хочу ребенка. От тебя, хочу, чтобы у нас… Вадим улыбнулся чуть виновато и, скользнув пальцами по длинной выемке на ее спинке, прошептал в ответ: — Похожего на меня? Может, сначала поженимся? Разведемся — и женимся?

Это была долгая и тягостная проблема. Татьяна, главный и, как она предполагала, единственный инициатор сохранения семей, сразу же пожалела, что сказала, что не сдержалась; но, разливая по чашечкам традиционный чай, продолжила — будто сложность только в этом, и нет огромных, а возможно, и непреодолимых трудностей в разрыве с Рубаном: — Ну и что? У Кооцевичей пацанчик — вылитый мой Сашка, прямо капелька в капельку, и — ничего.

Вадим, тоже в халате, прошлепал на кухню и, закурив, протянул: — И что, Дмитрий Николаевич с его профессиональным взглядом ничего не заподозрили?

— А что? Совершенно счастлив, — Татьяна вползла в уютный уголок и пригубила темный чай, — и Машка тоже.

— Новый текст, — признался Вадим, — ты никогда не говорила, что у твоего Рубана так серьезно с Машею.

— Не говорила, потому что нет ничего. Машка — божий человечек.

— А ты-то откуда знаешь?

— Машку? Да с детства. Она бы мне все рассказала.

— Тебе — о том, что спит с твоим мужем? Ну-ну. Или это у вас норма отношений?

Татьяна чуть покраснела — параллель очевидна, — и, тряхнув красивой головой, отрезала: — Нет. Я бы почувствовала. Нет у них ничего. И не было. Или я вообще ничего на этом свете не понимаю…

Потянулась к сигаретам, чуть неловко закурила и сощурилась от табачного дыма: — А уж я ее знаю… Да и Рубана, к сожалению, тоже. Под этой кроватью ведьму не поймаешь.

Татьяна подобрала под себя гладкие ножки, повспоминала — и закончила убежденно: — Нет. Кто угодно, но не эти. Сашка — он однолинейный. А Маша вообще пять раз бы переплакала и все рассказала, прежде чем что…

Вадим только хмыкнул — блаженны, мол, верующие, — и надкусил бутерброд.

Татьяна, как громадное большинство советских женщин, ненавидела кухню; но кормить Вадима — это совсем другое дело, приятно было и готовить, представляя, как будет он уплетать ее маленькие шедевры, и накрывать, чтобы на миг замер, прежде чем попробовать…

Однажды, правда, Вадим ее достал. Больно. Проговорился: — Сашка тебя никогда не отпустит. Слишком хорошая.

— Правда — и неправда. Пожалуй, Таня знала себе цену — совсем другую. Знала, что она змеюка и кусака, и может зацепить — и цепляет, — просто так, так уж устроена. И в доме вкалывает вовсе не в охотку, а только потому, что это её дом, первый и, быть может, последний настоящий… Во всяком случае, последний, где она будет безраздельной хозяйкой — крутой Сашка отдал ей все на откуп, ни во что не вмешиваясь.

Знала, что умея, ни черта она сама бы не готовила, ограничиваясь только чашкой кофе да ломтиком салями, а если бы и стирала, так потому только, что машина шесть минут мягко вздрагивает, как будто бы там протекает тайный секс, и белье перемешивается, перепутывается, изменяет цвет и запах — а потом, высушенное и крахмальное до звона, наполняет дом острым и мгновенным чувством… возрождения? Очищения? Пусть ненадолго…

Знала, что ее хваленый вкус и художественные наклонности, признанные и ее бабской студии, — явное преувеличение, сама она выделяется потому только, что у всех остальных теток глаза хватает разве что на подбор сочетания юбки и блузки, да и то лишь по цвету, но не по фасону, а Татьяна все же следует элементарным рекомендациям «Бурды».

И когда Вадим ею восхищался — или, скажем точнее, отмечал в ней превосходящее, — казалось Тане, что происходит ошибка, опасная и нелепая. И неизбежно наступит день, когда он, умник, очнется и поймет: все — выдумка, самообман, преувеличение. Иллюзия. Пыль в глаза. Проснется однажды — если все получится, если удастся мирно уйти от Сашки, а ему от своей супружницы, — взглянет на рыжую растрепанную голову рядом с собой на подушке и спросит: — Кто это? И зачем?

Не может она, в самом деле, ни разу не засветиться, не проколоться, не дать понять, чего на самом деле стоит ее ум, ее вкус, воспитание и образование. Разве в чем-либо она сама — значительное, если даже безумная сладость и раскованность телесной любви — ей разверзлась благодаря Вадиму и только с ним; а он — с нею ли только? Разве мужчина может почувствовать полное самозабвение и бесконечную, безграничную преданность единственному своему?

Но где-то в самой глубине души, наверное, там, где помещается вера в чудо, теплился огонек надежды, что все настоящее и все хорошее — сбудется.

Они уже перебрались опять в постель и, едва прикасаясь, будили друг в друге отзвуки пережитого блаженства, приближая блаженство грядущее. Чуть застонав, Татьяна прошептала: — Я не верю, что все это — со мной, для меня. Твою женщину подменили мною…

— А настоящая, конечно, — улыбнулся Вадим, поглаживая кончиками пальцев теплорозовые раковинки ушек, — за тысячу верст и полтора столетия…

И вдруг отодвинулся, сжал кулаки и сел. Помолчал с минуту, а потом протянул: — Вот это штука… и сюжет какой… Хотя и не в современном духе. Как же я сразу не вспомнил!

— Что? — со страхом спросила Таня, встревоженная не словами — тоном, явственным ощущением, что Вадим оторвался от нее, отодвинулся, воспарил бог весть куда.

— А я же все знал. И ты, конечно, знаешь — Сашка рассказывал, что прадед у него — казачий полковник. Помнишь?

— Да. Конечно…

— А портрет его видела?

— Прадеда? Полковника Рубана? А что, есть портрет?

— В Эрмитаже. В галерее героев Отечественной. Кажется, восьмой в третьем ряду… Но это неважно.

— О Господи, конечно… — с облегчением вздохнула Таня, почувствовав, что «воспарил» Вадим не слишком, еще можно дотянуться, заставить почувствовать его тепло и нежность, найти необходимое единение, — помню, и еще свекровь рассказывала, что прадед в бою спас какого-то знаменитого генерала…

— Да. Генерала, графа Александра Николаевича Кобцевича. Командира полка кавалергардов, — улыбаясь и возвращаясь, Вадим притянул любимую к себе.

Таня благодарно припала к его губам — и вдруг отстранилась: — Кобцевича? Это что — однофамильцы?

— Вряд ли… Когда я занимался двенадцатым годом, еще не знал твоего Сашу… Кобцевич похож — но не портретно. Или художник… нет, впрочем, не художник. За поколения размазался. Второе же сходство просто поразительное.

— Второе сходство?

— Внешне твой муж отличается от графа Александра Николаевича только прической и покроем мундира.

 

Глава 4

Полковник Дмитрий Алексеевич Рубан обнажил русую, коротко стриженую голову и перекрестился. Потом тронул пегие от ранней седины усы, приподнялся в стременах и, крикнув: «С Богом, православные! Вперед!», — послал гнедого навстречу французам.

Загрохотали копыта: — лава стронулась и, набирая мах, вырвалась из перелеска на открытое пространство.

Острым, всеохватывающим взором старый рубака увидел врага — строгие линии штыков над редутами, строй пестросиних улан, теснящихся в лощине, дальние фигурки канониров, облепивших орудия полевых батарей, — а справа своих. Близко. В ста шагах. Размеренно и мощно набирающих рысь кирасиров. Его сиятельство граф — впереди на три крупа, и ослепительная полоска булата вращается в его деснице. А дальше, за кирасирами, за речушкой Случайной, еще не ведающей, что через краткий миг воды ее смешаются с кровью, на правом пологом склоне, за кустарником и мелколесьем — виннозеленые пятна мундиров и короткие блики на штыках и стволах ружей батальонов резерва.

Быстрее, быстрее, ветер засвистел в ушах, сзади сбоку визжали и улюлюкали казаки — а там, впереди, над французскими батареями, вспухли голубоватые облака порохового дыма. И в тот самый миг, когда Рубан особым, невыразимым и острым военным чутьем уловил, что — недолет, а до следующего залпа авангард успеет перемахнуть луг и врубиться во французский строй, нахлынуло, накатило ощущение счастья.

Это — не первое и, даст Бог, не последнее сражение, не генеральная баталия, а очередная арьергардная схватка, бой за выигрыш пары дней, чтобы оторваться от неприятеля измученной пехоте, чтобы успели построить редуты и ретраншементы усталые мужики, чтобы подвезли порох и ядра голодным пушкам. Но это — не безнадежная схватка под неисчислимыми жерлами пушек и ружей, когда только Божий промысел спасет православных, и лишь немногие, отирая сабли и успокаивая взмыленных коней, ощутят себя отмеченными судьбой и благодатью.

Этот бой — почти равный, а значит — тот самый, где все решает выучка и храбрость; бой из тех, ради которых пройден весь путь — от росных лугов и рубки лозы до суматошных бивуаков и даже безоглядных кутежей под недреманным оком портрета Его Величества на свежей стене офицерского Собрания. И счастье седоусого полковника, разменявшего в походах, кутежах и рубках пятый десяток — то, что именно он, именно Дмитрий Алексеевич, пригодился по-настоящему Отечеству, что выпала ему честь доказать, что такое — старый солдат и что такое жизнь за Царя.

И было еще непередаваемое в словах ощущение красоты происходящего, красоты превыше крови и грязи, неизбежно и обильно разверзнущихся через несколько мгновений над невинной Случанкой…

Дым, пламя и комья земли — недолет; гнедой перемахнул через воронку, пронизал дым — и Дмитрий Алексеевич, взметнув клинок, закричал гортанно и страстно, весь охваченный огнем боя и победы. Да, да, победы — по неуловимым неопытному взгляду признакам почувствовал полковник, что уланы не выдержат удара не смятых ядрами кирасир и казаков, дрогнут и подадутся, и проклятые редуты не спасут — казаки не дадут мгновения отрыва, влетят в пехоту на спинах улан — и считай посеченных, Бонапартий!

— Наседай на улан! И за ними — на редуты! — выкрикнул Рубан; и в это же мгновение, предпоследнее перед сечей, ряд французских ружей окутался пороховым дымом.

Сквозь грохот копыт, крик и свист резануло злое жужжание пуль — мимо, мимо, но в лаве есть выбитые; краем глаза направо — кирасиры ломят! — но, боже мой, белоснежный Ладо Кобцевича принял пулю и, судорожно подогнув ноги, с маху врезается в траву!

Каким-то чудом граф успевает оттолкнуться и, чуть разворотясь в воздухе, катится по лугу.

Дмитрий Алексеевич еще успел почувствовать — как свое! — как удары гасят сознание Кобцевича, а все его существо уже повернуло коня вправо, наискосок сверкающему строю кирасиров, не имеющих ни мгновения, ни пространства, ни права даже расступиться, разомкнуть строй, не то что замедлить мах.

Звуки исчезли, когда полковник молнией выбросился из седла и слитным точным движением накрыл собою тело юноши.

Разум не угас, и Рубан еще схватил накатывающее на французов смятение, предвестник победы малой русской кровью, и даже вдохнул не успев подумать, что вдох — наверняка последний…

Когда копыто кирасирского аргамака, стиснутого с боков так, что вопреки инстинкту приходится наступать на лежачего, ударило в спину.

Безболезненный хруст кости — последнее, что промелькнуло уже позади Рубана, вдруг как бы вознесенного над лугом.

Да, это был еще луг, еще берега Случанки, но уже и как бы карта поля баталии сией и видел Рубан, что все идет как предугадано, кирасиры смяли и крошат передних улан — а задние еще летят и вязнут во все более плотной и беспомощной массе; и казаки рассекают вражеский фланг, отчленяют от массы островки синих мундиров и, поднимаясь на стременах, резко и беспощадно секут сверкающими дугами сабель.

Но все заволакивалось не то дымом, не то неким особенным светом, и вот уже картина боя не расчленялась, слилась так, что словно бы две массы столкнулись как два громадных вала, как два чудовищных щупальца, взметнувшиеся из непостижимой глубины. И бронзово-зеленое вначале медленно, а затем все неостановимее скручивало синекрасное — и вот уже открылось, что в изгибе есть некий предел; и еще усилие — и раздастся инфернальный вой неведомого раненого исполина.

Но туманный свет все сгущался и сворачивался восходящим небесным водоворотом, и Рубан уже чувствовал, что его втягивает в это тусклое свечение, в сонм скользящих в блистающее Нечто сущностей — но не смог отдаться небесному движению. Крылатый и мягкосветящийся, — название вдруг всплыло само, — Даймон оказался между и остановил.

— Ты — Ангел? — спросило православие в Дмитрии Алексеевиче.

— Ты знаешь, кто Я. Но тебе надо вернуться. К страданию, но и доблести. Первый твой завет исполнен — но трижды скреплено да будет. Возвращайся. Афанасий уже сошел с коня.

… Есаул Афанасий Шпонько кликнул на подмогу еще двух ближних казаков.

Полковник дышал — слабо, неровно, со всхлипами, но дышал, и есаул сердцем чуял — выживет.

… Когда переложили в двуколку полевого лазарета, подскакал его сиятельство: три вмятины на кирасе, две от пик, одна — от сабли, левая рука на перевязи, голенище разорвано, в крови и грязи — герой! Едва прошла лава — очнулся, сменил коня, догнал — и пятерых улан в капусту, и покомандовал, а казаков, сгоряча намерявшихся посечь пленных канониров за последнюю картечь — остановил.

— Дмитрий Алексеевич, — прошептал Кобиевич, склоняясь к плывущему в беспамятстве спасителю своему, — жив буду, отблагодарю, как отца родного, и детям своим накажу, чтобы чтили. Мой дом, мое сердце, моя рука — все тебе навек, только позови.

И — отпрянул.

Показалось мальчишке — графу, герою и гордецу, наследнику знатного рода и тысяч десятин черниговских черноземов, что прокатился над полем смерти и славы глумливый смех…

Нет, почудилось — то внезапный ветер забился в парусиновом тенте.

 

Глава 5

Москва хирела день ото дня. Совершенно исчезли снегоочистители: то ли бензин кончился, то ли водилы к кооператорам подались, но на дорогах творилось черт-те что. Снег падал, таял, снова падал, укатывался, и трассы становились не трассами, а набором бугров и рытвин, кособоких застругов, выворачивающих колеса не только хлипким «жигулям», но и выносливым «уазикам». Так что для Дмитрия машина в кои-то веки стала просто средством передвижения, а не Полета.

Полета, начинающегося со скорости куда выше самого либерального ограничения, скорости, когда шум, и свист, и дребезг сливаются в один ровный гул, и изменяются все перспективы и очертания, и на чувстве обладания и власти (над чем — Кобцевич никогда не формулировал) в его подсознании, если надо, сами по себе рождались ответы… Всегда ли правильные? Кобцевичу казалось, что да, но людям свойственно ошибаться…

Ответ был нужен, очень хотелось дотянуться до решения, ну хотя бы просчитать на пару ходов — что же будет из сегодняшнего секретного решения, сработает ли привычная, а может быть, и единственно правильная логика — или он просто обязан сделать хоть немного, хоть что-то, чтобы предупредить. Предупредить — раз уже не в состоянии помешать. Никто не лучше — ни те, родные, привычные начальники, над которыми можно смеяться (негромко), и которым ничего особенного уже не надо, лишь бы сохранить, — или новые, лезущие, выкручивающиеся наверх на чуть ли не единственном срабатывающем сейчас лозунге — национальной идее.

— Но сейчас, по этой дряни вместо дорог — разве разгонишься? Лучше всего сейчас — посоветоваться… Не с Вадимом ли? Тоже ведь сволочь, депутат, лицо заинтересованное, хотя и умный мужик…

Что-то изменилось в этом краю Вселенной. Три года назад, получи капитан Кобцевич такую вводную — надо сделать так-то, приструнить националистов, сепаратистов и прочих демократов, — взял бы под козырек и как дуся отбарабанил бы положенное, а если и вспомнил бы о Вадиме, то лишь с желанием посмотреть на его морду, когда все закончится. А сейчас накатило состояние неопределенности… На мир, конечно. Или на самого себя? Сколько лет думал — нет безнадежных, есть только заблуждающиеся, и всем им без исключения можно — а значит, и нужно втолковать, с какой стороны правда.

Не в мире беда. В нем самом. Нет сил ни выгнать Машку, ни даже показать ей, что он обо всем догадывается; нет сил оторвать от себя Лешкины ручонки, когда он — ч у ж о й, — называет его папой… Только и хватает решимости, что отваживать от дома Рубана, да и то аккуратно, без демонстраций.

Или все-таки перемены в мире? В самом воздухе? И нет уже сил отстаивать одну правду, свое, прежнее, присягой освященное, когда вокруг столько правд и твоя далеко не самая чистая…

Впереди притормаживал и, чуть скользя по неровному накату, подруливал к остановке троллейбус.

Дмитрий еще сбавил газ и принял влево. «Нива», только неделю как переданная отряду, машинка верткая и резвая, подалась на свободную полосу.

Краем глаза Кобцевич разглядел знакомую дубленку; тут же узнал и хозяйку, хотел посигналить — но Татьяна, нервно оглянувшись, уже скрылась за троллейбусом.

Дмитрий притормозил, пропустил громоздкого «рогача» вперед — и тут же снова обогнал, поймав быстрым тренированным взглядом знакомое тонкое лицо за немытыми троллейбусными стеклами.

На следующей остановке Татьяна не вышла; третья — просто жилые дома, здесь в основном загрузка в пересменку. Кобцевич, никак не называя себе свои действия, проскочил дальше, свернул за угол и поставил машину так, чтобы видеть обе остановки перпендикулярного маршрута.

Троллейбус подкатил через полторы минуты; еще несколько секунд — и знакомая дубленка пересекает проспект.

Дмитрий уже и мотор запустил — подъехать и предложить подвезти, и уговорить на чашку кофе, и рассказать немного, чуть-чуть, чтобы не вычислила ничего лишнего но почувствовала его доверие и ощутила его значимость; но тут же понял, что выпадет пустышка, что наверняка Таня скажет, что им не по пути, и если даже согласится на чашечку кофе, то будет думать только об ускользающих минутах, злиться и презирать… А если еще немного покататься за троллейбусом, то можно узнать…

По-прежнему не называя своим именем то, что он делает, считая так, отсрочкой, развлечением, чтобы обдумать и взвесить свое, важное, Кобцевич провел Таню в троллейбусе, затем попетлял между домами, едва не теряя визуальный контакт, и подрулил вслед за явно настороженной Татьяной к первому подъезду неприметной девятиэтажки.

Еще из машины услышал, как сомкнулись створки и загудел лифт.

Секундомер не требовался — высоту подъема стандартного лифта Дмитрий ловил безошибочно. Седьмой этаж (Дмитрий уже внизу, у лестницы, весь — внимание). Шесть гулких шагов по невидимой площадке, потом укороченный шаг и бряканье ключей. Значит, двадцать пятая или двадцать шестая квартиры. Открывает своим ключом. Очень интересно.

Указатель: Рощупкин В. С. и Айзенберг Н. Я.

Кобцевич подождал, пока там, наверху, хлопнет дверь, и вызвал лифт.

Обе двери — в дешевом дерматине, обивка одной рукой. Халтурщиками. За обеими дверями — музыка, радиоточки, только программа разная. Но из двадцать шестой, от Айзенбергов, доносятся незнакомые голоса и запах жареной рыбы, а слева — только музыка.

Счетчики — на площадке; двадцать шестой молотит вовсю, на нем две восьмерки двенадцать. Левый — тоже кружится, только медленно (ватт сто, не больше), и показания — неполных две сотни.

Кобцевич сошел на шестой, вызвал лифт — и вниз, в машину; захлопнул дверцу и достал радиотелефон.

Через неполных десять минут он уже знал, что В. С. Рощупкин загорает по геологоразведочным делам в Йемене, телефон в Москве такой-то и оплачен вперед, командирован Рощупкин на восемь месяцев, с семьей, жена — сотрудник ЦГАЛИ.

Дмитрий набрал номер; на четвертом гудке ответила Таня. Голос ждущий и радостный; Дмитрий, не отзываясь, отключил радиотелефон.

Все, пожалуй. Как положено профессионалу, он за полчаса вычислил, что Таня-Танечка, Рубановская змеюка, тайно хозяйничает в квартире гражданина Рощупкина… Никогда не упоминалась фамилия… И посещает не за тем, чтобы полить любимый хозяйский фикус: такого в Москве не допросишься, разве что от ближайших родственников. Свинство, конечно. Вот так выслеживать — свинство. Пусть Рубан разбирается, кого и зачем ожидает его змеюка на тайной квартире. А он поедет — да хоть к Вадику, не поговорят, так хоть напьются. Надо только4 вытащить Вадика из конуры и привезти к себе — а то на хмельную голову за руль не стоит.

Кобцевич уже взялся за ключ зажигания — запустить движок и погнать, но решил на всякий случай Вадиму перезвонить.

Перезвонить?

В принципе квартира его не на прослушивании… Была. Но сейчас? Не пацан, ясно, что размах набирается большой, очень большой, и с прибалтами — самое начало, следующие звенья уже задействованы. Значит, могут и слушать, что там поделывает депутатская вольница. И светиться — пусть даже самым невинным звонком, — майору, командиру спецкоманды, накануне Дела — нет, это несерьезно.

Сволочизм.

Кобцевич завел мотор, включил ближний свет (смеркалось) и порулил по аллее, чуточку радуясь даже, что общение отменяется по технической невозможности. Тем более, нынче пятница, и Вадик вполне может еще сидеть в архиве…

Стоп. ЦГАЛИ. Архив ЦГАЛИ. Вадик — не последняя птица в архивном мире. Вполне мог пристроить жену заурядного нефтегеолога в ЦГАЛИ, куда просто так не очень-то попадешь. А в благодарность за такое можно доверить что угодно, ключи, например…

Дмитрий притормозил, потом врубил демультипликатор и задом подал машину в заснеженный проезд. Вроде как припарковаться — а на самом деле пропустить, оставаясь невидимым в темной машине, высокого, чуть неуклюжего прохожего в рыжей кролячьей шапке.

Вадима.

Вести его не было необходимости: с места видно, что нырнул он именно в первый подъезд, а спустя минут пять в третьем окне двадцать пятой квартиры погас верхний свет.

 

Глава 6

Торфяной луг упруго рокотал под копытами.

Дмитрий Алексеевич свернул коня на тропинку между ежевичными кустами, чуть придержал машистую рысь и, не доскакав пять сажен до излучины, осадил Гнедка и спешился.

Тонкий, полупрозрачный утренний туман поднимался над узкой полоской воды и таял.

Таял над леском и дымок из трубы над кровлей флигеля, под которой, даст Бог, еще доведется ему вкусить счастье и почти наверняка сомкнуть когда-нибудь глаза…

А дальше, за красноствольной полосой сосняка, на взгорье, уже просматривался сквозь туман белокаменный раздольный дом Кобцевичей.

Дмитрий Алексеевич разнуздал Гнедка и пустил пастись; сам же быстро разделся и, зажав в зубах нательный крест, прыгнул с берега в парную рассветную воду. Три взмаха саженками — и он уже на средине плеса.

Запрокинул лобастую голову, набрал побольше воздуха и нырнул.

В коричневатой глуби серебрились листья водорослей; прошла стайка красноперок; а со дна, привлеченная движением, поднималась, плоско извиваясь, темнокоричневая лента голодной конской пиявки.

Дмитрий Алексеевич выбрался на берег, скатал с груди и ног крупные капли и, раскинув руки, повернулся к утреннему солнцу.

«Господи, — прошептал старый рубака, — благодарю Тебя, Господи».

Все было в этой немудреной благодарности Создателю. И то, что казачий полковник, не щадивший ни крови, ни живота своего в бою, выбрался живым и неизувеченным из Отечественной войны, и наградам Его Величества и европейских королей тесно на груди, на сукне парадного мундира. И то, что на исходе четвертого десятка лет тело осталось мускулистым и легким, а рубцы ноют только редкими ненастными вечерами. И то, что крестник боевой, граф Кобцевич, уговорил принять к выходу в отставку имение с флигелем в версте от своего родового гнезда, и во все дни, когда дела отпускают из Петербурга на родину, зовет его первым гостем разделить трапезу и вечера у камина, и псовую охоту, и партию в вист. И, главное, то, что семнадцатилетняя чернокосая красавица Мари Криницкая, единственная дочь славного артиллериста, искалеченного под Лейпцигом, рдея от смущения, прикоснулась девичьими устами к седым Рубановским усам и согласилась стать его женой.

Это было чудо или, если угодно, два чуда.

Первое — то, что Дмитрий Алексеевич, по общему и своему убеждению старый вояка и давно уже не жених, к прекрасному полу достаточно равнодушный и уж во всяком случае не затейник немудреных коротких романов, неизбежно происходящих на любом продолжительном квартировании, влюбился.

А второе — что Мари ответила…

Господи, вот уж не знал, не ведал — и разумеется, не верил ни приятелям, ни французским романистам Рубан, — что такое возможно.

В имение к Криницким, в десяти верстах по пути в Нежин, в старый, простовидный двухэтажный особняк занесла его непогода.

Возвращаясь из уездного Нежина, где требовалось выправить бумаги, попал Дмитрий Алексеевич в грозу.

Бывали грозы и пострашнее — помянуть Кавказ, хотя бы, когда с сотней терских казаков карабкались по тропке, и в вёдро не дюже-то покойной, и голубые ветвистые стрелы садили раз от разу в скалы, и ливень обваливался, как водопад, а сзади, снизу, подгоняя отстающих, ревела и клокотала жадная вода. Но то — служба, а мокнуть в седле (тарантас, подаренный вместе с флигелем, пылился пока в сарае) за просто так не хотелось.

И гроза случилась изрядная — две стены по небу накатывали, черные, продернутые седыми прядями, и еще издали грозно и сурово рокотали друг другу; а сблизясь, взволновали угодья и леса рваными, шалыми ветрами и ну разбрасываться ослепительными трескучими копьями!

Ледяным холодом потянуло — и не удивительно, просыпался град, некрупный, но густой. Страшно раскололось небо — Гнедко затанцевал от испуга, — и жгучая, в руку толщиной, молния с маху рассадила и подожгла одинокую сосну в десятке сажень одесную от дороги.

Дмитрий Алексеевич перекрестился и, поправив дорожный картуз, свернул налево, туда, где меж дерев виднелся лазорево крашеный небольшой барский дом, доносились брех собак и рев скотины.

Ворота оказались заперты; рев и грохот, и плотный лепет ливня с градом конечно же заглушали топот коня; заглушили бы и стук. Тут из пушки, разве что, добиться — но благо, светло еще.

Дмитрий Алексеевич встал на седло, ухватился за мокрую перекладину и одним броском перемахнул ворота. Отодвинул засов, ввел Гнедка, запер ворота вновь и, вскочив в седло, подлетел к самому крыльцу.

Только тут его заметила дворня. Приняли коня, заохали — как прикажете доложить, пане?

Дмитрий Алексеевич взбежал по ступеням, скинул мокрые перчатки и, привычно прищелкнув каблуками, бросил, ни к кому конкретно не обращаясь из полудюжины людей, уже собравшихся у входа в дом: — Полковник Дмитрий Рубан, кавалер, в собственной надобности.

И, мгновенно выделив среди прочих молодую и необычно красивую панночку, стройную и гибкую, как черкесская сабля, улыбнулся ей и другим тоном добавил: — Светопредставление во небеси. Приютите, красавица?

Сказал — и внутренне напрягся: понял, что едва не сфальшивил, что ясноглазая панночка — не дальняя родственница, не приживалка, а наверняка хозяйка дома; и не по платью понял — нарядить можно и дворовую, — а по той трудно расчленяемой, но легко читаемой совокупности взглядов и жестов, возносящих над окружением.

Она посмотрела Дмитрию Алексеевичу в глаза — показалось, что во взгляде какое-то тревожное полудетское любопытство, — и ответила на безукоризненном светском французском, разве что с интонацией, несколько иною, чем у натуральных французов: — Добро пожаловать в Кринички, полковник. Рады случаю, приведшему Ваше Превосходительство под сей скромный кров. Мой отец, майор Василий Криницкий, и я будем благодарны, если Вы окажете нам честь разделить с нами вечернюю трапезу.

Рубан волей-неволей в три месяца, проведенные в Париже, усовершенствовал до беглости французскую скороговорку, не очень-то прежде необходимую в казацком стане, и ответил так же по-французски: — Благодарю, мадмуазель, благодарю судьбу, указавшую путь к вашему прекрасному дому и предоставляющую возможность с благодарностью принять сие столь любезное приглашение.

И продолжил по-русски, любуясь таким прекрасным и необычным лицом юной шляхтянки: — Надеюсь, Ваш батюшка в добром здравии, и я смогу, несколько оправясь с дороги, засвидетельствовать ему свое почтение.

Легкая тень пробежала по юному лицу, и в это самое время сверху раздался троекратный стук и немолодой раздраженный голос: — Что там за шум? Мари, кто там пожаловал? Мари быстро ответила по-французски, повысив голос, чтобы можно было расслышать сквозь шум дождя:

— Папа, к нам приехал полковник Рубан. Сейчас он переоденется и поднимется к тебе.

— Какой Рубан? Казак, что ли? — И в сипловатом голосе послышалось нечто знакомое.

— Он самый, Дмитрий Рубан, — ответил полковник и, сбросив мокрый редингот на руки дворне, шагнул вперед, к Мари; в поклон поцеловал тонкие пальчики и предложил: — Давайте поднимемся?

— Да, конечно… Дмитрий…

— Алексеевич.

Рука об руку они вошли в кабинет. Василий Васильевич Криницкий, отставной майор и инвалид, с костылем и на деревяшке, в стеганом домашнем халате, уже стоял…

Два года назад, в штабной палатке полевого лагеря, когда обсуждалось выдвижение войск и взаимодействие с артиллерией, капитан Криницкий, быстрый, крепкий, в ладном артиллерийском мундире, выглядел куда как лучше. Не только ногу он оставил под Аустерлицем: внутренний огонь жизни. А еще только слепой мог не заметить, что вино, и не из одного штофа, переползло на Криницкого, подкрасив его щеки и нос нездоровым румянцем и отяжелив подглазья.

Пьяный — не пьяный, но Криницкий сразу же признал Рубана, хотя дороги войны сводили их всего на пару часов, а встреча на переправе была вообще Бог весть, когда.

Неизбежные объятия и восклицания; заздравные бокалы; трубки; а внизу, после коротких распоряжений Мари, — беготня челяди, спешно накрывающей стол.

Разговор не требовал усилий, и Дмитрий Алексеевич заметил и небогатую обстановку в доме, и несвежий воздух в кабинете, но главное — недовольный, раздраженно-взыскательный взгляд, бросаемый хозяином на дочь; и ее собственную стесненность, появляющуюся, едва только Мари приходится обращаться к отцу.

Многое читалось безошибочно и сразу…

Ужин, как несложно предположить, оказался прост, хотя и обилен; правда, сервировка удовлетворила бы взыскательный вкус.

Пили опорто, штейнмарковского розлива, Мари, естественно, едва пригубила.

При свечах ее лицо с чуть вздернутым носиком и большими глазами казалось немного печальным; голубая жилка, слегка прорисованная над переносицей, чуть заметно пульсировала. И в какой-то миг Дмитрий Алексеевич, не фантазер и уж совсем не резвый юноша, вдруг представил себе, что прикасается губами ко лбу Мари — и ощущает это биение сквозь теплую нежность атласной кожи. Представил и вздрогнул от непривычного сердечного толчка, и опустил глаза, потом поднял — и вновь встретился с лучезарным взором панночки…

Вечером дождь и гроза стихли, и только все дальше и дальше к неведомому краю земли высвечивались уже беззвучные синие сполохи, будто отправлялась далее по указу свыше передвижная небесная кузня судеб.

Дюжие парубки отнесли Василь Василича в кабинет. Мари, потупив очи, попрощалась и ушла к себе.

К опорто прибавилась домашняя настойка; Рубан, как обычно, пил мало, а Криницкого разобрало и, как большинство пьющих, он сделался слезлив и многословен. Понесло жаловаться на соседей, норовящих оттяпать дальние угодья, на дочь, очень уж своевольную и дерзкую, на покойницу жену, оставившую его, калеку, на старости лет без опеки и наследника, да еще с заботой — пристроить дочь на дворню, мужиков и вообще на участь инвалида…

Гнедка хорошо обслужили и задали свежего сена.

Дмитрий Алексеевич постоял на крыльце, вдыхая прохладу, и отправился на покой.

А утро — как впрочем обычно после крутых гроз — выдалось благостное.

Дмитрий Алексеевич по солдатской привычке встал рано, хотя и далеко не первым в усадьбе. Вскочил, распахнул окна: родная, пышная Украина серебрилась росами и зеленела, насколько достигал взгляд, и только далеко-далеко, чуть пониже налитого утреннего солнца, синели вечные леса, плавно огибая всхолмия…

Рубан кликнул смешливую девку, умылся, оделся и, ловя непривычно любопытные взгляды, спустился в сад.

Теплом и счастьем, и запахом цветов дышала земля. Над куртиной неровно и все же важно плясала нарядная бабочка, потом поднялась чуть повыше и уплыла вглубь сада. Дмитрий Алексеевич непроизвольно двинулся за ней — и, обогнув высокий малинник, увидел залитую золотом утреннего солнца маленькую беседку и панночку Мари Криницкую в ней.

Она не заметила гостя — смотрела вдаль, прочь от дома, и Дмитрию Алексеевичу пришлось свернуть на боковую аллею, чтобы подойти ко входу в беседку… Но вошел не сразу — замер в нескольких шагах, вглядываясь и не в силах оторвать взгляд.

Лихому казаку, видевшему и диких огнеглазых черкешенок, и роскошных полячек, и уютно-аккуратненьких немочек, и дерзких француженок, казалось, что ничего прекраснее в своей жизни он не встречал. Не разум — отважное сердце его простучало вдруг: богиня! — и повторяло, вторило это слово, вбивало в грудь, все ближе к горлу… И, быть может, оттого только, что голос разума, голос сорока шести прожитых лет кричал, предупреждая, что не может быть, что сие ложь и самообман, что все захолустные прелестницы глупы и жеманны, и суетны душою, пустые персоны и только, и все пытался заглушить голос сердца, Дмитрий Алексеевич двинулся с места и подошел к Мари.

Она повернулась на звук шагов, Дмитрий не смог вспомнить, видел ли он когда прежде такие ясные глаза, неожиданно светлые при черноте кос; и наверняка никогда — хоть это понимание и не перелилось в слова — девичьи глаза не обращались к нему радостным, доброжелательным и жадным любопытством. Или надеждой?

Они обменялись приветствиями — и вдруг заговорили так, словно и нет между ними тридцатилетней пропасти. О чем? Да о пустяках и о главном. Даже вдруг серьезно заговорили, очень рассерьезничались — потом посмотрели друг другу в глаза, почувствовав одновременно комизм важного разговора в этот час и в этом месте, и рассмеялись.

И Мари спросила:

— Хотите черешен? — и протянула горсть блестящих ягод.

Рубан, чуть заметно прихрамывая на правую ногу, подошел еще ближе и неожиданно для себе самого наклонился, и губами снял ягоду с узенькой девичьей ладони. И — застыл на миг, продлевая касание, продлевая позу со склоненной головой, как — единственно в жизни, — перед Александром Благословенным, из собственных рук вручающим орден.

В это мгновение, наверное, все и решилось для Рубана. Или чуть позже?

Криницкий наказал Мари поехать к соседу — тот безо всяких прав захватил майорский луг. Просто послал гайдуков, и они кийками прогнали криничковских косарей.

Дмитрий Алексеевич, под предлогом, что это по пути, вызвался сопровождать. Кажется, все обрадовались — управляющий, смышленый и лукавый длинноусый хохол, кучер, Мари и, конечно, сам Рубан.

Добирались в приличное, предполуденное время за полчаса — Мари в тарантасе, Дмитрий Алексеевич верхом.

Господин Макашов оказался на крыльце, и Мари — соседи были знакомы, — заговорила сразу, едва успев поздороваться. Рубан, не представленный, в невзрачной дорожной одежде, и рта не успел раскрыть, как Мари все выпалила, горячо, по-девчоночьи — и, конечно же, получила издевательски-вежливый ответ Макашова, процеженный сквозь прокуренные зубы: ему, Макашову, мол, доподлинно известно о принадлежности упомянутого луга жалованному ему имению, а посему гайдуки выполняли его законную волю, и только уважение к ранам господина Криницкого подвигнуло его ограничиться изгнанием косарей без возбуждения требования о компенсации ущерба. Впрочем, если угодно, пусть обратятся в губернский суд, конечно, если господин Криницкий явится туда самолично, а не пошлет опять барышню из детской или случайного поверенного.

Тогда только, увидев, как вспыхнули щеки Мари, Рубан подался вперед и, все еще сохраняя сдержанность, порекомендовал Макашову не только проявлять уважение к героям Отечественной, но и соблюдать законы Государевы и обычаи, принятые среди черниговского дворянства.

— Я так и знал, — взвизгнул Макашов, — что вы, малороссцы, станете тыкать вашими мазепинскими правами! Ваш холопский народ еще учить и проучивать надо, пока станете на что приличное похожи!

Полковник недобро сузил глаза и, выдержав паузу, шагнул вперед: — В губернский суд за своеволие мы пожаловаться успеем. А за все прочее ответите Вы лично — мне, черниговскому дворянину, мне и моей сабле!

Макашов вскочил и выкрикнул, багровея: — Угрожать? Мне? Камергеру императорского двора? Да я тебя сейчас высеку, как пса…

Закончить обещание Макашов не смог, не успел — свистнула казацкая нагайка, и наискосок по камергерской физиономии вспыхнул рубец.

— Взять его! Взять! Засечь! — заорал Макашов. Гайдуки — двое с саблями, четверо с дубинами, — бросились к Рубану.

Полковник стремительно повернулся, нырнул под руку ближайшему вооруженному гайдуку и, перехватив на взмахе кисть, толкнул здоровенного парубка под удар дубинки второго гайдука. Мгновение — двое, сшибясь, еще с криком падали, — сабля завертелась в руке Дмитрия Алексеевича.

На последующую сцену Мари лучше было не смотреть. Казалось, что Рубан только чуть наклоняется из стороны в сторону, а сабля сама свистит и описывает сверкающие полукружия, обрубая дубинки и рассекая лица и руки.

Секунда? Две? Три? Четверо — на земле, двое, обезоруженные и с кровавыми порубами, отбегают в сторону, остальные — неподвижны и, как загипнотизированные, не шелохнутся.

Чуть отставив вправо-вверх саблю в напряженной руке, Рубан поднялся на ступени и поддал острием Макашовский подбородок: — Ну что, великоросс, холопов твоих я пожалел — хохлы, и не виноваты; а тебя — не пожалею…

— Господин… господин… — пролепетал Макашов. — Вы не можете…

— Могу. Не будет тебе места на этой земле. И до суда — не доживешь. Все, что можешь получить — право умереть с оружием в руке. Право мужчины и дворянина — если, конечно, ты действительно дворянин…

Как звук включился — сзади заголосили бабы, сбегаясь к пораненым гайдукам, зашумели мужики, и раздался ломкий голос Мари Криницкой: — Дмитрий Алексеевич, прошу Вас, отпустите его. Прошу Вас. Вернемся…

Рубан еще секунду помедлил, с бретёрской проницательностью вглядываясь в лицо камергера, потом бросил сквозь зубы: — Бога благодари. И Ее. И знай: полковник Рубан тебе ничего больше не отпустит.

Вытер лезвие о шелковую Макашовскую рубашку — и сошел с крыльца. Подошел, чуть прихрамывая, к Мари, взглянул в благодарные и испуганные глаза и, чуть улыбаясь, подал левую руку: — Прошу в экипаж, Мария Васильевна. Я напугал Вас? Извините — погорячился.

Выехали за ворота; кучер хлестнул — и лошади резво закопытили по мягкой, еще хранящей влагу дороге.

— Не беспокойтесь, Мари, — сказал Рубан по-французски, — больше ваших косарей не тронут.

— Не беспокойтесь? Я очень опасаюсь, что Вы можете пострадать. Макашова в округе все боятся.

— Не посмеет. Слабак, — коротко бросил Дмитрий Алексеевич, умеряя рысь Гнедка, — а с гайдуками ничего не случится. Кости не рубил.

С полверсты они молчали. А потом, также по-французски, Мари сказала: — Боже мой, так счастлива была бы я с таким отцом… — И положила прекрасную руку на край экипажа.

Дмитрий Алексеевич, подав Гнедка поближе, накрыл ручку своей крепкой, в рыжеватой поросли рукою и, поймав взгляд, ответил:

— У Вас есть родной отец, Мари. А другое место в Вашем сердце и Вашей жизни я буду счастлив занять…

Еще два месяца Рубан еженедельно заезжал в Кринички, пока не уверовал окончательно в возможность счастливой перемены в жизни, пока не посватался, не получил отеческого благословения от Василия Василиевича, ничуть не скрывающего свого облегчения, и — первого, решительного и нежного поцелуя от невесты.

И вот сейчас…

Дмитрий Алексеевич вернулся в усадьбу, тщательно собрался и поскакал знакомою наизусть дорожкой, сквозь лесок, в графский дом. Кому, как не его сиятельству, крестнику и кровнику, спасенному и благодетелю, быть посаженным отцом на свадьбе?

Да, генерал моложе его на двадцать лет с небольшим; и что с того? В дружбе, равно и в любви, нет меры годам…

Рубан въехал в услужливо распахнутые ворота; у. крыльца спешился, бросил поводья конюху и взбежал по мраморным ступеням.

В гостиной чуть задержался — пройти ли к кабинету или подождать, пока мажордом вызовет; решив не дожидаться — почти по-свойски, — подошел к резной двери и троекратно постучал.

Постучал, не зная, что с этого мгновения начинается самая нелегкая часть в его бурной, но в сущности пока прямой, как штык, судьбе.

 

Глава 7

Дмитрий Кобцевич опустил голову на руль и замер. Очень долго, быть может, всю предыдущую жизнь он пробегал, проскакивал мимо действительной — если она и в самом деле существует такая, действительная, — оценки своих поступков. С годами, с опытом, с расширением кругозора стало понятно, что правда — не одна, что есть несколько систем взглядов, по которым один и тот же поступок оказывается подвигом или преступлением, обыденностью или чрезвычайностью, жертвой или предательством. Один и тот же. Было время, когда истиной в последней инстанции казался марксистский (или тот, который скрывался под названием марксистский) подход. Кто не с нами, тот против нас. Общее больше личного. Наше дело правое, победителей не судят. И так далее. И в этой системе жить можно было просто и легко.

Вступить в комсомол, потому что ты — как все, ты веришь и хочешь, чтобы наступило светлое будущее, когда все поровну, а значит, по справедливости. Искренне возмущаешься на собрании, когда выясняется, что в коллективе есть неправильно понимающие, которые поступают, исходя из своекорыстных интересов и ложных идеалов.

На какой-нибудь районной конференции не выдерживаешь тягомотины пережевывания одних и тех же слов, срываешься с места, режешь если не всю правду, то во всяком случае все, что успел заметить несовпадающего между словами и делами — и оказываешься членом пленума, а чуть позже — освобожденным секретарем. За принципиальность платят, и этой самой принципиальности еще и не требуют.

И скоро сам начинаешь и радоваться тому, что твое житейское начинает получаться как бы само собою, и тосковать, что искренние твои порывы и устремления вязнут и глохнут, что никто не спорит и не противоречит, но дело происходит по иным законам, почти ничего не сдвигается, только в заоблачной выси, осиянной буквами «ЦК», громыхает и произносится нечто по-прежнему эпохальное… Но задевающее и тебя, и окружение едва ли больше, чем гроза по телевизору.

Потом однажды тебя вызывают в кабинет к Первому, и парочка незнакомых, подтянутых, очень доброжелательных товарищей начинает перебирать славные вехи твоей биографии, внушая исподволь, но настойчиво, что с такими данными можно послужить по-настоящему делу партии (а заодно и решить ряд личных проблем), и сделать это можно только в рядах славных органов госбезопасности.

И Первый подтверждает, что да, сложилось такое мнение, что на укрепление важнейшего инструмента социалистического государства надо рекомендовать именно тебя, как самого достойного.

И все смотрят на тебя так требовательно и испытующе, что поневоле кажется — вот он, тот миг, когда ты должен доказать делом искренность всех предыдущих слов; так испытующе, что просто невозможно отказаться.

И не отказываешься.

Только сначала — училище, и там выясняется, что у тебя первоклассные способности и к стрельбе, и к рукопашному бою, и владение техникой тебе дается как никому… И стоит ли удивляться, что из училища попадаешь в Москву, в нерекламируемый спецотряд? Не на хлебную и беззаботную охрану священных старцев, а в ту самую команду, которой выпадают и погони, и задержания, и выслеживание своих и не своих граждан, среди которых попадаются и очень ловкие…

Спецкоманда — при Конторе, а посему политзанятий, промываний мозгов, особенно много.

Но чем больше слов и чем подкованнее «промывшики», тем верится им меньше, и чаще тянет к ребятам из шестого управления — почитать конфискат и послушать байки о закоренелых диссидентах.

На тридцатом году жизни, почти одновременно, конфискат бывший выплескивается во все журналы и на книжные разделы и появляется Машка… С Библией и скромным приданым, со страхом перед жизнью и подругой Татьяной. Появляется Вадим, которого в свое время водил а потом как-то приручился, и сдружились, и даже с орлом Рубаном выручали его из житейских передряг.

Нет, не перевербовывался ни в одну веру Кобцевич, не принял правыми абсолютно ни соцев, ни демов, ни христиан. Но их стало уже втрое больше, чем прежде, и все оказывались правы в чем-то; а самое главное — появлялось, предчувствовалось в душе рождение простого вопроса к самому себе: что дееши?

Как сейчас: зачем выследил чужую жену?

Не «права ли она», а именно — зачем выследил?

А часом раньше — зачем козырнул, принял к исполнению вроде бы естественные, логичные для слуги государства предписания, если не веришь ни в конечную правоту, ни в неправоту их? И еще — знаешь ведь, что если все сделать по плану, быстро и решительно, без малейшей утечки информации, — то все получится, но ничем хорошим в конечном итоге не обернется? Знаешь — и что? Зачем, увидев собственными глазами, что Лешка — не его дитя, не сказал Машке ни слова, и если постарался отвадить Рубана от дома — то так, чтобы ничего не стало заметным? Не смирился — но и не восстал?

И вообще, зачем продолжаешь который год работать, как будто ничего не случилось, по странной какой-то инерции служить делу, в которое совсем не веришь, и бороться с людьми, делами, идеями, в которые не веришь тоже? Должна же быть хоть одна опора, хоть одна истина, надежная без исключения, истина навсегда? Во что превратился он сам?

А может быть, за всем этим двойным и тройным маскарадом, за тем обликом души, который он в себе знает, допускает знать, ворочается иное существо, тайный и грязный зверь?

Кобцевич поднял голову, взглянул на часы и на окно. Там по-прежнему горел слабый розовый свет, да по занавеске проплыла неспешная тень. А времени — немного. «Окна», во время которого никто не заметит его отсутствия ни в управлении, ни в дежурке, ни дома, оставалось всего минут сорок. И это — на все, с учетом дорожной скользотищи.

Дмитрий никогда не прокалывался; и теперь, не зная еще, что именно предпримет, он, как всегда, подстраховался.

Быстро набрал домашний номер и, как мог спокойно, сказал Маше, что, наверное, приедет ужинать через полчаса, если дела не задержат.

Позвонил в дежурку — все нормально, а раз так, то немного задержится, поужинает дома.

И набрал третий номер — телефона в двадцать пятой квартире. Шесть цифр; а перед седьмой — замер.

Все дело — в ней. Но признаться в этом — страшно: Ни советоваться, ни водку пьянствовать с Вадимом уже нет ни времени, ни желания. Да и стоит ли сейчас всерьез раздумывать, хуже ли и насколько хуже всем станет, если операции сработают и начнется откатка, большая откатка, из которой далеко не все выкарабкаются живыми и неискалеченными? Хотя, наверное, предупредить было бы честнее; и если вы, господа, чего-то и в самом деле стоите, если часть народа за вас — тогда потягаемся, а история пусть рассудит. А то ведь исподтишка можно и голову Олоферну отрубить — а в равном бою все пошло бы иначе…

Даже сейчас, уже почти допустив внутреннее прозрение, отгонял его, пытался — внутренне — откупиться соображением о долге служебном и долге историческом, пытался залить, замазать словесами светлеющее окно…

Нет, на внешнем слое Кобцевич не скрывал ни от себя, ни от Машки и даже ни от Рубана, что ему нравится эта тонкая, манерная, злоязычная змеюка. Сто лет знакомы; еще и женаты не были, когда Маша привела в дом подругу, состоящую, по тогдашнему неумению делать макияж и отсутствию приличной одежды, только из яркозеленых, широко расставленных глаз и неприлично красивых ног.

Машкину решимость Кобцевич оценил еще тогда. Вся Машка в этом: сразу сунуться под самую большую опасность, и если вдруг пронесет Господь, — жить чуть поспокойнее. Если же нет — развести руками: ну вот, мол, я так и знала, что плохо кончится. Такой вот ослик Иа, только добрая и нежная, и домашняя — лучшей хозяйки, казалось, и не найти. Если бы не эта мука с Лешкой…

А тогда Кобцевич умилился, понял и пожалел Машу, но нечто появилось в его отношениях с Татьяной, ставшей частой гостьей в доме. Тайное нечто… Вроде оставались с Татьяной приятелями, только осторожничал, особенно оказываясь наедине, в выборе тем для разговора, и все реже огрызался на шпильки. Потом Татьяна привела жениха, Сашку Рубана — вот, мол, привязался мент, никак не отклеится, уже и переспала, думала — отпадет, так нет же. Придется замуж выходить…

Дмитрий видел, что больших радостей брак Татьяне не приносит; видел и полуосознанно считал — хорошо, так и должно быть, разве Сашка может превосходить его? А Таня…

Боже мой, сколько раз за прошедшие годы она дразнила, едва ли не соблазняла его, сколько раз ее недопустимо красивые ноги оказывались перед ним обнаженными выше всякой меры… Разве что с недавних пор — с лета, наверное, — Татьяне разонравилось его дразнить… Наверное, в это время и появился у нее Вадик. А прежде — сколько раз мог Дмитрий прижать к себе это змеистое, узкое тело, впиться в губы, подмять…

Но все это стало бы ее победой. Она бы не отдавалась — брала, прицепила бы Кобцевича, как очередную побрякушку на гладкую шею — быть может, только затем, чтобы ощущать превосходство над всеми в этом доме.

Как отодвигал Дмитрий осознание, что в эти минуты в самой темной (а может, и самой настоящей?) глубине души у него появилась уверенность, что теперь-то роли переменились, и змеюка будет как о счастье умолять взять ее, будет унижаться, будет молиться, чтоб только удалось ей откупиться своим телом от разоблачения… потому что Рубан вряд ли простит, и уж тем более — Вадиму.

И хотел, горел Кобцевич желанием смять, покорить, подчинить ее; вот только, понимая это, еще чуточку слукавил, подсказал себе: только затем, чтобы сполна рассчитаться с Рубаном…

И тут отбросил отговорку, костыль: аз есмь — и ужаснулся наготе своей. И нечто непреодолимое восстановилось в душе — и Кобцевич понял, что совершит дальше.

Набрал седьмую цифру. Гудок. Ответила Таня. Дмитрий не стал представляться — знал, что все равно безошибочно узнает по голосу, — а назвал ее по имени и попросил к трубке Вадима.

Таня молчала секунд пять; почти все, что хотел, Кобцевич получил в эти секунды, представляя, как разгорается ужас в зеленых, широко расставленных глазах, как сходит румянец со щек, с шеи, с распахнутой груди. Получил — и сказал мягко, как любимому ребенку:

— Не бойся. Это по делу.

И Вадиму сказал со спокойствием сделавшего выбор человека: — Вадик, у меня серьезный разговор. И совсем неличный. Спускайтесь. Я у подъезда, с машиной.

Пока они собирались, Кобцевич, со странной самоиронией, подумал, что судьба выкинула резкую альтернативу — или служебное предательство, но если все пройдет гладко — избавление тысяч, миллионов от ненужных страданий, или же — Танька, ее долгожданная покорность и сполна расплата с Сашкой Рубаном, другом-врагом.

А может быть, в конечном итоге не получится ничего хорошего…

На шестой минуте они вышли на крыльцо.

Кобцевич уже подогнал «Ниву» к подъезду и распахнул дверцу. Не давая сказать ни слова, бросил Татьяне, проскользнувшей на заднее сидение: — Подброшу к дому. Ты не видела меня, я — тебя.

А Вадиму просто кивнул: все, мол, в порядке.

И — рванул машину, так что снежные струи выметнулись из-под шипованной резины.

Еще шесть минут гонки, рисковой и азартной — и они возле ментовской башни. Перехватил все еще тревожный, ошалелый взгляд зеленых глаз из-под меховой шапки — и даже удержался от повторного напоминания. Только бросил: «Счастливо» — и, едва сопящий Вадик забрался в машину и захлопнул дверцу, круто развернулся и погнал к его дому.

Но, не доехав с полверсты, выбрал пятачок у сквера, затормозил и вышел из машины, жестом показав Вадиму, чтобы тот шел следом.

— Послушай, Дима, я хочу тебе объяснить…

— Потом. Слушай сюда. У нас пятнадцать минут. К этой информации отнесись на полном серьезе, и учти — времени осталось всего три дня. Источник, естественно, анонимный, ссылаться нельзя. Но — совершенно точно. Будут проведены три одновременные операции…

Прохожих на этой стороне сквера почти не было, да и пройдет кто — что увидит? Разговаривают двое мужиков, лиц в полутьме не разглядеть; один курит, жадно затягиваясь, второй — нет, и даже почти не жестикулирует. Куртки, шапки — люди как люди…

— Понял? — наконец закончил Кобцевич. Вадим кивнул; потом переспросил: — А что, если прибалты все же поднимут свою нацгвардию?

— Надо отговорить. Будет больше крови, а результат — когда бы не хуже. Наших — не удержат, не тот класс, а спровоцируют… Нет, военное решение не просматривается. Только — политический и газетный крик, гражданское неповиновение, ну я все это уже говорил, у вас научился. Заодно и проверим, стоит ли ваша демуха чего, или очередное словоговорение. Будем считать: вас предупредили. А кто предупрежден — тот вооружен. И дай вам Бог, чтобы оружия хватило.

Не прощаясь, подошел к машине, распахнул дверцу, собираясь уехать, и задержался только, чтобы посоветовать Вадиму: — Постарайтесь обходиться без телефонов. По логике, они уже на прослушивании. Лучше — нарочные. И к прибалтам — тем более. Сам слетай.

Кобцевич захлопнул дверцу и запустил мотор. Подал назад — и чуть не сшиб Вадима, спешащего к машине.

— Что еще? — рыкнул Кобцевич.

— Да ты мне слова не даешь сказать. А это важно. Ты в Ленинград не собираешься?

— Не исключено.

— Зайди обязательно в Эрмитаж. Там кое-где реставрация, но тебя-то пустят.

— И все? Чуть под колесо не вскочил!

— Да подожди ты! Портрет Кобцевича, своего прадеда, видел?

— Нет. Погоди, а ты откуда про предков моих знаешь?

— Не вопрос. Я историк. Посмотри обязательно, где галерея портретов героев Отечественной войны. Сразу поймешь…

— Что, похож?

— Да. Только не на тебя. Ты — по материнской линии внешне пошел. Но Александра Николаевича ты сразу узнаешь.

— Там подпись?

— Ты видишь это лицо каждую неделю. Твой друг. Крестный Лешки. Танин муж. Александр Рубан.

Сказал — и ушел, наискосок через темный скверик.

Дмитрий повернул ключ зажигания, сдал назад, резко вывернул руль и погнал, все ускоряя ход послушной машины, по улице. Куда, собственно, гнал — не смог бы сказать, просто пролетал одни перекрестки и сворачивал на других; наверное, Кобцевич удивился бы, заметь, что машина кружит и кружит по одному и тому же маршруту…

Озарение… Да, как пробой тайного барьера в сознании.

Дмитрий действительно не видел эрмитажного портрета, и о существовании даже как-то постарался забыть еще в детстве, когда мать пересказывала семейную историю. Не нужно все это было, генералы, графы, не вязалось это все с тою же мамой вдалбливаемым принципом не высовываться, не нарушать принципы коллективизма.

Но другой, фотопортрет священника — деда, видел. Даже несколько семейных фотографий, желтоватых картонок с овальным тиснением — знаком нежинского фотоателье «Атлас». И лицо деда, не только пожилого, уже явно беззубого благообразного старца с просторной поповской бородой — запомнил; и его же — молодого семинариста со скошенным лбом, крепким подбородком и тонким, с легкой горбинкой, носом. Запомнил — только запряталось это все в беспросветные глуби подсознания, но, видимо, все же просачивалось нечто наружу, заставляя по-особому отнестись к Саше Рубану. Брату. Еще без доказательств — но Дмитрий уже знал: брату.

И ни что другое, как эта догадка, не оформясь еще, определила полчаса назад выбор, нет, просто заставила откупиться от жены брата — Делом. Возможно, Кобцевич просто должен был совершить нечто — и, не смолчав, заставив телефонным звонком страдать Таню, противодействием скрылся за инструктаж Вадима. Неужто равные меры?

Часы — еще пятнадцать минут. Кобцевич миновал еще два перекрестка и, повинуясь незримому автопилоту, свернул направо. Потом — еще раз, уже зная цель.

У церкви — первого попавшегося открытого храма, Кобцевичу сейчас было сугубо не до конфессионных проблем, — он загнал «Ниву» передними колесами на заснеженный тротуар, запер дверцу и, не обращая внимания на колючий ветер, вошел в полуприкрытую дверь.

Людно, Кобцевич прошел в боковой притвор и остановился перед скромными иконами каких-то угодников. Видел ли он — их? Вряд ли; может быть, чисто автоматически прочел, сложил из славянской вязи, что это — Козьма и Дамиан, а может, и нет. По каменному лицу вдруг потекли слезы; комкая в руках теплую баранью шапку, майор госбезопасности, командир отряда спецназначения, образцовый офицер и мастер военного дела, отличный семьянин и авторитетный командир шептал, обращаясь к Господу, в которого не верил и не смог никогда поверить: — Благодарю, что не дал погубить невинную женщину. Благодарю, что вернул мне жену и сына. И если Замысел Твой в том, чтобы не сила оружия, а сила Слова и Закона установилась на этой земле, я послужил и буду служить Твоему Замыслу.

И прости меня, что слышал я слишком много разных правд, чтобы поверить в единственность Правды Твоей; прости, что не могу поверить, что пастухи и плотники, и мытари в бедной стране на краю пустыни открыли истину о Тебе; не могу поверить, ибо и образ Твой, и замыслы, и деяния Твои выше и непостижимее всего сказанного во славу и хулу Тебе.

Я не могу и не стану мудрствовать, но если Ты — мера добра и зла, которая открылась мне сейчас, — то мере Твоей, делу Твоему я буду следовать…

Незнакомое сердцебиение все ближе и горячее подступало к горлу, Кобцевич поднял мокрые глаза — и увидел вместо пресных ликов Козьмы и Дамиана огромный, разумный и ненавидящий глаз чешуйчатого чудовища. Неизмеримый, тоскливо-холодный ужас окаменил тело, намертво сковал тренированные мышцы. Ноги подкосились, и вдруг все тело сделалось мягким — мягкая телесная оболочка Дмитрия Кобцевича отклонилась и, опрокинув шандал, сползла на гранитный пол.

Глаза оставались открытыми, но Дмитрий не видел ни богомолок, ни служек, хлопочущих возле него. Только — двух крылатых и безликих, вовсе не в белых и не в лучезарных одеждах. Один закрыл его от леденящего взгляда чудовища, а другой положил руку на грудь безбожника и сказал.

— Ты вернешься. Круг не замкнут. Вернись и помни молитву свою. Да пребудет с тобою…

На двенадцатой минуте со времени парковки у церкви майор Кобцевич, двумя аккуратными движениями утерев щеки, поблагодарил перепуганных прихожан и поднялся.

Сердце щемит, но двигаться можно.

Кобцевич взял свою шапку, подобранную бледным, как парафиновая свечечка, мальчиком, отказался от помощи и осторожно вышел.

Ветер крепчал; начиналась поземка. Сердце болело уже меньше, и Кобцевич понял: доедет.

Часы: через три минуты надо быть либо дома, либо в дежурке.

До дома еще можно успеть.

А там вызвать скорую — ничего не найдут, наверное, но вопросы снимутся.

«Нива» аккуратно развернулась и, растягивая шлейф снежной пыли, скрылась в темноте.

 

Глава 8

Он появился — и это было как чудо или сон.

Он появился у крыльца, хотя этого просто не могло произойти. Перед грозой она сама проследила, чтобы заперли ворота; никто из дворни не выбегал на стук, да и стука то никакого не было, и ворота оставались заперты (сама проверила) — и все же он появился, на прекрасном гнедом коне, прямо у крыльца.

Он еще только поднимался, чуть прихрамывая, по ступеням (мокрый картуз и нагайка в руке, волосы при каждой вспышке отсвечивают, выблескивают золотом и серебром), а она уже потянулась навстречу.

Немолод и не картинно красив, но осанка сильного человека, быстрые и уверенные движения военного.

И глаза — без насмешки и фальши, и в них — доброта и тайна. Голос глуховатый, чуть надсаженный, но от него на душе становится спокойно.

Пока обменивались приветствиями, он смотрел радостно и жадно; а Мари ни за что не могла поверить, что за этим — просто мужское влечение, что это — просто мужская жадность. Что-то большее, охватывающее все ее существо, казалось Мари, что помнит — именно так смотрел на нее отец, на маленькую дочку, после трехлетней разлуки… Но лишь кажется и лишь однажды. Сейчас, уже годы подряд, отцовский взгляд — иной. Да, впрочем, и раньше. Капитан Криницкий, пока не стал калекой и вдовцом, предпочитал жить где угодно, только не дома, благо — служба к сему располагала. А вынужденный поселиться в имении, просто тяготился дочерью. Возможно, напоминала нелюбимую жену, возможно — никак не мог примириться, что неисполненные долги отца и хозяина дома уже не сможет никогда исполнить, и обращал гнев и раздражение именно на Мари, перед которой виноват всего более.

Жизнь под одной крышей — с ощущением, что Криницкий оказался… не настоящим, не тем, кого Мари вымечтала одинокими вечерами.

Этот же крепкий, ладный, седоусый господин, который отрекомендовался полковником и кавалером, вызвал ощущение, что вот оно, настоящее.

Бог лишил ее матери, не рано, но на пороге зрелости, когда, быть может, добрая и умная мать нужнее всего.

Бог долго оставлял ее без отца — по пальцам можно пересчитать приезды громогласного и, как сейчас понимает

Мари, всегда навеселе офицера.

Но не оставил Бог, прислал всадника во громе и молнии, и как знать, не в тот ли самый вечер, когда жизнь всего сильнее показалась страшной и бессмысленной, как затягивание смертельной болезни, когда конец отчетлив и неотвратим?

«Настоящий… настоящий… настоящий», — подсказывало сердце Мари, когда она, сколь допускали приличия, вслушивалась в вечернюю беседу старых вояк, когда отвечала на слова и взгляды, обращенные к ней, — и особенно утром, когда они встретились у беседки.

Уже именно так, с ощущением, что этот человек пробыл рядом всю жизнь и ему можно доверяться даже в собственных слабостях и сомнениях, Мари попросила Дмитрия Алексеевича сопроводить ее к Макашову; она знала, что дело — унизительное и скорее всего бесполезное, и не барышне встревать в помещичьи тяжбы, но что делать, если она одна, кругом одна, и это — долг и перед отцом, и перед общиной? Мари, неплохо для уезда воспитанная, переняла у матери, много лет в одиночку ведшей поместья, умение ладить с общиной и совершенное непочтение к тому, что соседки-подружки называли «бонтон».

Но несоблюдение мелких требований этикета, даже объясняемое волнением, может обернуться последствиями.

Мари, настроясь на спор с Макашовым, даже не успела представить как положено Дмитрия Алексеевича (Боже, для нее самой уже совершенно очевидно, что это — Рубан, полковник и кавалер, Дмитрий Алексеевич) и опомнилась тогда только, когда запела страшная Рубановская сабля…

Нет, Мари не успела испугаться — разве что когда поняла, что Дмитрий Алексеевич сейчас зарежет камергера и не миновать беды; а когда все кончилось благополучно, вдруг впервые в маленькой самостоятельной судьбе поняла, какое это счастье — когда рядом сильный и добрый человек, и сказала, подавляя желание поцеловать руку, лежащую поверх ее собственной: — Я всю жизнь мечтала о таком отце.

И услышала ответ, который не испугал и не смутил, но удивил ее.

Скоро все слова были сказаны, благословение от счастливого Криницкого получено, свадьба назначена.

Забавно и приятно было готовиться, шептаться с подружками, выписывать модисток; забавно и приятно, и все же не совсем всерьез, с каким-то смутным ощущением, что просто предстоит переезд из дома отца родного в дом к отцу настоящему.

Венчались в Криничках: храм Пресвятой Богородицы ни до, ни позже не переживал такого наплыва блестящих гостей. Шляхта собралась со всей округи — поместное и служивое дворянство, радующееся возможности разбавить летние вакации приятным событием. Конечно же, офицеры, в том числе от гвардии, и гусары, даже духовенство из ближних церквей и обителей, тешащее один из самых простительных людских грехов — любопытство.

Рубан, в полковничьем мундире со всеми регалиями, с подвитыми височками и тщательно выстриженной сединой в овсяных усах, казался моложе и привлекательнее; как знать, может быть, и затрепетала бы в сердце юной невесты женская жилка…

Но рядом шел, в ослепительном генеральском мундире, двадцятипятилетний красавец граф Александр Николаевич Кобцевич, герой с осанкой истинного вельможи.

Шел и держался в строгом соответствии с церемонией и обычаями, и ни в едином жесте самый проницательный наблюдатель (а смотрели зорко, провинция на глаз остра) не смог уловить ничего, что бросило бы тень на дружбу Рубана и Кобцевича, дружбу, скрепленную кровью.

Но есть нечто, доступное прочувствовать только двоим, когда руки их соприкасаются, то, что можно прочесть в глазах, когда встречаются взгляды.

Смолчала провинция; и только Мари догадалась, не хотела — но поняла, почему через три дня после Рубановского венчания граф решительно собрался в путь и укатил, и вскорости пришло известие, что вступил в поспешный, хотя и равный брак с фрейлиной двора, из небогатых, но знатных остзейцев.

Что было в жизни Мари, Марии Васильевны Рубан, молодой и любимой хозяйки славного поместья близ Носовки, супруги героя Отечественной войны? О, многое. Книги, гости, музыка — в доме Кобцевичей даже в отсутствии молодого барина устраивались музыкальные вечера. Необременительные хлопоты по дому, где Дмитрий Алексеевич хорошо, с проницательностью опытного командира, подобрал челядь. И муж, сильный и справедливый, муж-отец, к которому она проникалась все большим доверием и уважением.

Ночами все, в общем-то, складывалось тоже нормально — тепло и защищенность, и самоощущение любимой игрушки в сильных и опытных руках. Упругие усы нежно щекотали чувствительную кожу на шейке, маленькие соски, скользили по шелковистой ложбинке между грудей, возвращались к трепетным впадинкам над ключицами.

Мари гладила, целовала крепкие мышцы, осторожно и ласково прикасалась к шрамам и рубцам, и засыпала, прижимаясь щекой, утопая в теплой, доброй ладони.

По воскресеньям и на праздники отправлялись в церковь, и много раз в золоте и лазури угадывала Мария лик Господа — и благодарила его, искренне и невычурно, что дал Он ей все, что может пожелать женщина, добавляя — совсем уже в глубине души, — что счастье такое даровано ей незаслуженно, что маленькой и грешной ей достались дары, предназначенные иной, более достойной.

… А весной, едва подсохли дороги, прибыл Александр Кобцевич.

Не сам приехал — привезли, простреленного навылет на дуэли, вызвавшей недовольство Императора. Супруга, в тягости, не смогла покинуть Петербург, а граф не счел возможным пока там находиться.

Мари еще сумела убедить себя, что пронзительный жар и истома, волнами прокатившиеся по телу, вызваны жалостью и состраданием к бледному, исхудалому, с отросшими локонами Александру, полулежащему в подушках. И дурноту внезапную, и слабость в ногах объяснила только запахом снадобий лекаря, да случайно увиденным клочком корпии с засохшей сукровицей.

Но дело было совсем не в женских слабостях — и они оба ясно читали в глазах друг друга.

И когда, спустя три недели, рана зажила, и Кобцевич начал отдавать визиты, и приехал к ней (почему-то в отсутствие Дмитрия Алексеевича), сдерживаться не достало сил…

Еще несколько сладостных мгновений Мари что-то шептала, с восторгом и ужасом впервые ощущая, как наливается ее тело блаженно-горячим напряжением, а потом только и могла, что удерживаться на самом краешке сознания, и прижимать губы к губам и шее Александра, заглушая рвущиеся из глубины естества крики. А когда резкость и звуки мира восстановились, подумала: вот что значит стать женщиной, — и в истоме прижалась к гладкой горячей груди любимого.

На третью ночь, когда свежий, пахнущий банными травами Дмитрий Алексеевич ласкал ее с привычной нежностью, Мари тайно, стыдясь себя самой, почувствовала, что единственно приятное и значительное здесь — мысль об Александре, и в тот лишь момент нечто дрогнуло в ней, когда прихлынуло воспоминание о пережитом блаженстве.

И когда Дмитрий Алексеевич, ее муж перед Богом и людьми, Богом посланный, лучший из людей, с которыми ее сводила и когда-либо сведет судьба, уснул — Мари заплакала, впервые почти за год замужества.

Еще раз она плакала неделю спустя, в церкви, назавтра после сладостного и тревожного безумия в спальне Кобцевича, в то время, когда Дмитрий Алексеевич и старый граф ездили по дальним полям, уточняя какие-то вехи.

Плакала, потому что сейчас только со всей беспощадной ясностью осознала глубину и боль никогда, отмеренного двумя нерушимыми венчаниями.

А еще потому, что почувствовала: станет матерью ребенка, который будет носить фамилию Рубан и отчество — Дмитриевич, и не дай ему Бог догадаться, кто на самом деле его отец.

И плакала, потому что понимала — грешна, паче грешна последней деревенской покрытки, потому что ни в чем не раскаивалась и ни у кого ни за что не могла попросить прощения. Знала — право, действительно знала, а не просто верила, — что вернется Александр, сменит ненавистный Петербург на любимую Павловку — и они вновь найдут день и час, чтобы оказаться вдвоем, чтобы стиснуть друг друга в грешных, незаменимых, Судьбе угодных объятиях.

 

Глава 9

Одно понял Саша Рубан — кроме, конечно, своей конкретной задачи, — что с этим начальством каши не сваришь. Вроде уверены, вроде вычислили всех, кто может помешать, и расклад сил однозначно в нашу пользу, так что если придется пострелять, так самую малость и в начале. При первых арестах и захватах коммуникаций. Игра в одни ворота. И в то же время размахиваются, как перед большой войной — тут тебе и танки, и десантники, и гэбэшные дивизии, и все какие ни есть спецназы… Зачем? Чтобы всех взбаламутить, и сопротивлялись не от себя, а потому что столько против них, и от мысли о собственной значимости?

Конкретная задача ясна: выехать, захватить, арестовать, доставить. Сроки, средства, списки, пункты… И все, вроде бы. А танки на улице — на фига-то? Чтобы пошуметь на весь мир? Чтобы вместо нормальной смены вывесок (впервые, что ли?), до которой дела будет паре тысяч крикунов, взбаламутить всю страну? И солидные вроде бы люди, первые руководители, а не понимают того, до чего допирает милицейский майор.

Жаль, что казарменное положение — а то бы взять бутылку, на природу — и надраться до зеленых чертиков! Правда, ему, командиру, сорваться на пару часиков можно пока, но куда срываться? Домой, к Таньке, выслушивать очередные песни про то, что денег нет, порядка нет, жрать нечего, а по кэйбл опять порнуху крутят? Американский фильм с немецким дубляжем и финскими субтитрами? Выслушивать и замечать, что она нет-нет и поглядывает на часы и ужина действительно нет, и в холодильнике пустота, словно всерьез она здесь уже не живет, а так только, пребывает и только ждет, когда же наконец он укатит к себе на службу… Или — не так? Прошла уже плохая полоса, и она только и дожидается его, обрадуется неожиданному возвращению — неделю не виделись! — и захлопочет на кухне, а он, бросив амуницию в прихожей, встанет в проходе, загораживая проем, и будет смотреть, глупо улыбаясь, как Танечка, приплясывая на чудных своих ножках, собирает ужин («так, на всякий случай, сготовила на двоих»), а потом на мгновение прижмет к щеке его тяжелую ладонь и заглянет в глаза…

Три года прожили — а она всегда разная, и ничего с нею неизвестно наперед; знает Сашка только, что любит ее — всякую, что все другие женщины просто стерлись, едва появилась Таня. Еще не его, еще кошка-которая-гуляет-сама по себе, но если понадобилось бы не три месяца вести «осаду», а тридцать три года топтаться следом, и глотать колкости, и просить — именно просить, чего Сашка не допускал прежде вовсе, — и это составило бы лишь малую плату за счастье назвать ее своею женой.

Много раз, просыпаясь по ночам, Рубан смотрел на ее лицо, на тело, ясно различимые в полутьме, и неслышно шептал: «Моя. Никому не отдам», — хотя никто, кажется, не собирался всерьез отбирать.

Сашка для себя придумал, почему это: никто же не знает, какое на самом деле сокровище — Таня. Видят — этого не спрячешь, что красивая, слышат — если кто рискнёт с нею заговорить, что остра и умна, понимают — глаза-то есть! — что разбирается в вещах, и не просто «что почем», но никому не дано знать, как нежна и тонка ее натура, как умеет из ничего почти создавать она уют и красоту, как изобретательно и вкусно она готовит и как жгуче-откровенно и страстно может она ласкать…

Конечно, каждый день она проходит сквозь тысячу взглядов, конечно, в ее блядской студии катятся бесконечные разговоры, в том числе и с такими умниками! — не ему, менту, чета, кто-то бывал дома, угощался, наверняка, изведали ее ласки до и — возможно после замужества, но вот все вместе — принадлежало только ему, Рубану, и пусть только кто рискнет отнять…

Сашка не прикидывал, как именно прибьет он соперника: не представлял лица, а бой с тенью хорош для спортзала. И вообще, с фантазией у Сашки перебора не получилось. Сашка не ревновал — с собачьей милицейской жизнью только попробуй задумайся, что там может отчебучить красавица, когда у тебя безотлучное ночное дежурство! Бывает, — сослуживцы плакались, — даже дети не помеха, если уж жена ссучится; а у них с Танькой и детей не получалось.

Это была еще одна мысль, которую следовало немедленно изгонять; Рубан, покрутив стриженой головой, нацелился пройти в казарму, устроить себе и ребятам нагрузочку минут на шестьдесят — чтобы спалось без сновидений; уже и берет прицепил — и тут зажужжал зуммер внутреннего вызова, и с поста у ворот доложили, что майора просит на выход жена.

Майор почесался — Татьяна знала телефон, а вот адресом этой базы спецназа вроде никогда не интересовалась, и почему приехала, а не позвонила? На всякий случай заперев оружие в шкаф, Рубан пошел к воротам.

И в самом деле — Таня!

Как всегда, радостное умиление тронуло душу. Высокая, празднично-красивая, с копной умело рассыпанных по плечам светлокаштановых волос… Краем глаза Рубан увидел, как пялится на Таню дежурный, шагнул вперед, за ворота, к ней — и тогда только заметил, что лицо у Танк напряженное, а в глазах — беспокойство, даже тревога.

— Что случилось? — спросил Рубан, лихорадочно перебирая варианты.

— Тише, — попросила Таня и натянуто улыбнулась, — ты можешь отлучиться? На полчаса.

— Могу, — кивнул Рубан, чувствуя, как тяжелеют плечи, — но что произошло?

— Потом, — сказала Таня и кивнула на ворота, — предупреди своих.

Рубан еще раз удивился — что же такое? — но повернулся к дежурному, бросил: буду через сорок минут, семейные дела, — и подошел к жене, пытаясь заглянуть в глаза. Но Таня ушла от прямого взгляда, подхватила его под руку, молча провела до угла и там только, наедине, поднялась на цыпочки, ткнулась несколько раз сухими, горячими губами в щеку и шею и попросила напряженным голосом:

— Наверное, это очень важно… По телефону о таких вещах не говорят. С тобою хочет срочно встретиться Вадим. Он здесь, рядом. Только никто не должен знать…

«Зашевелилась братва», — удовлетворенно мелькнуло у Рубана.

А Таня продолжала, почему-то по-прежнему шепотом и напряженно заглядывая в глаза, с тревогой, чуть ли не безнадежностью и с еще каким-то оттенком, которого Сашка не мог никак вычислить. Не мог, но все происходящее было уже настолько необычно и неожиданно, что Рубан внутренне подобрался и слышал даже больше, чем говорила Таня.

— Я никогда не вмешивалась в твои дела, но сейчас прошу: выслушай и поверь Вадиму. Я слишком хорошо его знаю, чтобы…

Дальше Рубан какое-то время ничего не слышал. Случайный, непроизвольно-двусмысленный оборот, сорвавшийся у Тани, будто ударил по спусковому крючку тайного внутреннего оружия, — вспышка! — и Тень обрела лицо!

Все мгновенно выстроилось и обрело взаимосвязь: каждый взгляд, каждый оборванный при его приближении телефонный звонок, каждый «сигнал» сослуживцев и приятелей, видевших Таню с Вадимом, неожиданный интерес ее к истории и политике, и совсем внезапные Танины слова о ребенке, когда как раз, когда по служебному замоту и близости-то никакой у них не было — все! все! все!

А внешне Рубан слушал и кивал, и только побелевшие костяшки пудовых кулаков и диковатый взгляд карих глаз могли что-то подсказать, будь Таня повнимательнее.

Но Таня напряженно думала о чем-то своем и говорила, как машина, видимо, заранее заученные слова. А выговорив все, что считала необходимым, вновь вцепилась в рукав камуфлы и потащила Рубана через подъезд, во внутренний дворик, где дожидался, досаживая очередную сигарету, Вадим.

Сашка проигнорировал — не демонстративно, правда, а вроде и в самом деле не заметив, протянутую руку (если бы дотронулся — ударил бы сразу, без единого слова) и, пока Вадим начал разливаться знакомыми словами о демократическом процессе, конституционном порядке и интересах народа, сторожко осмотрелся.

Двор — колодец. Три этажа — три окна кухонь. Никого. Поперек двора — ларек стеклопункта. Выходной, пусто. Вход с параллельной улицы. Не просматриваемся. Вадима, конечно, все равно кто-то видел, два окурка уже на земле.

Возможно, и Таню. Хуже. Его же самого — вряд ли. А если и видели мельком — не запомнят. Форма сглаживает. Если все быстро и без шума — до завтра не вычислят. А завтра, возможно, будет не до прибитого депутата. Совсем не до этого. Сейчас, резко — левой в печень, и на полуобороте — ребром ладони перебить шейные позвонки. А Таня…

Рубан чуть повернул голову и взглянул на жену. Глаза расширены… Прикушенная губа… Рука у горла, будто воздуха не хватает…

А рыхловатый, лысеющий со лба интеллигент все говорил о гражданском и человеческом долге, о разуме и совести, об исторической ответственности…

Рубан, чувствуя, как легкая испарина — последний предвестник боя, — проступает на лбу, повернулся к Тане — быть может, в последний раз увидеть ее так, всю, рядом, ведь неизбежное и близкое наверняка, увы, разлучит их навеки и прочел, прочел, что там, в немигающих, застывших, расширенных, отчаянных зеленых глазах.

Таня знает! И знала пятнадцать минут назад, когда встретила его у ворот!

Э, нет, не жалость к беспомощным перед его силой и яростью остановила Рубана, и даже не любовь, всю силу и боль которой еще только предстоит ему прочувствовать: нет. Изумление.

Ну ладно Вадим, беспечный дурак, как вся эта свободная интеллигенция, но Таня! Таня! Она-то знает Рубана, и знала заранее, что вычислит он все, едва свяжет мысленно их двоих, уловит звериным своим нюхом — и сорвется так, что не будет спасения и возврата.

Знала — и пришла?

Рубан медленно покачал головой с чуть скошенным гладким лбом; еще подождал — и не ударил, только сказал глухо: — Ничего у вас не выйдет. Я не предам и чести не уроню. И постарайся завтра, после восьми, мне на глаза не попадаться.

По-строевому повернулся, только что каблуками не прищелкнул, нырнул в подъезд и, не останавливаясь, пошел на базу.

Сержант у ворот попытался что-то вякнуть насчет так быстро и такая женщина; Рубан выматерил пацана люто — чтоб в бабские дела не совался.

Еще кому-то накрутил хвоста по дороге в тренажерный зал. А там, даже не сбросив камуфлу, прилепился к груше и колошматил ее так, что на шум сбежалась половина отряда.

Потом утерся ссаженной в кровь рукой, рявкнул на зевак и отправился в душ.

И там только, подставляя лицо под упругие струи, — чертовы халтурщики, не могли трубы поглубже закопать, как лето, как вода ссак теплее! — сообразил Сашка, что проговорился, и пожелал искренне, чтобы Вадим, который сейчас наверняка ловит тачку — поехать предупредить своих, — нарвался бы на зверюг, которые, польстясь на его фирмовые шмотки, пристукнут и разденут где-нибудь на двенадцатом километре.

А потом еще подумал — и понял, что надо сделать, И понял, что справиться должен только он один.

 

Глава 10

Дмитрий Алексеевич Рубан зачерпнул пригоршню снега и приложил ко рту, слушая, чуть набычась, слова секунданта. Да, так и следовало ожидать. Болеслав Кодебский, сожалея о случайной фразе, искренне хочет разрешить печальное недоразумение миром и готов принести все необходимые извинения вельмишановному полковнику, чьим доблестным служением Отечеству и царю он искренне восхищается и отнюдь не намеревался как-либо оскорбить.

Дмитрий Алексеевич заранее, с вечера знал — ротмистр попытается уйти от дуэли. Не из трусости — какая тут трусость, отказаться от боя с мирным помещиком на склоне лет, тем более, что причинную фразу обронил Кодебский и в самом деле случайно.

И если Рубан примет извинения, ни один роток не обронит ни слова осуждения: разве обязательно отцу семейства драться с ловким и на тридцать лет моложе себя гусаром! — да еще известным задирой, всего-то из-за пьяной шуточки, которую кроме них двоих и не расслышал никто!

Действительно, когда в доме у Кобцевичей судьба столкнула его с бравым ротмистром, свидетелей почти не оказалось. Может быть, никто и в самом деле не расслышал, что сказал пан Болеслав, разгоряченный вином и дамским обществом.

Так получилось — Мари приехала раньше, еще совсем засветло и, как выяснилось, часа три блистала в немногочисленном, экспромтом составленном обществе меж офицеров, прибывших по случаю визита к генералу его друга, полковника Теняшева.

Санечка, семилетний Рубановский первенец, играл в детской с Николенькой Кобцевичем, своим ровесником, и хорошенькой, как саксонская куколка, трехлетней Алиной.

Сам Дмитрий Алексеевич не чаял задерживаться — шумные собрания все более начинали тяготить, заехал только, чтобы забрать Мари и сына. Так, собственно, и сделал, разве что был представлен гостям, засвидетельствовал почтение Кобцевичу и Теняшеву да чуть задержался в детской, наблюдая, как дети играют под шаловливым надзором молоденькой бонны.

Может быть, это началось у детской? Когда Элиза Кобцевич, разгоряченная то ли шампанским, то ли гусарскими комплиментами, в сопровождении Мари и еще кого-то из дам влетела в детскую и защебетала, как хорошо сдружились мальчики, прямо как родные, и не согласился бы Дмитрий Алексеевич, пока они здесь, почаще отпускать сюда крестника?

А во взгляде Мари явственно, по крайней мере для Рубана, прочитались тоска и страх.

Дмитрий Алексеевич вежливо поблагодарил, попросил собрать мальчика и, прихрамывая чуть больше обычного, спустился в нижний зал.

Тогда он хотел только одного: уйти, поскорее уехать, поскорее перебраться с семьей куда подальше — в Павловку, в дальние Кувечичи, и не возвращаться, чтобы не увидеть рядом Сашу и Николеньку…

Но в зале оказалась компания гусар, не присутствовавших наверху в момент появления Рубана. Зал большой, но разве не услышишь, как смазливый, похожий на Кобцевича, но кукольнее, напомаженный ротмистр рассыпает комплименты Мари, вспоминая с сожалением, что был срочно отозван в полк как раз незадолго до того дня, когда папенька пообещал представить его красавице-дочери капитана Криницкого.

Тут, опередив нянек, сбежал по мраморной лестнице Сашенька, и Рубан подхватил мальчишку на руки. А еще через минуту появилась, с пылающими от волнения щеками, Мари.

Гусары потянулись к ней, но Мари, попросту не замечая никого, даже ротмистра, стоящего всех ближе, поспешила к мужу и сыну.

Минутой спустя, когда супруги обменялись взглядами, и выражение глаз Мари сменилось благодарностью и теплом, появился граф в сопровождении полковника Теняшева.

Казалось, ситуация разрядилась, сейчас последует светское прощание, и только; но тут в общем двуязычном гласе Дмитрий Алексеевич уловил французскую реплику о явном мезальянсе прелестницы, а вслед еще одну, от ротмистра: — Провинциальная мелодрама: старый калека-муж и молодой красавец-сосед.

Реплика — Дмитрий Алексеевич понял сразу, — не предназначалась ни ему, ни кому-то определенному: просто сорвалось с языка задетого чем-то и наблюдательного гусара.

Но волна ненависти — а может быть, волна жажды смерти, смерти как избавления от пожизненной боли, — захлестнула Рубана.

Поставив Сашу на пол, он еще раз цепко оглянулся. Нет, можно обойтись без скандала и ненужного вмешательства графа: Кобцевич только начал спускаться по лестнице, Мари — с сыном, внимание рассредоточено.

Рубан прошел три шага, остановился перед ротмистром и, подождав, пока взгляды встретятся, сказал негромко, так, чтобы слышали только самые близкостоящие офицеры: — Завтра, в девять, жду вас с двумя секундантами у развилки Нежинской дороги. Откажетесь — ославлю трусом во всей кавалерии.

Посмотрел — снизу вверх — в заблестевшие изумлением и злостью глаза и спокойно, не привлекая больше никакого внимания, вернулся к жене и сыну; четверть часа — и тройка умчалась.

… Заверения получены, попытка примирения произведена. Дмитрий Алексеевич знал, что вся пятерка здесь, и две пары секундантов, и сам ротмистр уверены, что случай завершится миром, уверены, что честь не потребует большего, чем официальные извинения за какую-то там никем не расслышанную неловкую фразу, реплику мимоходом.

Только Дмитрий Алексеевич знал, что не отступит. И знал, зачем выбрал сабельный бой, отказавшись от пуль, — пистолеты уравнивают шансы, особенно молодости со старостью, но дают возможность дуэлянтам, в особенности стреляющему вторым, совершить благородный промах.

Повторил: — Дуэль.

Секунданты притоптали неглубокий снег.

Бойцы разделись до рубашек и отсалютовали по-французски.

— Ангард! By пре? Алле? — гнусаво выкрикнул секундант.

Рубан пошел вперед, чуть поводя кончиком сабли.

Уже по тому, как держался Болеслав, как поигрывала дымчатая полоска стали в его руке, как пружинисто и свободно двигались ноги по утоптанному снегу, как спокойно и сосредоточенно смотрели светлые глаза на холеном шляхетном лице, ясно было: боец.

Три быстрых, на полувыпадах, удара в третью, пятую и седьмую позиции (правый, голова и левый бок), Болеслав играючи парировал удары и из седьмой, резко вывернув кисть, хлестнул в шестерку, к левому плечу, но не удивился, когда Рубан перехватил удар и двумя полушагами разорвал дистанцию.

Всего-то две секунды свиста и лязга металла; но секунданты подобрались — почувствовали, что легкого, малокровного боя не будет.

Скрип снега и дыхание; как ни прислушивайся, не уловить, что Рубан, сторожко обходя пританцовывающего противника, шепчет не то молитву, не то заклинание. И удивились бы все свидетели и участник дуэли, что молит Рубан прощения у Марии своей, у той самой, что нанесла ему самую страшную, незаживающую и, может быть, смертельную рану.

Но Дмитрий Алексеевич действительно молил у нее прощения. За то, что не смог терпеть больше — и решил умереть. Погибнуть в бою, самым достойным, а значит, самым желанным для себя исходом.

И за эту гордую слабость молил прощения, за то, что унесет она, неизбежно, в сердце своем чувство вины — до самого смертного часа. И это станет ярче, сильнее воспоминаний о его поздней любви, о его канувших в ничто ласках.

Рубан подался вперед, уловив миг, когда Болеслав чуть оскользнулся и, удерживая равновесие, полураскрылся; казацкая сабля описала свистящий сектор, долженствующий оборваться на красивой голове, но в самый последний миг перед соприкосновением со стремительно взметывающейся в пятую защиту саблей Болеслава скользнула влево, в троечку, под локоть.

Рубан бил стремительно и точно, этот простой финт был отработан до предельного автоматизма годами тренировок и боев — и стоил жизни не одному десятку противников.

Но самые отточенные движения угасают с годами. Вывернув кисть, в высокой восьмерке поляк закрылся, остановил казацкий клинок, едва тот рассек шелковую сорочку и кожу на пятом ребре — и тут же, без малейшей паузы, бросил руку и острие вперед — ткнуть Рубановское плечо или, если клинок попадет под круг-четыре, располосовать наискось грудь противника.

Но там, где только что было плечо, оказалась пустота — Рубан отклонился, — а досыл клинка вдогон корпуса уткнулся в простую защиту; в какой-то миг Болеслав понял, что сейчас должна пройти прямая, опасная контратака и, и — надо! — прикрыться! — и легкий дуэльный клинок выписал сияющие эллипсы глухой защиты. Но Рубан, не контратакуя, разорвал дистанцию, сделав даже лишнее па.

Вот теперь все правильно. Шелковая сорочка окрасилась кровью. Быть может, удастся еще достать левую руку — гусар чуть не дотягивает кварту, полагаясь, видимо, на разницу в росте. И тогда ротмистр забудет о намерении просто поцарапать папашу, отбить охоту задираться и все же дать возможность соблюсти приличия. Тогда пойдет в атаку, настоящую атаку, с полной выкладкой — понял уже, что не с захолустным стариком дело имеет, а с настоящим рубакой — и пройдет удар. Смертельный и почти безболезненный.

Рубан — выберет, пропустит, примет.

И — навсегда у Саши и Сонечки останется память об отце, погибшем в благородном бою за честь семьи. И милость Кобцевича, сколь щедра она ни будет, не встретит ни слова осуждения. А Мари — для нее будет душевная мука, но и окончание ложной жизни. Должна понять, что смерть — лучшее, что может еще Дмитрий Алексеевич ей подарить. Разве не понял он давно, два года назад, впервые — или окончательно? — признав в кареглазом умничке Саше полное подобие крестному отцу его, их сиятельству молодому графу, не понял, что, подводя Мари к алтарю, собственной рукой Рубан завязал узел, который можно только разрубить?

Но тогда не хватило ни сил, ни решимости. Отодвинул шаг. Наверное, не исчерпалась еще в душе та смутная вера в чудесность и особость своей судьбы, которая определяет подвиги и безрассудства жизни.

Гусар, с горящими злыми глазами на побелевшем кукольном лице, коротко посвистывал саблей, подбираясь в смертельном танце на дистанцию атаки. Рубан не слушал, но легко мог угадать ругань, слетающую с четко прорисованных губ. Теперь дуэль примет новый оборот. Гусар уже не думает, шляхетно ли драться со стариком и что скажет полковник Теняшев по поводу боя со спасителем его друга. Кровь смывается только кровью.

Болеслав легким, словно танцорским шагом подобрал дистанцию и начал атаку.

Четырежды его сабля, с финтом на полувзмахе, летела на казака — и четырежды Рубан отражал удары, но неуспевал поддерживать дистанцию, и на пятом — клинки скрестились и застыли в оппозиции, а ротмистр еще и подался вперед, совсем скрадывая расстояние.

Перекрещенные клинки дрожали и скрежетали перед самым лицом Дмитрия Алексеевича. Гусар сильнее, заметно сильнее, еще несколько секунд удастся продержаться, а затем лезвие польской сабли приблизится, резанет по бровям — и можно разрывать дистанцию. Или секунданты остановят бой, или, пассировав темп, Болеслав одним ударом — и не смертельным! — свалит на снег ослепленного собственной кровью казака.

Рубан поднял глаза — глаза человека, взыскующего смерти, но не бесчестия — и встретился со злым и презрительным взглядом Кодебского, взглядом гордеца и дуэлянта, который высчитал каскад победной атаки на шесть темпов и теперь завершает шляхетное дело.

Рубан встретился глазами со своей болью, мукой своею — и вдруг в страшном внутреннем ударе понял, охватил мгновенно и ясно, будто раскрыли ему завесу пространства, что умирать у него нет никакого права сейчас, что приведен на дуэль за одним только — убить этого красивого мальчишку, похожего на любимого и ненавистного Александра Кобцевича, убить именно сейчас, потому что со второго захода вновь уже начал завязываться таинственный и страшный узел, который погубит Мари, детей, а может, нечто, недоступное пониманию. Понял, что сегодня же, проучив, но благородно помиловав старика, гусар протянет руку Мари — и скоро, очень скоро погубит окончательно ее бессмертную душу и доброе имя. И ад будет ликовать, и не будет ни прощения, ни покоя Рубановской душе!

С проворством, казалось, навсегда уже утраченным с годами, казак чуть отклонился, чуть присел, молниеносно подал саблю вправо, чуть за голову — все в слитном движении, — и на полуобороте резко и сильно врезал левым локтем гусару в печень. Удар короткий, почти незаметный со стороны — но ловушка оппозиции ослабла, и в один отскок Дмитрий Алексеевич восстановил дистанцию.

— Быдло! Хлоп! Псякрев! — закричал Болеслав и, едва переведя дыхание, бросился в атаку.

Ярость сшибающихся всадников, божественная ярость мужеубийц-героев у стен Илиона, ярость берсеркеров в двурогих шлемах; священная ярость витязей, защищающих от набега родной очаг… Но в дуэли расклад меняется, и ярость может спасти — а может и сравнять шансы, а может и разбиться о ледяную собранность и решимость опытного бойца.

Никогда из доброй сотни сабельных поединков судьба не посылала Рубану противника сильнее; наверное, не хотела досрочно прерывать жизнь казака. Но сейчас — шансы уравнялись со вспышкой Болеславовой ярости, и хотя два мальпаре окрасили казацкой кровью бедро и предплечье, Рубан контролировал бой.

Удары следовали один за другим, сильные, сокрушительные, злые, — недостаточно простые, не увязанные в каскады, так что Рубан успевал сначала просто парировать, а затем, трижды, отвечать резкими и короткими, без замаха, ударами по предплечью и касательно, самым кончиком сабли, вниз по груди.

Кодебский отпрянул, схватился левой рукой за грудь и опять выругался; и в этот момент Рубан, полушагом сократив дистанцию, повторил свой первый эффективный удар: показ в пятую с переводом на правый бок. Но ударил чуть-чуть медленнее, чуть демонстративнее, так что Болеслав, оборвав проклятие, только показал подъем клинка в пятую и тут же по дуге крутнул гарду вниз-вправо, принимая паре в третьей позиции. И — сразу же, автоматично, бросил клинок вперед, в прямой рипост, но Рубан кругом-три перехватил и удержал саблю в оппозиции; оба рванулись вперед, но Рубан — только корпусом, а рука, будто обретя самостоятельность, отстала. И прежде чем Кодебский среагировал, прежде чем осознал, что его сабля, выйдя из оппозиции, окажется в пустом пространстве за спиною противника, клинок Рубана скользнул вдоль руки Болеслава на выигранные полметра и рассек стройную шею.

Еще пару секунд ни секунданты, ни, кажется, сам Кодебский не понимали, что все закончено: Рубан, отступая, парировал пять ударов, и только шестой пал в пустоту и угас.

Кодебский выпустил саблю и со странным мычанием схватился обеими руками за шею, будто пытаясь зажать рассеченную сонную артерию. Но кровь толчками выбиралась сквозь пальцы, и как много ее было, крови.

Раскачиваясь все сильнее, Кодебский стоял, уставя темные, без зрачков, страшные глаза на Дмитрия Алексеевича, а потом обмяк и свалился на руки секундантов.

Подбежали и свои. Артамонов, сосед, набросил на подрагивающие от напряжения плечи теплую волчью шубу, что-то говорили, со страхом — а может, и жалостью, — поглядывая на коченеющего меж склоненными однополчанами гусара, и с тревожным изумлением — на Рубана.

А он стоял, крепко стиснув зубы и рукоять, пока рядом, в трех шагах, не затихла агония посланца темных сил, а может, просто жертвы; потом отбросил — навсегда — окровавленную саблю, повернулся и пошел по заснеженной тропинке туда, где над перелеском подымался прозрачный дымок родного очага.

У ворот усадьбы остановился, оправил шубу, вытер снегом лицо и руки, и вошел в дом, еще не зная, что первым его встретит Саша и, округлив глаза, спросит: — Папа, а почему у вас голова такая белая?

 

Глава 11

— Не плачь, маленькая, не плачь, — Вадим прямо с порога услышал Танин плач и теперь ласкаво, как маленького ребенка, как собственную обиженную дочь, гладил ее по вздрагивающим плечам.

Поглаживал, обнимал — и впервые за время их связи ощущал, что ни прикосновение Таниного тела, ни тепло ее дыхания, ни запах волос не вызывают желания… Умопомрачительного жаркого желания, нежной страсти, возгоревшейся в первые дни знакомства.

И становилось от этого ощущения неуютно и горько, словно ни за что, походя, случайно обидел заплутавшего меж чужих людей ребенка.

Сдерживая слезы, Таня дрожащим, срывающимся голосом выговорила: — Я погибла. Мне даже некуда пойти. Он меня из-под земли достанет. Ты не знаешь: если он сейчас отпустил — значит, сделает еще хуже…

— Не с тобой, — горько признал Вадим, понимая, что на этот раз не ошибается. — Но тебе пока лучше спрятаться…

— Где? Домой я не могу, у тебя тоже не останусь, а думаешь, он ту квартиру не найдет?

— Сначала Александр Григорьевич найдет меня… если, конечно, действительно он все понял. Таня спросила, не поднимая головы: — Думаешь, мне легче будет, если одного тебя убьет? Лучше уж вместе — и сразу. Нет у меня никого на свете — ни помянуть, ни заплакать… — и Таня, представив собственную, неухоженную могилку где-то на дальнем кладбище, всхлипнула еще раз.

А потом добавила нелогично: — Хотя бы скорее, что ли.

Вадим положил руку, мягкую, беспомощную руку на Танины локоны, чуть потрепал, утешая — то ли ее, то ли себя самого: — В ближайшую неделю ему будет не до нас. При любом раскладе. А там… Может, перегорит. Отпустил же нас из этого колодца.

Таня, совсем как ребенок, потянула его руку, спрятала горячее, мокрое лицо в ладонь — а чуть позже сказала, уже совсем по-взрослому: — Он — прав. А мы перед ним — виноваты.

— Мы были точно так же правы и виноваты год назад, — Вадим перебрался в кресло и закурил.

— Год, и полгода назад никто не знал, — с нажимом сказала Таня и тоже потянулась за сигаретой, — а когда неизвестно, когда никто не знает, этого вроде как нет. Мы с тобою любили друг друга — и это касалось только нас. А ему я была хорошей женою, насколько из меня получается. Может, не очень хорошей, но его устраивало. И никого две жизни не мучали. Не было никакой измены, понимаешь? А теперь все по-другому…

— Верующие считают, что бог видит самые тайные поступки и ведает самые тайные помыслы.

— Но ты-то не верующий, — отозвалась Таня из полутемной комнаты.

— Увы, — признал Вадим, — и это жаль. Он подождал ответа. Таня молча курила.

Заполняя сосущую тишину, только подчеркнутую шумом поздних авто на проспекте, Вадим продолжил: — Жаль. Потому что мне и в самом деле хотелось бы знать, что есть мера и цена любому нашему действию и мысли. Чтобы с каждой мыслью нечто изменялось вокруг… Мистики считают, что над каждой страной конденсируются эфирные облака, эгрегоры, средоточия уже состоявшихся человеческих мыслей. И какие преобладающие мысли у миллионов, таков их эгрегор: светлый или темный, добрый или хищный, а сам по себе он изначально разумен — высшее бытие, квинтэссенция разума… И может действовать разумно, может вызывать у людей нужные мысли, подталкивать к нужным поступкам…

Вадим говорил спокойно и убедительно, — объяснял, уговаривал, как всегда. Почти всегда. Сколько раз так и происходило: он рассказывал, убеждая, и постепенно стиралось непонимание, неприятие, внутреннее сопротивление. Он уговаривал аудиторию — хоть одного, хоть десяток слушателей. Уговаривал и сам себя.

Или себя — прежде всего? А может, только себя? Заставлял согласиться со своими логическими построениями, расцвеченными яркими картинками (Бог не обделил ни логикой, ни памятью). Но что происходило дальше?

А дальше все поступали в соответствии со своими интересами.

До этой сентенции Вадим доходил и раньше. И никогда не позволял перейти к следующему предположению. Да, допускал, что все слушатели — от безалаберных студентов на лекциях до злоязычных дружков на кухонных посиделках, от попутчика — ксендза в соседнем самолетном кресле до опасного и, видимо, совсем непростого Александра Рубана, соглашаясь внешне, действовали дальше по-своему; но выводов, кроме разве что тактических, Вадим из этого понимания не делал. Срабатывала самозащита — и, возможно, выдержала бы всю оставшуюся жизнь, не изменись так мир и его собственное бытие в этом мире. Но сейчас Вадим понял — так ясно, будто высветилась в сознании закодированная когда-то неведомым гипнотизером фраза:

«Твои слова не значат ничего».

Высветилась фраза; но Вадим тут же истолковал ее по-своему, загородился десятком блоков — примеров обратного, примеров исторического и даже всеобщего значения слов и фраз. Но, еще выстраивая блоки от «Вначале было слово» до «Слово — полководец человеческой мысли», Вадим уже понимал, что пытается сделать подмену, не допустить главного приговора: «Твои слова».

«Твои».

Вода кипела, но Вадим все не мог протянуть руку и выключить плиту.

Именно этого и боялся он сорок лет своей жизни — внутренней боли, ужаса и пустоты, которые нахлынули, едва он не смог отогнать от себя осознание суетной малости своих слов; слов — именно того, чем гордился, что пестовал и оттачивал, что ставил превыше всего своего бытия.

Газ он все-таки выключил, засыпал в чашечки растворимый кофе, сахар, налил кипяток. Ступая будто не по квадратам линолеума, а по гранитным ступеням лестницы, ведущей вглубь, Вадим прошел в комнату.

«Твои слова не значат ничего».

А следовательно, имеет значение то лишь, что сделал Вадим в этой жизни.

Кому-то помог, а кого-то навсегда обидел.

Подарил, не любя, двоих детей жене — умных и здоровых мальчишек, которые неизвестно почему гордятся таким отцом.

Несколько раз смог объяснить и предупредить, хотя по-настоящему не знает до сих пор, что заставило и его, и партнеров действовать…

В комнате темно — различались лишь силуэты, не лица, это к лучшему, потому что Вадим, зная, что Таня умеет читать как в книге в его лице, не хотел показаться таким — растерянным, почти раздавленным.

«Твои слова не значат ничего».

Что Вы читаете, милорд? — Слова, слова, слова.

Сегодня — вы светилось. А жило — раньше, давно, давным-давно. И третий год занимается искусством возможного, а попросту пытается преобразовать в политические действия общее ощущение, что так дальше жить нельзя, потому лишь, что подступило осознание своей неправоты к самому духовному порогу…

И это, наверное, тоже самообман. Он попытался выбиться из кокона отстраненности, совершать сознательные целенаправленные действия. Наметил программу, рассчитывал ходы, даже шел на риск. Самый настоящий. Какие слова он приготовил, чтобы убедить Рубана! А слышал Сашка хоть слово? Действительное — то, что он пришел. Поступок. Действительное — что еще? Ребенок, который будет у женщины, любимой — и чужой?

Мальчик из православной общины, спасенный от лейкемии депутатскими хлопотами?

— Две сведенные и две разведенные судьбы — молекулы неведомого мыслящего газа? И вспомнил я тогда, ненужный атом, Что никогда не звал я женщину — сестрой, И не был никогда мужчине братом… — процитировал Вадим.

Кажется, неточно.

И кажется — вслух.

Таня не отозвалась, будто прислушивалась к ночным звукам огромной Москвы за окнами и стенами Вадиковой квартиры, и никак не реагировала.

Подавляя внутреннюю дрожь, предощущение утраты, Вадим заговорил снова: — То, что нам кажется хорошим или плохим, правильным или преступным, зависит только от воспитания, от внушенных ценностей, от морали, принятой в коллективе. Вспомни, древние не понимали «Не убий» — господин мог убить раба, дети убивали престарелых родителей; или брак — у мусульман многоженство, гаремы. А у нас так тем более: приняли классовые нормы — и три поколения живут и не каются.

— Вот за это мы и прокляты, — отрезала Татьяна и, рывком поднявшись на ноги, подошла к распахнутому окну. Послушала — и повторила: — За это и прокляты.

— Хотелось бы верить… — начал Вадим и замолчал.

Из глубины ночи все явственнее доносился густой, грубый рев танковых моторов.

Вадим отчетливо, будто увидел собственными глазами, представил гладкую и ребристую броню чудовищных машин, по всем автострадам вползающих в пульсирующий светом и музыкой центр — и заговорил другим тоном, поспешно, успокаивая скорее сам себя, чем этот хрупкий стебелек с каштановыми локонами: — Ты думаешь, это все, и раз пошли танки, то — получится? Нет, история прошла искус, больше ее не изнасилуешь. Думаешь, мы одни с тобою рисковали всем, чтобы предупредить, чтобы не застали врасплох? Тысячи людей сделали хоть маленькое, но важное дело. Увидишь, с этого начнется их поражение, окончательное поражение…

Таня обернулась.

В зеленых, аквамариновых, переменчивых глазах горел огонек. Вадим подошел, как зачарованный. Таня положила руки на плечи, но не притянула, а сказала, будто выдерживая дистанцию: — Ты учил меня не бояться жизни. Я и смерти не побоялась — я думала, Рубан живыми нас не выпустит. Прости, не сказала раньше… Не хотела. Я не хочу, не могу ждать, что завтра ты уйдешь — и не могу оставаться брошенной… После тебя… Вообще ничего не хочу. Не хочу ждать, что может стать лучше — знаю, что только старею, вот и все, что произойдет в этом мире нового. И еще не хочу, не хочу, чтобы опять сбежались эти суконные рыла и указывали мне и моему сыну, что делать, во что верить и как жить.

Хватит.

Когда танк наезжает, это больно, но недолго, правда?

— Таня!

— Я — иду. Хочешь вместе?

 

Глава 12

Медленная и туманная весна.

Поздняя Пасха отзвонила в дождь, и телеги вязли в грязи, и дым стлался у самой земли, растворяясь в тумане.

Много за полгода Дмитрий Алексеевич стал безнадежным стариком.

Голова как поседела в одночасье, так ни единого темного волоса и не явилось. Осели, обмякли плечи, спина разгибалась с трудом и мукой, а порубленная правая нога отказывалась носить набрякшее тело, и приходилось ей помогать, брать палку.

Дмитрий Алексеевич наотрез отказался больше выезжать с Мари на люди — срам только! — да и к нечастым гостям выходил через раз. Только дети, будто и не замечая ничего, теребили и дергали пуще прежнего, да по пути в церковь люди кланялись еще почтительнее.

Граф, едва закончилось благополучное разбирательство с Рубановской дуэлью, укатил в Петербург; семья осталась на месте, но Рубанов больше не зазывали — казалось, Элиза едва терпит его присутствие. А Мари уже и не рвалась — и слава Богу.

От старых привычек только и осталось, что вечерняя трубка да утренние прогулки с Гнедком. Не верхом, а рядом — два седых старца, казак и конь.

И путь сложился один и тот же — по траве, по росам, по лугам, к излучине, и через перелесок — домой.

А туман в это утро выдался особенный, давно Дмитрий Алексеевич такого не видел: густая белесая гладь, а всего в маховую сажень толщиной.

Сверху, над молочной гладью — кусты, и верхушки деревьев, и божьи птицы летают. Только растет все будто без корней, из самого тумана рожденное.

И внизу, на ладонь от травы — тоже просвет. Собственных ног не видать, а мохнатые в проседь бабки Гнедка, по-собачьи бредущего за хозяином, видны.

И звуки ватные, медленные, и каждый звук с призвуком и отзвуком, так что не поймешь, сколько ног ступает по торфяному лугу.

Дмитрий Алексеевич подошел к протоке, угадываемой только по рокоту воды и рыбьим всплескам, постоял — быть может, на том самом месте, где давно ли был силен и счастлив, и скатывал с упругого тела крупные капли, и благодарил Создателя; а потом повернул к леску, ориентируясь по верхушкам кустов и вершинам деревьев.

Прошел уже два десятка шагов, когда увидел, что совсем рядом идет и даже улыбается ему есаул Афанасий Шпонько, в темнозеленом, расстегнутом у ворота, мундире их полка.

— Ты, что ли, Афанасий? — спросил Дмитрий Алексеевич, не удивляясь, хотя точно знал, что быть никакого Афанасия никак не может, что срезала славного есаула французская пуля далеко-далеко, на переправе в чужом краю.

— Я, вашблагородие, я, — отозвался Афанасий казацким говорком; и звук шагов вроде был слышен, только вот видел Дмитрий Алексеевич в подтуманном просвете, что нет под ладным Шпоньковым корпусом ног.

Все еще не удивляясь, вытянул Рубан правую руку и прочертил палкой в туманном слое, там, где ожидался живот есаула; но палка прошла сквозь пустоту. А Шпонько чуть нахмурился и доложил: — Печалуемся мы, господин полковник. О Вас печалуемся.

— Что, душу свою погубил? — резко спросил Дмитрий Алексеевич и посмотрел на недальний лесок, где у невидной развилки затих некогда на снегу зарезанный им, Рубаном, шляхтич.

— Что погубил, а что спас, — отмахнулся Афанасий, — не нам судить, а там (он покосился на небо) свой россуд. О другом печалуемся. Командира у нас нет.

— Эка хватил! — засмеялся Дмитрий Алексеевич и тяжело, по-старчески закашлялся, — полководцев у вас не перечесть. И молодых, и старых…

— Да не можете Вы сие знать, господин полковник, а отсюдова я и объяснить толком не могу. Слов у меня еще мало, не выскажу, как оно впрямь на самом деле, а только дано мне понять, что не чередой, как тямил, дела в мире случаются, а всякое сейчас еще и в другое время происходит, позже, но как бы и сразу, и сходится это все, если только в особых узлах силы сравниваются…

— Господь с тобой, Афанасий, это что за околесица? Не понимаю я ничего, — даже остановился Дмитрий Алексеевич, а Гнедко негромко всхрапнул.

Шпонько только руками развел над пеленой тумана: — Да разве ж так поймешь? А вот почувствуете — сразу. Так что вы уж уважьте казачий круг, господин полковник…

И в этот самый миг брызнуло над лесом утреннее солнце, и обжигающе вспыхнула золоченая маковка колокольни.

Когда Дмитрий Алексеевич обернулся, Афанасия как не бывало. Но туман зашевелился, поднялся выше — достиг вислых усов, стариковски-растерянных глаз и буйной седой гривы.

Рубан не видел ничего и видел тьму безликих всадников на жесткокрылых, с пронзительным злым взглядом, конях, и одновременно — зная, как это далеко, — воинов, сцепившихся в смертельном объятии у огромной, серебром отливающей колесницы, и темнолицего, ужасного, на подземном троне…

Туман поднялся.

Дмитрий Алексеевич, тяжко хромая, повернулся и по своим следам, ясно видным на влажной траве, пошел к дому.

Мальчик и девочка еще спали, Дмитрий Алексеевич перекрестил их, спящих, и прошел в кабинет.

Взял Библию, раскрыл наугад (раскрылась на Экклезиасте) и опустился в кресло, глядя невидящими глазами на текст.

Вошедшей Мари с порога, резким стариковским тенором: — Маша, я сегодня умру.

— Господь с Вами, Дмитрий Алексеевич, — отозвалась Мари, а потом взгляделась в его лицо и тоже побледнела.

— Не перебивай. Я есаула своего встретил. Убитого. Палкой махнул поперек — нет его, а разговаривал, как с живым. Зовут меня, а ежели зовут — не задержусь. Сашку же — в священники отдай. Много крови на роду. Пусть отмаливает.

— Сашу? Сына?

Но Дмитрий Алексеевич уже не ответил.

 

Глава 13

— Выезжаем в семь! — звонко выкрикнул связной прапор и помчался в дежурку — звонить на второй пост.

Дмитрий Кобцевич набросил бронежилет, быстрыми движениями закрепил «липы», подхватил короткоствольный автомат и, отдав необходимые команды, затопал к своей вишневой «Ниве».

Отряд еще докуривал, собираясь возле «уазиков».

Кобцевич объехал корпус — возле крыльца уже стоят машины, надежда и опора с помятыми напряженными лицами собираются, скоро будут рассаживаться.

Сказав себе «Вот теперь и посмотрим, господа демократы, на что вы годитесь», Дмитрий выехал за ворота.

Иллюзий по поводу демкоманды у него не сложилось. Возможно, эта бражка получше, чем гвардия со Старой площади, а скорее всего нет. Те вроде все уже поделили, а эти только начинают. Но что служить надо именно на этой стороне, сомнений не стало уже давно. С января.

С Божьей помощью сорвался из Конторы. Именно что — просто так не отпустили бы, заслали б в лучшем случае куда-нибудь к бурятам, а то и в Карабах. Но удалось микроинфаркт раздуть до инфаркта, и сактировали. А потом, когда Витя Баранник начал без особой помпы набирать свою команду, инфаркт опять сделался микроскопическим и совсем не помехой службе.

«Нива» выкатилась за ворота и резво двинулась к трассе. День как день; и если не знать, что впереди, что предстоит — можно сказать, что утро хорошее.

Но с вечера объявился Вадим; потом, по нарастающей, прилетело восемь радиограмм, и наконец руководство зашевелилось…

Кобцевич внимательно, профессионально просматривал дорогу. Амбар на пригорке, где можно устроить засаду, пуст. Контролька, самим Дмитрием подготовленная полоса обочины, чиста. Дальше, в ста метрах, за слепым левым поворотом — ничего. И ни одна машина не съезжала с дороги.

Кобцевич прибавил газ — и тут же сбросил ногу с педали. Сразу за шлагбаумом, перегораживая выезд на трассу, стоял «КАМаз» с громадным полуприцепом — «Алкой». Дверца кабины открыта, и там — фигура… в камуфле и омоновском берете…

Кобцевич притормозил у самого шлагбаума и вышел. Дверцу, правда, не захлопнул и ключ из замка зажигания не вынул.

Автомат — под рукой.

Солнце било в глаза, и Кобцевич не сразу опознал омонов-ца. И узнал, только когда Саша Рубан окликнул: — Привет, Димон. Тебе что, в город надо?

— Не только мне, — сказал Дмитрий и, поднырнув под шлагбаум, протянул руку, — там все керивництво выезжает.

— А это пусть выкусят, — отпарировал Рубан и выплюнул травинку, — отъездились. Не выпущу.

— Ты, что ли? — поинтересовался Кобцевич и даже заглянул через Рубановское плечо в пустую кабину. — Там с ними три десятка моих орлов. Коцнут — мявкнуть не успеешь.

— Не так сразу. И вот верблюда этого, — Рубан указал большим пальцем за спину, — без трактора не стянешь. Я заклиню. Сикстен тоне, не лялечки. Пока меня, кусачего, уложите и трактор найдете — моя команда нагрянет. Тоже — в скорлупах, — и Саша пощелкал пальцем со ссажеными костяшками по кобцевичевскому бронежилету.

— А что ж ты их сразу не привез? — поинтересовался Дмитрий.

— Успеют. Указивку выполнять надо. А я подстраховался — вдруг к вам вчера Вадим нагрянул, растормошил.

— Кино, — констатировал Дмитрий и даже шапочку сдвинул на затылок, — два брата по разные стороны шлагбаума.

— А, — кивнул Рубан, — Вадик и тебе успел баечки напеть. — И сжал, так что костяшки побелели, кулаки. — Ты его, скотину, больше слушай. Танька моя уши развесила… Языком он ля-ля умеет, а сам чужих баб трахает. Ничего, кончится эта петрушка — я ему роги начищу.

— Насчет подстраховать — это ты серьезно? — спросил, хмурясь, Кобцевич.

— Аякже.

— Подстрелят ведь.

— Служба. И не так просто.

— Ладно, — еще раз сказал Кобцевич и повернулся к своей «Ниве», мельком взглянул на часы, — поеду, доложу ситуацию. Но если что — не обижайся.

— Нам, ментам, пополам. Канай. А я «верблюда» стреножу…

Кобцевич двинулся — будто уходить: — и в то же мгновение вывернулся каратэшным пируэтом, целя тяжелым каблуком в Рубановский подбородок.

Но удар пришелся в блок, и хотя Рубана отбросило к кабине «КАМаза», он устоял на ногах, а долей секунды спустя резко пнул Кобцевича в ребра.

Это был бы решающий удар — на выдохе, в момент падения, — но бронежилет лязгнул титановыми пластинами, принял удар, и Дмитрий, перевернувшись через голову, вскочил в стойку.

Автомат остался на земле — чуть ближе к Рубану, пожалуй.

— Брат, говоришь? — процедил Рубан, нехорошо щурясь, — Давно я хотел вас, гэбуху долбаную, почистить.

Нет, не дотянуться до автомата — ни одному.

Кобцевич расслабился, встал, как дембель перед черпаком, и примирительно улыбнулся: — Хватит. Проверились — и будет. Слава Богу, мальчики мы большенькие. Хочешь здесь под пулями потанцевать — танцуй. Твоя служба, твое право. Только ствол я заберу. Чтобы без дураков — сними рожок и брось пустой. Я отойду.

И он действительно отошел на шаг, угадывая по звуку моторов, да и по лицу Рубана, что из-за леса вынырнули два «уазика», и ребята сейчас, оценив ситуацию, тормознут не доезжая шлагбаума и выскочат, с автоматами, на помощь командиру. И Сашка не успеет самого главного сейчас — обездвижить тяжеленный «КАМаз» и задержать колонну до подхода омоновских сил.

— Сволочь! — крикнул в ярости Рубан, считающий так же и с тою же скоростью. — Думаешь, переиграл, гэбуха?!

— И, накрыв в полуполете автомат, перекатился и с трех шагов хлестнул огненной струей по груди Кобцевича.

Четыре пули — четыре тяжких, перешибающих дыхание, но не смертельных удара в бронежилет. А пятая пуля раздвинула пластины у левого плеча и горячо ввинтилась в плоть.

Кобцевич еще стоял, превозмогая боль и удивление, когда из-за спины его, от машин, часто затараторили автоматные очереди, и по металлу камазовской кабины, по борту «Алки», по асфальту и щебню дороги загремели пули.

Сашка, дико оскалясь, перекатился к переднему скату, но выстрелить не успел. Кобцевич прыгнул, целой правой рукой пригнул Сашкину шею и, прикрывая спиной, как щитом, Рубана от автоматного огня, закричал: — Не стрелять! Не стрелять!

Рубан дернулся раз, еще раз, но затем то ли понял, что ничего уже не успеть, то ли достала настоящая боль (две пули попали в ногу), но затих.

Секундой позже забухали тяжелые ботинки, ребята авангарда растащили братьев. К Дмитрию бросился старлей, афганец, с индпакетом (кровь уже хлестала прилично); Рубана обезоружили, оттащили от машины и заставили лежать под автоматным прицелом.

Старлей перевязывал умело, а Василь, второй зам, протягивал фляжку.

Кобцевич отхлебнул, потом — еще, чувствуя даже сквозь боль, как теплый коньяк прокатывается по телу, потом вернул флягу и, как мог твердо, сообщил: — Мы тут по личным делам поцапались с майором, но стрельба — случайная. Не фиксировать. «КАМаз» отогнать на обочину, поднять шлагбаум — и провести колонну. Старший — ты.

Афганец закончил бинтовать, приделал перевязь.

Дмитрий сел, покрутил головой (уже бамкали далекие бронзовые молоточки, отзванивая потерю крови) и распорядился: — Перевяжите майора. Прости, Александр Григорьевич — стреляют, как сапожники, чуть не поубивали…

Когда, спустя семь с половиной минут, из-за лесочка вымахнула колонна легковушек и автобусов, «КАМаз» стоял в полусотне метров от перекрестка, шлагбаум будто и не закрывался, и «нива» с мигалкой стояла на трассе, осаживая негустой поток «жигулят» и «москвичей» дачников, возвращающихся в город.

За рулем «нивы» сидел и помахивал из открытого окна жезлом прапорщик Москаленков, регулировал движение и все раздумывал — сразу сказать или потом отразить в рапорте, что открыл огонь на поражение, не дожидаясь команды; а на заднем сидении, поневоле касаясь друг друга, сидели два бывших майора, два раненых профессионала, два брата, и каждый считал правильными только свои поступки.

Колонна выкатилась на шоссе и понеслась к Москве. «Нива» развернулась и пристроилась сзади: до окружной — всем по пути, а там — в госпиталь.

Спустя пару минут Рубан сказал, умащивая поудобнее раненую ногу: — Твоя взяла, гэбуха. Кобцевич ответил вяло: — Заткнись, мент, — и хотел продолжить, сказать, что не взяла ничья, просто событиям дано разворачиваться своим чередом, и не их ума дело подводить итоги и выискивать смысл. Но не стал напрягаться, тем более при прапорщике, а откинулся на сидение и спокойно стал вслушиваться в перестук бронзовых молоточков по хрустальной наковальне…

— Что — кровь…

— Что — род…

— Что — Бог…

— Что — долг…

— Кто — брат…

— Кто — враг…

— Кто — прав…

— Где — век…

— Где — рок…

— Чей род…

— Чей брат…

Потом была операционная, палата, солнце, и снова ночь, и снова пришли двое, но уже с другими лицами, и объясняли, объясняли равносущность намерений и действий, вероятностей и реальностей в поляризованном мире противоборствующих сил, и Дмитрий все хотел их узнать и расспросить…

 

Эпилог

Саша Рубан поднялся в лифте и подошел, чуть прихрамывая, к двери. Звонить не стал — увидит в глазок и не откроет, — а достал заготовленный дубликат ключа, негромко щелкнул замком и вошел в квартиру…

В Москве затеряться можно — если очень постараться. Татьяна постаралась, как смогла, но оказалось — не очень.

Ко времени выхода Рубана из госпиталя она выехала из квартиры, ушла, не оставив координат, из студии и, кажется, отменила или сверхплотно законспирировала встречи с Вадимом. Но Машке Кобцевич позванивала — откуда, собственно, Рубан и узнал, что Танька осталась в Москве.

Но Машка — известная партизанка, ни за что на адрес не расколется. А со временем на поиски и с деньгами у Саши стало туговато.

После двух месяцев в госпитале и еще одного — под следствием ему, самодуру, беспредельнику, разгильдяю и угонщику «камазов» с колхозной картошкой места в очищающихся рядах не нашлось.

В рэкетиры сам не пошел — побрезговал.

Устроился водителем-охранником к банкиру, тоже, слава Богу, хохлу и тоже некурящему.

Платил Тимофеич хорошо, вроде даже слишком, но, во-первых, резко похолодало к бывшим праздникам, а ныне поминкам, и пришлось прикупить одежку, в комисах же шмотки стоили столько, что Рубан поначалу даже переспрашивал, и сшито почти все оказалось на недомерков. Хорошо, хоть с обувкой проблем не встало — обеспечило родное покойное МВД на пять зим вперед. Во-вторых, неважнецки стало со жратвой, впроголодь же не поработаешь — приходилось тратиться.

Водил Рубан шефову «девятку» аккуратно, вылизывал в охотку, и за две недели выучил шефов график назубок. Понял, когда просить и делать «окна», когда — от зари до зари, от темна до темна, — и тогда только всерьез принялся за поиски.

Сначала прокатился по адресам подружек. Пусто. Потом дней десять «пас» Вадима, но на Таню так и не вышел. Прибивать же самого Вадима перехотелось. В самом ли что-то изменилось, Вадим ли стал другим? Гуляет с пацанятами, как примерный папаша, и ни дружков, ни девочек… А на лице — растерянность, будто у ежика при встрече с обувной щеткой.

Страна разваливалась, придурки всех мастей митинговали, жратва теряла всякое название — просто еда, и только, а Саша, не отчаиваясь разве только от хохляцкого своего упрямства, высматривал и высматривал Таню в громадной, все еще многолюдной, поганеющей Москве.

Потом, когда уже и Союз гавкнулся, а за рубль и поздороваться стало можно не co всяким, Рубан хлопнул себя по лбу: женщине легче поменять семью, работу, подруг и любовника, чем косметичку, парикмахершу и портниху.

Память не подвела; догадка — тоже. На третий день, у косметического, засек ее и провел — погрузневшую, родную. На пятый — знал точно: не случайный адрес, живет там — и живет одна.

Еще три дня — у Тимофеича запарка, даже с лица сник, работает, конечно, на себя, но по шестнадцать же часов подряд! Рубан завел в машине термосок литра на два, китайский, и скармливал шефу розовое, домодельное, на Тишинке купленное сало с горячим чаем.

Но ключи за эти дни подобрал и, зная, когда Тане положено вынырнуть из метро, побывал в квартире.

Походил в носочках по линолеуму, потрогал ее разбросанное кое-как барахлишко — и назад, к шефу; успел минута в минуту, хотя и заносило дважды. Дороги паршивые.

Еще два дня — круговерть. А теперь — отгул. На целых трое суток! С утра было решил елочку прикупить, потом понял: какая там к черту елочка-палочка! Собрался, сунул за полушубок флакон — и на троллейбус.

Пересел, выскочил, прошел дворами, постоял у окон, высматривая свет и движение, и влетел в дом.

В прихожей осторожно, беззвучно прикрыл за собой дверь, вдохнул тепло, запах, музыку — и вдруг понял, что ни шагу больше сделать не может.

Уселся на скамеечку для обуви и сидел неподвижно, пока из комнаты не появилась Таня и, охнув, не уселась тяжело на первую попавшуюся табуретку.

А тогда сказал совсем не то, что собирался, что повторял уже много дней.

Сказал тихо: — Слышишь, маленькая, этой Москвы и этой демократии — хватит. У меня мама в Чернигове, старенькая совсем. Поехали домой!

 

Анатолий Домбровский

Падение к подножью пирамид

 

Глава 1

Если подняться на маяк и смотреть в сторону, противоположную морю, на восток, можно увидеть на горизонте искривляющую его цепочку древних курганов, разграбленных кладоискателями в прежние века. Между курганами и морем каменистая степь, пустыня, изрезанная глубокими балками, царство полыни, верблюжьей колючки, сусликов и змей. По склонам балок — выходы бело-рыжих пластов песчаника, серые каменистые осыпи, ржавые промоины. Между балками петляет единственная дорога, ведущая к маяку. Это — восток. Оттуда, из-за курганов, поднимается солнце, чтобы через несколько часов опуститься за морской горизонт. Тогда зажигается маяк…

Маяк стоит на высоком мысу, круто обрывающемся к морю, мыс нависает над морем щербатыми козырьками и растрескавшимися скальными глыбами, между которыми, если смотреть с моря, с лодки зияют ниши и глубокие гроты, полузасыпанные щебенкой. Когда свирепствует зюйд-вест, мыс гудит, как орган, и трудно бывает понять, отчего он вибрирует: от ударов ли волн или от низкого утробного рёва, исторгаемого гротами. К северу и к югу от маяка берег понижается, там можно спуститься к воде. Самый ближний спуск — на севере, в километре от мыса. Его видно отсюда, с башни. Виден, правда, не сам спуск, а лодочный сарай, нелепое, но прочное сооружение из дикого камня-плиточника, в сарае за железной дверью с винтовым замком хранится четырехвесельная шлюпка. Лет шесть или семь назад ее, сорванную штормом с какого-то судна, загнало в лиман, в мелководную бухту, и прибило к берегу. Прежний смотритель маяка внес шлюпку в инвентарный список своего хозяйства и построил для нее у ближайшего спуска сарай. Он же дал ей имя «Эллинида». Некоторые полагали, что прежний смотритель назвал им шлюпку в честь какой-то женщины, своей зазнобы, хотя на самом деле — это может подтвердить всякий, мало-мальски знающий греческий язык, — «Эллинида» означает «Гречанка». Конечно, бывший смотритель выбрал его неслучайно: лиман, в котором была найдена шлюпка, называется также Греческой Гаванью, поскольку на его восточном берегу несколько веков назад стоял греческий город, ныне — зона археологических раскопок, грустное и бессмысленное зрелище.

Когда-то жизнь бурлила и здесь, на мысе. Еще в прошлом веке его глубокие гроты служили пристанищем для пиратов и контрабандистов: остались вбитые в скалы ржавые железные крюки, причальные кольца, каменные, обрушившиеся во многих местах ступени узкой лестницы, по которой можно было спуститься к широкой плите у входа в Главный Грот, способный вместить в себя с десяток фелюг. Метрах в сорока от кромки обрыва сохранился колодец, пробитый вертикально сквозь стометровую скальную толщу над самой широкой частью Главного Грота. Говорят, что через этот колодец с помощью лебедки поднимали наверх с затаившихся в гроте фелюг награбленное добро и контрабандные товары. Теперь этот колодец во избежание несчастного случая заперт железной решеткой и обложен камнями.

Если смотреть с маяка на юг, можно обнаружить некоторую симметрию северной части — там тоже стоит строение из камня-плитняка, но уже без крыши, с проломами вместо окон и дверей. Это бывшая сакля, в которой никто не жил: лет двенадцать назад ее наскоро соорудили киношники для съемок какого-то фильма. Разрушили саклю отдыхающие «дикари», чьи таборы пестреют каждое лето в южной долине.

На западе — море. Оно одно приковывает взгляд человека, поднявшегося на маяк или стоящего у кромки обрыва. Потому что возникает не всегда осознаваемое ощущение полета. Нужно лишь не касаться взглядом земли, открыть лицо ветру и не бояться отраженного света, бьющего в глаза.

Этот мыс и стал последним прибежищем Петра Петровича Лукашевского, старого морского волка, капитана дальнего плавания, избороздившего на своих судах не одно море на земном шарике. Да, была одна неприятность — подвели друзья, из-за которой его списали на берег и в качестве милости или утешения отдали ему во владение этот маяк, по ночам светящий из этой глухомани редким нефтеналивным танкерам да рыбацким сейнерам. Петр Петрович мог бы, конечно, еще побороться и доказать кому следовало, что с ним поступили несправедливо, но тут подкатила личная беда — погибли в авиакатастрофе жена Анна и дочь Мария. Горе раздавило его, обессилило, лопнул самый главный леер, связывавший его с жизнью. И одиночество стало желанным, а борьба — бессмысленной. Впрочем, он знал, что мог бы подняться — тогда ему было только пятьдесят два, он был красив собой, образован, умен, воспитан. Но не захотел. Роздал имущество, бросил квартиру в городе и уехал на маяк, загрузив свою машину книгами, холстами и красками — на чтение книг и занятие живописью прежде у него никогда не хватало времени.

С той поры прошло уже пять лет. О первых днях и даже месяцах своей жизни на маяке Петр Петрович помнил плохо, почти ничего. Просто однажды он вдруг с удивлением обнаружил, что находится здесь, — и как будто прозрел, будто после долгого беспамятства или сна к нему возвратилось сознание, словно он отсутствовал, и вот — снова есть, существует, но уже в иной точке пространства, в ином времени, и сам те перь — иной. Это чувство мгновенного воскрешения было таким неожиданным и новым, что Петру Петровичу понадобилось какое-то время, чтобы свыкнуться с окружающей обстановкой, поверить в ее реальность и принять, как должное. Чувство было странным, но не пугающим. Напротив, Петр Петрович испытал даже облегчение, тихую радость: опять ощутил себя, увидел свет, землю, море. Ему понравилась его новая квартира — две комнаты в верхнем, втором, этаже — с окнами на все четыре стороны и белая, изящная, как ионическая колонна, башня маяка. Понравился просторный двор, обнесенный высокой каменной оградой, по которой прогуливались куры и цесарки предмет каждодневных забот Александрины, жены техника Полудина. Александрину и Полудина Петр Петрович тогда тоже увидел словно впервые, вгляделся в их молодые лица, отметил про себя, что оба они довольно симпатичны, и с некоторым смущением вспомнил, с какой неохотой почему бы это? — взял их на маяк: должно быть, противился вторжению в свое одиночество. В дни его про зрения, или воскрешения, они тоже поняли, как вдруг изменилось отношение к ним, тихо ликовали и были внимательны к нему, как никогда прежде: пригласили в свой дом — включенный в ограду, и обращенный дверью и окнами на дом Петра Петровича, выставили богатое угощение, пели под гитару и все благодарили, благодарили его за то, что он положил конец их бездомной скитальческой жизни. Полудин, воспользовавшись минуткой, когда Александрина вышла из-за стола, сказал Петру Петровичу, что теперь они заведут детей, что первого ждут уже в начале осени. И осенью у Полудиных родился сын Павлуша.

Воспрянув, Петр Петрович потянулся к книгам, а потом и холст натянул на подрамник, хотя не знал еще, какие краски лягут на него. И вскоре — это стало главным его занятием — засел за лоции, чтобы разработать маршрут кругосветного плавания, которое вознамерился осуществить в одиночку на собственной яхте. Такую вот он поставил тогда перед собою цель. Последнюю. Положил себе на подготовку шесть лет — срок вполне достаточный не только для того, чтобы построить и оснастить яхту, но и чтобы никто не подумал, будто он бросил маяк, не вынося безвестности и одиночества. В год отплытия ему стукнет шестьдесят и, стало быть, по всем законам он получит право на свободную жизнь. Яхту он заложил на стапеле флотской судоремонтной базы, расположенной в двадцати милях к югу от маяка, найдя там нужных мастеров. На оплату их он не скупился — у него были денежные сбережения, — и яхта обещала быть классной. Петр Петрович давно решил, что назовет ее «Анна-Мария» — в память о жене и дочери. Теперь он раз в два-три месяца бывал на базе. Отправлялся туда либо на своей старенькой «Ладе», если на море был штиль, либо на «Эллиниде», на шлюпке, переоборудовав ее под парус. Хождение под парусом входило в комплекс его упорных тренировок, поэтому «Эллиниду» он всегда предпочитал «Ладе», если только позволяла погода. «Анна-Мария» строилась как парусная яхта.

Хлопоты, связанные со строительством яхты, изучение лоций, спортивные тренировки составляли лишь три стороны того четырехугольника, который как бы описывал программу Петра Петровича. Тут был полный расчет, тут дело двигалось по плану. Последняя же сторона четырехугольника прочерчивалась плохо: ложилась пунктиром, ломалась, свертывалась в спираль. Реально же — представляла собой папку, распухшую от бумаг: прошений, заявлений, объяснений, напоминаний, справок, заключений, запросов, ответов, анкет и прочее, и прочее, с помощью которых Петр Петрович намеревался заполучить главную, единственную и желанную бумагу, разрешающую ему отправиться в кругосветное плавание. И когда кто-либо спрашивал Лукашевского, как продвигаются его дела в этом направлении, он отвечал, что надежда не покидает его, но все время норовит улизнуть. А спрашивающие были. Главным образом, среди местных, районных начальников различного ранга, беспокоивших Петра Петровича своими неожиданными, хотя и нечастыми набегами. Они, как правило, привозили к нему своих заезжих гостей, чтобы показать им маяк и немного кутнуть вдалеке от людских глаз, воспользовавшись его радушием и, разумеется, квартирой с прекрасным видом на море. При этом они неизменно отмечали талант Петра Петровича вести застольную беседу, точнее, интеллигентную застольную беседу, и столь же несомненный талант Александрины, умевшей быстро и вкусно приготовить из привозимых ими продуктов угощения. Петр Петрович относился к этим набегам как к неизбежному и традиционному злу и даже научился извлекать из них некоторую пользу: иные из заезжавших оказывали затем помощь в его хлопотах. А с председателем райисполкома Сергеем Яковлевичем Яковлевым он даже подружился. Яковлев, как и Петр Петрович, был вдовцом, книгочеем и философом. И возрастом они не очень разнились: Петр Петрович был лишь на два года моложе Яковлева. Объединяла их также любовь к морю. Яковлев не скрывал, что завидует Петру Петровичу и что, сложись его судьба иначе, плюнул бы на все и тоже отправился бы в кругосветное плавание, например, с Петром Петровичем, когда б тот согласился взять его с собой. Мешали ему две вещи: прочные служебные цепи и болезнь — у него был радикулит. Естественно, что он стал горячим помощником Петра Петровича во всех его морских делах.

Те, кто знал Лукашевского, иногда рассказывали о нем легенды. Трудно сказать, как они возникали. Возможно, что источником для них послужили какие-то действительные факты из жизни Петра Петровича, но достоверно одно: сам Петр Петрович не был автором этих легенд, всегда опровергал их, смеясь или негодуя, что, впрочем, никак не влияло на их существование и, может быть, даже напротив — усиливало их жизнестойкость. Вот, например, одна из таких легенд: однажды техник Полудин сорвался в штормовую погоду с башни маяка и наверняка разбился бы, если бы вдруг не завис в воздухе, остановленный взглядом Лукашевского, и не опустился бы затем на скирду сена, стоявшую в тридцати метрах от башни. На вопрос о том, было ли такое, даже Полудин отвечал одним словом: «Бред!», а Петр Петрович неизменно пускался в рассуждения о невозможности телекинеза. Вот еще одна легенда: будто Петр Петрович как-то, на спор с одним из гостей, спустился ночью с завязанными платком глазами по отвесной стене обрыва к морю и потом точно так же поднялся по ней за считанные минуты. Были также легенды с чертовщиной: однажды по причине аварии погас маячный огонь, но купол маяка продолжал всю ночь светиться ярким голубым огнем; некоторые из гостей видели, как по воле Петра Петровича на чистом холсте возникали самые удивительные картины, хотя он не прикасался к холсту, и как его «Эллинида» мчалась по волнам против ветра без паруса и мотора.

Петра Петровича эти россказни огорчали, хотя он видел в них некоторую народную традицию — слагать небылицы о мельниках, кузнецах и, вероятно, о смотрителях маяков. Хуже нелепых разговоров было то, что порой у него возникало желание проверить, не обладает ли он и на самом деле теми чудесными способностями, которыми наделяли его досужие фантазеры. И хотя он не устраивал себе таких проверок, сама мысль о них казалась ему признаком его душевного неблагополучия. Впрочем, повседневные занятия и заботы избавляли его от этой тревоги. Но однажды…

Однажды, сидя перед чистым холстом, прислоненным к стене, он увидел на нем пирамиду Хеопса. Какое-то время, еще не осознавая, что перед ним не реальная картина, а лишь видение, он всматривался в него, щурил глаза, ощущая, как слепит его солнечный свет, отраженный от двух, повернутых к нему граней пирамиды, и мешает ему рассмотреть тонущий в дымке за гранью плато Каир, как легко становится глазам, когда он опускает их, погружая в тень, отбрасываемую гигантским конусом пирамиды Хефрена и упирающуюся вершиной в подножие пирамиды Хеопса. Пирамиду Хефрена Петр Петрович при этом не видел, так как она была у него за спиной. Где-то там же было солнце. Тень пирамиды Хефрена накрывала как бы самого Петра Петровича и каменистую пустыню — пространство между двумя пирамидами. В тени, ближе к пирамиде Хеопса, маячил на верблюде одинокий всадник.

За пылающими гранями пирамиды Хеопса и над ней было голубое, небо, чуть подернутое белесой окалиной. У каменных глыб ее нижнего уступа Петр Петрович различил крохотные вертикальные черточки — людей. В лицо пахнуло теплом, запахом нагретого солнцем известняка. Все еще не осознавая происходящего, Петр Петрович оглянулся, будто хотел проверить, далеко ли от него пирамида Хефрена, и в тот же миг понял, что никакой пирамиды Хефрена за ним нет и быть не может, что он находится в комнате, сидит на стуле, а за спиной у него книжные полки и дверь. Впрочем, тут же возникла мысль о проекторе и слайде. Проектор действительно стоял на книжной полке, но Петр Петрович его не включал… Да и слайда такого — с видом на пирамиду Хеопса из тени пирамиды Хефрена — в коллекции Петра Петровича, — он это хорошо помнил — никогда не было, хотя в Гизе он бывал и видел все три пирамиды: Хеопса, Хефрена и Микерина. Помнится, они произвели на него тогда сильное, но удручающее впечатление.

Петр Петрович перевел взгляд на холст и невольно задержал дыхание, испытав одно из тех странных чувств, которым нет названия. Видение не исчезло. Оно медленно таяло, выцветало и разрушалось. Когда Петр Петрович встал и подошел к холсту, на нем уже ничего не было. Петр Петрович присел перед холстом и провел по нему ладонью. Грунтовка была сухой и прочной, как стенная штукатурка, без малейших следов краски или угля. Под ударами пальцев хорошо натянутый холст издавал глухой звук.

Но почему, черт возьми, пирамида Хеопса?! Лукашевский за многие годы своего капитанства повидал и другие чудеса света. И о пирамиде Хеопса вспоминал, кажется реже всего. Во всяком случае, в последние дни — ни разу. И уж совсем не думал о ней, когда сидел перед холстом, потому что давно уже поставил перед собою задачу нарисовать речку Стогу и высокий берег над ней, на котором некогда красовалось село Застожье, его родина. По тем милым сердцу местам и бродило тогда его воображение. И вдруг — Гиза, пирамида Хеопса, тень пирамиды Хефрена, всадник на верблюде… Правда, можно найти какие-то подсознательные связи между Застожьем и пирамидой Хеопса. Застожья давно нет, на его месте огромный каменный карьер, а пирамида Хеопса, которая старше Застожья на сорок столетий, стоит! Вместе с Застожьем исчезло с лица земли и сельское кладбище, на котором были похоронены Петр Афанасьевич и Елизавета Григорьевна Лукашевские, а пирамида фараона Хеопса стоит! Из каменного карьера в Застожье вынуто, пожалуй, уже столько известняка, что из него можно было бы построить пирамиду Хеопса. Что еще? Пирамида Хеопса — это символ памяти, а карьер в Застожье — символ беспамятства. Может быть, таким был мост между мыслями о Застожье и видением пирамиды Хеопса? Или некогда, находясь в Гизе и глядя на пирамиду Хеопса из тени пирамиды Хефрена, он вспоминал о родном исчезнувшем Застожье? Кто знает. Но какое стойкое и яркое видение, черт бы его побрал! Казалось даже, что оно было припечатано к холсту. Позже Петр Петрович подумал, сам того не желая, что когда б он не так быстро обернулся, изображение пирамиды Хеопса, возможно, навсегда осталось бы на холсте. Не надо было суетиться и пугаться…

А ночью картина ему приснилась. Он знал, что картина снится ему, что она точно та же, что привиделась днем, но теперь это его нисколько не беспокоило, все казалось само собою разумеющимся. Новым было только то, что холст теперь был в раме и имел название, выгравированное на бронзовой пластинке: «ВИД НА ПИРАМИДУ ХЕО ИЗ ТЕНИ ПИРАМИДЫ ХЕФ». Почему имена фараонов оказались усеченными, Петр Петрович во сне не поинтересовался, а когда проснулся, ответа на этот вопрос уже не было, потому что ответ остался там, во сне. Петр Петрович знал, что имена Хеопса и Хефрена звучат иначе — Хуфу и Хафр, но это ничего не объясняло. Впрочем, увиденное во сне название картины Петру Петровичу понравилось: оно читалось в торжественном ритме. Так понравилось, что он выгравировал его на раздобытой у техника Полудина латунной пластинке.

Через несколько дней, после очередного посещения флотской базы, где строилась «Анна-Мария», Петр Петрович решил запечатлеть гизехское видение масляными красками на полотне, чтобы таким образом избавиться от него, выплеснуть на холст. Само желание рисовать стало почти навязчивым.

Лукашевский подготовился к работе основательно: вырезал из гладкой фанеры палитру, соорудил станок, распаковал и разложил на столе краски, промыл и промял старые кисти, заточил угольки, выбрал место для станка и холста словом, сделал все, что надо. И подступился к холсту.

Сначала — угольный абрис, контуры видения: два соприкоснувшихся боковыми ребрами треугольника пирамиды Хеопса и легший к ее основанию конус тени пирамиды Хефрена, в центре которого — всадник на верблюде. За тенью — полоска шоссе, за нею, правее пирамиды — нагромождение камней, развалины заупокойных храмов. И это было все, что потом предстояло изобразить в цвете.

Рисунок углем Лукашевский сделал быстро, даже с некоторой лихостью, хотя волновался при этом, но, может быть, по причине этого волнения появились в его работе скорость и лихость: его донимало предчувствие, что с ним вот-вот что-то случится и непременно странное. Но предчувствие обмануло Лукашевского — ничего странного не произошло. Закончив абрис, он сделал глоток холодного кофе, легко заштриховал некоторые места, чтобы придать рисунку объем, бросил на стол уголек и отошел к окну — теперь надо было поглядеть на холст издали. Все было так, как надо: компоновка удалась — Лукашевский мысленно похвалил себя за это — и ощущение того, что он с первой попытки достиг желаемого, что рисунок точно, совпав во всех деталях, лег на однажды возникший образ, разлилось в его душе тихой радостью. Он испытал долгожданное облегчение, глубоко и свободно вздохнул и сел на подоконник, чувствуя приятную слабость. Было осеннее теплое утро, тихое, безоблачное. Заоконный воздух искрился под солнцем, как бывает только у моря. И пахло морем, его чистым дыханием. И к свету солнца прибавлялся свет огромного успокоенного штилем пространства…

Это было давно, его гизехское сидение, когда «Саратов», покоящийся теперь на корабельном кладбище, стоял однажды под долгой погрузкой в Порт-Саиде. Тогда ему предоставилась возможность съездить в Каир и прожить там несколько дней. Отель, в котором он остановился находился в получасе ходьбы от Большого Сфинкса, а там было рукой подать до пирамид. Лукашевский проделал этот путь три или четыре раза один: что-то тянуло его туда и беспокоило — то ли он не мог понять, то ли вспомнить, то ли додумать и дочувствовать до конца. Эта незавершенность внутренней работы его тревожила и угнетала, как некая утрата способности, которой он некогда обладал, как душевная заторможенность или бедность, в чем он сам был виноват перед собою. Чувство вины было горьким, обезоруживающим. Пугали мысли о собственной случайности, непрочности, обреченности, о бесцельности и никчемности присутствия в этом мире. Вот подпирающие небеса пирамиды, вот раскаленная каменистая пустыня — как они молчат, ах, как они молчат! — и ты, маленький комок, катящийся по камням под беспощадным светом и ветром вечности…

Потом он понял: именно она, Вечность, ощутимо присутствовала там и обжигала своим величественным равнодушием. Говорят, что зодчий Хемиун вписал пирамиду Хеопса в орбиту Космоса и сориентировал усыпальницу фараона по лучу звезды Тубан, альфы Дракона, которая две с половиной тысячи лет назад и во времена строительства пирамиды была полюсом мира. Потом она отвернулась от усыпальницы Хеопса, уступив свое место альфе Малой Медведицы, но лишь с тем, чтобы через двадцать тысяч лет вновь заглянуть в пустую гробницу. Как медленно поворачивает свои глаза Вечность. В один из гизехских вечеров Лукашевский нашел на небе звезду Тубан между Мицаром и Ковшом Малой Медведицы…

В один из дней его гизехского сидения подул ветер. Пустыня и пирамиды курились рыжеватой горячей пылью. На плато было так малолюдно — пыль жгла, забивала легкие и глаза — что порой в поле зрения Лукашевского не оказывалось ни души. И тогда возникало чувство полного одиночества, трагической заброшенности. Ничем человеческим не веяло от пирамид. Напротив, казалось, что от них исходит мрачная угроза неземных сил, тяжелая, всеподавляющая угрюмость, враждебность жизни, злобное непризнание ее. Помнится, Лукашевскому пришла тогда в голову мысль, что все это — пирамиды, пустыня, сфинкс, запыленное небо и вертящееся в пылевых вихрях солнце — принадлежность другого мира. И хуже того: что мир земной вдруг стал другим, отвергающим человека. Было обидно и скучно, как на смертном одре…

Потом он гулял по каирскому базару, забитому людьми, тележками, осликами, в шуме и гаме, в дело вой толчее, пировал с друзьями в «Башне счастья», танцевал с красивыми женщинами, но пережитое среди пирамид одиночество то и дело окликало его. И тогда он то мысленно, то шепотом произносил Бог весть откуда взявшиеся слова: «Не смотрите мимо звезды Тубан». Здравый смысл подсказывал: ничего необычного в этих словах нет, и вообще — в них мало смысла. И в то же время в них заключалось какое-то предупреждение, суть которого была темна и тревожна. Странным было то, что эти слова вызывали беспокойство также и в других людях, в чем Лукашевский не раз убеждался, произнося их в присутствии своих знакомых: люди сначала удивлялись, недоумевали, а потом приставали к нему с вопросом, что он такое сказал и для чего.

Итак, не смотрите мимо звезды Туба н… Через двадцать тысяч лет ось мира возвратится к ней, упрется в нее своим северным концом. Что будет означать этот возврат? Может быть, ничего. Или многое. Печально, что нам, ныне живущим, этого никогда не узнать. Никогда. И кто думает об этом, не найдет утешения. А как было бы славно, если бы это открылось. И есть ли Создатель, есть ли Начало и Конец? И почему мы говорим о том, чего не знаем: о Душе, о Бессмертии, о Вечности и Бесконечности? И что есть Время, что есть Пространство? Почему мир безудержно движется и куда?

Петр Петрович оперся обеими ладонями о горячий каменный блок пирамиды Хеопса и почувствовал — или это только показалось ему — что из него, из его тела, как ток из батареи, уходит жизнь или воля, или душа, потому что это, кажется, одно и то же, как он теряет себя, опустошается и слабеет, как камень отнимает у него и всасывает в себя его энергию, да не один камень, а вся громада, чудовищный и ненасытный вурдалак. Тогда бы понял, почему вокруг пирамид пустыня, куда утекла и выплеснулась окрестная жизнь — ее втянули в себя пирамиды и выбросили в космос, излучая своими вершинами, чтобы питать ею парящие в межзвездном пространстве души умерших фараонов, что люди — вот подлинные ушебти, а не те статуэтки из глазурованного фаянса или бронзы, которым предназначалось возделывать поля Иалу, владыки загробного мира Осириса. Трудами смертных живут бессмертные. И если вся земля превратится в пустыню, если исчезнут поля Иалу, умрут бессмертные. Если рухнут пирамиды…

Потом он бродил по развалинам заупокойных храмов: ямы, узкие перемычки, осыпи, каменная крошка, сухая колючка, ящерицы, спящие в ямах оборванные бродяги, смятые жестяные банки из-под пива и кока-колы, навозные жуки-скарабеи вокруг нечистот и над всем этим — солнце и пыль. Что он искал там?

…Петр Петрович стоял на балкончике маячной башни И смотрел в сторону моря. Это ощущение было почти постоянным: стоило лишь на мгновение забыть, что ты стоишь на башне, как море начинало двигаться навстречу, будто ты находишься на мостике судна. И это было одно из самых дорогих для Петра Петровича ощущений движение к горизонту и, в сущности, полет… Хеопс — властелин горизонтов. Кажется, эти слова были вырезаны на костяной статуэтке, найденной в пирамиде фараона. Стало быть, старик тоже любил преследовать горизонт. И вдруг соорудил себе на земле самый тяжелый якорь — пирамиду. Полет над морем, над бездной, над гранью грозной стихии — божественный полет, похищенный у небожителей трудом и разумом человека. А чайкам он подарен. Почему? Разум выше всех способностей, но обрекает человека на труд, поднимает и гнет к земле, возносит и порабощает, увлекает мечтой о бессмертии и умирает вместе с человеком… Что за каналья, этот диалектический мир! В опустевших пирамидах по ночам слышен смех дьявола…

На башню поднялся Полудин и молча стал рядом. Это, очевидно, означало, что он все сделал, выполнил всю необходимую работу и теперь собирается «смотаться» на мотоцикле в райцентр за продуктами. Они молчали минут десять, после чего Петр Петрович попросил Полудина купить для него в райцентре бутылку крепкого вина. Полудин в ответ кивнул головой и ушел.

Когда в степных балках за дальними курганами замерло рычание Полудинской «Хонды», Петр Петрович спустился с маяка. Александрина кормила во дворе кур. Петр Петрович поздоровался с ней. Александрина справилась о здоровье Петра Петровича. Петр Петрович ответил ей улыбкой и поднялся по наружной железной лестнице к себе в квартиру, вернее, на застекленную веранду.

Войдя в комнату, он сразу же направился к окну, откуда было удобно смотреть на холст, присел на подоконник, поднял глаза, чуть повременив, и обомлел: на холсте ничего не было. Совсем ничего. Он вцепился обеими руками в подоконник, чтобы не вывалиться в раскрытое окно, и, теряя сознание, инстинктивно подался вперед. Через мгновение острая боль в коленях вернула его к реальности. Он обнаружил, что лежит на полу, что ему дурно, как после жестокого похмелья, что он не может подняться, а сердце колотится не под ребрами, а в голове. Несколько минут он оставался в неподвижности, потом с трудом приподнялся на руках, повернулся и сел. Открыв глаза, увидел перед собой письменный стол, заваленный книгами и картами, портрет покойной жены над столом, а под портретом — фотографию дочери в темной застекленной рамке. Окно было справа. Оттуда, из-под верхнего угла, на него падал солнечный свет. Полоса света пересекала всю комнату и заканчивалась под станком, на котором стоял холст. Петр Петрович обречено взглянул на холст и снова ничего на нем не увидел, никаких следов рисунка. Теперь это не произвело на него никакого впечатления: он уже знал, что там ничего нет. Но — было. Это он тоже знал. Что же произошло между тем, что было, и тем, что есть?

Преодолевая боль в коленях, Петр Петрович подумал было прикоснуться к холсту, но не решился. Впрочем, и так было видно, что он стал прежним, без малейших следов угля. Зато пол под станком был припорошен черной пудрой. Петр Петрович, нагнувшись, взял с полу немного пудры и растер ее на подушечках пальцев. Это была угольная пыль, осыпавшаяся с холста, то, что еще недавно было рисунком — пирамидой, тенью, всадником на верблюде. Тончайшая пыль, которая почему-то не смогла удержаться на холсте, хотя угольный карандаш, которым пользовался Петр Петрович, был таким, как всегда, и клеевая грунтовка была приготовлена по старому рецепту.

Петр Петрович придирчиво оглядел предметы, попадавшиеся ему на глаза, посмотрел в окно, на унылую каменистую степь, замкнутую по горизонту грядою курганов, решительно взял уголь, сильно сжал его в пальцах и, подойдя к холсту, с размаху прочертил на нем широкую жирную полосу. Бросив уголь на полку, он вышел из комнаты на веранду, открыл дверь на площадку наружной лестницы, перегнулся через перила и окликнул Александрину. Она подошла к нижнему краю лестницы и спросила, что ему надо. Он ответил, что отправится сейчас на флотскую базу, что пойдет туда на «Эллиниде» и, возможно, вернется поздно, попросил передать Полудину, чтобы тот включил маячный огонь, не дожидаясь его.

Петр Петрович снял с вешалки куртку, берет, наполнил водою флягу и, не заходя в комнату, спустился во двор. Вышел через калитку в воротах и размашисто зашагал к северному спуску — к лодочному гаражу. И хотя мысль о холсте — о проклятом холсте! — по-прежнему занимала его, думалось и о другом: о том, что реальный мир прекрасен, предсказуем, в меру переменчив, но и в меру постоянен. Хотя человек подлиннознает только о прошлом — мы видим бывшее небо, бывшие звезды, бывшее Солнце и даже бывшую Землю, — будущее таится все же в этом прошлом, и мы можем вернуться в свой дом и узнать его, если отсутствовали не слишком долго, найти знакомых людей, завершить некогда начатое дело, мы можем надеяться. Спасибо времени, которое движется только вперед, спасибо Эвклидову трехмерному пространству, которое позволяет нам уходить и возвращаться…

…Килограммовый амбарный замок с перепиленной скобой валялся возле распахнутой двери, шлюпки в гараже не было. Никаких следов похитители не оставили, да и какие следы могли остаться на камнях? И все же Петр Петрович обошел вокруг гаража, подумав, что шлюпку можно было увезти на машине. Но отпечатков автомобильных шин тоже не обнаружил. Спусковая тележка тем не менее стояла не на берегу, а в гараже, как если бы шлюпку к воде не спускали. Впрочем, тележку могли затолкать обратно, чтобы она зря не ржавела — умные воры знают цену вещам.

Итак, прощай «Эллинида». Как ты некогда пришла, так ты теперь и ушла… Жаль было шлюпку, жаль было, что испорчен день. Но еще более удручало то, что о пропаже шлюпки надо сообщить в милицию — ведь она значится в инвентарной описи, и при передаче маяка о ее пропаже придется отчитаться. А это — хлопоты, потеря времени, неприятные объяснения. Предстоит объясниться и с пограничниками, чья застава расположена у флотской базы. И уж пограничники, конечно, напомнят ему об «Эллиниде», когда придет срок отплытия на «Анне-Марии».

Петр Петрович вернулся домой. Снова встретил во дворе Александрину — она развешивала на веревке белье — умолчал о пропаже шлюпки, сказал, что передумал плыть на базу, так как нынче плохой ветер, и намерен теперь позагорать на балконе маяка, потому что солнышко, судя по всему, уже недолго будет баловать их своим теплом. Соврал Петр Петрович, принял на душу этот грех: намерение у него было другое — подняться на башню с биноклем и обследовать окрестные берега.

Куртку и флягу он оставил на веранде, вошел в комнату, но не обычно, а боком, чтобы в поле зрения не оказался злополучный холст, снял со стены бинокль и так же, не поворачивая головы, вышел. Он осознавал, что ведет себя, по меньшей мере, глупо и, возможно, смешно, но ничего не мог поделать: очень не хотелось заклиниваться на дурных мыслях и чувствах.

Петр Петрович поднялся на башню, приставил к глазам бинокль, навел его на резкость и принялся тщательно осматривать берег справа и слева от мыса. И когда поиск ни к чему не привел, у Петра Петровича еще осталась надежда, что шлюпку могло прибить волнами к мысу, если даже она не была брошена там. Но предстояло решить, как спуститься к подножию мыса: по обрыву или добираясь от северного спуска по скользким камням и вплавь. По обрыву — кратчайший путь, но опасный: легко сорваться. От северного спуска — менее опасный, но тоже сопряженный с риском: вода уже холодная, градусов четырнадцать, можно схватить воспаление легких.

Петр Петрович решил идти к мысу от северного спуска.

 

Глава 2

Держась руками за погруженный в воду край плоского камня, Лукашевский дождался наката волны и выбросился на ней на скользкую от водорослей поверхность. Тут же впился пальцами в неровности камня, и, едва волна откатилась, быстро прополз вперед, поднялся и устремился к вертикально уходящей вверх скальной стене мыса, где его уже не могла настичь очередная волна. Здесь было сухо и тепло. Камень, на котором он теперь оказался, был как бы причальной площадкой у входа в Главный Грот. Отжав плавки и стерев ладонями воду с груди и боков, Лукашевский присел отдохнуть и погреться. Это тем более следовало сделать потому, что прежде чем добраться до площадки у Главного Грота, ему пришлось проплыть метров двести, так как мыс на этом участке не имел карнизов и отвесно уходил основанием в зеленую глубину, а вода здесь была особенно холодной, почти ледяной. Во всяком случае, Лукашевский сильно продрог. Заплывать в грот, не отдохнув и не согревшись, у него не было сил и желания. Там же, в сумрачном гроте, было еще холодней, как в глубоком и сыром погребе. Этот холод держался в нем летом, в самую жаркую пору, так что пловцы в нем никогда не задерживались.

В сущности, можно было бы и не заплывать в Главный Грот: вероятность того, что шлюпку затянуло именно туда, была чрезвычайно мала. Но если шлюпки нет и за буруном — за уходящей далеко в море каменной грядой, разделяющей акваторию мыса на северную и южную части, тогда, надо думать, шлюпка — чем черт не шутит — находится именно там, в гроте. И если эта- мысль верна, — что почти несомненно, — придется все-таки возвращаться сюда, а сил и желания барахтаться в холодной воде, будет тогда еще меньше. Словом, надо отдохнуть, согреться и навестить Главный Грот.

Бриз тянул с моря, но здесь был тихий закуток, да и стена, нагретая перевалившим за полдень солнцем, дышала теплом. Где-то по верхнему карнизу прошмыгнула ящерица или прошлась чайка — посыпались мелкие камешки. Лукашевский посмотрел вверх. Отсюда до верхней кромки мыса было метров девяносто — хороший полигон для отчаянных скалолазов: камень здесь рыхлый, ненадежный, перемежающийся пластами красной глины и серого губчатого ракушечника.

Лукашевский не прыгнул в воду, как, наверное, следовало бы поступить, чтобы сразу, без напрасных мучений, окунуться в холод, а спустился по уступам камня, ежась и охая, словно барышня. Но потом усиленно заработал руками и ногами, обогнул корявый каменный выступ, продолжением которого являлась коварная скальная гряда, уходящая далеко в море, и уже через минуту был под сводом грота. Его и прежде поражала огромная ширина и высота входа. Теперь же, когда он был без шлюпки, арка входа показалась ему еще более величественной.

Вода в гроте колыхалась тихо и плавно, пугала неизведанной глубиной, таящей в себе тьму и холод. Лукашевский знал, что грот поворачивает вправо и заканчивается отдаленным тупиком, где царит полная темнота. Знал он также и о том, что к концу грота дно поднимается и за несколько метров до тупика слегка выступает из воды, образуя чуть покатую площадку, над которой в стенах выдолблены ниши, некогда предназначавшиеся, надо думать, для хранения контрабандных товаров.

Петр Петрович доплыл до колодезного пятна и посмотрел вверх: зарешеченный выход из колодца казался отсюда крохотным, не более десятикопеечной монеты, срезом на вершине высокого конуса. Петр Петрович подплыл к стене и подержался за выступ, чтобы передохнуть. Прислушался, не скрипнет ли трущаяся где-нибудь бортом о камень шлюпка. Но было тихо, как в Афонских пещерах, как в погребальных камерах фараонов…

Лукашевский снял руку с выступа, оттолкнулся ногами от стены и поплыл дальше, за поворот, в темноту, надеясь на то, что так или иначе столкнется со шлюпкой, если она здесь: за поворотом грот был не так широк, как у входа.

Сначала он подумал, что ему почудилось, будто в конце грота мелькнул свет. Петр Петрович на всякий случай подался вправо, к стене. И уже оттуда воочию увидел вынырнувший из-за кромки ниши огонек. Горела свеча или масляная плошка. Огонек освещал нишу и часть площадки под нею. Петр Петрович замер и поводил глазами по сторонам. Никакого движения, никакого звука. Другие ниши да и добрая часть площадки оставались в темноте. В этой темноте, затаившись, мог скрываться тот, кто зажег свечу.

Оставаться неподвижным в ледяной воде дольше Петр Петрович не мог. Надо было что-то делать: либо возвращаться, либо плыть вперед.

«Кто здесь? — громко спросил Петр Петрович, но ответа не последовало. — А, дьявольщина!» — выругался Петр Петрович и двинулся вперед.

И вдруг увидел шлюпку, «Эллиниду». Она стояла у стены, задрав нос, выползший на площадку, как если бы ее кто-то пытался вытащить из воды.

Петр Петрович остановился, ощутив ногами дно, и еще раз спросил, есть ли тут кто-нибудь. Этот кто-нибудь непременно должен был существовать — ведь горела свеча! Теперь Петр Петрович разглядел, что это была свеча, зажженная не так давно, поскольку не сгорела и наполовину. Никто не отозвался и на этот раз.

Петр Петрович поднялся на площадку, взял свечу и прошелся с нею вдоль ниш, готовый в любой момент отскочить или отразить нападение.

Ниши оказались пустыми, и в шлюпке никого не было. Можно было бы вздохнуть с облегчением, если бы не свеча: не сама же она загорелась? Да и принести ее сюда мог только человек. А человек-то как раз и отсутствовал. Можно было, конечно, предположить, что он приплыл сюда на шлюпке, вытащил ее на камни, зажег в нише свечу и затем вплавь покинул грот.

Но зачем?

Лукашевский столкнул «Эллиниду» на воду, пристроил на банку горящую свечу, вставил в уключины весла и стоя, чтоб весла не цеплялись за стены грота, погреб к выходу. Засмеялся, когда очутился за пределами грота под слепящим солнцем на зеленой упругой волне.

На маяк Лукашевский вернулся с новой для себя загадкой. И с победой, конечно: запертая в лодочном гараже «Эллинида» была тому свидетелем. А дома его ждала старая загадка: полоса на холсте, как он и предполагал начисто исчезла. Впрочем, трудно сказать точно ли он предполагал это: ведь разумного объяснения случившемуся по-прежнему не было, а предвидеть неразумное — кто же отважится на такое в здравом уме? Скорее всего, Лукашевский лишь допускал, что случившееся однажды может повториться. И вот оно повторилось: полоса пропала, холст был чист, словно к нему никто и никогда не прикасался.

Петр Петрович снял холст со станка, отнес в другую комнату и сунул в шкаф — подальше от глаз. И чтоб уж совсем ничего не напоминало ему обо всей этой чертовщине, спрятал в ящик краски и кисти, а станок выволок на веранду и накрыл мешковиной.

Возвратился из райцентра Полудин с Павлушей, принес Лукашевскому бутылку мадеры.

Ни об «Эллиниде», ни тем более о холсте Лукашевский рассказывать Полудину не стал: Полудин был не из тех людей, кого всякого рода странности удивляли или озадачивали. На такие рассказы он реагировал всегда одинаково — говорил, что это сказки, досужие выдумки или просто преднамеренная ложь. Но чаще всего он пользовался при этом одним коротким словом — бред.

Но Лукашевскому не хотелось отпускать Полудина. Он распечатал бутылку, наполнил вином два бокала и предложил Полудину выпить, сказав, что придумал подходящий тост: за путеводный свет. Полудин рассмеялся: этот тост Лукашевский произносил и раньше.

Лукашевский насупил брови и спросил, чем его тост так развеселил Полудина — ведь это серьезный тост: за маяк, за его исправную работу. При этом в голосе Петра Петровича явно прозвучали нотки раздражения.

Полудин пожал плечами, посмотрел на Петра Петровича с недоумением — его нервозность была для Полудина неожиданной и непривычной, — сказал, что обрадовался тосту, как старому знакомому, и выпил.

Полудин рассказал историю, которая окончательно повергла Петра Петровича в душевое смятение: возвращаясь из райцентра, Полудин, по его словам, увидел непонятное — на трех придорожных курганах появились каменные бабы, которых там раньше не было. Но еще более непонятным для Полудина было то, что бабы возникли как бы вдруг — на пути в райцентр Полудин их не видел — и при том без следов какой-либо работы: ни взрыхленной земли вокруг них, ни смятой травинки. «Будто с неба свалились!» — заключил свой рассказ Полудин, тараща глаза.

Александрина предположила, что Полудин просто перегрелся на солнце. Слова ее так обидели Полудина, что он раскричался и потребовал немедленно ехать к курганам.

Поездка закончилась скверно. Полудин едва не лишился рассудка, когда убедился, что никаких каменных баб на курганах нет. Он разрыдался, разорвал на себе рубаху, порывался есть землю — в доказательство того, что он ничего не выдумал — и успокоился только дома, когда Петр Петрович заставил его допить оставшуюся мадеру.

Вечерними делами на маяке Лукашевский занялся сам: включил свет, вывел на нужную волну радиосигнал, подключил для подзарядки очередной блок аккумуляторов, проверил на случай непогоды работу ревуна, связался с погранзаставой

Полудин оставил на пульте пачку привезенных из райцентра газет. Петр Петрович без особого интереса просмотрел их: к газетам он так и не привык, потому что за долгие годы капитанства первым и главным источником новостей для него стало радио. Одно газетное сообщение все же приковало его внимание: в нем шла речь о слепом американце, переплывшем в одиночку на яхте Атлантику. Правда, яхта была оборудована говорящим компьютером и приборами с датчиками Брайля. Но слепой американец пользовался ими лишь в первые дни: после первого жестокого шторма вся навигационная система яхты вышла из строя. Отчаянному яхтсмену грозила неминуемая гибель, но он вдруг… прозрел. Прозрел на одну только ночь — и спасся, выбросившись на остров.

Петр Петрович так разволновался, прочитав сообщение, что чуть было не побежал к Полудиным с газетой, но вовремя остановился. Из-за охватившего его волнения он как-то не сразу осмыслил, что американец прозрел лишь на одну ночь, на ту самую ночь, когда бушевал шторм. Осмыслив же это, разволновался еще больше. И сказал себе: вот он, ключ к его мечте, к его страсти — прозреть! Пусть только на одну ночь, пусть на миг, но прозреть и увидеть то, чего никак не может увидеть его душа: зачем все это-жизнь, смерть, радости, страдания — и не напрасны ли наши надежды? Да, да, говорил себе Петр Петрович, он уйдет в кругосветное плавание и там, быть может, однажды прозреет и все поймет. Может быть, в одну из жутких штормовых ночей, может быть, за минуту до гибели, но все же поймет…

Звезды в чистом холодном небе сверкали, как огни дальних космических маяков. Лукашевский подумал, что и его маяк, выбрасывающий ритмично в пространство порции света, кажется откуда-нибудь мерцающей звездой. Он быстро нашел Малую Медведицу, созвездие Дракона, а в нем, между Мицаром и Ковшом Малой Медведицы — звезду Тубан. Маленькую звездочку, едва приметную. Лукашевский вышел за ворота и снова нашел ее. За долгие годы плаваний Лукашевский привык к звездам, помнил множество их названий, но об этой, о звезде Тубан, узнал только на авеню Пирамид в Гизе. Двадцать тысяч лет до возврата. Значит, только через десять тысяч лет маятник мировой оси замрет на мгновение в какой-то точке пространства — в какой же? — и медленно пойдет обратно. К звезде Тубан. Не смотрите мимо звезды Тубан! Но время — пойдет ли оно вспять? Маятник качается туда и сюда, а время летит только вперед — так показывают часы. Глаз Тубана не найдет в погребальной камере пирамиды Хеопса гранитного саркофага фараона, властителя горизонтов.

Петр Петрович вышел за ограду своей крепости не ради звезды Тубан и, конечно же, не ради этих грустных мыслей: мысли — что? — сами пришли и сами ушли, как ветер, разворошив старые листья былого. Лукашевский вышел из дома с тайным желанием заглянуть в колодец Главного Грота. И хотя знал, что это может лишь навредить ему, прибавить к его ряду странностей новую чертовщину, его все же тянуло туда, как может тянуть только дурное предчувствие — и страшно, и нельзя остановиться.

Ночь была хорошая, — от ворот был четко виден край мыса, то темный на фоне неба, то освещаемый короткими вспышками маячных лучей. Море за мысом молчало. Молчала и осенняя степь. Летом — цикады, переклички перепелов, музыка и человеческие голоса со стороны южной долины, шорох и сонный писк птенцов на скальных карнизах мыса. А теперь вот — полное безмолвие. Лукашевский двинулся к колодцу по тропинке.

Тропа у колодца не кончалась, вела дальше, к южной долине. Трава вокруг колодца была вытоптана, как на овечьем тырле: ведь каждый из отдыхающих старался заглянуть в него — у колодца была дурная слава. Старожилы рассказывали, что белые сбрасывали в него красных, красные — белых, немцы матросов, матросы — немцев, а некий ревнивец по имени Жора столкнул в него свою неверную жену Нюру. Об угодившем в колодец пьяном отдыхающем вспоминали реже, а он-то, кажется, был единственным, кто здесь действительно погиб.

Предшественник Лукашевского обложил колодец по кругу камнями. Следуя традиции, Петр Петрович ежегодно поправлял эту ограду, сделал ее выше, чтобы никто не набрел на решетку в темноте. Подойдя к колодцу, Петр Петрович перегнулся через ограду и посмотрел сквозь решетку вниз. Увидев на дне колодца свет, Петр Петрович откачнулся, протер глаза и нагнулся снова. Светилась вода. Свет был неровный, колеблющийся, как от свечи. Лукашевский поднял с земли небольшой камень и бросил его на решетку. Камень ударился о прутья, провалился сквозь ячейку и беззвучно канул. Дно колодца продолжало светиться. Петр Петрович отошел от колодца, постоял в тупой задумчивости, плюнул и побрел домой. Теперь в ряду странностей еще и эта — колеблющийся свет на дне колодца… Было уже поздно, но Петр Петрович все же позвонил Яковлеву. Яковлев не сразу взял трубку, долго ворчал: «Какого черта тебе не спится?!», жаловался на радикулит, на усталость, на плохой сон и вообще на проклятую и бестолковую жизнь и лишь потом спросил, что Лукашевскому надо. Петр Петрович попросил Яковлева приехать на маяк завтра же, а по пути остановиться возле курганов и посмотреть, не торчат ли на них каменные бабы. Яковлев не очень-то понял, почему Лукашевский так настойчиво зовет его к себе, но пообещал приехать. Спросил, не надо ли чего. Петр Петрович, ответил, что нужен только он — для важного и секретного разговора.

После короткого сна — да и спал ли он, скорее всего нет, просто блуждал в сумбурных мыслях и видениях — Лукашевский спустился в аппаратную и увидел Полудина. Полудин стоял перед пультом, скрестив руки на груди, и насвистывал ламбаду. Поприветствовал Лукашевского кивком головы, досвистел мелодию до конца и сказал, что готов подежурить у пульта часок-другой, если у Лукашевского есть желание поспать. Увидев, что Петр Петрович не торопится воспользоваться его предложением, спросил, как ему понравились приготовленные Александриной бараньи котлеты. Петр Петрович в ответ усмехнулся: Полудин мог бы спросить и о чем-нибудь другом — отменные котлеты были не самым памятным событием минувшего дня. Но таков был весь Полудин: когда, например, птицы на перелете разбивались о маяк — а это, к несчастью, случается каждой осенью — он тревожился не о птицах, а о том, как раздобыть мыльный порошок для мыться маячного фонаря. Петр Петрович, конечно, похвалил котлеты и тогда По-лудин принялся снова рассказывать историю о том, как он раздобыл у чабанов кусок баранины. Из его рассказа получалось, что он уломал самых неуступчивых на свете людей, проявив при этом чудеса красноречия и хитрости.

Закончив историю о покупке баранины, Полудин тут же переключился на другую — стал рассказывать о том, как необыкновенно смело — весь в отца! — ведет себя его шестилетний сын Павлуша, совершенно не боясь мотоциклетной тряски, больших скоростей и крутых виражей. Все другие дети, утверждал Полудин, трусишки, а Павлуша — мальчик исключительный, потому что скорость для него — удовольствие. Вчера, например, на обратном пути из райцентра, влюбленно рассказывал Полудин, когда его «Хонда» вынесла их на прямой участок дороги, Павлуша потребовал прибавить газу и Полудин прибавил, да так, что зашкалило спидометр. Тут и взрослый вструхнул бы, а Павлуша только завизжал от восторга.

Лукашевский спросил, где этот участок дороги. Спросил машинально, без всякой тайной мысли, чтоб поддержать разговор, но оказалось — он поздно спохватился, — что тайная мысль все-таки была: прямой участок дороги находился возле курганов и, значит, спидометр на «Хонде» зашкалило перед тем, как Полудин увидел на курганах каменных баб.

Полудин вскинул голову и замолчал: дальше надо было рассказывать о каменных бабах, возвращаться к разговору, ради которого он, собственно, и пришел в аппаратную. Повздыхав, он пристально посмотрел в глаза Лукашевскому и, страдая, спросил, верит ли он в то, что каменные бабы на курганах были. Полудин поставил вопрос прямо и, очевидно, ждал такого же прямого ответа.

Лукашевский, чертыхнувшись, ответил, что да! верит! что каменные бабы на курганах были и Полудин их видел, но… Тут он хотел сказать, что исчезновение баб требует какого-то разумного объяснения, которым он не располагает — и это было бы честно, но не сказал, потому что в этот момент в голову ему пришла счастливая мысль о киношниках. Спасительная мысль: это киношники, предположил он, поставили на курганах баб для съемок и, наверное, не вчера, а раньше. Вчера же убрали их уже после того, как Полудин побывал там и рассказал о бабах ему, Лукашевскому, и Александрине. Вот и саклю поставили киношники, которая до сих пор торчит в южной долине, и Главный Грот не раз избирали местом для съемок.

Полудин размяк и, улыбаясь, уронил на грудь свою измученную голову: то, что сказал Лукашевский, все объясняло и все ставило на свои места.

Утром, едва рассвело, Петр Петрович взял бинокль и поднялся на башню маяка. Восточный край неба был светел и высок. Зеленовато-голубое сияние, достойное лучших, божественных широт, теснило к зениту мутную синь, обещая если не последний денек бабьего лета, то один из последних, потому что осень и без того была уже слишком щедра. Ах, черт возьми, как он любил встречать эти утренние часы в море, на палубе, где-нибудь в Адриатике или в южной Атлантике. Как он наслаждался ими, как радостно становилось тогда у него на душе, какой приятной и надежной казалась тогда жизнь, а Земля — самой лучшей и благословенной планетой. И зачем он здесь, в этой глуши, на неподвижной каменной башне, небритый, усталый, старый и одинокий?..

Лукашевский поднес бинокль к глазам и еще толком не разглядев, что там чернеет на дальних курганах, задохнулся и уронил бинокль на грудь. Какие там, киношники, какая там техника?! — каменные бабы, целых три, торчали на вершинах курганов, как злая насмешка над ангельской чистотой расцветающей зари. Теперь он, видел их и так, без бинокля, потому что темная пустыня словно сжалась под натиском рассвета, приподняла и приблизила горизонт, отороченный курганами. Он протер кулаками глаза и снова поднес к ним бинокль. Да, все так и было: слепые каменные бабы стояли на курганах в ожидании восхода солнца, бездушные творения бездушных времен, кургузые и низколобные истуканы. Они вернулись.

Снизу, со двора, Лукашевского окликнул Полудин. Спросил, что он там видит. Лукашевский предложил ему подняться на башню и посмотреть самому.

Едва Полудин навел бинокль на курганы, как у него совсем по-детски задрожал подбородок. Лукашевский хотел отнять у него бинокль, но Полудин, оттолкнув его плечом, почти вдавил окуляры в глаза. На скулах проступила злая желтизна. «Так что? — спросил он. — Опять киношники?»

«Опять киношники», — ответил Лукашевский.

К курганам они поехали втроем на машине Лукашевского. Александрина старалась развеселить угрюмых мужчин, но ни Полудин, ни Петр Петрович на ее «подначки» не отвечали. В конце концов Александрина отказалась от своих тщетных усилий и тоже замолчала.

Две бабы стояли на курганах справа от дороги, одна — слева. Все было точно так, как рассказывал вчера Полудин: не было никаких следов того, что кто-то недавно установил этих истуканов. Они словно выросли из земли, не потревожив ни травинки вокруг. Выросли за одну ночь, исчезнув накануне.

Полудин сказал, что ему нехорошо и на третий курган не поднялся, остался возле машины. Когда Александрина и Лукашевский вернулись к нему, он сидел на обочине дороги и курил. Александрина и Петр Петрович присели рядом с ним. Несколько ми