Ленин жЫв

Питерский Ярослав Михайлович

Все давно знают – Ленин мёртв и лежит в мавзолее на Красной Площади. Но так ли это? Может быть, это самая большая тайна XX века и, может, даже XXI веков? Умер ли Ленин?! Ведь не зря многие годы в СССР твердили как заклинание: «Ленин жив, Ленин будет жить!» Что это? Может, это девиз к открытию тайны?

Главный герой романа «Ленин жЫв!» фотограф Кирилл Лучинский попадает в недалекое будущее. Виной всему странный бальзам, который заставил его заснуть. В недалеком будущем Кирилла ждёт самое страшное испытание, как уверяют его врачи, – его организм не стареет. Он первый бессмертный человек! И тут, в будущем, это главная национальная идея государства – добиться вечной жизни! Ведь правитель России бессменно управляет страной уже 80 лет! В этом самом будущем Кирилл узнает, что опыты над бессмертием в секретных «кремлевских клиниках» велись уже давно, и главным успешным объектом исследования стал не кто иной, а Владимир Ильич Ленин, который жив! И с которым и встречается в одной из секретных больниц главный герой. И только после этого Кириллу открывается и страшная побочная правда бессмертия, от которой, как оказывается, «жить не хочется!». Бессмертие стало наказанием. Но каким и почему?

 

Слово автора

Уважаемый читатель!

Роман «Ленин жыв!» – вовсе не политическая агитка перед очередным фарсом, который у нас в стране некоторые называют честными выборами. Это вовсе не чёрный пиар ни против коммунистов, ни против демократов. Это просто мои размышления о том, как и почему наша страна может закончить своё существование в ближайшем будущем.

Уважаемый читатель!

Моему поколению (моим родителям) долгое время твердили: «Ленин жил! Ленин жив! Ленин будет жить!» Властители СССР на протяжении всего его 70-тилетнего существования словно не понимали, что они, уверяя народ в вечности простого, пусть и гениального человека (что очень спорно!) с красивой русской фамилией Ульянов, могут лишить целую нацию нормального восприятия реалий жизни.

К сожалению, так оно и получилось. И сейчас у некоторых моих соотечественников в голове жив не только Ленин, но иногда и Сталин, и Гитлер, и прочие исторические персонажи, которые ничего хорошего ни разуму человека, ни всему человечеству не принесли!

Уважаемый читатель!

А что если Ленин и вправду жив?!! И это просто страшный и бессмысленный эксперимент (который продолжается и до сих пор) с попыткой человека сделать себя бессмертным?!

Думаю, нам всем нужно быть немного осторожней с вечностью, ведь вечность может быть и страшным наказанием.

С уважением,

Ярослав Питерский

 

Эпиграф

Страх смерти основан на ужасе перед конечными процессами, в момент самой смерти. Ужасе неведомого и неопределенного. Сомнений по поводу бессмертия. Горя, при оставлении любимых и из-за того, что тебя оставляют…
(по Алиса А. Бейли)

Возможно, он уже умер… но быть уверенным в этом не позволяет последняя надежда, да и кто может сказать, что там, за чертой, называемой границей жизни и смерти. Что значит этот рубеж?! Так или иначе, но ему показалось, что ОН первый, кто попал в середину этой границы, словно на контрольно-следовую полосу, причём идёт он по ней и вдоль неё, не пересекая… ОН, тот Колумб в измерениях человеческого сознания, ступающий наугад по мягким облакам границы жизни и смерти… это была страна… сказочная страна… сознания.

«И верили они, что построят рай на земле… И строили они этот рай… Но в раю жить никто не хотел, так как были все ещё живы… Но чем рай отличается от ада – они не знали…»

 

I

Конец двадцатого века. Июнь.

ГАЗЕТНЫЙ фотограф Кирилл Лучинский открыл окно.

В этот день стояла жуткая жара. Город как всегда страдал от обилия тополиного пуха, который скапливался в огромные кучи, больше похожие на сугробы. Дети во дворе баловались со спичками. Белые массы вспыхивали, как порох, извращая действительность псевдоснега. По двору пронёсся вой пожарной машины. Он был похож на завывание мартовского кота.

Месяц назад от Лучинского ушла жена, предпочтя его водителю из местного РОВД. Но Кирилл по этому поводу особо не переживал. У него было три любовницы, поэтому сразу после ухода супруги одну из них, незамужнюю Свету, он поселил в своей квартире. Хотя, если честно, жить Кирилл хотел с Катей, но та была замужем за актёром городского драмтеатра, который вечно был на гастролях. Причём, по иронии судьбы, играл он роли обманутых мужей и неудачных любовников. Но разводиться со своим лицедеем Катерина не хотела.

Лучинский сидел на подоконнике и вглядывался в облезлую от времени раму своего окна. Сегодня у него поднялась температура, поэтому настроение было скверное. Болеть в такую жару было просто мучением. На работу Кирилл не пошёл, позвонив главному редактору и объяснив ситуацию. Тот его отпустил на пару дней.

Спрыгнув с подоконника и плюхнувшись на диван, который скрипнул одной из разбитых пружин, Кирилл дистанционкой включил телевизор. По одному из каналов показывали боевик. Через некоторое время фильм прервали рекламой, Кирилл уже хотел было переключить на другую программу, как вдруг увидел промо-ролик нового «супер целительного» бальзама из Тибета. С экрана мягкий воркующий женский голос утверждал, что этим снадобьем можно вылечить грипп за час.

Лучинский, конечно, не верил рекламе, ведь он сам был хоть и не журналистом, но работал фотографом в газете и все тонкости закулисья журналистского ремесла он знал, но в этот момент его как будто заворожили. Першащее горло и температура толкнули Кирилла на несвойственный ему поступок. Он вскочил с дивана и, подбежав к письменному столу, записал номер телефона и адрес фирмы. Название рекламируемого бальзама было каким-то странным. Созвучие слов:

«Потусторонний Интерим [1]«Interim» – между тем, Временное решение, или соглашение (лат.).
»

не вызывало у Лучинского никакого доверия. Но тем не менее не понимая почему, он заинтересовался навязчиво предлагаемой продукцией.

В рекламных характеристиках «чудо-бальзама» говорилось, что он лечит любые болезни, ну а такое, как грипп, для чудо-средства – просто пустяк. Причём к «волшебной» продукции предлагается гарантийная марка, которая позволит покупателю в случае рецидива болезни в течение полугода получить назад потраченные деньги и даже при предоставлении больничного листа – «среднюю зарплату за период вашей нетрудоспособности».

Одним словом, чудеса да и только!

Душная июньская ночь прошла беспокойно и никак не хотела заканчиваться. Лучинский не смог даже задремать. К вечеру опять поднялась температура, которую Кирилл так и не сбил.

Он выпил целую горсть различных таблеток, но они никакого должного результата не дали. В горле словно кто-то приклеил наждачную бумагу, мучил кашель, а соплями Кирилл измазал огромную тряпку, специально оторванную от старой простыни, потому как все носовые платки были уже использованы.

Так скверно Лучинскому не было уже последние лет пятнадцать из его тридцати пяти. В общем, под утро Кирилл твёрдо для себя решил проверить свойства рекламируемого по телевизору «чудо-бальзама» на своём организме.

На улице, хотя было ещё рано, уже опять стояла жара. Было явно под тридцать градусов. В воздухе полный штиль, ветер словно забыл, что освежать душный бетонный город – это его обязанность. Проклятый тополиный пух чувствовал себя королём в таких условиях, как будто издеваясь, он атаковал ноздри горожан, заставляя чихать и морщиться. Прохожие, как варёные, плелись по душным улицам. Причём практически все мечтали о дожде, который смог бы расправиться с белой тополиной напастью и освежить город.

Дом, где, судя по адресу, располагалась фирма, торгующая «чудо-бальзамом», находился недалеко от дома Лучинского. Но всё же Кирилл пешком решил не идти, а доехать на автобусе. На остановке народу было немного. Потенциальные пассажиры прятались в тени деревьев. К счастью, ждать маршрутку долго не пришлось. Буквально через несколько минут, урча и постреливая, подъехал старенький ПАЗик.

Запрыгнув в салон, Кирилл сел на свободное сиденье. Дышать совсем невозможно, пот катился градом, и, хотя открыты все форточки, свежего воздуха к замаринованным пассажирам практически не поступало. Лучинский понял, что если сейчас не получит порцию нормального, пригодного для дыхания кислорода, то упадёт в обморок. В глазах совсем потемнело, дыхание спёрло. Не доехав одной остановки до адреса, где располагалась фирма, торгующая бальзамом, Кирилл выскочил из автобуса в надежде прогуляться немного пешком и избавиться от спазм удушья.

Недалеко от остановки, в тени деревьев, располагался небольшой скверик с несколькими скамейками. На одну из них и присел Лучинский, с опаской оглянувшись на «сугроб» тополиного пуха. Тот, словно живое существо, колыхался от малейшего дуновения ветерка.

«Только бы не размело, тогда ещё и чихать начну… Господи!» – подумал Лучинский.

Через несколько минут ему вдруг стало немного получше. Протерев в сто первый раз потный лоб, Кирилл хотел было встать и пойти, но в это время возле него на скамейку плюхнулась непонятно откуда взявшаяся старуха. Бабка на вид тянула лет на сто, причём старица, несмотря на жару, была одета во всё чёрное. Она буравила Лучинского глубоко впавшими карими глазами. Кирилл от неожиданности вздрогнул и непроизвольно отвёл взгляд от сухого морщинистого лица. Ему стало немного не по себе.

«Что это ещё за булгаковские персонажи?» – подумал Кирилл.

Неожиданно старуха заговорила. Её голос звучал приятно и низко:

– Что, плохо грипп подхватить в начале лета? Вообще-то ты ошибаешься! У тебя не грипп. У тебя болезнь времени. Её название Бенталь!. Но ты правильно всё понял. И правильно всё хочешь сделать!

Кирилл даже не поверил, что старуха это говорит ему, поэтому нерешительно переспросил:

– Простите, это Вы мне?

– Тебе, кому ж ещё?! Или здесь кто-то другой есть?

– Хм… нет, но… – Лучинский находился в полном недоумении.

Откуда старуха могла знать про его грипп?

Но та, не обращая внимания на смущение журналиста, продолжала:

– Ты ведь собрался покупать лекарство? Бальзам «Потусторонний Интрерим», так ведь?!

– Да, а откуда?! Господи, чушь какая-то! «Мастер и Маргарита» в новом издании прямо!

Но старуха не обращала внимания на его ропот:

– Нет, всё нормально, правильно ты это задумал, он тебе поможет, только он и поможет с твоей-то болезнью… Бенталь – дело не шуточное! Только вот не пей сразу большую дозу, не пей. Вот тебе к бальзаму листья Сакуры. Это особая Сакура, особая! Добавишь её в бальзам, получишь желаемый результат, – с этими словами старуха протянула Кириллу синий пакетик.

Лучинский, как под гипнозом, взял его, при этом успев заметить большую толстую массивную клюку. Посох стоял возле старухи. Кирилл вновь взглянул в лицо незнакомки и вдруг ужаснулся: глаза были у неё теперь голубого цвета. Старуха ехидно улыбалась. Лучинский посмотрел на пакетик, данный ему, спросил:

– Простите, а откуда Вы вообще знаете, что у меня боли… – но Кирилл не договорил вопрос.

Возле него уже никого не было.

«Чушь… Бред… Вот прижало! Фу ты!» – Лучинский обрадовался, что это всё померещилось, как неожиданно к нему вернулась реальность.

В руках он держал синенький пакетик.

 

II

ОФИС фирмы, торгующей «Потусторонним Интеримом», находился на первом этаже жилого дома. Точнее это была обычная квартира, наверняка снятая в аренду и переделанная под торговое заведение. Фирма, продающая загадочный лечебный бальзам, называлась пафосно – «Крыша мира».

«Как бы у меня самого крышу не сорвало», – подумал Лучинский, заходя в офис.

Там его встретила пышногрудая блондинка, облачённая в белый халат. Вообще-то девица в таком одеянии была больше похожа не на медсестру, а на порнозвезду из фильма про развратную больницу. Она, как понял Кирилл, являлась и продавцом, и консультантом в одном лице. В помещении посредине стоял прилавок, обклеенный белым пластиком. Возле стены несколько сервантов, за стеклами которых Лучинский рассмотрел бутыльки и баночки с различными мазями и микстурами.

– Я насчёт бальзама… – робко произнес Лучинский.

Секс-красотка улыбнулась толстым слоем ярко-красной помады и, показав жемчужные зубки, приветливо спросила:

– А какой суммой Вы располагаете?

Кирилл смутился. Он терялся всегда, когда спрашивали его о деньгах, а вернее о имеющейся у него наличности.

– Да у меня всего рублей семьдесят…

– Прекрасно! Этого хватит! – красотка вновь улыбнулась, давая понять, что деньги надо передать именно ей.

Лучинский, пошарив в карманах, сунул насколько купюр. Блондинка, не глядя, бросила их в выдвижной ящик кассы и протянула бутылёк.

– Вам нужно пройти в соседнюю комнату оформить гарантию, – промурлыкала девица.

Зайдя в соседнее помещение, Кирилл увидел перед собой письменный стол, заваленный бумагами, за которым сидел, подставив лицо огромному вентилятору, маленький щупленький мужичонка с раскосыми глазками и жёлтой кожей. Увидев Лучинского, тот вздрогнул и, изобразив на азиатском лице подобие лучезарной улыбки, кинулся навстречу Кириллу с явно фальшивым гостеприимством.

– О-о-о! Дорогой друг! – оголяя жёлтые, как и его лицо, зубы, пропищал хозяин кабинета.

Схватив Кирилла за руку, он начал её трясти, словно пытаясь вправить суставы пальцев.

Кирилл невольно напрягся.

– Я рад приветствовать Вас, – не обращая внимания на смущение Лучинского, бормотал азиат. – Вы первый наш клиент в этом славном городе… Э-э-э… Я президент фирмы… э-э-э… Пак… господин Пак… Так зовут меня. Мы уже ведём торговую деятельность в вашей стране… э-э-э… уже пять лет… пять! Пока… э-э-э… никаких претензий! Мы эксклюзивные поставщики этого великолепного бальзама! О… «Потусторонний Интерим»… о-о-о… это отличное средство от болезней! Если Вы пожелаете… пожалуйста… я предоставлю Вам международный сертификат! Мы распространяем наш бальзам в таких странах… как Соединенные Штаты… Канада… Бельгия… Египет! И вот, Россия! О-о-о!!! Я рад! Мы рады Вам услужить! – быстро болтал мужичок.

Он своим речитативом не давал вставить Лучинскому ни единого слова. Кирилл поморщился. Голова загудела с новой силой.

– О-о-о, я вижу Вам плохо! Давайте я не буду Вас задерживать. Оформлю сейчас мигом все документы!

– Да, если можно, пожалуйста, – тихо ответил Кирилл.

Господин Пак, сощурив и без того узкие глазки, кивнул и метнулся к столу.

– От чего будем писать гарантию? – спросил он, роясь в бланках.

– От гриппа, от сильного гриппа.

– Ну, от гриппа, так от гриппа… э-э-э… – маленькая жёлтая ручка заводила по бумаге, вырисовывая каракули. – Я, честно говоря, думал… о-о-о… э-э-э… может, от чего более серьёзного…

Азиат бормотал, не глядя на Лучинского. Кирилл устало улыбнулся и спросил:

– А от чего, от чего серьёзного можете?

– Ну, допустим… э-э-э… от цирроза печени. Или от рака, например.

– Чего? Ваш бальзам способен лечить раковые заболевания? – не поверил своим ушам Кирилл.

– Конечно…

– Вы хотите сказать… что проблема, над которой бьются медики всех стран, решена вашей фирмой? – переспросил Лучинский со скепсисом в голосе.

Мистер Пак неожиданно бросил писать и как-то зло посмотрел на Лучинского:

– Вы этому не верите? Считаете, что всё это просто рекламная штучка?

Кирилл, немного смутился и, замявшись, ответил:

– Честно говоря, всё-таки рак. Не шибко ли?

– Да Вы что?!!! Вы что же, считаете, что мы шарлатаны?!

– Да нет, нет. Я бы не пришёл, – оправдывался Кирилл.

«Чёрт меня дёрнул ляпнуть про рак», – зло подумал он.

– Нет, я вижу, Вы неискренни в своих словах! – взвизгнул Пак.

Причём фраза прозвучала как-то по-библейски.

– Да нет, нет! Я не хотел Вас обидеть, поверьте!

– Нет уж! Сейчас я Вам докажу, что всё истинная правда! Правда! – не унимался азиат. – Я Вам покажу сейчас настоящий документ тибетских лекарей! Ему две тысячи лет!

«Но это уже слишком!» – подумал Кирилл, но промолчал.

А Пак тем временем, бросив писать, подскочил к стене, в которой, как оказалось, был вмонтирован еле заметный сейф. Достав ключ, Пак изъял из него какой-то свёрток. Бережно, словно младенца, он протянул его Кириллу.

– Смотрите, смотрите! Этому документу два тысячелетия!!!

Кирилл развернул толстый жёлто-серый пергамент и обомлел. Судя по ощущению пальцев, это была какая-то необычная мягкая кожа с весьма характерным приторно-горьким запахом. По виду вещь действительно была древней. Мелким, непонятным шрифтом были написаны какие-то слова, которые, естественно, Кирилл разобрать не смог, но какое-то непонятное чувство бодрости исходило от этого предмета. Лучинский просто не мог оторвать от пергамента взгляд.

– Вот видите! Теперь верите? – пафосно спросил Пак.

– Теперь верю, а что, что здесь написано? – робко спросил Кирилл.

– Я Вам дам перевод на русский! Только прочитаете его тут! – заверил Пак.

«Чёрт! Надо об этом фоторепортаж снять! Прямо на передовицу! Если бы ведущему корреспонденту об этом рассказать, так вообще минисенсация городского масштаба получилась бы! А это премиальные или даже отпуск!» – подумал Кирилл.

Азиат между тем отобрал у Кирилла пергамент и быстро положил обратно его в сейф. Лучинский почувствовал, что на кончике пальцев осталась пыльца, словно от крыльев бабочки.

– Я понимаю Вас. Но теперь и Вы видите, что не все торговцы вруны! – Пак опять как ни в чём не бывало, улыбаясь, всучил Лучинскому другую бумагу. – Это перевод. Читайте! Но выносить нельзя! Такая заповедь у нас в фирме!

Лучинский вздохнул, кивнул головой, взглянул на листок и начал читать:

«Подумайте о доктрине отделения!

Она включает в себя все жизненные процессы и сообщает вечно прекрасную тайну смерти, которая и есть жизнь!

Трактат о семи лучах.

Силы смерти повсюду распространились сегодня, но это смерть свободы!

Смерть свободной речи! Смерть свободного человеческого действия!

Смерть правды и высших духовных ценностей! Они являются жизненно важными факторами человечества!

Смертью физической формы можно по сравнению с жизнью сегодня пренебречь!

Этот фактор легко исправить сегодня благодаря процессу возрождения и справедливости! Предоставление новой благоприятной возможности!

Разрушение формы в битве имеет мало значения для тех, кто знает, что перевоплощение – это базовый закон природы и что смерти нет!!!»

Странный текст, как заклинание, невольно пробивался в сознание Лучинского. Кирилл вдруг ощутил, что уже когда-то это слышал. Но тут же это чувство прошло. Лучинский с удивлением оторвал глаза от бумаги.

На него внимательно смотрел Пак. Он протянул бланк с гарантией. Азиат вновь натянуто улыбнулся, выставив вперёд жёлтые и кривые зубы, и спросил:

– Ну что? Понравилось?

– В общем да, необычно, – Кирилл хотел перечитать текст, но Пак вырвал его и всучил гарантийный талон.

– Нее, я говорил один раз, всё, таковы правила, держите Вашу гарантию.

– А можно переписать текст? – робко спросил Кирилл.

– Нет! Вы видно плохо читали его! Нет! Там же всё написано было! – Пак сказал это с небольшим раздражением.

– Но ведь я Вам слово даю. Об этом никто не узнает! – попытался уговорить его Кирилл.

– Да Вы что? Не понимаете? Не понимаете? Я же Вам сказал! Нельзя! Держите гарантийный талон! Надеюсь, он Вам не понадобится! – ещё более резко сказал Пак.

Лицо его вдруг опять изменилось и стало злым.

– А я, может, хочу как законный потребитель прочитать! Вы не имеете права мне отказать! – попытался настоять на своём Лучинский.

Злобный взгляд, словно лазером, резанул лицо Кирилла:

– В нашем договоре этого нет, нет этой услуги, если что-то не устраивает, давайте бальзам назад и до свиданья! – совсем зло ответил Пак.

«Вот сволочь! Скотина! А такой бы фоторепортаж получился!» – подумал Лучинский, а вслух сказал:

– Нет, нет, я пошутил.

Пак вновь мгновенно изменился. Лягушечья улыбка расползлась по жёлтой коже.

– Ах уж эти русские шутники! Подписывайте талон.

Кирилл подписал листочек. Пак, кивнув, ехидно засмеялся:

– Ну всё! Поздравляю! У Вас всё получится! До свидания! – и показал Кириллу на выход.

«Вот козёл! Как отшить умеет! Профессионал! Ничего не скажешь!» – подумал Кирилл и направился к двери.

Уже на ходу он услышал, как Пак тихо сказал:

– Кстати, фотографии всё равно бы не получились…

Кирилл даже обомлел. Он остановился, как вкопанный.

– Что Вы сказали?!

– Да так, ничего, до свиданья, хи-хи, – и Пак вновь улыбнулся.

– Вы вроде сейчас про фотографии что-то сказали?!

– Нет! Что Вы! Это Вам послышалось! Главное, не принимайте сразу большой дозы: это опасно! Но не для здоровья, а для Вашего сознания!

Кирилл ничего не ответил и вышел из кабинета. «Сексбомба» в халате вновь дежурно ему улыбнулась кровавой кляксой вульгарной помады. Лучинский хмыкнул и покинул офис «Крыши мира».

Домой он шёл лёгкой походкой, причём пешком. Горло хоть и побаливало, но уже не так сильно. Сопли, превратившись в подобие эпоксидной смолы, забетонировали нос. Поэтому дышать приходилось ртом, но Кирилла это не беспокоило. Настроение у него почему-то улучшилось, и в теле добавилось энергии.

«Что за ерунда! Может, правда, чудеса ещё встречаются!» – думал Лучинский.

Незаметно для себя он добрался до дома. Внизу на первом этаже находился универсам, и Кирилл зашёл туда купить минералки. Приобретя большую бутылку газводы, он купил и маленькую, двухсотпятидесятиграммовую, коньяка «Белый аист» Так, на всякий случай. Через несколько минут он открывал свою квартиру. Где-то в подвале громко мяукнул кот.

«Вот те раз… кошки завелись», – подумал Кирилл, захлопнув входную дверь.

Зайдя в квартиру, Лучинскому вдруг захотелось немедленно принять ванну. Тело словно требовало живительной влаги.

«Вот зараза, нельзя ведь!» – подумал Кирилл, открывая водопроводные краны.

Через несколько минут он всё же плавал в прохладной воде и, словно франт, курил сигарету. Но после водной процедуры самочувствие вновь резко ухудшилось. Заболела голова, и опять заломило в висках. Кирилл поморщился и улёгся на диван в трусах. Шевелиться не хотелось. Нащупав на полу пульт от телевизора, он щёлкнул кнопкой. По комнате разнеслись звуки какого-то очередного дурацкого диалога из бесконечного латиноамериканского сериала.

Кирилл уже почти уснул, как его заставил вздрогнуть звонок телефона. Противная электронная трель настойчиво прокатилась по комнате.

«Кто ещё? Кому я нужен? Только бы не Катька!» – подумал Лучинский.

Он снял трубку. На том конце провода оказалась не Катя. Это была его бывшая жена Вика, которая выдала длинную нудную очередь в эфир телефонный сети.

– Алло! Кирилл, это я. Ты всё ещё на меня злишься? Зря, сам виноват! Сам! Больше никто! Не надо было так себя вести! – Вика взялась читать очередную нудную мораль о правилах супружеского поведения.

Кириллу надоело уже при втором предложении, поэтому он просто положил трубку на пол и пошёл в кухню.

«Пусть потрепется сама с собой, пусть, язык-то у нее – хоть солому коси!» – подумал он.

На столе одиноко стоял пузырёк с бальзамом.

«Вот тебе раз, о нём-то и забыл! Надо заглотить! Может, отпустит?!» – размышлял Лучинский.

Достав из буфета стакан, Кирилл вылил содержимое бальзама в него. Густоватая, коричневая жидкость равномерно растеклась. Лучинский хотел было уже выпить всё залпом, как вдруг вспомнил о старухе в скверике.

«Ёлки-палки… Ведь пакетик ещё какой-то есть…»

Пройдя со стаканом в комнату мимо сиротливо лежащей на полу телефонной трубки, из которой всё пищал голосок бывшей благоверной, Кирилл достал из брюк синенький кулёк. Разорвав его, он понюхал содержимое, но определить запах не удалось. Нос был заблокирован соплями.

«А, была не была!» – подумал Кирилл и высыпал порошок в стакан с бальзамом.

Там всё зашипело и вспенилось. Пошла какая-то химическая реакция. Кирилл решил, что надо подождать, и поставил стакан на пол рядом с трубкой.

«Шипит так же, как та гадюка…» – весело подумал он и взял трубку.

– Алло, Кирилл, ты меня слушаешь? Алло!

– Да, да, слушаю…

– Так что? Я приеду и заберу оставшиеся вещи?! Хорошо?!

– Слушай, Вика! Пошла ты на… со своими вещами, водителем, своей мамашей! Приезжай и забирай манатки! И чтоб духу твоего больше не было! Не звони мне больше! Уйди из моей жизни раз и навсегда! – тихо, но уверенно сказал Лучинский.

На том конце провода, видимо, обомлели. Наступила тишина. Несколько секунд понадобилось Виктории, чтобы переварить данную информацию. Но всё же она пришла в себя и вновь закаркала средними частотами телефонного динамика:

– Алло, зачем ты так? Ладно, я ведь хотела друзьями расстаться! Но раз ты не хочешь, хорошо, я завтра приду! Будь дома! Пи… пи… пи… – так же неожиданно оборвался голос, как и раздался этот звонок.

Кирилл тяжело вздохнул и положил трубку в гнездо телефона. Стакан с бальзамом успокоился и перестал издавать шипы и писки.

«Заварилась смесь…» – Кирилл задумчиво взял стеклянную ёмкость, взболтнув, выпил.

Первые мгновения он ничего не почувствовал. Жидкость была практически безвкусной. Кирилл улыбнулся и лёг на диван.

«Сволочь! Кореец обманул всё-таки! Последние деньги, вот дурак!» – думал он.

Но уже через секунду в голове слегка закружилось. Приятная истома начала исходить откуда-то изнутри тела. Глаза непроизвольно начали слипаться. Кирилл ощутил неведомые ему чувства какой-то уверенной слабости и спокойствия. Всё очень походило на опьянение от гашиша, который не раз Лучинскому приходилось курить во время прохождения срочной службы в Средней Азии.

Вдруг, словно из тумана облаков, всплыл образ старухи, давшей ему пакетик с порошком. Но бабка не выглядела злой, скорее была больше похожа на престарелую учительницу.

Глаза её ехидно смотрели на Кирилла…

– Немного. Я же говорила немного. Сакура, большая доза опасна, – шептала старая ведьма.

Вслед за бабкой появился кореец.

Пак засмеялся и почему-то подмигнул Кириллу:

– Немного бальзама, немного, а ты?!

Голубые облака и совершенно розовое небо… Причём земли не видно, просто полёт. Полёт разума. Отсутствие опоры. Тело словно висело в невесомости; постепенно пространство, окружающее сознание, стало темнеть. На чёрном фоне проступили звёзды. Яркие огни их лучей сливались в продольные линии. Появился посох, просто посох той самой старухи с лавки из сквера. Но ручка в виде головы дракона вдруг зашевелилась и начала изгибаться.

Бенталь, передвижение по времени…

«Ты избранный, избранный…» – звучал голос.

Эхо звучания плавно переходило в тихую музыку…

«Где, где моё тело?» – было последнее, что успел подумать Кирилл Лучинский.

После этого он отключился.

 

III

Когда-то… совсем в недалёком… будущем. Россия. Июнь.

ЗАВЕДУЮЩИЙ Государственным диагностическим центром имени Константина Топорыжкина Михаил Альфредович Щупп был расстроен. Внутренний дискомфорт и какое-то гнетущее состояние не покидало тело шестидесятилетнего мужчины. Низенький и нескладный Щупп, как и множество мужчин его возраста, имел солидную лысину посредине седого волосяного покрова, занимающую три четверти черепа. Толстый, слегка курносый нос в виде картошки постоянно вздрагивал, когда Михаил Альфредович говорил слова, в которых было много согласных.

Хотя карьера и жизненный уклад Щуппа были довольно приличными, Михаил Альфредович почему-то постоянно был чем-то недоволен в жизни. Но, возможно, главному врачу такого солидного госучреждения, как диагностический центр, и положено было быть вечно недовольным. Первое время после получения этой высокой должности Щупп ощущал себя довольно важной персоной, но постепенно это прошло, а в призме серых, стандартных, похожих один на другой будней Щупп начинал понимать, что всё-таки не так прожил жизнь, как ему бы хотелось.

Но показывать своё недовольство жизнью Щуппу по определению было нельзя. В его центре лечились и обследовались весьма солидные и влиятельные люди государства и города. Все они требовали большого внимания и холопской заботы в виде лакейского услужения, лести и изречения дурацких комплементов в их адрес.

Михаил Альфредович довольно успешно справлялся с этой ролью. Но вместе с этим он понимал, что всё меньше остаётся врачом (кем был по призванию и диплому), а всё больше становится обыкновенным медицинским администратором, обычным ржавым шурупчиком в прогнившей системе государственного бюрократизма.

Но плыть против течения Щупп не хотел. Его даже устраивало многое в жизни. Например, спецпайки, особые премиальные, дополнительные карточки для посещения особых партийных магазинов и маленькие, но частые подношения пациентов в виде дефицитных товаров (рубашек, брюк, конфет, коньяка) на работе.

Хотя, конечно, принимать такие дары было опасно, в любой момент могли появиться бравые ребята из Комитета партийного и Госконтроля и, составив акт, списать карьеру, а возможно, и свободу Щуппа на свалку истории. Щупп вообще не любил власть. Он презирал её, как непонятное коварное животное, и тем более ненавидел политику. Причём, оставаясь «партийным», Михаил Альфредович старался не вмешиваться ни в какие общественные дела и процессы.

Но в последнее время у Щуппа появилась и ещё одна проблема. «Спецпациент» в секретной палате закрытого корпуса государственной безопасности медицинского центра. Этот человек незримо тяготил жизнь Щуппа.

 

IV

СТОЯЛА противная июньская жара …NNN года. Юбилейный год восьмого десятка правления мудрого и дальновидного Верховного Правителя Народной Федеративной Республики товарища Лучезарного был отмечен огромным обилием тополиного пуха, передовых трудовых побед тружеников полей и заводов, очередной реформой партии и Госплана, а также праздничными декадами дополнительных распродаж дефицитных товаров. Народ республики был уверен, что уж этот год станет переломным в затянувшемся кризисе продовольственной нехватки.

Михаил Альфредович сидел в своём рабочем кабинете и разбирал новые поступившие истории болезней спецпациентов. Старенький скрипучий вентилятор, надрываясь, старался хоть как-то освежить душное пространство помещения. Его лопасти судорожно вздымали хиленькую волну душного воздуха, которая трепетала шторы щупповского кабинета.

За ночь в центр имени Топорыжкина поступили два партийных чиновника, курирующих общественный транспорт в Народной Республике. Щупп сразу понял, что очередная проверка народного контроля работает в этом министерстве, поэтому партийные бонзы и легли в его центр, чтобы переждать, пока ревизоры закончат проверять их ведомство.

Листая истории болезней, Щупп чётко понимал, что два этих здоровенных партийных «быка» решили устроить себе небольшой отпуск в виде приёма дефицитных витаминов и мимолётных романов с медперсоналом медицинского центра.

Шерстить же их подведомственную организацию общественного транспорта было за что. Щупп, как говорится, знал это на личном опыте. Михаил Альфредович не имел личного автомобиля (это вообще было роскошью в республике). Так же, как основная масса населения, Щупп ездил на работу на обычных городских автобусах.

Буквально сегодня главврач стал свидетелем противной сцены, разыгравшейся в маршрутном «скотовозе» (так называл Щупп городской транспорт). Доисторическая ржавая развалина, именуемая когда-то ЛИАЗом (что это было за название, никто уже точно и не знал), сделанная ещё в прошлом веке, скрипя и урча, везла сотню горожан по местам их «трудовых побед». Народу в салоне было много. На задней площадке пассажиры буквально висели друг на друге, методично попрыгивая на дорожных колдобинах.

Ездить в таких автобусах было в принципе просто опасно, но так как альтернативы попасть на рабочее место не было, приходилось терпеть эти кошмарные неудобства. На очередном ухабе грузная и объёмистая пассажирка весом в центнер неожиданно, скрипя, рухнула в образовавшуюся в полу задней площадки дырку. Ржавый гнилой металл не выдержал её веса. Но, к счастью, женщина провалилась только по пояс. Её ноги оказались на асфальте, а толстое тело продолжало оставаться в салоне автобуса.

Провалившаяся мадам дико заорала и схватилась руками за выступы в полу. Две здоровенные сумки с продуктами повалились в ноги к остальным пассажирам. Тётка, боясь, что её всю затянет под автобус, с кошмаром наблюдала, как человеческие ноги, обступившие голову, топчут багаж. Причём вторая её, нижняя, часть тела усердно работала. Ей приходилась со спринтерской быстротой бежать по дороге, чтобы сохранять равновесие. Спасало то, что автобус ехал медленно, от силы километров пятнадцать в час (быстрей он ехать просто не мог).

Неожиданно в салоне стали разгораться страсти. Но переживания пассажиров не были связаны со спасением провалившейся соседки. Двое молодых парней заключили пари на пару десяток. Один громко утверждал, что толстая тётка не добежит до следующей остановки, второй ему оппонировал, причём предлагая окружающим даже сделать ставки на то, что тётка домчится.

Игровой азарт даже заразил некоторых пассажиров, и они поддались на провокацию наглецов. Кто-то сунул деньги. Наблюдая за этой кошмарной сценой, Щупп пришёл в ужас.

«Господи, до чего мы докатились. И эта новая эпоха любви и справедливости?! Какой цинизм!» – подумал главврач.

А тем временем дыхание у провалившейся, но упорно бегущей тётки участилось до критического уровня, лицо её покраснело, глаза совсем закатились, изо рта вот-вот должна была хлынуть пена. Но, на её счастье, очередная остановка была близко. И тут произошло кошмарное. Один из спорщиков начал орать, чтобы водитель не останавливался и ехал дальше без остановки, пообещав шоферу 10 % от суммы сделки. Причём основная масса народа в салоне поддержала наглеца, оставшаяся часть пассажиров с ухмылками равнодушно взирали за разыгравшейся трагедией.

Михаил Альфредович стерпеть такого не смог, тем более что остановка, которую уже хотел было проехать водитель, была его. Щупп резко наклонился над несчастной толстой бабой и помог ей влезть внутрь автобуса. В душном салоне пронёсся возглас разочарования. А парочка спорщиков кинула на Михаила Альфредовича угрожающие взгляды, опалив его при этом резким алкогольным перегаром.

Автобус остановился, и Щупп с трудом выбрался на улицу. Боковым зрением он заметил, что хулиганы следовали за ним. Михаил Альфредович ускорил шаг. Идти предстояла через старый парк, на окраине которого и располагался медицинский центр им. Топорыжкина.

Щупп торопливо перебирал своими короткими ножками, затылком чувствуя два злобных взгляда преследователей. До медцентра оставались уже считанные метры, когда из кустов неожиданно выпорхнули две тени. Михаил Альфредович в растерянности остановился. Перед ним стояли те самые автобусные мужики, злобно сверкая мутными от пьянки глазами.

– Ну что, папашка, защитник справедливости?! Куда спешишь-то? – угрюмо молвил один из них, который был выше ростом.

Щупп в страхе попятился назад. Пожилой врач с детства боялся грубой физической силы, поэтому любая прямая угроза вводила его в панику. Второй хулиган, который был маленький и коренастый, медленно подошёл к Михаилу Альфредовичу. Щупп вновь почувствовал запах сивушного перегара.

– Ты чё, как рак, пятишься?! А?!!! – спросил он.

Стараясь внешне быть спокойным, Михаил Альфредович с трудом выдавил из себя нечто похожее на возмущение:

– Что вы от меня хотите?!

– Слушай, дядя, какого хрена ты влез? Зачем нам всё испортил?! Подумаешь, жирная баба пробежала бы ещё пару остановок! Мы бы хоть на опохмел заработали! – вновь прозвучал голос высокого.

Щупп удивлённо посмотрел на мужика и спросил:

– Молодые люди, неужели вам не жаль эту несчастную? Она ведь чья-то мать и жена, а если бы у неё сердце прихватило?

– Ты чё нам тут о сердоболии пургу метёшь?!!! – завопил коренастый. – Думаешь, она тебя за спасение добрым словом вспомнит?! Да если бы ты сам провалился, она бы первая на тебя бабки поставила! Понял! Первая! – и коренастый разразился противным хриплым смехом.

– В общем так, коль ты справедливый, давай, компенсируй нам убытки! – подвёл итог разговора высокий.

– Да! А то у нас шланги горят! – вторил ему коротышка.

Михаил Альфредович глубоко вздохнул, но спорить не решился и полез в брючный карман за кошельком. Достав из бумажника пару сотен, он протянул их обидчикам. Высокий медленно подошёл и, взяв деньги, сказал:

– Слушай, старик. Ты уже до седин дожил, а ума не нажил. Не лезь ты в нашем государстве в общественные разборки! Себе дороже будет! Честно говоря, я тебя в душе понимаю, но правды ты в этой жизни, по крайней мере, не увидишь, это я тебе говорю…

Хулиган говорил это с каким-то искренним сожалением. Щупп вдруг на мгновение увидел в его взгляде тоску.

«Господи, к чему идём?!» – подумал врач и, смачно плюнув на асфальт аллеи, поплёлся на работу.

 

V

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ диагностический медицинский центр имени Кости Топорыжкина представлял собой огромное серое здание высотой в двенадцать этажей. Это была довольно современная постройка на фоне остальных стандартных облезлых пятиэтажек, построенных в середине двадцатого века. Но и не только внешний вид добавлял солидности этому медицинскому предприятию. Главное – центр был секретной базой лечения и проведения экспериментов для высших должностных лиц. Для этого здесь имелся закрытый корпус с секретными палатами.

Главврач Щупп, обычно подходя к центру, любовался им. Но на этот раз после инцидента в парке Михаил Альфредович совсем скис и не смотрел на любимую больницу, причём хулиганы лишь усугубили внутреннюю тревогу врача. А главной причиной расстройств был проклятый спецпациент из секретного бокса.

Когда он появился в больнице, никто не помнил, во всяком случае, за свою шестидесятилетнюю жизнь Щупп (как ему казалось) знал его всегда.

Аура секретности над этим человеком была настолько сильна, что совсем малый круг сотрудников знал о его существовании. Лежал тайный субъект в отдельной секретной палате. Диагноз загадочного пациента был неизвестен современной медицине. С виду это был обычный летаргический сон, но при тщательном обследовании, проводимом вот уже в течение тридцати лет, это не подтверждалось. Похожими были только внешние симптомы, развитие же организма подследственного объекта шло немного по другим, неизвестным науке законам. У него не было практически никакого старения клеток и расхода энергии, хотя тело и потребляло кислород. Поразительно! Но у него вообще не рос волосяной покров: ни на голове, ни на лице. Не росли ни борода, ни усы, ни ногти. Всё говорило о том, что организм словно законсервирован кем-то и экономит свои внутренние ресурсы! Что вообще делать с этим человеком не знали даже самые светлые и выдающиеся умы медицины Народной Федеративной Республики. Секретного пациента сохраняли как-то так уже по традиции, словно мумию египетского фараона. Но это не могло продолжаться бесконечно, и все чувствовали: за загадочным пациентом скрывается государственная тайна.

Честно говоря, Щупп уже и не надеялся, что ему придётся что-то кардинально решать с секретником до пенсии самого Михаила Альфредовича.

«Пусть с этим живым покойником уж бьётся моя смена!» – рассуждал Щупп.

Спящему неизвестным науке сном мужчине было примерно тридцать пять лет отроду. Никаких особых отклонений в развитии его организма не наблюдалось. Обычное живое тело обычного человека. Спецпациенту присвоили секретный литер «098». Так его и называли доктора топорыженского центра во всех секретных отчётах, отсылаемых зачем-то в Москву. Раз в месяц у 098-мого снимали показания мозга и лёгких.

Сердце же под контролем датчиков находилось круглые сутки, а отчёты по его жизнедеятельности ложились на стол Щуппу каждое утро. Зачем это надо было делать, сам Щупп не знал, но выполнял все секретные инструкции, связанные с «098».

 

VI

ВОТ и сегодня, как всегда, после просмотра истории болезней партийных спецклиентов Щупп, нажав кнопку селектора, попросил у секретаря суточный отчёт о «098». Секретарём-советником и первым помощником у Михаила Альфредовича работала молодая девушка, двадцатипятилетняя Елизавета Палкина, красавица с шикарным бюстом, длинными ногами и голубыми глазами. Но Лиза вовсе не была кабинетной дурочкой, как большинство девиц её вида, а представляла из себя довольно образованную и эрудированную личность с серьёзными жизненными взглядами и перспективами на будущее. Именно за это её и взял к себе Щупп. Причём по существующим моральным нормам держать такую красотку запрещалось. В руководстве всегда считали, что обычно таких девочек используют для постельных утех. Но Михаил Альфредович настоял перед руководством Министерства здравоохранения, и там за особые заслуги Щуппа сделали исключение. И в действительности Михаил Альфредович взял Лизу Палкину вовсе не для своей постели. Он устроил её возле себя с дальним прицелом. Ведь обычно высокая и сексуальная красавица сильно влияет на мужскую психику, а озабоченные сексом особи на этой почве нередко совершают непоправимые ошибки. «Особые» пациенты Щуппа практически все, как один, были сексуально озабочены, и Лиза могла помогать Михаилу Алфредовичу в достижении определённых целей. Похотливые начальники, партийные функционеры и сотрудники министерств стопроцентно попадались в коварные сети, расставленные Палкиной. Но здесь нужно отметить, что никогда спецроманы Лиза до постели не доводила, прерывая их на самом интересном месте, а Щупп никогда не просил её заниматься сексом со спецконтингентом. Оба понимали друг друга с полуслова. Щуп знал, что надо ему, а Палкина знала, что надо ей. И самое главное, что их цели совпадали.

С биографией у Елизаветы Петровны Палкиной было тоже всё в порядке, а это главный зарок в карьерном росте. Прежде чем принять девушку на работу, её несколько раз проверили по линии Федерального Министерства Безопасности, именуемого в народе Фимоба (производное эФ-эМ-Бе). Это ведомство, потомок древних и легендарных ЧК, НКВД, КГБ и ФСБ, рьяно соблюдало традиции своих политических предков. Но никаких изъянов в биографии Палкиной фимобовцы не нашли. Сама же Лиза пошла на эту должность только потому, что знала: отсюда можно сделать скачок в Москву. Она говорила себе: «Главное только не завышать себе цену, при этом не став шлюхой слюнявых толсторожих мужиков с огромным ресурсом власти».

В свои двадцать пять Лиза с отличием закончила Государственный медицинский институт, получила направление в Академию с двумя годами отработки и вот уже восемнадцать месяцев исправно выполняла обязанности секретаря-советника Михаила Альфредовича Щуппа. Последний посвящал её во все тайны, видя в девушке большое будущее и свою обеспеченную старость.

Лиза, услышав вызов шефа, зашла в его кабинет. На лице девушки сияла улыбка. Щупп слегка удивился хорошему настроению помощницы и вопросительно посмотрел на неё.

– Доброе утро, Михаил Альфредович!

– Хм, доброе утро, Лизок! Что-то случилось? – спросил он.

Обычно Палкина была сдержана на эмоции.

– Как сказать, – загадочно ответила девушка.

Щупп отложил бумаги и откинулся в кресле, изобразив на своём лице внимание.

– Может, тебе предложили замуж выйти? А ведь пора! Пора! – улыбнулся старый доктор.

– Шутите? – продолжая улыбаться, парировала вопрос девушка.

– Что тогда довольная такая? Кстати, видела, опять двух быков прислали! Ты это, девочка, распорядись, чтобы у них всё было по правилам. Но в тоже время не балуй… Эти господа… я по рожам вижу… буйные и борзые… Смотри, чтобы девки-медсёстры с ними того… не крутили там чересчур! Мне лишние проблемы не нужны!

– Да ясно… я уже под контроль их поставила. Народ обслуживает надёжный… думаю, дальше конфет и поцелуйчиков в шею не зайдёт.

– Ну, хорошо… и всё-таки смотри… так, чего улыбаешься? Ответь!

Лиза вдруг стала более серьёзной и присела на стул возле стола шефа. Михаил Альфредович напрягся. Обычно так она делала, когда происходило что-то важное. Палкина, видя озабоченность Щуппа, не стала тянуть.

– Михаил Альфредович, а что вы сегодня меня первым делом о ноль девяноста восьмом не спросили? Обычно в первую очередь.

Щупп замер, но промолчал.

– Может, сегодня не совсем обычный день?! А, товарищ Щупп? – Лиза вновь лукаво улыбнулась.

Михаил Альфредович заёрзал в кресле и спросил:

– А что ноль девяносто восьмой? Что с ним будет? Что там? Я не думаю, что ситуация кардинально могла за ночь поменяться.

Лиза ещё раз улыбнулась и произнесла фразу, от которой Щуппу стало холодно, несмотря на духоту:

– Ноль девяносто восьмой очнулся, вернее – открыл глаза! Правда, ещё пока ничего не произнёс, ни слова, но глаза открыл!

В первое мгновенье Михаилу Альфредовичу даже стало плохо. Девушка, увидев это, испугалась, подбежав к шкафу, достала бутылку с минеральной водой, налила стакан и протянула его Щуппу. Тот выпил его крупными глотками и, переведя дыхание, спросил:

– Ну, дальше, дальше, рассказывай подробно!

– В общем, сегодня в шесть утра датчики зафиксировали работу его головного мозга, незначительное поднятие кровяного давления до ста тридцати, повышение температуры тела до тридцати семи. Второе: открытие глаз и шевеление пальцев на правой руке и левой ноге. Он начал думать! Думать начал, Михаил Альфредович! Возможно, это проба воспоминаний!

Щупп взволнованно забарабанил пальцами по крышке стола и сказал:

– Спасибо, девочка! Я знал! Я знал! Чёрт! Сегодня эту бабу спасал. Эти подонки на меня напали! День необычный! Как я сразу не догадался!

Лиза слушала его болтовню и ничего не понимала: какие подонки? какая баба? Но тем не менее она улыбнулась.

А Щупп продолжал:

– Лиза! Никому с этой минуты никакой информации! Никому!!! Тебе ясно?!! Даже самым высокопоставленным пациентам и чиновникам! Никому! Срочно поставить охрану к третьему корпусу! И дай команду, чтобы вся утренняя смена, дежурившая у ноль девяносто восьмого, задержалась! Никого домой не отпускать! – Щупп говорил это с тревогой в голосе. Улыбка непроизвольно сползла с лица Палкиной.

– Понятно, понятно, Михаил Альфредович, не надо так волноваться, всё сделаю!

Щупп вскочил с кресла и ринулся к двери, бросая Лизе на ходу:

– Я в третий корпус… к девяноста восьмому… Пожелай нам удачи, Лизок! Палкина посмотрела ему вслед и поняла, что сейчас может начаться настоящая заварушка, и в ней нужно не спасовать.

 

VII

ПОСЛЕ полнейшей темноты, которая окутывала все сознание и, казалось, покрывала каждую клеточку мозга, Кирилл вдруг увидел свечение. Свет постепенно становился всё ярче и ярче. Но всё было расплывчато, и он ничего не мог разобрать. Просто абстрактные очертания и никаких звуков. Полнейшая тишина. Кирилл попытался пошевелить руками, но не смог: мышцы не слушались команд головного мозга. Напрягая память, Лучинский вспоминал, что с ним произошло. Всплыл образ старухи в чёрном и её странная клюка. Бабка почему-то улыбалась и молчала. Её морщинистое лицо было каким-то умиротворённым. За старухой всплыл, словно на экране компьютерного монитора, образ мистера Пака. Азиат удивлённо смотрел куда-то мимо Кирилла. За корейцем перед глазами появился стакан с бальзамом. Пена вздыбилась выше краёв, но не шипела.

«Наверное, я отравился этим пойлом! Наверное, попал в реанимацию», – пронеслась мысль.

Вдруг абстрактные пятна света стали обретать контрастность и резкость. Словно из тумана, Кирилл увидел возле себя женскую фигуру во всем белом. Кто-то взял его ласково за руку и погладил. Кирилл напрягся и попытался рассмотреть лицо. Приятное девичье лицо с каштановыми волосами и голубыми глазами.

«А вот и медсестра, точно в токсикологию попал. Интересно, кто вызвал скорую? Кто спас меня?»

Девушка, подержав руку Лучинского, опустила её бережно на кровать.

«Ничего, ничего, выкарабкаюсь!»

Неожиданно он почувствовал лёгкий укол в предплечье. Через несколько секунд захотелось спать. Веки стали тяжёлые и, налившись свинцом, насильно закрыли глаза. Лучинский вновь отключился.

 

VIII

МИХАИЛ Альфредович зашёл в аппаратную спецпалаты третьего секретного корпуса и, не поприветствовав медицинский персонал, сурово спросил:

– Ну, как ноль девяносто восемь? Доложить подробно! Где сменившаяся смена? Сюда её тоже! Быстро!

Медсестра и молодой врач, переглянувшись, вскочили со своих мест и засуетились возле аппаратуры. В белых параллепипидах приборов замигали лампочки и запищали датчики. Из узкой щели копировальной машины поползли какие-то графики.

Щупп нервно расхаживал по кабинету. Через пару минут в помещение зашла ещё одна медсестра и молодая врачиха. Щупп, внимательно обведя всех взглядом, жестом руки предложил присесть на свободные стулья, после этого тихо и сурово сказал:

– Товарищи! Сегодня, как вы все теперь понимаете, особый день! Можно сказать, особое дежурство, особая смена! Может быть, даже в эти минуты вы и не представляете себе всю историчность ситуации, но это к вам придёт позже, я вас уверяю! Ну, а для начала, я хочу вас всех поздравить и поблагодарить за проделанную работу, за усердие и терпеливость! То, что вы сделали, имеет большое, подчёркиваю, очень большое значение для нашего государства! Теперь, я думаю, партия и правительство достойно оценят ваш вклад в государственно-важное дело!

Подчинённые завороженно слушали пафосную речь шефа.

– Но за поздравлениями я должен вам напомнить и предупредить о другой стороне этого эксперимента. Вы все, прежде чем переступить порог этой лаборатории, давали подписку о нераспространении никаких сведений никому! Повторяю, никому! Даже родным и близким, даже папе с мамой! От секретности этой информации зависит безопасность страны! Да, да, безопасность страны! Только вот как она зависит? Это уж я вам сказать не могу, это другая форма допуска! – Щупп прервал свой категоричный спич и вновь внимательно обвёл всех взглядом.

Суровость в его глазах подтверждала серьёзность сказанного. Воцарилось молчание. Паузу прервала молодая докторша. Она робко прокашлялась и сказала:

– Тридцатого, третий корпус, спецпалата номер два. Пациент: код допуска – секретный, литер допуска – сверхсекретный, порядковый номер – ноль девяносто восемь. Дата поступления – рубеж тысячелетия, приблизительно двухтысячный, две тысячи первый, июнь, но чёткость нарушена. Мужчина. Возраст по анализам клеток методом Реутского – около тридцати пяти лет. Вес – восемьдесят один килограмм, рост – сто семьдесят восемь сантиметров. Диагноз – неизвестен. Сон – неизвестного происхождения. Наблюдения – в течение шестидесяти лет. Конфигурация мозга не нарушена. Давление чуть ниже нормы, истощение организма – четыре тысячных процента, старение клеток – шесть десятитысячных процента, группа крови – третья положительная, наличие белых телец в норме. Формы известных вирусов отсутствуют. Печень в норме. Сетчатка глаз в норме. В шесть тридцать две сегодняшнего утра замечена активизация головного мозга, открыл глаза. В шесть тридцать семь попытался шевелить правой рукой. В семь ноль одна зарегистрировано выделение слюны и мочи. В семь ноль три замечено выделение желудочного сока. В семь сорок пять произведена инъекция препарата «ка-эль триста тридцать восемь» для активизации головного мозга и стабилизации работы мышц. В семь сорок восемь зафиксирован обычный сон как побочное явление данного препарата.

Доктор, делавшая доклад, была тридцатилетняя Светлана Турнова, симпатичная стройная женщина с каштановыми волосами. Светлану буквально месяц назад назначили заведующей этим секретным отделением. Почему такому молодому врачу доверили этот ответственный пост, никто не знал. Щупп внимательно выслушал Светлану и после короткой паузы спросил:

– Что планируете в дальнейшем?

– Мероприятия стандартны. Искусственная подпитка организма в первые часы. Препараты три вэ двадцать три и три ка тридцать четыре, глюкоза, гемодез, солевые растворы и вывод на естественное питание по первой диетической категории. Первые сутки лежачий режим, затем слабые физнагрузки и кислородная подпитка.

Щупп кивнул головой и, одобряя, произнёс:

– Хорошо! Хорошо! Так, так, а как Вы думаете, сознание у него в норме? Что, потрясения быть не может?

Турнова пожала плечами и ответила:

– Ну, эксперимент сам по себе первый, столько человек ещё не спал в принципе, побочные эффекты возможны, но, как я сама думаю, вероятность ничтожно мала, хотя кто его знает?

Щупп вновь покачал головой:

– Да. Да, конечно. Так, так, ладно. Хорошо! Обо всех, даже не значительных изменениях докладывать мне! Лично, немедленно! В любое время суток! Это приказ! И о секретности не забывайте…

Турнова протянула ему листок с бюллетенем. Михаил Альфредович взял бумагу и, посмотрев внимательно в глаза Светлане, вновь спросил:

– А когда он может вновь прийти в себя? Прогноз есть?

– Не прийти в себя, а проснуться, он проснётся через пару часов, – словно поправив шефа, ответила Турнова.

Дерзость ответа слегка смутила Щуппа, но он, ничего не сказав, вышел из помещения. Покинул третий корпус Михаил Альфредович в больших раздумьях. Теперь перед ним стояла ещё одна и очень важная дилемма. Щупп мучительно пытался найти правильный выход из сложившейся ситуации. А размышлял Михаил Альфредович о начальнике четвёртого отделения Лаврентии Васильевиче Сикоре. Вернее, конечно, не о нем самом, а о том, что говорить этому человеку о «098»?!

Сикора хоть и числился обычным врачом, руководителем первого звена, но таковым не являлся. Это знали практически все в центре. Сикора был фимобщиком, а точнее, неофициальным куратором всех секретов медицинского центра им. Топорыжкина. ФМБ поставило его на эту должность с помощью руководства Министерства здравоохранения. Щупп даже знал, что Лаврентий Васильевич имеет звание майора, но никогда никому об этом не говорил. Говорить об этом в Народной Федеративной Республике было просто опасно. Могущественное и страшное ведомство ФМБ могло запросто сделать с болтунами, распространявшими «неположенную» информацию, всё что угодно. От банального увольнения с работы до принудительного лечения в спецбольнице, откуда нормальным никто не выходил, а точнее, не выходил вообще. И этого боялись все, в том числе и Михаил Альфредович, поэтому Сикора для него официально оставался лишь «заведующим четвёртого отделения».

Пока Щупп рассуждал докладывать или нет Сикоре об утреннем происшествии, последний неожиданно попался ему навстречу в коридоре. Низенький и толстенький Сикора катился на коротких ножках прямо на Михаила Альфредовича. Его маленькие чёрные глазки впились в лицо Щуппа ещё за десяток метров. Лаврентий Васильевич расплылся в ехидной улыбке.

– Михаил Альфредович! Дорогой! Здравствуйте!

Щупп был вынужден улыбнуться на приветствие. Хотя этого совсем ему не хотелось.

– А-а-а, старина! Коллега! Я рад, рад видеть Вас… Вот видите, обход произвожу…

– Обход? Так рано? Странно…

Щуппа насторожил вопрос и сомнение Сикоры:

– Что же в этом странного? Это же моя прямая обязанность…

– Да, конечно, но просто странно, с третьего отделения начали. Обычно с первого, или что-то произошло?

– Да нет, ничего, я уже первое и второе обошёл, – соврал Щупп, а про себя подумал: «Господи! Неужели он всё знает! Вот сволочь! Наверное, уже успел ночные кассеты слежения прослушать! Чёртовы „жучки“! Понаставил паук своих сетей! Нет, надо как-то выкручиваться!»

– Ничего не случилось? – переспросил Лаврентий Васильевич.

Щупп посуровел и ответил:

– Вы знаете, дорогой Лаврентий Васильевич, мне нужно кое о чём с Вами посоветоваться!

Сикора изобразил на своём лице удивление:

– Посоветоваться? Со мной? Что-то случилось? Пожалуйста… Просто вроде как-то…

– Да, я сейчас схожу в кабинет… к себе… Вы у себя будете? – совсем тихо спросил Щупп.

– Конечно, конечно… я просто вниз, в буфет хотел сходить… сигареты закончились, – ответил Сикора.

Щупп прекрасно знал, что Лаврентий Васильевич не курил, а лишь делал вид, покупая сигареты. Зачем он так поступал, не знал никто. Михаил Альфредович поспешил к себе в кабинет. Зайдя в приёмную, он пригласил к себе Лизу. Она, зайдя в кабинет, вопросительно встала возле стола.

– Так… Лизочка… нужно срочно напечатать доклад… один… секретный… срочно! Садись за мой компьютер! – приказал ей Щупп.

– Что писать и кому? На чьё имя? – с готовностью спросила Палкина, усевшись за клавиатурой.

– Пиши: довожу до Вашего сведения, что сегодня… тридцатого июня NNN года, во вверенном мне в управление диагностическом центре имени Топорыжкина… нет, исправь… Государственном диагностическом центре… Секретный субъект медицинского контроля и исследования под литером ноль девяносто восемь в шесть тридцать проявил признаки жизни и подачу жизненной энергии… Написала?! – Щупп мимолетно взглянул на стройные ноги Лизы и её упругую большую грудь и подумал: «Да, девочка хороша, если не скурвится, далеко пойдёт, чёрт, неужели я такой старый?!»

Не желая дальше продолжать эту мысль, Михаил Альфредович перевёл взгляд в открытое окно. Там, вдалеке, внизу текла широкая красивая река, вода которой играла множеством солнечных зайчиков, которые, искрясь, исчезали в голубых водах…

– Дальше что писать?! – вернула Щуппа на землю Палкина.

– Ах, да-да, – встрепенувшись, Михаил Альфредович продолжил. – Пиши дальше: прогнозируется нормализация физического состояния и вступление в контакт с окружающими. Весь обслуживающий персонал проинструктирован. Об ответственности за распространение сведений предупреждены. Секретность повышена до третьего уровня. Жду дальнейших указаний. Связь в установленном инструкцией порядке. Начальник Государственного диагностического центра имени Константина Топорыжкина, заслуженный народный врач первой категории Щупп эМ, а, сколько сейчас? – Щупп посмотрел на часы. – Э-э-э, десять сорок две. Написала?! Распечатывай!

Лиза, распечатав докладную на принтере, протянула её Михаилу Альфредовичу. Щупп, внимательно прочитав, подписал бумагу. Палкина посмотрела на шефа и спросила:

– А дальше что? Кому Вы это?

– Кому-кому, – Щупп покосился сначала на телефоны, затем на динамик радиоточки и хотел было сказать: «Этому козлу Сикоре!», но осёкся и лишь добавил:

– Важным людям, нужным, тебе не надо знать!

Палкина всё поняла и молча кивнула головой. Михаил Альфредович поманил её пальцем и шепнул очень тихо на ухо:

– В обед, в сквере. Надо поговорить. Там нет прослушки, сделаешь вид, что пошла прогуляться.

Девушка, улыбнувшись, кивнула ему в знак согласия. Щупп тяжело вздохнул и, ещё раз прочитав документ, уже громко спросил:

– В моё отсутствие какие-нибудь звонки поступали?

– Да, сейчас доложу, – Лиза, выйдя из кабинета, вернулась с записной книгой и прочитала:

– Первый секретарь министра медицины Егоркин в девять сорок, глава партии доверия и лидер поддержки Лучезарного Гуськов в девять пятьдесят, замнародного прокурора Епишев в девять пятьдесят пять и какой-то Артеменко…

Щупп, выслушав, вопросительно уставился на девушку. Обычно все звонившие говорили свою должность.

– Он не представился?!

– Не представился, странно, а что, надо было?

– Сказал дело государственной важности…

– Во как! А те товарищи что хотели?

– Те интересовались ноль девяноста восьмым.

– Что?! Вот дела! Спали, спали и на тебе! Ладно, если будут звонить, я к Сикоре пошёл, – сказал Щупп и кивнул на динамик.

Лиза улыбнулась и высунула язык, скорчив смешную гримасу радиоточке. Михаил Альфредович погрозил ей пальцем и вышел из кабинета.

 

IX

ТО, что четвёртое отделение никакого отношения к медицине не имеет, понимал всякий, переступая границу этого помещения. Ещё на входе висевшая табличка

«Посторонним вход запрещён! Отделение повышенной государственной важности»

намекала, что за дверью никто никого не лечит и лечить не собирается. Правда, в это крыло медцентра вообще мало кто заходил из персонала, не говоря уже о пациентах. Четвёртое отделение было обычным спецподразделением ФМБ, и простых смертных даже близко сюда не допускали. Кабинеты секретного объекта были напичканы различной радио и телеаппаратурой, позволявшей вести неусыпный круглосуточный контроль за всеми помещениями центра имени Топорыжкина. Причём все разговоры записывались на аудионосители и лазерные диски. А особо важная информация предоставлялась заведующему Сикоре, который её анализировал и передавал непосредственно в ФМБ.

Пристальное внимание фамибистов было приковано к палатам третьего спецкорпуса, в котором лечились госчиновники и партийные деятели. Ведь человек, находящийся под наркозом и тем более отходящий от него, мог болтать всякую чушь, среди которой могла проскочить запрещённая информация, неприличные высказывания в адрес руководства страны, Верховного Руководителя и крамольные планы пациентов.

Сорокапятилетний Лаврентий Васильевич Сикора возглавлял всё это хозяйство. Коренастый маленький толстячок со взглядом чёрных узеньких глаз, больше похожем на рентген. Сикора был седой и лысый, поэтому даже в помещении носил медицинский колпак, отчего смотрелся очень смешно. Этакий гномик с лицом серийного убийцы. Говорил Лаврентий Васильевич очень тихо и никогда не повышал голос. Лучезарная улыбка никогда не покидала его лица, но всё-таки она больше походила на гримасу палача перед казнью.

А свою работу Лаврентий Васильевич выполнял хорошо, а иногда даже с излишним рвением. Причём некоторые чрезмерные усилия Сикоры работали против него самого. Так его инициатива с внедрением так называемых «урн доверия» чуть не стоили ему вообще карьеры.

Некоторое время назад Лаврентий Васильевич распорядился установить во всех палатах, коридорах, пищеблоках центра ящики для «жалоб трудящихся». Причём «жаловаться» Сикора призывал на всех и всё, рассчитывая таким образом поставить под контроль общественную и хозяйственную жизнь коллектива и нравственный микроклимат пациентов. Сначала это сработало, и сотни сигналов о недовесах еды в столовых, нехватки мыла в туалетах стали поступать в «урны доверия». Но в дальнейшем затея стала работать совсем не так, как было задумано.

В ящиках по утрам Сикора и его помощники находили столько нелепых и абсурдных жалоб и кляуз, что разбирать их не было ни времени, ни смысла. Фимобщикам жаловались врачи на руководство центра, медсёстры на врачей, санитары на медсестёр и слесари на санитаров. Каждый чем-то недовольный старался поскорей настрочить кляузу-анонимку. Писали про служебные и любовные романы, про покупку дефицитных товаров на стихийных запрещенных рынках, про порножурналы, про распитие спиртного на рабочем месте и даже про хищение туалетной бумаги (которая была дефицитом в республике) из кабинок сортиров медцентра. Сил на «аналитику и фильтрацию» этих сообщений не хватало. Сикора понял, что переборщил, и приказал убрать проклятые «урны доверия». Но зловещий маховик людской зависти и злости друг к другу был запущен.

Не обнаружив «заветных информационных ящиков» в одно прекрасное утро, пациенты, врачи и медсёстры стали носить свои кляузы прямо к четвёртому отделению. Причём сваливали свою писанину у дверей в секретный объект. Каждое вечер Сикора с помощниками, матерясь, носили мешки с накопившимися анонимками на задний двор и сжигали их там кучами. Лаврентий Васильевич начал понимать, что выпустил ситуацию из-под контроля. А апогеем провала неудачной затеи стало попадание очередной партии письменных сигналов «бдительных граждан» в руки одного партийного функционера, отвечающего за работу с жалобами от населения. Важный «дядька» лечился в закрытой спецпалате и, как назло, случайно зашёл утром в секретное крыло четвёртого отделения, чтобы увидеть Сикору. Лаврентия Васильевича спецпациент не застал, зато обнаружил на полу целый ворох анонимок. Бдительный вельможа решил сам втихаря проследить, куда Сикора отдаёт данные послания. Каково же было его удивление, когда важный клиент на заднем дворе увидел настоящий погребальный костёр из «народных сигналов».

Разразился жуткий скандал. В центр приехала партийная комиссия с представителем руководства фимобщиков. И быть бы Сикоре снятым с работы, если бы не Щупп. Именно Михаил Альфредович заступился за Лаврентия Васильевича, сказав, что он сам лично дал приказ сжечь бумаги, которые якобы уже рассмотрены им лично. Но Щупп, сделал это вовсе не из-за любви к Лаврентию Васильевичу, а из тактического расчёта. Михаил Альфредович понимал, что, во-первых, вместо Сикоры могли прислать человека гораздо опаснее и коварнее, а во-вторых, таким поступком он обязал быть должным себе самого Сикору. И это сработало! Скандал удалось замять, Лаврентия Васильевича оставили на должности. После этого случая Сикора стал более лоялен к Щуппу, хотя и затаил на него злобу, прекрасно понимая, что находится «на крючке». Ведь в любой момент Михаил Альфредович мог рассказать правду.

Сегодня Сикора находился в прекрасном расположении духа. После прослушивания записей переговоров и просмотра параметров, снятых с приборов из палаты 098 литерного, он понял, что настал день, когда Лаврентий Васильевич наконец-то сможет отыграться на Щуппе и сделать карьерный рост. Шутка ли! Секретный пациент пришёл в себя! Человек, который многие десятилетия был засекречен и охранялся как зеница ока, может дать какую-то супер секретную информацию. Ведь недаром им интересовались прямо из администрации Верховного Правителя. В такой ситуации Щупп наверняка должен допустить ошибку.

Такие рассуждения Сикоры подтверждались его личными наблюдениями и исследованиями личности Михаила Альфредовича. Главврач центра, по заключению Сикоры, был человеком неблагонадежным политически. С виду правильное поведение и взвешенные высказывания были лишь маской. Сикора подозревал, что Щупп давно симпатизирует либеральной заграничной идеологической заразе, образу жизни там, за железным занавесом. Сикора даже знал, что Михаил Альфредович имел два выхода во всемирную компьютерную сеть Интернета, а это было одно из самых опасных преступлений против государственного строя Народной Федеративной Республики. Интернет был запрещён на всей территории государства как разлагающее и чуждое явление заграницы, а все Интернет-каналы поставлены под госконтроль.

И вот сегодня можно ждать ошибки Щуппа…

Лаврентий Васильевич сделал вид, что оторвался от важного документа, когда в его кабинет вошёл Михаил Альфредович.

На самом деле он решал обычный кроссворд.

– Ничего, что без стука? – спросил Щупп.

– А-а-а, Михаил Альфредович! Да что Вы! Какой стук?! Здесь для Вас всегда двери открыты! Пожалуйста, присаживайтесь! – Сикора растянулся в улыбке и указал на кресло.

– Видите ли, Лаврентий Васильевич, я Вам принёс очень важный документ и информацию вместе с ним.

– Да! А что такое?! Что случилось?!

Михаил Альфредович положил на стол Сикоре рапорт. Лаврентий Васильевич хмыкнул и принялся читать. Ознакомившись с документом, он снял белый колпак с головы и, медленно почесав лысину, молвил:

– Да, дела, надо же! Случилось!

– Что думаете?

– Ну не знаю, это очень серьёзно, – натянуто сказал Сикора, подумав: «„Хитрый лис“ на меня свешивает, ну, посмотрим, посмотрим!»

– Так что, правильно я написал? – невинным голоском произнёс Щупп.

– Написали-то правильно, а куда сею бумагу отправить хотите?!

– Так я… к Вам и пришёл… посоветоваться. Что скажете?

Воцарилась тишина.

Сикора понял, что Щупп его переиграл. Выбора теперь у него нет. Если он скажет неправильное решение, Михаил Альфредович сошлётся на него, если верное, Щупп останется на коне.

«Нет, раз так, уж лучше самому первому сообщить руководству, а то вообще, глядишь, вне игры останусь», – подумал он.

– Так что, что делать? Куда? Партийным или в эф-эм-бэ? – прервал молчание Щупп.

– Я думаю, что всё-таки в эф-эм-бэ. Там знают, как быть в этой ситуации. Кстати, мне буквально вчера звонили, интересовались, если хотите, я немедленно сам займусь, и Ваш рапорт уйдёт в нужные руки?

– Конечно, конечно! Я за этим и пришёл. Дел куча, а Вы уж на этом поприще дока. Будьте добры!

«Вот сволочь! Скотина!» – обозвал про себя Щуппа Сикора, а вслух добавил:

– Ну что ж, так и быть!

– Вот и ладненько, не буду Вас отвлекать! – Михаил Альфредович резко поднялся из кресла и направился к двери.

Когда она закрылась за его спиной, Сикора снял трубку экстренной связи с центром и сказал в неё:

– Алло! Товарищ генерал?! Это майор Сикора, я по экстренной. Случилось! Да, сегодня утром. Знают только шесть человек. Да, принёс. Подстраховался, сволочь! Что будем делать? Понял! Понял! Есть! Есть, будет сделано!

После этого разговора Сикора снял трубку обычного телефона и, набрав номер, произнёс:

– Алло!!! Третье отделение? Мне Турнову! Светлана?! Узнала? Я! Нужно срочно увидеться! Приходи прямо сейчас!

 

X

У НЕЁ такое красивое лицо! Он никогда не видел такого красивого лица! Правильные черты и мягкие тона… Белый, почти невидимый свет. Белые одежды, тишина и покой, звуки не слышны.

Тихо, Боже, как тихо!!!

«Я живой? Я живой или… или я уже там, вернее тут? Там или тут? Какая глупость? Это что, рай? Или как там назвать! Рай или… или чистилище, всего лишь чистилище?! Боже! У неё такое красивое лицо! Она смотрит, так внимательно смотрит, этот добрый взгляд, какие у неё губы? Из-под маски не видно. Наверняка, красивые губы, она, как совершенство, слишком красива…»

Девушка медленно и аккуратно подошла к кровати, словно боясь повредить, дотронулась до запястья правой руки Кирилла. Внимательно посмотрела в полуоткрытые глаза Лучинского и сжала руку. Она напряглась. Это успел заметить Кирилл, он тяжело вздохнул и зажмурился.

– Вы меня слышите?! – позвучал где-то вдалеке её голос.

Тембр был приятным и каким-то успокаивающим. Кирилл слегка улыбнулся и вновь тяжело вздохнул, тихо молвил:

– Да, я Вас слышу, Вас невозможно не услышать…

– Как Вы себя чувствуете? У Вас кружится голова, тошнит? Что сейчас Вы ощущаете?

– Хм, а что может ощущать человек, который отравился какой-то дрянью, очень хочется пить. Пить, я хочу пить…

Девушка отпустила его руку и, привстав, потянулась к нижней полочке возле прикроватного столика. Достав оттуда стакан с какой-то жёлтой жидкостью, она поднесла его к губам Кирилла. Тот напрягся и, приподняв голову, сделал несколько глотков. Жидкость была немного сладкой на вкус, при этом какой-то необычный привкус остался во рту. Кирилл благодарно кивнул головой и откинулся на подушку. Девушка поставила стакан на место и вновь взяла Кирилла за запястье.

– Вам нужно ещё поспать. Ещё как можно больше поспать. Вы слишком слабы.

– Господи?! Где я? В токсикологическом отделении? Чем я отравился? Я отравился? – Кирилл внимательно посмотрел на медичку, та вздохнула и тихо ответила:

– Нет, Вы не отравились. Нет. Вы не в токсикологическом отделении. Вы в другом месте.

– В другом?! Где?! Я ведь выпил этот чёртов бальзам! Я траванулся! Куда меня отвезли? Я хочу позвонить, сделать звонок, это возможно?

Девушка как-то недобро посмотрела на Лучинского, но затем улыбнулась и ласково ответила:

– Вы можете потом позвонить. Потом. А сейчас… сейчас Вам нужен покой. Просто покой. Поспите ещё часов восемь-девять. И там поговорим…

– Как восемь-девять?! Вам что, трудно дать мне возможность позвонить?! Моя родня уже, наверное, ищет меня! Да и на работе переполох… Господи, я не пошёл на работу, мне конец!

– Успокойтесь, все предупреждены. Все знают, что вы тут находитесь, не надо ни о чём беспокоиться, – настоятельно и, как показалось Кириллу, даже в форме приказа, сказала красотка.

Лучинский внимательно посмотрел на неё. И тут… У девушки в руках блеснул шприц. Ещё мгновение – и в предплечье воткнулась иголка. Инъекцию красотка поставила быстро и умело. Кирилл хотел что-то возразить, но пелена заволокла его взор, и он отключился.

 

XI

– ЛАВРЕНТИЙ! Ты хоть знаешь, что сегодня произошло?! – Толстый человек в генеральском мундире лениво ходил из угла в угол кабинета.

Он был возбуждён, но двигаться быстрее из-за огромного веса своего тела попросту не мог. Толстая красная шея напряглась и вся покрылась капельками пота. Сикора видел это, и его немного подташнивало, когда он представлял, как пахнет этот самый генеральский пот…

– Лаврентий! Да ты не понимаешь, что произошло! – генерал подпрыгнул и, тяжело дыша, впился взглядом в майора.

Сикора немного поёжился и, ухмыльнувшись, втянул голову в плечи, слабеньким голоском прожужжал:

– Я всё понимаю. Всё понимаю, товарищ генерал…

– Да не всё ты понимаешь! Это же история! Это наш счастливый билет! Это окно в бессмертие! Дурак ты, Лаврентий! Дурак!

– Никак нет, товарищ генерал, не дурак!

– А если не дурак, что не рад-то ты? А? Вот, смотрю, нос повесил? Что не так? Ты-то в списке, в списке будешь! Дурак! Ты в списке! И я в списке, и мы оба в списке! А это значит…

– А это значит, нам повезло… – подхватил Сикора.

Генерал крякнул и, растянувшись в улыбке, пробормотал:

– Не только повезло, а совсем повезло! Мы теперь жить так будем…

Сикора ничего не ответил, он лишь тяжело вздохнул и вновь покосился на потную генеральскую шею. Мутная капля лениво стекла на воротник рубашки. Сикору вновь затошнило.

– Ты, Лаврентий, главное, сейчас не обосрись! Главное, не обосрись! Ты его уже допрашивал? Ты его видел?

– Нет пока…

– Что?!!! – толстая генеральская туша надвинулась на майора.

Вновь стало страшно и противно, Сикора почувствовал, как воняет генеральский пот. Он задержал дыхание, пытаясь сглотнуть липкую слюну, которая заполнила полость рта.

– Идиот! Ты от него чтоб вообще не отходил! Каждое его движение под твоим контролем должно быть! И чтоб вообще никто с ним не общался без тебя! Принеси туда раскладушку, горшок и зубную щётку и ночуй с ним! Ночуй! Чтоб ни вздоха он не сделал без тебя! Я тебя лично размажу, если что!!!

– Эх, товарищ генерал, и так всё под контролем. Он ещё и разговаривать-то толком не может. А в открытую вот так его опекать – тоже ничего хорошего…

– Болван! Я тебе сказал, значит, делай! Делай – и в списке останешься, а иначе…

– А что иначе?

– А иначе долой! Желающих тьма, без тебя поезд уйдёт! Ты хочешь выйти из государственного списка?

– Нет, но…

– Что ещё но?! – взревел генерал. – И так на полном пансионе живёшь! Я не каждому синюю карту-то выделяю…

– Мне бы, мне бы жену в список-то пристроить ещё, – жалобно вздохнул Сикора.

– Что?!!! – обомлел генерал. – Да как ты смеешь вообще это говорить? У тебя жена кто?!

– Учитель…

– А хрена ль ты тогда просишь?! Кто в список попадает?! А?! Кадровый резерв!

Сикора вновь тяжело вздохнул и не ответил. Генерал покачал головой и более миролюбивым тоном добавил:

– Лаврентий! Ты потом себе молодушку найдёшь, дурак, молодушку, да не одну! Дурак, там потом бабы на выбор будут. Лаврентий, не валяй дурака, ничего тут не сделаешь, время есть время, оно безжалостно, но мы его приучим!

Сикора про себя считал, сколько раз этот «боров» назвал его «дураком». Ему вдруг стало обидно, но вида, естественно, он не показал, лишь корчил задумчивую серьёзную гримасу и кивал головой. Но когда генерал начал говорить про «молодушку», Сикора всё-таки не выдержал:

– Да не хочу я молодушку! Я свою жену хочу, вы-то вон свою берёте…

– Что?!!! – как бегемот, зарычал генерал. – Ты, сука, что тут болтаешь?! Совсем охренел! А ну, пошёл на рабочее место своё! И чтоб ни волоска с этого человека не упало, и ни слова не выскочило из его рта! И готовить спецоперацию! Готовить спецоперацию по перевозке в Москву! Лично ответишь, если что не так пойдёт! Пошёл вон, болван!

Сикора вскочил со стула и ринулся к выходу, он умудрился обернуться и посмотреть на генерала, нет, не на него самого, а на его красную бегемотную шею с мутной каплей. Сикору вновь затошнило, и он, как-то неестественно крякнув, вылетел в приёмную.

 

XII

– ЛИЗА! Все очень серьёзно! Уже переполох поднялся! До Москвы дошло! Скорее всего, от нас его скоро заберут! Тут, главное, не облажаться! Поняла? Главное, не облажаться. Не дать ему говорить вслух, чтобы потом его не записали и на расшифровку не отправили. Он что-то тебе уже говорил? Он что-то сказал? – взволнованно бормотал Щупп.

Он говорил, словно был в бреду, быстро и как-то отрывисто. Временами прерываясь, смотрел по сторонам сквера. Лиза, в свою очередь, смотрела на шефа и слегка улыбалась. Ей было смешно смотреть на человека, который был её начальником и который боялся окружающих, как школьник-двоечник завуча.

Они сидели в дальнем углу сквера, разбитого при медицинском центре, в резной деревянной беседке. Плотные кусты скрывали их от случайных прохожих или гуляющих пациентов. Вообще, этот сквер многие называли «местом свободы». Здесь можно было говорить совершенно спокойно, не боясь, что разговор будет записан сотрудниками ФМБ. И дело было вовсе не в том, что подслушивающих устройств тут не было. Их было ровно столько, сколько по всей территории топорыжкинского центра. Просто тут по какому-то загадочному стечению обстоятельств аппаратура не реагировала на человеческую речь. Сквер был словно заколдован от прослушек и прочей шпионской ерунды. Сначала об этом мало кто знал, но в дальнейшем всё-таки информация утекла из охранного ведомства, и народ тут же начал использовать это сквер как место для самых сокровенных переговоров, разговоров и признаний.

Вот и Щупп с Палкиной не раз тут вели беседы, которые не предназначались для ушей сотрудников четвёртого отделения.

Лиза была спокойна.

Она понимала, что два взволнованных человека сейчас будет просто перебор. И ничего хорошего для них с главврачом от паники и суеты не предвидится. Девушка взяла Щуппа за руку и ласково сказала:

– Да успокойтесь, он ничего ещё не сказал…

– Но пытался?

– Но пытался. Он уверяет, что отравился. Он говорит, что отравился каким-то препаратом, а точнее, бальзамом. Он думает, что находится в токсикологии. Он не знает ещё о времени.

– Так, – мрачно выдохнул Щупп. – Придётся ему как-то аккуратно об этом говорить. Придётся. Ой, боюсь я за неадекватность. А вдруг он всё помнит?!

– Что именно?

– Ну, всё, всё помнит, что с ним было, и вообще историю помнит. Что с обществом и со страной было. Не дай бог, помнит всё! Ой, беды не оберёшься! Ой, боюсь я! – запричитал Щупп.

– Да как же он не помнит? Он же нормальный человек из двадцатого века, не то что мы, – хмыкнула Палкина.

– Ты это, Лиза, брось, брось… сейчас речь не об этом! – отмахнулся Михаил Альфредович.

– Да? А я об этом. Я тоже хочу всё помнить! Тоже хочу всё знать и не бояться этого! Я тоже хочу быть нормальным человеком! – прикрикнула Палкина.

Щупп внимательно посмотрел на помощницу и, грустно покачав головой, добавил:

– Вот поэтому, Палкина, мы и должны с тобой сделать всё, что задумали. Всё. Вот поэтому ты и должна меня слушаться. Говоришь, он про бальзам какой-то говорить начал. Значит печень.

– Конечно, печень. Что ещё?

– А печень – это всё.

– А почему мы сразу-то не взяли пункцию у него? А? Почему? Вопрос, что ли, не стоял? – удивилась Лиза.

– Да почему не стоял?! Стоял и не раз. Но решали всё на самом высоком уровне и всё никак не могли решить. Вот и дорешались. Что никакой пункции не взяли. Столько лет, а пункции не взяли. Бардак, как и везде. Вертикаль власти чёртова…

– Ну, зачем вы так. Взяли бы пункцию – и всё. И ничего сейчас бы у нас не получилось.

– Да, может, ты и права. Может, и права. Поэтому печень – наше всё. Его печень – наше всё. Смешно звучит.

– Только вот мне не смешно, – грустно добавила Лиза.

– Значит, печень. Нужно взять пункцию печени. Там усело всё, что он пил. Там, там следы этого препарата. В крови у него ничего нет. Я сам смотрел несколько анализов. А вот печень… Печень – это серьёзно! Печень – это как фотопластина: всё задерживает и всё фиксирует! Печень – вот его тайное хранилище! Значит, он пил. Он что-то всё-таки пил. Я знал. Теперь знают и эти козлы из эф эм бэ. Сикора, сучий потрох, он точно теперь знает, или, по крайней мере, узнает, расшифровав запись.

– Да он ещё и не успел. Вряд ли, – Лиза тяжело вздохнула. – А вообще, честно говоря, мне этого человека просто жаль. Он для нас как кусок мяса с ценной информацией, а ведь он человек в первую очередь. Как вот он узнает правду? Что с ним вообще будет?

– Ну, ты это брось! У нас с тобой другая задача! Он сам виноват, раз выпил то, что не надо было пить. Раз попал к нам. Тут, как говорится, всё от него самого зависит. Ты лучше подумай, как нам с тобой у него пункцию печени взять. Если мы возьмете официально у него в палате, когда он будет без сознания, то всё зафиксируется, и тогда все поймут, что мы там делали. А вот если…

– Что если?

– А вот если его уговорить, ну например, тайно дать нам пункцию и стереть остальной код того препарата, прочистить печень, то тогда…

– А как его уговорить? Кто его уговорит? – тревожно спросила Лиза.

Щупп недобро ухмыльнулся и непроизвольно посмотрел на глубокий вырез на груди у помощницы. Та, уловив его взгляд, покачала головой:

– Нет, только не я…

– Ты, девочка, ты, ты мой козырь, больше нет никого… или ты, или никто. И это история! Ты пойми, от тебя зависит будущее. И не только страны, будущее мира! Ты, ты должна.

Лиза тяжело вздохнула и опустила глаза. Она хотела что-то ответить, но промолчала. Щупп, довольный, улыбнулся и погладил помощницу по руке.

 

XIII

– СВЕТЛАНА! Готовь спецоперацию! Будем объект транспортировать в Москву. Но про это пока никто, кроме тебя, не должен знать! Никто! – сурово сказал Сикора.

Турнова понимающе кивнула головой и всё же, внимательно посмотрев на заведующего четвёртым отделением, спросила:

– И Щупп? И главврач не должен знать?

– Я же сказал – никто! А Щупп в первую очередь вообще ничего знать не должен! И постарайся вообще оградить пациента от каких-либо контактов. Всех! Всех гони в шею. Сама ему уколы ставь, сама утки выноси, что хочешь делай, но никого не допускай!

Светлана Турнова грустно улыбнулась и, покачав головой, тихо ответила:

– Вы же знаете, Лаврентий Васильевич, это невозможно, да и это опасно, только внимание привлечём. Поэтому…

Сикора сидел за столом в своём кабинете, как падишах на троне. Развалившись, он небрежно крутил в руках шариковую ручку. Смотря за Светланой, он то и дело опускал взгляд на её стройные ноги. Турнова это чувствовала и, играя, незаметно отдергивала халатик так, чтобы её бедра как можно больше оголились. Вот и сейчас, начав свою речь, она потянула ногой, и её красивая нога в тёмном чулке максимально предстала перед взором особиста. Сикора тоже почувствовал, что женщина с ним проводит свои эксперименты, и, раздражённо хлопнув ладонью по крышке стола, прикрикнул, глядя Турновой в глаза:

– Я сам знаю, что возможно, а что нет! Делай, что я говорю!

Светлана поняла, что немного переборщила и, одёрнув халат, скромно свела ноги, опустив голову, тихо ответила:

– Нет, Лаврентий Васильевич, полностью контролировать пациента я одна не смогу. Допуск на общение с ним есть ещё у трёх человек.

Сикора вскочил и, как дрессировщик над тигром, склонился на Турновой:

– У кого?

– У меня, у Палкиной, Щуппа и…

Лаврентий Васильевич зло сощурил глаза и зашипел, как компрессор в шиномонтажной мастерской:

– И ещё у какого барана есть допуск? Кто этот козёл?! Вычеркнуть! – взревел Сикора.

– Этот козёл… Вы, Вы… чётвертый.

Лаврентий Васильевич внимательно посмотрел на заведующую спецотделением, хмыкнув, тяжело вздохнул:

– Ладно, нужно сделать так, чтобы их общение стало нам на пользу. Полный контроль! Нам нельзя расслабляться. Вся информация, что находится внутри этого человека, это не просто государственная тайна, а тайна общепланетная! Ты пойми это, Света!

Сикора стоял у окна и как-то загадочно смотрел вдаль. В его словах Турнова уловила какую-то тоску. Она, правда, не могла понять, что это и почему, но чувствовала, что Лаврентий Васильевич как никогда возбуждён. Он слишком близко к сердцу, как показалось Светлане, воспринимал эту информацию. Но почему?

Почему обычно цинично спокойный майор ФМБ стал таким вот сентиментальным? Почему?

– Я понимаю, – выдохнула Турнова.

– Поэтому тебе первой всё нужно узнавать самой! Тебе!

– Это понятно, но не возможно.

– Как так?

– Контроль за таким пациентом – дело не шуточное, да и если я начну огороды городить, ещё больше засвечусь.

– Тоже верно, а что делать?

– Делать нужно то, что делаем. Всё как обычно, как будто ничего не происходит. Всё идёт, так как идёт. И всё.

– Думаешь?!

– Уверена. И ещё. Утром контакт был. Палкина парой фраз перекинулась с ним.

– Ты что? Правда? Почему я не знаю?! – обиделся Сикора.

– Я Вам довела.

– Срочно запись мне подготовь утреннюю. Отслушать немедленно надо, может там чего?

– Хорошо.

– И ещё… перестань так себя вести со мной! Я не враг тебе, а друг! А ты закрылась, как черепаха панцирем. И всё! Мне не нравится это! – взвизгнул Сикора.

Турнова внимательно посмотрела на особиста и улыбнулась. Она вела себя подчёркнуто спокойно и давала понять, что его крики и нервные движения её не испугают и не выбьют из колеи.

– А Вы есть в государственном списке? – неожиданно спросила Турнова.

Сикора замер.

Он внимательно смотрел на заведующую спецотделением и, покачав головой, тихо молвил:

– Да, есть. Но это ничего не меняет.

– Да? Странно. А меня вот нет.

– Ты думаешь, это плохо? – после короткой паузы спросил Лаврентий Васильевич.

– Смотря для кого? Для Вас, может быть, и нет. А для меня? Для меня…

– Тебя что, твоя жизнь не устраивает?

– Ну, почему, – смутилась Турнова. – И всё-таки хотелось бы…

– Не спеши прожигать эту жизнь. Она у тебя в самом разгаре. А вы все уже хватаетесь за ту, мифическую, будущую, которая не известно будет или нет.

– Будет, – уверенно ответила Турнова. – Это я Вам как врач говорю.

– Может быть. И всё же.

– Вам легко говорить, когда вы в списке.

Сикора не ответил. Он грустно улыбнулся и, тяжело вздохнув, погладил стекло. Светлана налила себе из чайника кипятку в кружку и, помешивая растворимый кофе ложечкой, тихо сказала:

– Я бы вам предложила другую игру.

– Хм, другую? – вскинул бровь Сикора. – И что ж это за игра?

– Простая игра в поддавалки…

– В поддавалки говоришь, нужно подумать. Я вот что тебе скажу: я могу поспособствовать, чтобы включили тебя в список. Ты не переживай. Если всё сделаем, как полагается, я обещаю, что включу тебя в список. Это моё слово, – уверенным голосом сказал Сикора.

Светлана внимательно посмотрела на него. Она не могла понять, как этот человек перевоплощается: то он склизкий, как морские водоросли, то шершавый, как наждачная бумага, а то вот такой простой и доступный, как обычный нормальный человек. Турнова, прикусив губу, пыталась разгадать, почему сейчас так ведёт себя особист.

Тот почувствовал сомнения доктора и тихо сказал:

– Они не включили в список мою жену. Они не хотят её там видеть. Зачем мне самому список? Так что место будет.

– Вы что ж, своё место мне освободите?

– Тебя это не касается. Ты хочешь быть в списке – и ты в нём будешь, – отрезал Сикора и кивнул головой на дверь, давая понять, что разговор окончен.

 

XIV

– ПОЧЕМУ вы всё время меня пичкаете снотворным или чем там, я не знаю? Вы всё ставите и ставите мне какие-то препараты, от которых я вырубаюсь? – сурово спросил Кирилл.

Он вдруг ощутил в себе силы и, главное, уже забытое чувство голода. Лучинский привстал на локтях на кровати и внимательно и грозно посмотрел на девушку.

Та вновь улыбнулась, тяжело вздохнула и пожала плечами:

– Может, Вы в туалет хотите? – ответила невпопад она.

– Что? В какой туалет?! – взбесился Кирилл.

Он смотрел на красотку и не мог понять, почему она из себя изображает дурочку. Лиза вновь улыбнулась и, прижав как-то украдкой палец к губам, кивнула на потолок. Кирилл сначала не понял, к чему этот жест. Он машинально посмотрел вверх. Затем вновь на Лизу, и лишь через несколько секунд до него дошло, что девушка чего-то, а вернее кого-то, боится. Кого-то, кто слушает сейчас их тайно и бесцеремонно.

– Ах да, в туалет! Конечно, конечно, я хочу в туалет! – неловко подыграл Лизе Кирилл.

Он свесил с кровати ноги и посмотрел на свои голые ступни.

Лиза услужливо поставила перед ним тапочки, какие-то странные кожаные тапочки оранжевого цвета с ремешками вдоль носков. Лучинский ухмыльнулся. Такой обуви он ещё не видел. Тут, в больнице, зачем-то для пациентов закупили какую-то экспериментальную необычную обувь. Палкина меж тем аккуратно отделила от груди Кирилла несколько датчиков на присосках. Девушка заботливо набросила на плечи Лучинского пижаму, почему-то тоже такого же, как тапочки, ядовито оранжевого цвета. Всё напомнило Кириллу одежду американских заключённых из тюрем для приговорённых к электрическому стулу. Такие одеяния он видел в нескольких голливудских кинолентах. Кирилл встал с кровати и, надев пижаму, двинулся за Лизой, которая кивнула на кабинку с надписью:

«туалет».

Лучинский медленно шёл по палате. Какое-то забытое чувство лёгкости движения обуяло его. Даже закружилась голова. Кирилл вдруг понял, что очень долго не двигался, он очень долго был неподвижен.

Долго, но сколько? Неделю, две?

Мышцы заныли, и стало немного тяжело. Кирилл глубоко и как-то нервно дышал, он упорно шёл к уборной. Он торопился. Почему-то ему очень хотелось узнать, чего же боится эта красивая девушка?

В больничном сортире было даже уютно. Большой белый унитаз, как трон, возвышался посредине помещения. Сзади и спереди – зеркала. Зачем – непонятно, но выглядело забавным. Сбоку умывальник и прозрачная стеклянная полочка над ним. Круглое зеркало сверху и набор крючков и вешалок. В дальнем углу душевая кабина и какое-то странное полукруглое пластмассовое кресло. Отдыхать перед душем или после? Зачем?

Лиза неожиданно прижалась к Кириллу всем телом, и он почувствовал её теплоту. Девушка схватила его за голову и зашептала на ухо:

– Вы ничего там, в палате, вслух не говорите. Это опасно!

– Для кого? – недоумевал Кирилл.

Он увидел, что девушка сильно взволнована.

– Для Вас и для меня. Здесь можно говорить только на ухо.

– Почему? Что тут у вас происходит? – Лучинский приобнял Лизу за плечо.

Она на удивлении не отстранилась от него, напротив, даже ещё сильнее прижалась.

– Нас слушают!

– Кто?

– Особый отдел.

– Какой ещё особый отдел? Что за бред? – Кирилл всё меньше и меньше понимал поведение, а главное, слова девушки.

Ему немного стало не по себе. А что, если эта доктор сумасшедшая? А что, если она тронулась и просто опасна? Уколет какой-нибудь яд – и всё!

– Вы всё поймете позже. Прошу Вас: ничего не говорите там, ничего, только общие фразы типа: есть хочу, в туалет надо, или почешите мне спину…

– Хорошо, хорошо, – успокаивающим тоном сказал Кирилл. – Только и Вас можно кое о чём попросить?

– Просите.

– Позовите заведующего отделением.

Девушка вздрогнула и отстранилась от Лучинского. Она внимательно и тревожно посмотрела ему в глаза:

– Зачем? Вы знаете, кто она?

Кирилл ухмыльнулся и пожал плечами:

– Я даже не знаю, что это она. Я думал, что это мужик.

Лиза покачала головой и грустно сказала:

– Вот с кем не надо говорить, так это с ней!

– Почему?

– Позже узнаете!

– Да что такое?! Честное слово! Какие-то загадки! Я уже начинаю вас бояться! Извините, но мне надо ещё с кем-то увидится! С главврачом, например!

Девушка неожиданно улыбнулась и кивнула головой:

– Вот с ним, действительно, надо, и в ближайшее время, увидеться. Я всё устрою, а пока… пока притворитесь, что Вы спите и ни с кем не разговаривайте! Ни с кем!

Кирилл вновь хмыкнул и, махнув рукой, подошёл к умывальнику. Открыв кран, он посмотрел через зеркало на Лизу и, сполоснув лицо, тихо сказал:

– Это хоть что за больница? Из окна ничего не видно: окна непрозрачные. Где хоть я лечусь?

Лиза вновь стала грустной. Она тревожно смотрела на Лучинского и молчала. Тот тяжело вздохнул и повторил вопрос, уже злым голосом:

– Да вы что?! Вы что себе позволяете?! Я что, тут у вас заключённый?! Я больной, а вы относитесь ко мне, будто я под арестом! Говорите немедленно, где я нахожусь? Может, в дурдоме?!

Лиза задумалась. Она прикусила губу и замерла, будто львица перед атакой. Кирилл насторожился. Что сейчас последует? Но девушка тихо ответила:

– Нет, Вы не в дурдоме. Вы находитесь в Государственном диагностическом медицинском центре имени Кости Топорыжкина.

Кирилл даже перестал дышать. Он посмотрел на девушку, пытаясь понять, в своём ли она уме?! Затем, нахмурив брови, переспросил:

– Кого, кого? Какого ещё Топтыжкина?

Лиза улыбнулась и, махнув рукой, поправила:

– Не Топтыжкина, а Топорыжкина.

– А это ещё что за хрен? Что-то я такого не знаю и, вообще, не знаю такого диагностического центра! – Кирилл недовольный прошёл к унитазу, опустив крышку, уселся на него, словно на стул, ему было немного тяжело от напряжения, кружилась голова от слабости.

– Вы и не могли знать, в Ваше время его, конечно, не было, – добавила Лиза.

– Что?! – Кирилл прикрыл глаза ладонью. – Вы опять меня пугаете. Вы точно ненормальная. Как Вас зовут? Я обязательно справлюсь о Вас у главврача.

– Меня зовут Елизавета Палкина. Я старший помощник главврача. Вот и всё. Я в совершенно здравом уме и памяти. А вот Вы…

– А что я?! – вздрогнул Лучинский. – Значит, я всё-таки в дурдоме? Вы мне просто не решаетесь сказать. Я напился этой гадости, у меня пошли галлюцинации, и вот меня сюда к вам привезли? Так ведь? Скажите, что это так?!

Лиза покосилась на дверь и, приложив палец к губам, прошептала:

– Я же просила Вас: говорите тише. Тише. Тут всё прослушивается.

Кирилл отмахнулся и, вздохнув, молвил:

– Значит, всё-таки в дурдоме. Поздравляю Вас, Лучинский, Вы ещё и буйный, и Вас слушают, кабы чего… – пробормотал он под нос сам себе.

Лиза подошла к Кириллу и, положив ему руку на плечо, ласково сказала:

– Да успокойтесь, успокойтесь. Вы нормальный. Как Вас зовут?

– Меня? Вы что ж, не знаете, как меня зовут?

– Нет, у вас только литер. И всё.

– Литер? Это что?

– Это номер.

– Твою мать! – хлопнул себя по коленке Лучинский. – Я ещё и потерял свою личность и память. Мать твою, вот выпил гадости. Сука! Ну, козёл, кореец долбанный, я тебя ведь найду, когда меня выпустят!

Лиза вновь погладила Кирилла по плечу:

– Так как Вас зовут?

– Кирилл…

– Хм, Кирилл, красивое имя. А я почему-то думала, что Вы Владимир…

– Владимир? Я что, похож на Вовку? – в конец обиделся Кирилл.

– Нет, просто…

– Слушайте, девушка, когда меня выпишут? Что мне прописали? Долго тут держать будут?

– Боюсь, что правда для Вас окажется очень жёстокой, – печально выдохнула Палкина.

Кирилл внимательно посмотрел снизу вверх на девушку и растерянно спросил:

– Что значит жёстокая? Я что, тут надолго? Почему? Я ведь в норме. Нормальный, всё помню. Что надо-то?

Лиза вновь вздохнула и присела на корточки возле Кирилла. Она, не глядя на него, вымолвила:

– Да не в этом дело, Вы-то в норме, только вот…

– Что ещё? Не понял? Что происходит?

– Дело в том, что Вы не там, где жили.

– Чего? – Кирилл вскочил с унитаза и просмотрел на девушку, как на змею смотрит мангуст. – Меня что, в другой город ещё отвезли? На опыты, что ли, отправили? Вы это… кончайте тут меня пугать!

– Да нет, город-то тот, вот только страна другая… – Лиза встала и, вплотную подойдя к Кириллу, пристально посмотрела ему в глаза.

Он несколько секунд молчал, соображая, что она ему сказала. Затем улыбнулся как-то беззащитно и обречённо:

– Хм, страна другая. Как это… как это – другая?! Что, власть поменялась, что ли, пока я в отключке был?!

– Вроде того…

– Нет… не может быть! Нет, скажите, что Вы шутите! – бормотал Лучинский. – И сколько же это я в отключке-то был? Что, долго?

– Да…

– Месяц?

Лиза молчала, она опустила глаза и, отвернувшись, подошла к зеркалу. Затем, поправив волосы, вновь посмотрела на Кирилла. Тот стоял в ожидании:

– Два месяца? – удивлённо спросил он.

Лиза грустно улыбнулась.

– Что больше? Скажите, не томите. Не томите мне душу! – взмолился Лучинский.

– Вы пробыли в коме почти девяносто…

– Девяносто дней? Три месяца! Мать твою! – схватился за голову Лучинский.

– Да нет, Вы не поняли. Вы пробыли в коме, в литургическом сне, в анабиозе, или ещё как хотите назовите своё состояние, почти девяносто… лет…

Кирилл вздрогнул и замер. На его устах застыла нелепая и уродливо-смешная улыбка. Лучинский, не моргая, смотрел на Палкину и не дышал. Он не мог двигаться.

– Да, Кирилл, такова правда. Так что…

Оцепененье у Кирилла прошло через несколько секунд. Он опустился на унитаз и тихо и как-то жалобно сказал:

– Господи, прошу тебя, я хочу проснуться. Нет. Нет. Я хочу проснуться!

Палкина вздохнула и медленно подошла к Кириллу. Она стояла, не решаясь до него дотронуться. Она боялась, что он сейчас сорвётся и у него будет нервный стресс. Наконец Лиза взяла себя в руки и тихо молвила:

– Правду придётся пережить. Но не это самое страшное…

Кирилл поднял голову и жалобно посмотрел на девушку:

– Что это – ещё не самое страшное? Что может быть ещё страшнее?

– Вы теперь объект государственной важности, и, по сути, себе не принадлежите…

– Что?!!! – совсем обомлел Кирилл.

У него вдруг потемнело в глазах и пересохло во рту. Он почувствовал, что теряет сознание от слабости и напряжения. Лиза подхватила его под руку и потащила обратно в палату.

На ходу она ласково ему шептала:

– Ничего, ничего, надо прилечь, мы что-нибудь придумаем, ничего, Вы, главное, совсем не падайте духом. Знайте, Вас не бросят!

 

XV

– СЛУШАЙ, Михаил Альфредович, я тебе сейчас одну вещь скажу, которую, в принципе, говорить не обязан! Слушай, я знаю. Про всю эту патетику доверия, и всё же я тебе скажу, я тебе тут как никому доверяю и поэтому считаю, что тебе можно сказать информацию государственной важности! – тревожно шептал Сикора.

Он сидел как-то по-мальчишески, сдвинув свои короткие ножки и сложив на колени руки. Его было немного жаль, Щупп грустно ухмыльнулся и тяжело вздохнул. Михаил Альфредович решил пока молчать и выслушать этот странный и тревожный монолог фимобщика.

– Ты мне, конечно, не доверяешь, понимаю. Нам, сотрудникам министерства безопасности, конечно, трудно как-то говорить о доверии. Я это тоже понимаю, но вот видишь, я крамолу говорю тебе. Да, не думай, что это капкан. Не думай, не всегда сотрудник фимоба всё делает по инструкции и по требованиям своего начальства. Не всегда, Михаил. Ты должен знать, что мы тоже люди, и у меня порой закипает кровь, когда я вижу определённую несправедливость. И когда я чувствую, что человек вполне порядочный и ему можно доверять, и его ломать ни в коем случае не надо.

Щупп вновь тяжело вздохнул, он покосился на потолок, а точнее, на люстру сикорского кабинета. Лаврентий Васильевич понял его намёк и, махнув рукой, брезгливо продолжил:

– Да нет, не бойся, я тебе слово офицера даю, этот разговор не пишется, и вообще его никто не услышит. Я включил специальную систему антипрослушки. Так что глушилки все слова перековеркают, твою мать, так что никто ничего не поймёт.

Михаил Альфредович кивнул головой, но промолчал. Сикора понял, что ему ещё нужно немного напрячься, чтобы раскачать главврача на диалог:

– Я тебе вот что скажу. У меня есть приказ приготовить твоего пациента ноль девяносто восьмого к транспортировке в Москву. Вот! Так что ты скоро его совсем потеряешь и никогда, наверное, больше не увидишь.

Щупп вздрогнул и с тревогой посмотрел в глаза Лаврентию Васильевичу. Тот грустно улыбнулся и кивнул головой:

– Да, Миша. Да. Вот так. Труд всей твоей жизни, а вернее цель, может вот так банально улететь в столицу и растаять в дымке.

Михаил Альфредович тяжело и часто задышал. Сикора понял, что попал в цель и решил додавить.

– Думаешь, Миша, я не знаю, что за метод долгожительства ты разрабатываешь? Думаешь, я не в курсе, что у тебя уже всё готово и всё можно применять, и всё бы ты уже применил, если бы не этот чёртов пациент ноль девяносто восемь, который тебя сбил с толку и лишил уверенности?

Щупп закрыл глаза и тихонько простонал. Сикора дотронулся до его плеча рукой и, похлопав по плечу, сочувственно продолжил:

– Я читал твой трактат. И не спрашивай, где я его взял. И мне, в принципе, стало всё понятно, как ты собираешься продлить человеку жизнь. Ты там говоришь, что он сможет жить примерно сто восемьдесят, двести лет, и это здорово, но вот, Миша! Ноль девяносто восьмой, как я понимаю, сможет прожить дольше?! Дольше, а это значит, что твоя система проигрывает! Миша, у тебя в руках ключ от бессмертия, который ты вот-вот выронишь.

Щупп вновь вздрогнул и, открыв глаза, тихо и зло процедил сквозь зубы:

– И который подхватят ублюдки и сволочи, которые не достойны этого самого бессмертия! Мой метод ничем не хуже. Но я как здравомыслящий человек понимаю, что человека всё равно нужно ограничить смертью. Нужно! Нельзя допускать, чтобы человек жил вечно! Нельзя! Это против природы! Это хаос! Я просто высчитал, что оптимально человек должен жить двести лет. А иначе катастрофа, иначе никаких земных ресурсов для этой бессмертной толпы не хватит!

Сикора замахал руками и согласно закивал головой:

– Дорогой мой, Миша, я полностью согласен, согласен с тобой, вот поэтому я и хочу тебе сообщить очень важную весть, очень важную. Послезавтра я отправляю ноль девяносто восьмого в Москву, но я хочу, чтобы ты поехал с ним. Ты, Миша, чтобы ты поехал и доделал то, что задумал! Задумал свою систему – так сделай её и внедри! И я готов тебе помочь, а иначе… – Сикора осёкся.

Щупп обомлел. Он никак не ожидал услышать такие слова от старого и хитрого фимобщика. Что это – провокация?! Попытка вызвать его на откровение, ну зачем?! Щупп не мог поверить и не мог понять, он лихорадочно барахтался в своих мыслях.

Сикора, видя растерянность Михаила Альфредовича, улыбнулся и добавил:

– Ты можешь поехать, но для этого нам нужно будет заявить о твоём методе. Вот тогда тебя тоже вызовут в Москву вместе с ноль девяносто восьмым. По моей информации, сейчас там, в столице, не всё гладко с программой этого вот долгожительства. Там есть толковые, конечно, специалисты, но у них вот что-то пошло не так. Что-то они не могут. Вот и рыщут по всей стране с идеями. Новыми идеями, и вот ноль девяносто восьмой для них как манна небесная. А Кремль требует результата. Вот так. И твой метод им тоже пригодится. Вот все карты и сошлись. Вот так, Миша, что я тебе предлагаю.

Щупп задумался. Он промолчал и, закрыв глаза, попытался собраться мыслями. А Лаврентий Васильевич продолжил:

– Ты, Миша, потом будешь жалеть, что не использовал моё предложение и эту возможность. Жалеть. Но ничего не изменишь!

– А зачем всё это тебе-то? Тебе-то какая от этого выгода? – подозрительно спросил Михаил Альфредович.

Сикора тяжело вздохнул и, посмотрев на окно, как-то грустно ответил:

– Мне бы не хотелось, чтобы итогом моей жизни стало то, что ублюдки стали бессмертными. Вот так, Миша, хочешь – верь, хочешь – нет.

– Ты о ком это? – встрепенулся Щупп.

– Ладно! Всё, есть предел. Больше я тебе ничего не скажу. Так что, каков твой ответ?

Михаил Альфредович покачал головой и, набрав воздух в лёгкие, зашипел, выпуская его через губы, как помпа.

– Ты, Миша, тут не ломайся, времени нет. Говори. Но учти, я тебе сейчас сказал очень много лишнего, и если что не так… в общем, ты понимаешь и знаешь правила игры!

Щупп ухмыльнулся и тихо сказал:

– Я согласен, но у меня есть условие.

– Ты ещё и условия тут поставить хочешь?! Мне?! После всего, что я тебе сказал?

– Да…

– Ну ты, Миша, и наглец, и что же это за условия? – хмыкнул Сикора.

– Со мной поедет Палкина. Без Лизы я не поеду. И второе. Ты больше никогда не будешь говорить про мой метод. Никогда, я скажу о нём, если нужно будет, сам.

– Ну ты и нахал, Щупп. Ещё и тёлку с собой хочешь забрать. Ты что, с ней спишь? А? На старости лет на молоденькое тельце потянуло?

– Ты не смей так говорить! – вскипел Щупп.

Он подскочил со стула и, сжав кулаки, насупился в сторону Сикоры.

– Да ладно, ладно… – отмахнулся тот. – Вот, решил проверить. Нет у меня данных, что ты с ней спал. Так, ляпнул. Знаю, что не спишь ты со своими девками. И дурак. А может, и умный дурак. Ладно… чёрт с тобой, попытаюсь и для этой сучки место в самолёте выбить. Но тогда у меня есть встречное условие.

– Хм, какое? – удивлённо вскинул брови Щупп.

– А такое: коль твоя девка едет, так и моя тоже. Палкина будет работать в паре со Светланой Турновой.

Щупп вздрогнул, но, тяжело вздохнув, ничего не сказал. Сикора, довольный своей победой, кивнул головой:

– Вот и договорились.

– Так, значит, вот так вы вербуете людей? – язвительно заметил Михаил Альфредович.

Сикора рассмеялся, он хохотал искренне, вытирая слёзы с глаз. Когда приступ смеха прошёл, он устало буркнул:

– Дурак ты, Миша, если бы надо было, я тебя бы не так завербовал. Ты бы у меня уже давно под литером работал и делал всё, что я тебе бы приказал. Понимаешь теперь мою добрую натуру?

Щупп хмыкнул и зло посмотрел на фимобщика:

– Нет, не понимаю. Вы думаете, что всесильны и всё можете. Вы думаете, что можете контролировать и сломить волю любого человека?! Но это не так! Есть, кто вам не подвластен. И я из них. Мне плевать, что вы со мной сделаете. Мне плевать, что вы сделаете даже с моими знакомыми и близкими, но я вам никогда не подчинюсь. Даже если вы меня будете жарить на медленном огне. Мне плевать на вас и ваши угрозы и доводы.

Сикора покачал головой и тяжело вздохнул:

– Вот так ты заговорил. Ты, конечно, думаешь, что сможешь, но поверь – это не так. Но всё равно спасибо за откровенность. Спасибо, что был честен. Это тоже, в принципе, поступок. Только вот позволь спросить: почему ты так нас ненавидишь, ведь мы ничего плохого ни тебе, ни твоей семье не сделали?

Щупп рассмеялся. Он хохотал как-то зло, немножко даже истерично, фальшиво и противно. Сикора поморщился. Михаил Альфредович махнул рукой:

– А за что вас любить-то? Вы во что страну превратили? В заповедник вашей грёбанной замкнутой системы развития? В отсталую зону с полудеградированным нищим народом? В зону отчуждения. Весь мир уже живёт в двадцать втором веке, а вы придумали свою систему летоисчисления, и мы даже не знаем, кто мы, потому как вы запретили знать прошлое! Вы ублюдки, которые, кроме всего этого, ещё и хотят жить вечно?! Вы сумасшедшие извращенцы, с совершенным отсутствием нормальных человеческих рефлексов, таких как совесть, порядочность и, главное, восприятие правды и реальности. Вы больные люди! Вы враги нормальной человеческой цивилизации!

Сикора грустно улыбнулся. Он внимательно посмотрел в глаза Щуппу и тихо сказал:

– Ты уже наговорил лет на двадцать изолированных работ. В тундре. Понимаешь, что ты просто поедешь лечить отщепенцев и отказников туда, в тундру. И умрёшь там, как простой рядовой батрак и враг своего Отечества.

– Вот вся ваша гнилая сущность, вы правду считаете крамолой!

Сикора покачал головой и ухмыльнулся:

– Нет, я не считаю правду крамолой. Просто то, что ты говоришь, подрывает устои нашего государства, а я служу ему.

– Кому? Какому государству? Этим толсторожим ублюдкам из партийного контроля? Этим секретарям – взяточникам и карьеристам? На х…й нужно такое государство? Ты больной, Сикора, если так искренне думаешь. Но я вижу, что ты так не думаешь, просто стесняешься сознаться мне в этом!

Сикора помрачнел. Он сел на стул и, низко опустив голову, буркнул:

– Может быть, но и тебя я прошу – просто заткнись!

– Я заткнусь, но и ты знай, что вы не всесильны! Вы навоз, который пойдёт под нашу землю удобрением! И никакая система долгожительства вам не поможет!

– Заткнись! Всё! Хватит! Ты перегнул палку! Это государственная тайна, и говорить об этом, в принципе, вообще нельзя! Нельзя! Понимаешь, я хочу, чтобы ты заткнулся и молчал, и делал то, что мы с тобой обговорили? Мы ведь заключили соглашение?

– Да… – смутился Михаил Альфредович. Он вдруг поймал себя нам мысли, что действительно уж слишком много сказал откровенного этому фимобщику…

«А что если эта сволочь просто провоцировала и записала вот этот монолог, а потом будет шантажировать? Что если я попался в сети этого старого комитетского козла… этого ублюдка из госбезопасности?» – судорожно подумал Щупп.

А Сикора меж тем продолжал:

– Ну тогда, мать твою, молчи и делай, а то ты не только себе навредишь, а всем окружающим, в том числе и мне…

– Извини, – выдавил из себя Щупп.

– Ну и хорошо! – сказал примирительным тоном Лаврентий Васильевич. – Вот и хорошо, тогда, как я понял, я готовлю докладную записку про тебя в Москву, на Лубянку, и указываю в докладной про твой метод. Что мне удалось тебя склонить и его попробовать там в столице. Так? А, Миша?

Щупп напрягся. Он должен был выдавить из себя ответ. Но тем самым раскрыть карты, раскрыть тайну своей жизни, своей работы, своей мечты!

Его метод. Странная мечта сделать человека долгожителем. Его метод.

Метод Щуппа состоял в том, чтобы научить людей жить две сотни лет и чтобы для организма это стало нормой! Это вначале казалось абсурдом, навязчивой утопической идеей, над которой смеялись все: специалисты и коллеги Щуппа, пациенты и чиновники, – все, кому не лень. Навязчивый и с первого взгляда совсем наивный метод продления человеческой жизни, а вернее не продления, а настройки организма человека на жизнь более разумную и долгую. Метод, который разработал Михаил Альфредович, был и прост, и в тоже время гениален, как всё простое. Он однажды, ещё будучи студентом медицинского института, вдруг понял, что человек сам себя убивает, чем изнашивает раньше времени свой организм. Он сам, как плохой водитель не следит за автомобилем, так вот и человек не заботится о своих органах и гробит их впустую как-то безрассудно и отчаянно. Щупп понял, что в человеческом организме как в биологической машине заложен гораздо более мощный потенциал работы, нежели то, что человек получает, а вернее выдавливает из себя. И это неправильно! И это просто абсурдно и даже преступно по отношению к себе! Ведь нужно-то, в сущности, не многое. Главное, только не делать то, что противопоказано инструкциям, которые, как думал Щупп, выданы Создателем человеку. Просто нужно разумно эксплуатировать свой организм, и тогда он прослужит гораздо дольше, чем среднестатистические семьдесят-семьдесят пять лет продолжительности жизни. Человек, выполняя некоторые законы и условия, может жить легко и приятно двести, а то и триста лет. Главное, в это поверить и делать то, что завещает Создатель, что говорит Бог!

И Щупп, несмотря на смешки и полное непонимание окружающих и коллег, начал опробовать свой метод. Сначала он применил свои разработки к себе! Стал выполнять свои же рекомендации. И – о чудо! Он, действительно, почувствовал себя сначала лучше, а потом, как ни странно это звучит, ещё и моложе. Он стал ощущать, что его организм как будто включил обратную скорость и начал омолаживаться, восстанавливать те функции, которые исчезали из-за времени и старения клеток. Щупп подробно исследовал каждый свой орган. Он делал анализы, он изучал своё тело, и исследования и данные подтверждали: Щупп как биологическое существо не стареет, а в последнее время Михаил Альфредович заметил по результатам анализов и исследований – его организм молодеет!

И тогда Щупп решился на тайный и незаконный эксперимент. Он набрал себе первую группу долгожителей. Он разыскал добровольцев – пожилых людей, которые готовы были ради того, чтобы стать здоровыми и сильными и вновь почувствовать прилив молодости, выполнять его рекомендации. Такая группа набралась довольно быстро. Всё, кстати, происходило в глубокой тайне, и получилось, что долгожители непосредственно превратились в тайных членов некой секты «долгой жизни». Щупп понимал, что если власти узнают о его деятельности, то ему грозят как минимум трудовые лагеря, как максимум дело дойдет до «особого заключения» и предания Щуппа «на нужды республики». А это было равнозначно высшей мере.

И хотя в республике смертную казнь отменили лет девяносто назад, вместо неё пару десятилетий назад (по просьбам трудящихся) ввели именно понятие: «предание преступника на нужды республики». Это означало, что над человеком могли, после решения «Особого суда», поставить самые чудовищные и фантастические эксперименты и опыты. И это было, по мнению многих, гораздо страшнее банального расстрела.

Но Щупп этого не боялся, более того, элемент секретности и опасности лишь подстёгивал его.

А его пациенты, действительно, сначала начали восстанавливаться и добреть (в лучшем понимании этого слова) прямо на глазах, а затем и долгожданные результаты с восстановлением и омоложением организмов «членов его тайного общества» не заставили себя ждать.

И всё шло хорошо… если бы не этот литерный пациент «098».

Щупп вдруг понял, что именно тайный пациент «ноль девяносто восемь» и есть его главный «враг и соперник» в этой странной и почти фантастической борьбе за человеческое долголетие.

Тайный пациент тоже не старел. Но метод его «нестарения» был неизвестен никому. Щупп как врач лишь понимал, что «ноль девяносто восьмой» не стареет из-за внешнего стимулятора. Проще говоря, из-за какого-то «чудо-препарата», который позволял регулировать нормальную работу клеток и, главное, биологическое бессмертие их!

Щупп не знал, что делать, в последнее время он мучился и судорожно искал выход, и в конце концов понял: его метод, «метод Щуппа», нужно банально объединить с этим вот самым «чудо-препаратом», и тогда результат человеческого долгожительства, точнее бессмертия, будет стопроцентным!

От этой мысли у Михаила Альфредовича даже кружилась голова! Неужели он, простой врач, вот так откроет тайну вечной жизни для человека! Неужели вот так всё решится банально просто! Главное только узнать химическую формулу того вещества, которым усыпили «ноль девяносто восьмого».

И вот он шанс. Шанс, который может быть единственным! Тем более, что этот шанс даёт сама власть! Сама!

– Так я не понял, мне писать докладную в столицу? Писать о твоём методе и согласии или нет? – сквозь свои мысли услышал Михаил Альфредович голос Сикоры.

Щупп тяжело вздохнул, неожиданно для фимобщика улыбнулся и радостно, как-то неестественно гордо ответил:

– Да! Да, конечно! Пиши, пиши и побыстрее!

Сикора удивлённо кивнул головой и пожал плечами:

– Ну и ладно! Ну и хорошо…

 

XVI

КРАСИВАЯ женщина с каштановыми волосами, небольшой, но упругой грудью, стройными ногами и изысканным, как у греческой богини, лицом холодно и как-то зло смотрела ему в глаза. Кирилл лежал под этим почти рентгенобследованием и молча ждал. Ждал, когда она хоть что-то спросит.

Но она молчала.

«Ей, наверное, за тридцать, но выглядит она очень эффектно! Очень. Она похожа на ту актрису из хабаровской труппы, с которой у меня была очень бурная ночь во время гастролей их театра в Красноярске. Такая же гречанка. Ой, такая же! Интересно, а какая эта гречанка в постели? Активная? Интересно, а был ли у неё сегодня утром секс?» – как-то пошло и совсем не уместно подумал Лучинский.

Он вдруг ощутил, что неимоверно и как-то обречённо хочет женщину.

Хочет близости с женщиной.

Прямо сейчас!

Он вдруг понял, что ему нестерпимо и с каким-то животным инстинктом непременно хочется овладеть этой вот красоткой, что сидит возле кровати и смотрит на него.

Лучинский застонал и, зажмурившись, отвернулся:

«Господи! Ещё бы тут не захочется бабы! Девяносто лет бабы-то не было! А ведь это хорошо! Значит, всё работает! Аппарат в норме! Уже хорошо!» – Лучинский понял, что думает сейчас совсем о каких-то инстинктивных и примитивных вещах, которые волновать должны в последнюю очередь.

Но он также почувствовал, что не думать сейчас об этом не может, и ему стало стыдно перед самим собой.

– У вас какой размер одежды? – холодно спросила женщина.

– Что?! – вздрогнул Кирилл.

Он медленно повернул голову и посмотрел на «гречанку».

– Я спрашиваю, у вас какой размер одежды? – вновь спросила ледяным голосом красотка в белом халате.

– Хм, у меня? Хм, пятьдесят второй, – растерянно буркнул в ответ Лучинский.

– Так, пятьдесят второй, обувь и размер головы? – «гречанка» сидела и усердно записывала данные в толстом блокноте с кожаным переплётом.

Кирилл внимательно посмотрел на женщину, ему захотелось дотронуться до её руки, почувствовать тепло, а быть может, холод её кожи. Просто дотронуться и почувствовать.

Навязчивая идея.

Кирилл грустно улыбнулся, он втянул ноздрями воздух, пытаясь уловить аромат духов женщины. Но тщетно, она словно была без вкуса и цвета и запаха – стерильна, как дистиллированная вода.

– Скажите, как вас зовут? – спросил неожиданно Кирилл.

«Гречанка» посмотрела на него равнодушно, но уже не зло. Она слегка улыбнулась и, вздохнув, молвила:

– Я врач Светлана Турнова, заведующая этим отделением. Так… какой у вас размер ноги и головы?

– А-а-а… сорок первый и пятьдесят восьмой. Светлана, а что, вы меня правда на опыты пустите? – ехидно пробурчал Кирилл.

Светлана ухмыльнулась и, записав данные в блокнот, закрыла меленькую книжицу. Она как-то неожиданно жалобно посмотрела на Лучинского и, погладив его по руке, спокойно сказала:

– Мы вас уже пустили. Так что страшнее, чем было, ничего не будет. Отдыхайте, завтра или послезавтра понадобятся силы. Чувствуете себя, судя по показаниям датчиков и приборов, Вы себя нормально. Температура в норме. Пульс и давление тоже. Но вот, как я понимаю, у вас общая слабость есть, и ещё… эрекция… но это уж извините… тут уж я ничем помочь не могу. Не хочется, как говорится, нарушать естественный процесс. Мужские гормоны и функции восстанавливаются после длительно сна. И тут ни в коем случае не надо купировать эту проблему, а иначе потом будут проблемы… а ни вам, ни нам это не нужно… – загадочно улыбнулась «гречанка».

Кирилл непроизвольно покосился себе на живот: из-под простыни было видно, что его мужское достоинство сейчас выступало в роли предателя. Большой бугор возвышался между ног. Лучинский покраснел и повернулся на бок, поджав ноги.

Докторша улыбнулась и вновь погладила его по руке:

– Что Вам принести? Что Вы хотите поесть?

Лучинский тяжело вздохнул. Он вдруг разозлился: «Как всё просто было у неё и её помощников. Он лежит тут молодой, здоровый мужик с признаками явной эрекции и какой-то гадостью в крови, а они его наблюдают, как кролика в банке!»

– Знаете что, мне надоело это! Хватит тут меня за дурака держать! Если мне толком ничего не объяснят, то я вообще откажусь от контакта. Мучайте!!! А ещё вон объявлю голодовку! И хрен вам!

«Гречанка» вновь ласково улыбнулась. Она словно преобразилась в заботливую восточную гурию.

Женщина наклонилась к Кириллу и, поправив его простынь, вновь дотронулась до его руки:

– Ну зачем Вы так?! Вам никто зла не желает. Всё будет хорошо. Хотите, я сама приду и принесу, что вам надо, и всё расскажу? Хотите? Всё расскажу, что спросите?

Лучинский хмыкнул и невольно покосился на расхляснувшийся на груди докторши халат. Глубокое декольте, три верхних пуговицы блузки не застёгнуты…

Кирилл зажмурился и сжал ноги:

– Приходите. И если хотите установить со мной нормальный контакт, то принесите мне спиртного! Выпить, мать вашу, принесите мне! И пожрать, ну икры там красной, бутерброды и мяса, нормального жареного мяса! Я жрать хочу! Но не ваши пресные каши!

Светлана рассмеялась и опять заботливо укрыла Кирилла простынёй.

Женщина встала и, вздохнув, ласково сказала:

– Хорошо, я принесу. Обязательно принесу всё, что вы попросили. И совсем скоро принесу. А вы, в свою очередь, успокойтесь и подумайте над моим предложением. Я приду, принесу, а Вы спросите меня всё, что хотите.

Светлана повернулась и зашагала к двери. Кирилл непроизвольно покосился на её фигуру. Особенно Лучинский успел рассмотреть её талию, овальные и такие обворожительные ягодицы, обтянутые халатом. Лучинский зажмурил глаза и, откинувшись на подушку, застонал.

Ему почему-то сейчас хотелось думать именно о близости с женщиной. Где-то на втором плане сознания маячила мысль о его печальном положении, но вот главная навязчивая, как огромная вспышка, всё же была мысль о женщине. Просто о женщине как о самке.

«Мать твою. Я как маньяк-извращенец! Думаю о бабах! Мне что, думать больше не о чем? Мне что, это главное?! В кого я превращаюсь? В самца? В кобеля? А может быть, этот чёртов препарат из меня просто животное сделает?! Уже сделал?! С инстинктами и всё!» – с болью в сердце подумал он.

Кирилл, тяжело дыша, покосился на прибор, что стоял рядом с кроватью. Какие-то красные и синие мигающие лампочки, словно издеваясь, попискивая, мерцали всполохами огней клубной цветомузыки.

Это дурацкое одиночество, страшное и какое-то обречённое. Он обречён. Его больше нет. Нет и никогда больше не будет. Все те люди, которые его окружали, они уже давно умерли. Он один! Зачем, зачем ему эта жизнь? Зачем это всё? Эти страдания и мучения?

Кириллу захотелось заплакать. Он вновь замычал, как раненный лось, и закрыл лицо подушкой.

Слабый звук, щелчок и какое-то движение заставили его вздрогнуть. Кирилл отбросил подушку. Перед ним стояла девушка – Елизавета Палкина. Та самая, которая сказала ему печальную новость. Печальную правду… его положения.

Он напрягся, посмотрел ей в лицо. Она почему-то грустно улыбнулась и склонилась над ним. Он почувствовал запах её духов. Это был какой-то тонкий, ненавязчивый аромат не то ландыша, не то какого-то цветка. Кирилл вздохнул и втянул ноздрями её запах. Её волосы пахли чем-то знакомым. Ему вдруг стало на мгновение легче. Она не такая, как та гречанка. Не такая. Она как будто естественная в отличие от всего окружающего его.

Лиза едва слышно шепнула на ухо Лучинскому:

– Вы можете встать, мне нужно кое-что Вам сказать.

Кирилл с готовностью подался вперёд и встал с кровати.

Лиза кивнула на санузел. Он понял, она вновь боится чего-то. Лучинский медленно прошёл в туалет и, опустив крышку унитаза, уселся.

Лиза подошла к нему совсем близко и присела на корточки. Её лицо было чуть-чуть ниже его груди. Он хмыкнул и покачал головой:

– Опять ваши конспиративные штучки. Что у вас за время такое? Что за страна такая? Что за люди? – хмыкнул он презрительно.

Лиза посмотрела на него немного виновато и приложила палец к губам:

– Тише, не надо эмоций. Я всё знаю и про наше время, и про нашу страну. Не надо. Всё я знаю. Но сейчас не это главное.

– А что? Что может быть главнее? Вы вернёте меня назад?

– Нет. Никто не в силах вернуть Вас назад. Это только у фантастов можно по времени путешествовать. Это выдумка. Но я хочу, чтобы вы вернули нашу страну вперёд…

– Я? Как… я могу? Кто такой? Мессия, что ли?

Лиза покачала головой и вновь приложила палец к губам:

– Тише. Тише. Вы всё узнаете. Придёт время. А пока я должна вам кое-что сказать, вернее предупредить. Но сначала скажите, о чём Вы говорили с ней?

– Хм, с кем?

– Ну, с этой женщиной?! Со Светланой Турновой, заведующей отделением?

– Вы знаете, что она была здесь? Вы что, следите?!

– Может, и так. Но я не знаю, о чём вы с ней говорили?

– Хм, вы что, ревнуете? – попытался сострить Лучинский.

– Не смешно, – обиделась девушка. – Я Вам говорю о глобальных делах, а Вы о мелочах.

– Любовь – это не мелочь, – продолжал с каким-то капризным упорством острить Лучинский.

– Да, насчет любви я Вам отдельно скажу, но сначала скажите, о чём Вы говорили с ней?

Лучинский задумался и, тяжело вздохнув, медленно и тихо ответил:

– Так, ни о чём. Просто разговор какой-то пустой. Она престала ко мне с размерами…

– С какими размерами?

– Ну, вроде как приодеть меня собирается. Спрашивала размер одежды и обуви. Зачем-то и про голову спросила.

Лиза задумалась и помрачнела. Кирилл не понял, чем он так расстроил девушку:

– Мне что, свой размер не нужно было говорить?

– Нет, нет, всё верно… – отмахнулась девушка. – Теперь понятно. У нас совсем мало времени. Кстати, что ещё Вы говорили ей?

– Ну, так ничего… – смутился Кирилл. – Я наехал на неё.

– Как это – наехал? – не поняла Лиза.

– Ну, у нас так говорится, когда претензии какие-то выставляешь. Это термин такой, был… у нас тогда… наехать…

– И что, Вы наехали? Как? – Лиза стала совсем мрачной.

– Так и наехал, сказал, чтобы жратвы принесла… что я есть хочу, мяса вот, и выпить… выпить хочу… водки, коньяка…

Лиза дёрнулась и резко встала. Она ударила кулаком в стенку. Она разозлилась. Кирилл даже немного испугался. Он не ожидал такой реакции девушки.

– Всё! Всё плохо! Вот и всё! Всё понятно! Но зачем так?

– Вы о чём это? Вы что вообще тут говорите? – возмутился Кирилл.

Лиза повернулась к нему и, грустно улыбнувшись, неожиданно спросила:

– Вы заметили какие-нибудь необычные желания в последние сутки? С Вашим организмом что-нибудь происходит?

Кирилл смутился и, покраснев, пожал плечами:

– Ну не знаю… как-то вот выпить охота, и ещё там…

– У Вас есть ещё какие-нибудь неожиданные желания? – настоятельным тоном сурово спросила Лиза. – Говорите без стеснения, мне как доктору!

– Хм, Вы уж больно того… на доктора не похожи… на медсестру из нашей вон порнухи похожи…

– На кого? На кого? – не поняла его Палкина.

– Ну, у нас там, в прошлом, фильмы были, это эротика, ну про любовь, в общем, так вот там, очень сексуальным считалось, если вот девушка в костюме медсестры была, ну вот в короткой юбке и всё такое… ну, в общем, сексуально очень. Вот называлась это порно фильмом.

– Вы что, там смотрели, как происходят половые акты? – ахнула Палкина.

– Происходят… слово-то какое придумали. Половые акты… прямо: назад в эс-эс-эс-эр, там тоже, мать их, коммунистов сраных, у них секса не было! У вас что тут тоже секса, что ли, нет? – ухмыльнулся Лучинский.

– Секс есть, но это очень закрыто и интимно. И нечего его смотреть на публике! – отрезала Лиза. – Так что у Вас за проблема? Эрекция, как я подозреваю?

Лучинский вздохнул и, опустив голову, виновато буркнул:

– Вы что, поп, что ли? Чтобы я перед Вами исповедовался: стоит у меня или нет. Моё дело! Может, и стоит! Тут вот, без бабы девяносто лет! Рекорд, мать его, у кого такое воздержание было? А? Может, меня как рекордсмена наградят?! – грустно пошутил он.

– Какой ещё поп?! Вы что там меня опять оскорбляете Вашими старыми понятиями? Что за извращенец этот поп у вас был? – раздражённо пропищала Лиза.

– Да какой там извращенец?! Священник это у нас был! Исповедовались ему люди! У вас что, нет церквей?

– Церквей? Что такое церквей?

– Мать твою! Вы что ещё и в Бога не верите?

– В Бога мы верим! Бог – это другое, Бог – это государственное дело, а вот церквей… что такое церквей?

– О, Господи! Вы больные… я уж думал, коль попал в будущее, так тут у вас всё лучше, чем у нас-то было. Прогресс, мать его, никто не отменял! А тут! Ладно… не всё сразу! Позже объясню, если время будет.

Лиза поправила причёску на голове, словно она от её раздражения должна была обязательно сбиться. Но это была чистая женская формальность. Инстинкт любой женщины: руки сами тянуться к голове – поправить волосы.

Палкина, немного успокоившись, всё же как-то неуверенно и сбивчиво сказала:

– Да. Конечно. Отвлеклись… Значит, у вас есть эрекция и есть желание выпить. Понятно всё, значит…

– Что значит?!!! Мужик что, выпить не может хотеть? – возмутился Лучинский.

Он с подозрением смотрел на девушку. Та немного виновато пояснила:

– Нет, может… но не так. И с женщинами у вас… не так. Вы даже пугаетесь, как я подозреваю.

Лучинский пожал плечами и непроизвольно взглянул на свой живот:

– Ну да, есть немного…

Лиза кивнула головой и, вздохнув, тихо добавила:

– Они пичкают Вас препаратами специальными стимулирующими эрекцию и всё такое! Препараты добавляют в еду. В каши и в напиток.

Кирилл отскочил на шаг назад:

– Меня?!!! Пичкают?! Зачем?! – обомлел Кирилл. – Зачем им моё желание?!

Палкина вновь вздохнула и, окинув Лучинского с ног до головы пристальным взглядом, печально молвила:

– Пока не знаю. Но вот насчёт выпивки… Вам хотят печень немного прочистить. Стереть код, как говорится, выветрить всё с мочой! Вот уроды! – Лиза вновь стукнула по стене кулаком. – Как же я сразу не догадалась?!!!

Лучинский сначала медленно присел вновь на крышку унитаза, а затем, какое-то время поразмыслив, вдруг резко подскочил и встал у Палкиной за спиной, словно надзиратель в тюрьме.

– Мне что не жрать ничего теперь, что ли? – спросил Кирилл. – От голода помереть? Отравят аспиды! Замуровали демоны! – грустно пошутил Лучинский и тихо рассмеялся.

– Демоны? Вы о чём? – Лиза тревожно посмотрела на него.

– Не обращайте внимание. Это так, цитата из фильма одного смешного, – хмыкнул Лучинский. – Так что мне делать? А? Доктор?

Лиза тяжело вздохнула и загадочно сказала:

– Даже и не знаю. Не есть вы точно не можете. Подозрение вызовет. И Вам я еду носить не могу. Значит, придётся поесть. Но, есть одно «но», и вы должны мне дать ответ сейчас. Я Вам сейчас что-то скажу, а Вы подумаете несколько минут, просто времени больше нет. И решите, как поступите!

Лучинский покачал головой и промолчал.

Лиза поняла это как знак его согласия:

– Вот что, Кирилл, вы попали уж… как говорится. И другого пути у Вас нет. Вас всё равно используют они, как говорится, по назначению. Но есть вариант помочь и нам. Людям, которые не хотят, чтобы секрет препарата, который заставил вас спать девяносто лет и не стареть, попал в руки таких людей, как эта вот Турнова. Поэтому у Вас есть шанс помочь нормальным людям и пойти на сотрудничество с нами. Но главное – выполнить основное условие. Вы пока слушайте и не перебивайте. Вас готовят к транспортировке в Москву, скорее всего, завтра, а может, крайний срок послезавтра, Вас отправят самолётом в столицу и тогда… тогда Вами займутся совсем другие специалисты, люди, которые выжмут из Вас всё, что захотят. Но прежде с Вами ещё могу поработать я и мой шеф – главврач больницы и очень порядочный человек. Вы можете мне и ему помочь, а главное – помочь и остальным простым людям!

Лучинский махнул рукой и нервно перебил девушку:

– Что Вы все абстракцией и несуразицей какой-то говорите?! Я ничего не пойму! Плохие люди… хорошие… кому всё это надо?! И главное – что всё надо-то? Что надо, я не пойму, вокруг чего сыр-бор-то?!

Лиза вновь присела на корточки рядом с Кириллом и, оглянувшись на дверь, тихо продолжила:

– Понимаете, в нашем государстве, есть одна самая, как я понимаю, главная на этот момент государственная тайна. И вот под эту тайну, а вернее в эту тайну, Вы и попали. Вы стали жертвой очень важных государственных интересов. Не по своей вине, конечно. Вы стали главным ключом и главной козырной картой этой вот самой государственной тайны. Дело в том, что несколько лет назад, а может, даже десятков лет назад, никто точно не знает, в нашей стране начались секретные эксперименты с продлением человеческой жизни. Это государственная программа Высших Руководителей нашей республики. Так вот, существует секретная программа, по которой в случае получения препарата и метода продления жизни всем, кто заслужил и доказал преданность нашему государству и его идеям, будет позволено этот препарат принять и, как говорится… получить путь к бессмертию. Но даже если не к бессмертию, то к нескольким векам жизни. Но пока результаты не очень хороши и препарата этого как проверенного и надежного нет. А есть, конечно, кое-какие достижения, но они все блекнут перед вот вашим уникальным случаем. Вы не старели в течение девяноста лет. Вы сейчас, на данный момент, практически образец будущего вечного человека! Вот почему вокруг Вас и идёт эта мышиная война. Так вот, у моего шефа, главврача, есть и свой метод, – Лиза вновь обернулась и посмотрела на дверь.

Девушка была явно напряжена, даже, можно сказать, напугана. Она тяжело дышала, словно поднималась с огромным рюкзаком в гору.

Палкина посмотрела в глаза Кирилла и, словно увидев в них огонёк поддержки, тихо продолжила:

– Но этот метод будет ещё более эффективен, если объединить его с препаратом, который приняли Вы! Вот так. Но для этого нужно знать точную формулу этого самого препарата, который Вы выпили тогда, давно, у себя дома! Вот и всё! А для этого нужно взять у Вас кое-какие анализы! Но делать это нужно как можно быстрее, потому как Вас, Вы уже знаете, увезут в Москву, и тогда… Тогда всё это, действительно, станет государственной тайной, и сведения будут доступны лишь узкому кругу лиц… – Лиза ещё раз тяжело вздохнула и стала совсем грустной.

Лучинский откинулся на своём необычном седалище и закрыл глаза. Какая-то внутренняя пустота и безразличие ко всему услышанному сейчас обволокли его разум. Он совсем не удивился тому, что услышал. Он вдруг понял, что уже просто устал от всех этих странных и страшных новостей. Он устал от этой правды будущего и правды его дальнейшей жизни. Но ему почему-то стало жаль сейчас эту девушку, которая, как утопающий, хватается за соломинку, хваталась за него. Она так наделялась! Он это видел. Он почему-то безоговорочно верил ей! Почему, он не знал. Кирилл вдруг почему-то понял, что он просто не хочет её расстраивать, разбивать её веру.

– А что для этого от меня-то надо? – молвил Лучинский.

– Согласие! Согласие! И всё! Ну и немножко потерпеть. Придётся сделать Вам кое-какую операцию, маленькую…

– Операцию? Надеюсь, пол мне тут не сменят? – грустно пошутил Кирилл.

– Нет-нет! – вскрикнула Лиза и неожиданно, наклонившись вперёд, чмокнула Кирилла в щёку.

Лучинский чуть не упал с унитаза от этого поцелуя. Поражённый, он посмотрел на девушку. А та, как счастливая десятиклассница, поднялась в полный рост и, улыбнувшись, направилась к двери. Остановившись, она оглянулась и, кивнув, ласково сказала:

– Вы, Кирилл, настоящий мужик. Я знала, что Вы согласитесь. Ждите! Через полчаса мы придём. И постарайтесь не ходить в туалет пока.

Кирилл рассмеялся.

Он махнул рукой и буркнул себе под нос:

– Вот дела, мало того, что меня по сути дела уже нет, так ещё и в туалет нельзя. Ну, нет, так нет. Что тут поделаешь…

 

XVII

ГЕНЕРАЛ выглядел немного испуганным. Он сидел в своём кресле, словно потерявший корону император. Как-то отрешённо смотрел в окно и дымил толстой сигарой. Временами, поднося коричневый цилиндрик к губам, он затягивался и попыхивал, пуская едкий густой дым вверх.

Сикора ждал. Он понимал, что у его начальника что-то случилось, случилось очень серьёзное и трагичное. Лаврентий Васильевич не решался нарушить это тягостное молчание, по опыту зная, что генерал должен сам начать первым говорить, тогда напряжение можно будет снять.

– Ты понимаешь, Лаврик, понимаешь, как они со мной поступают. Вот так они оценили мою работу, – грустно выдохнул вместе с дымом генерал свою обиду.

Сикора непроизвольно покосился на его жирную шею. На этот раз, на удивление, она не была красной, и традиционная капля пота по слониной генеральской коже не текла.

– А что случилось? – осторожно спросил Лаврентий Васильевич.

Генерал внимательно посмотрел на своего подчинённого и, помолчав, ответил:

– Они изменили своё решение. В списках, понимаешь, они поменяли на меня квоту.

– Как это?

Генерал вновь вздохнул, как старый бегемот, и пробасил:

– А вот так, мать их! Вот так! Сегодня мне спецсообщение пришло, ответ. Я заявку делал на четырёх человек! А они…

– Подождите. Вы же свою жену включили. Всё вроде нормально? – удивился Сикора.

– Включить-то я включил! Нормально! А вот дочь и её муж?! А вот они-то как?! Я и их… – сокрушался генерал.

Сикора с удивлением смотрел на шефа. Как-то недоумённо и растерянно. Он видел перед собой эту тушу в генеральском мундире и не мог выдавить из себя ни слова. Генерал махнул рукой и продолжил свою исповедь.

– Почему они так лимитируют этот чёртов список? Ну что им там не понятно, что весь федеральный резерв с собой хочет забрать и своих детей? Что за дискриминация? А? Небось, сами-то своих берут… Мать твою! Что я дочке-то скажу…

Сикора сглотнул слюну и как-то жалобно прошептал:

– Они же у Вас ещё совсем молодые люди…

Генерал посмотрел на Лаврентия в недоумении и переспросил:

– Не понял? Ты о чём?

Сикора пожал плечами и как-то искренне громко и отчаянно сказал:

– Зачем они Вам? Они же молодые люди? Они только поженились, только что университет закончили? У них вся жизнь впереди? Зачем Вы их в список-то? Они сами решат, что им нужно, когда повзрослеют…

Генерал побледнел, он в злости выбросил дымящуюся сигару в дальний угол кабинета. Она пролетела над головой Сикоры, как подбитый вражеским аэропланом дирижабль. Толстый шеф заурчал и, как медведь вылезает из своей берлоги после спячки, так и генерал медленно поднялся из своего кресла.

– Да ты что, Сикора? Я за свою дочь! Я хоть что сделаю! Ты что говоришь, сукин сын?!

Лаврентий Васильевич тоже медленно поднялся со стула. И глядя в глаза начальнику, невольно улыбнулся, искренне и невинно.

– Понимаете, товарищ генерал. Я думаю, что не стоит Вашу дочь сейчас в списки включать. Нужно быть более мудрым. Вот что она сейчас? Дурочка ещё молодая. Ни опыта жизненного, ни мудрости бабьей. А вот пройдёт лет сорок, и к Вашим сейчас годам она созреет. Вы же тогда будете, как и сейчас, таким же по возрасту. Что теряете? А к тому времени, может, уже и для всех доступен препарат будет? А?! Для всех будет доступна возможность? А?! А пока Ваша дочь пусть проживёт нормальную человеческую жизнь, без всяких там экспериментов и инъекций. Без этих вот страстей по вечности! Дайте Вы ей жизнью просто насладиться. А там, там всё решите, когда время придёт. Вернее, сама она решит. Это лучше будет. А то вот сейчас за неё решение примете, а она потом Вас корить будет…

Генерал загудел, как испорченный самовар, и, налившись кровью, став цветом как пережжённый кирпич, как-то дико и страшно закашлял. Он сотрясал стены силой своих больных и прокуренных лёгких, наверное, больше похожих на дряблые старые мешки от волынок.

Лаврентий немного испугался. Он представил, что вот сейчас у генерала лопнут от напряжения вены, и эта стапятидесятикилограммовая туша рухнет тут на пол, дергаясь от кровоизлияния в мозг. Но генерал схватил со стола графин с водой и залил внутренний пожар.

Он немного намочил свой галстук и, стряхнув с него капли, зло чмокнул:

– Мать твою. Ты, Сикора, болван! Но, как я вижу, хитрый болван! Ты какой-то как угорь скользкий, вроде дурак, а вроде как хитрый идиот. Не поймёшь! Сукин ты сын!

Генерал даже изобразил на своём бугристом от жира лице что-то наподобие улыбки и, сверкнув жёлтыми прокуренными зубами, вновь рухнул в кресло, которое словно от боли и унижения от его толстой задницы не то громко скрипнуло, не то застонало.

– Да, Лаврентий, умеешь ты вовремя убедить, подкинуть, так сказать, козырного валета. Да, школа у тебя ещё та… сейчас таких мало. Верно ты как это вот мне сейчас пробубнил… и всё же… Всё же моё решение есть моё решение! На этом наша система стоит и стоять будет. А если решение будет отменять полковник или майор, то система в одно прекрасное мгновение рухнет. Вот и всё.

– Да, но если решение неверно… – набрался наглости Сикора.

– А вот это уже не твоё собачье дело! Ты винтик этой системы, вот и крутись головкой вверх. И всё! А в решения не лезь!

Сикора вздохнул и виновато улыбнулся:

– Понял, так точно! Просто у меня…

– Ну, что ещё? – недовольно проскрипел генерал.

– Просто у меня для Вас докладная есть и шифровка в центр. Я, конечно, мог бы её в виду особой важности и без Вас отправить, но в виду уважения… вот Вам показываю…

Сикора протянул генералу заранее подготовленную бумагу. Белый лист перекочевал в толстые начальничьи руки.

Генерал молча достал из нагрудного кармана очки и водрузил их на нос. Стал, усердно морща лоб, читать документ.

Сикора молча ждал. Он невольно крутил головой, разглядывая обстановку генеральского кабинета. Большие глубокие кресла в углу. Огромный мягкий кожаный диван у стены. Какая-то странная картина с людьми в форме, стоящими у стола с картой. Кто были эти герои, Сикора не знал, но понимал: генерал почему-то дорожит именно этой картиной. Шкаф со стеклянными створками и книги внутри дополняли нелепость убранства этого огромного и немного неуютного кабинета. Сикора вздохнул и покосился на потолок. Странная бронзовая люстра с белыми плафонами.

«Интересно, сколько тут стоит жучков? И где вообще тут, в этом сраном сарае, стоят жучки? А они стоят. И эта свинья точно знает, где они стоят, и у него наверняка есть какое-то средство подавление прослушки, если он так уверенно говорит мне кое-какие откровения, он либо дурак, что доверяет мне, либо цепляет меня на наживку. Вот сучий боров!» – неласково подумал о начальнике Лаврентий.

– У-у-у, ну и мудак ты, Лаврик! Я тебя, суку, в бараний рог согну! Стервец! Что за моей спиной делал?! Ты же, скотина, про этот метод этого засранца Щуппа давно знал, знал и молчал! Е… – далее генерал разродился отборной гнусной бранью.

Его мат был каким-то, как казалось Сикоре, необузданным и пошлым. Он не был назидательным или осуждающим ругательством, а был лишь брезгливым шлепком самому генералу по его репутации, потому как заставлял собеседника тупо презирать человека, так позволявшего самому себе выражаться.

– Вы, прежде чем так меня оскорблять, выслушайте, – обиженно заметил Лаврентий.

– Я тебе оскорблю… блю… твою мать! Ты что ж меня под монастырь подводишь?! – гудел генерал.

– Да какой там монастырь! Вы вообще должны спасибо мне сказать, что я эту информацию придержал! Уплыла бы она тогда в Москву. А она уплыла бы, я не сомневаюсь, потому как вы бы её сами туда запулили! Так вот уплыла бы она в Москву, и всё! Щуппа бы мы с вами давно не увидели! Он бы уже там был, и не известно, стал бы он свой метод продолжать разрабатывать. А так… так вот она, информация эта, кстати, и мы её подаём в нужное время, потому как теперь у Щуппа есть точные первые результаты, и теперь мы его можем в Москву сами и отправить.

Генерал запыхтел. Он молча смотрел на Сикору. Тот кивнул головой и грустно улыбнулся.

– У меня есть кое-какое соображение, которое Вам понравится…

 

XVIII

ЭТО был, наверное, самый приятный момент последнего времени.

Забытый и такой ублажающий вкус.

Лучинский закрыл глаза от удовольствия.

Он слышал, как натужно скрипят его челюсти и как зубы врезаются в сочное мясо. Кирилл, как ему, по крайней мере, казалось, слушал свой организм, как настройщик слушает фортепьяно. Лучинский понял, что он давно не мог так вот управлять своим телом, а вернее, так вот услаждать его. Ему так хотелось есть… жевать пищу. И не просто пищу, а вкусную пищу. Кирилл заурчал, как голодный кот после мартовской случки.

«И всё-таки человек – животное! Никакой он не разумный. Его разум лишь в том, что он сам осознаёт, что он животное! Животное с инстинктами и слабостями обычного зверя. Вот, например, чревоугодие… вот оно, вот оно что делает со мной! Я готов набивать брюхо, я готов наслаждать свои кишки этой жирной пищей, безудержно! Как мало мне надо! Как мало!» – невпопад вдруг подумал он, в очередной раз впившись зубами в кусок мяса.

Она ждала.

Она молча смотрела за его трапезой.

Она была довольна, так, по крайней мере, ему казалось. Кирилл вдруг захотел, чтобы ей тоже стало приятно.

Он кивнул головой и, прожевав, громко сказал:

– Слушайте, вы же можете, когда вы хотите, или как там, вернее, тут у вас? – Кирилл с аппетитом жевал большой кусок мяса и довольный даже слегка похрюкивал от острой и жгучей пиши.

Он то и дело макал хлеб в пиалу с густым тёмно-красным соусом и тоже толкал эти куски в рот. Когда ему удавалось переживать дозу, он с упоением и жадностью хватал большой бокал с тёмным пивом и глотал эту пахучую, пахнувшую почему-то кедровыми орехами, жидкость.

Женщина, похожая на гречанку, с удовлетворением и какой-то завистью смотрела на то, как пациент поедает огромный запас продуктов.

Тут были и овощи, и зелень. Среди тарелок и чашек из фарфора стояла и бутылка. В ней была бесцветная жидкость. На бутылке отсутствовала этикетка.

Кирилл, в очередной раз глотнув пива, громко икнул и, вытерев жирные губы верхней стороной кисти, воскликнул:

– Как я подозреваю, это водка? – кивнул он на бутылку.

– Нет, это чача. Настоящая, грузинская, первой выгонки…

– Чача?! Хм, это надо попробовать! – Кирилл налил себе в большой стакан содержимого бутылки.

Он поднёс посудину ко рту и хотел было выпить, но ухмыльнулся и, покосившись на женщину, приказным тоном сказал:

– Светлана! Вы тоже со мной выпейте!

Женщина смутилась.

Она пожала плечами и робко возразила:

– Вообще-то я не пью… Мне нельзя.

Кирилл подозрительно посмотрел на «гречанку».

– Не… так не пойдёт! Я настаиваю! Пейте!

– Нет… я на работе… – отмахнулась Светлана.

– Пейте! А то скандал тут закачу и пожалуюсь на Вас! И вообще не буду с вами сотрудничать! Пейте!

– Зачем Вам? Это очень крепко для меня! Я не пью чачу! – капризно, но вяло протестовала Турнова.

Она оценивающе посмотрела на Лучинского. Тот кивнул головой и покосился на бутылку.

Он встал с кровати и угрожающе нагнулся над столом:

– Вы что, меня за лоха держите? – прикрикнул Кирилл.

– За кого?

– Ну, не важно… – осёкся Лучинский. – Это вы считаете, что я такой вот простачок?! Нет! Пейте! Вы покажете, что это пойло не отравленное! Пейте! Может, вы подмешали чего! – Кирилл толкнул воздух стаканом в сторону Светланы.

Турнова зло покосилась на Кирилла.

– Пейте! – настаивал тот. – Я буду уверен, что вы тут не намешали мне ничего! А то знаю я вас!

Турнова неуверенным движением взяла стакан и, тяжело вздохнув, припала к нему губами. Она пила спокойно и медленно, как будто это была обычная вода. Когда стакан был пуст, женщина достала из кармана своего халата носовой платок и, промокнув алые от помады губы, невинно улыбнулась.

– Вот! Вот теперь верю! Верю! – Кирилл довольный уселся вновь на кровать и подмигнул женщине.

Та ухмыльнулась.

Лучинский махнул рукой:

– Вот так бы давно! А теперь ешьте! Ешьте!

– Нет! – категорично отрезала Турнова. – Это уже не смешно! Есть я точно не буду! Тем более мясо! Нет! – женщина встала со стула и, одёрнув халат, сурово покосилась на Кирилла.

Тот понял, что на этот раз ему не убедить красотку, пожал плечами:

– Ну, как хотите! Хотя я сам в принципе наелся! – Лучинский потянулся за бокалом с пивом. – Вот так обед! Семьдесят лет или сколько там я не жрал нормальной пищи?! – Кирилл хлопнул себя по животу. – Теперь можно и поспать.

– Нет, прежде чем спать, вы померите одежду, что я Вам принесла! – приказным тоном сказала Турнова.

В её голосе прозвучал металл.

Кирилл ухмыльнулся и развёл руками:

– Одежда? Хм? Зачем? Я вон привык к вашей пижаме… – пробурчал Лучинский.

– Вот, оденьте это! – Светлана кинула на колени Кирилла большой полиэтиленовый пакет с одеждой. – Мы же договаривались! Вы делаете то, что я Вас попрошу! Вам предстоит скоро дорога, очень важная поездка… – загадочно промурлыкала Светлана.

Кирилл встал и, покосившись на Турнову, зло бросил:

– Может, вы выйдёте, а то, я не хочу переодеваться при Вас…

– Хм, Вы забыли, что я Вас видела голым уже не один месяц… – хохотнула Турнова.

– То спящим, спящим не так стыдно, – настоял Кирилл.

– Хорошо, я отвернусь… – вздохнула Турнова и улыбнулась.

Кирилл покосился на пакет. Развернув его, достал оттуда белую футболку, тёмно-синюю, похожую на милицейскую форменную рубашку. Правда, вместо погон тут были пришиты какие-то тонкие оранжевые полоски. Такие же нашивки были и на нагрудных карманах. В комплект этой необычной «формы» входили, как оказалось, и брюки с кителем, похожим на спортивную олимпийку на молнии. Китель и брюки были голубого цвета. На правой груди у кителя была тоже оранжевая нашивка с маленькой чёрной звёздочкой. Три большие буквы «ВВП» были вышиты золотыми нитками на другой стороне. На небольшом нагрудном кармане.

Лучинский с удивлением разглядывал китель:

– Что это? Что это за форма сборной Гондураса?

– Сборной чего? – обиженным тоном переспросила Турнова.

– Гондураса… есть такая… вернее, не знаю, есть ли сейчас. Но, по крайнее мере, была такая страна…

– Вы будете примерять? Я жду! – разозлилась Турнова.

Кирилл вздохнул и, сняв с себя пижаму, остался голым.

Он спешно натянул на себя брюки и удивлённо хмыкнул:

– Футболка есть, а трусы или плавки? Я что, так и должен, в брюках на голое тело ходить? – Лучинский надел сначала майку, затем рубашку.

Одежда пришлась в пору, как оказалось, она была словно сшита по нему. Кирилл довольно хмыкнул, рассматривая на себе хорошо и ладно сидящую странную «спецформу». Китель он тоже натянул и, пожав плечами, посмотрел на Турнову… и, вздрогнув, перестал дышать от неожиданности.

Женщина перед ним стояла совершенно раздетая. Она весело улыбалась и внимательно смотрела Лучинскому в глаза. Тот, раскрыв рот, не мог вымолвить и слова.

Турнова медленно двинулась на Кирилла, тихо пробормотав на ходу:

– Трусы говорите, хотите носить… трусы будут позже… пока они Вам не нужны.

Лучинский почувствовал, что у него закружилась голова и пересохло во рту. Он стоял, как обезьяна перед удавом, не двигаясь. Руки его безвольно опустились по швам. Турнова медленно подошла к нему и, погладив сначала грудь, её рука скользнула по брюкам.

– Размер как раз в пору… но одежду надо снять… пока… не надо её пока мять… – Светлана настырно стянула с Кирилла сначала китель, а затем, медленно расстегнув пуговицы, помогла снять ему и рубашку.

Лучинский подчинялся.

Удары сердца отдавались в висках. Он зажмурил глаза. Ему вдруг стало как-то стыдно и неловко (примерно такое чувство он испытывал, когда, будучи девственником, впервые имел близость с девушкой), и в тоже время неудержимое и всеохватывающее желание прикоснуться к Турновой овладело всеми его мускулами.

Кирилл тихонько застонал.

В этот момент он почувствовал, как тёплые и немного сладкие губы Светланы впились в его губы. Кирилл открыл глаза и непроизвольно обхватил женщину за талию. Та ловким движением толкнула его на кровать. Лучинский потерял устойчивость и рухнул на постель. Светлана навалилась на него сверху и требовательно обхватила его шею. Кирилл вздрогнул и резким движением попытался перевернуться, но не смог. Турнова крепко держала его в объятиях. Кирилл закрыл глаза и решил не сопротивляться…

– Что это за буквы… вэ… вэ… пэ? – успел шепнуть он.

– Верховная… власть… Правителя… – жарким и томным голосом ответила женщина.

Через пятнадцать минут они лежали на кровати и как-то отрешённо смотрели в потолок. Она и он, словно сговорившись, не мигали и смотрели на бледно-серый бетон, покрытый специальной эмульсионной краской. В палате было напряжённо тихо. Лишь изредка попискивали датчики аппаратуры. Где-то в углу хрюкал кондиционер и едва слышно урчал вентилятор.

Двигаться не хотелось.

Женщина вяло провела рукой по лицу Кирилла и, нащупав губы, тихо сказала:

– Это было весьма приятно. Весьма.

– Ты зачем это… – выдавил из себя Кирилл.

– Ай, да брось ты… тебе же самому хотелось… – фыркнула она.

– Я знаю, что вы мне какой-то возбудитель сыпали! – буркнул он.

– Это для твоей же пользы… функции организма надо восстанавливать!

– Ты мне зубы не заговаривай, ты что, тоже хотела, что ли?! Не поверю!

– А зачем ты заставил меня чачу пить?!

– Так это было в ней?

– Да…

Кирилл вдруг почувствовал, что он пьяный. Голова вновь закружилась, как у первокурсника после первого в жизни стакана дешёвого портвейна. Ему так захотелось ей нагрубить. Ему так захотелось сказать ей гадость…

– Ну и сука ты… – выдавил он вновь из себя.

– А вот оскорблять не надо… – женщина не обиделась, а сказала это как-то с издёвкой в голосе.

– Всё равно сука… – усмехнулся он.

– Да уж точно – не кобель! – хохотнула она и, повернувшись, с напористостью и решительностью неожиданно вновь навалилась на него.

Он попытался сопротивляться, но тут же поймал себя на мысли, что это не надо делать, и ему нравится всё, что происходит с ним в эту секунду.

– Повторим урок первого общения с будущим! – загадочно шепнула она.

Он тяжело дышал. Голова хоть и кружилась, но это была забавная и какая-то увлекательная карусель. Мысли отсутствовали, лишь какое-то ощущение невыразимого блаженства.

Он прижался к ней и отключился…

 

XIX

ОН где-то вдалеке услышал всхлипы. Нет, это точно был женский плач. Какой-то тихий. Приглушённый. Кто-то, сдерживая себя, рыдал.

Женщина, то и дело глубоко вздыхая, хлюпала носом. Плакать, так хотелось тоже заплакать. Чувство какого-то обречённого уныния и безысходности.

«Как давно я плакал? Когда я вообще плакал? В детстве? Нет, я плакал, когда напился после армии… Нет, постой, я плакал, когда я… Нет, не помню, когда я плакал. Может, поплакать, как хочется поплакать. Это так здорово – плакать. Рыдать. Станет легче, наверное, очень станет легче. Нет, плакать, обязательно плакать», – Кирилл, вдруг очнулся от своих нелепых и каких-то бредовых не то что мыслей, а утверждений.

Это были то ли сон, то ли забытье.

Рядом стояла девушка. Эта была Лиза. Кирилл почувствовал её запах и слабо улыбнулся, не открывая глаз. Ему вдруг не захотелось вообще просыпаться, а вот так и лежать в забытье…

«А может, это вообще сон! Сон – всё, что вот так со мной происходит! Я проснусь – и всё! Всё кончится, и я вновь там, я вновь тот!» – подумалось наивно и тягуче.

– Лиза… это Вы?! – выдавил из себя Лучинский.

Но в ответ он услышал лишь всхлипывание. Кирилл открыл глаза. Девушка стояла, потупив взгляд, и что-то писала в блокноте. Она смотрела на приборы и тихо плакала при этом.

Лучинский это не увидел, но почувствовал.

– Лиза, почему Вы плачете? Что-то случилось?

В ответ опять лишь всхлип…

Лучинский тяжело вздохнул и подпрыгнул на кровати. Наконец-то сон отпустил его. Он вдруг ощутил, что у него ноет с похмелья голова…

«Какое забытое чувство! Как это здорово, хм, болеть с похмелья… я не болел уже давно!» – вдруг подумал он.

Пить! Хочется пить! Губы как сухая губка. Кирилл с трудом облизнулся. Он посмотрел на Лизу. Девушка словно не замечала его.

– Лиза, Вы можете мне дать попить.

– Я Вам не обслуга. Придёт сиделка и даст, – сухо и грубо ответил девушка.

– Это что за немилость? – удивился Кирилл.

Он вдруг поморщился. Он вдруг вспомнил. Он вдруг понял, что он совсем недавно тут, на кровати, занимался любовью с той. Красивой гречанкой…

Голова загудела. Стало немного стыдно и неудобно, а что если она, она, Лиза, видела это по какому-нибудь монитору…

«Вот извращенцы! Они тут подсматривают друг за другом», – неожиданно разозлился Кирилл.

– А вот подсматривать нехорошо! – бросил он ей.

– Подсматривать? Вы о чём? – обиженно переспросила девушка.

Она наконец-то бросила на него взгляд. Глаза полные упрёка и отчаянья.

– Вы ведь подсматривали за мной? – Кирилл кивнул на мониторы и приборы.

– Хм, надо ещё! – хмыкнула она и задрала носик. – Вы просто пустой болтун! Вы обещали мне…

– Ну, простите. Простите. Она, она меня напоила…

– Вот-вот! Я же просила не пить! Я же просила не пить, не есть и не брать ничего от неё! А Вы! Вы всё испортили! Вы напились! Вы хоть помните, что было? Что было, когда она тут Вас напоила?

– Я… нет, не помню, – краснея, соврал Кирилл. – Не помню ничего.

– Вот и плохо! И я вот не знаю, что она тут делала? Что вообще тут происходило? Я не знаю! А это опасно!

– Так вы не могли наблюдать за нами? – с надеждой переспросил Кирилл.

– Как я могу за вами наблюдать? У меня на это нет допуска! – раздражённо махнула рукой девушка.

– Фу! – облегчённо выдохнул Кирилл. – А я-то… я думал…

– Что Вы ещё думали?! Вы вообще умеете думать? – укорила его девушка.

Кирилл вдруг поймал себя на мысли, что ему стало легче. Ему очень не хотелось, чтобы Лиза знала про его любовную утеху с этой начальницей отделения. С этой неотразимой и жгучей «гречанкой». Он вдруг также поймал себя на мысли, что невольно возбуждается, когда вспоминает ту женщину. Она, та «гречанка», она прекрасна и так страшна в своей жгучей напористой страсти!

Она так завораживает и увлекает!

Нет! Нет, не об этом! Не об этом надо думать в эту минуту…

Он вздрогнул от неожиданных слов.

– Вы понимаете, что всё испортили? – вновь напомнила о себе девушка.

Лучинский вздохнул и, потупив глаза в пол, виновато ответил:

– Ну, простите, простите. Ну, что я там вам испортил…

– Вы, вы испортили всё! Надо брать у Вас пункцию из печени, сейчас придёт Щупп. Главный врач придёт – и всё! Придёт и не сможет это сделать! Не сможет! Вы, вы всё испортили! И не только мне! Вы всем испортили! – разрыдалась девушка.

Её плечи затряслись. Кириллу стало неловко. Он хотел уже подойти и обнять девушку. Как-то успокоить её, но не решился. Он вдруг почувствовал, что стесняется её. Стесняется своих движений.

«Бред! Я стесняюсь бабу! Я испортился…» – подумал он.

В этот момент щёлкнул замок, и в палату вошёл маленький человек. По его виду Кирилл понял, что это главврач. Мужчина с небольшой седой бородкой и усами немного походил на его учителя истории. Тогда в школе, совсем давно, в прошлой жизни, учитель истории так нравился ему. Ему вообще так нравилась история…

Если бы он знал тогда, что вот так сам попадёт в эту чёртову «мировую историю»!

Или не попадёт? Может, всё это ошибка, может, ещё есть шанс проснуться…

Может, всё это какой-то глупый и нелепый фарс… утопия?! Фантасмагория?!

– Ну, что тут происходит? Что за слёзы?! – совсем мирно и даже как-то весело спросил главврач.

Кирилл посмотрел на него с надеждой. Лицо мужчины вроде как излучало саму невинность и доброту.

Эти глаза.

Они очень чисты, как показалось Лучинскому. Такой человек не может врать.

– Ну, что тут за слёзы? – Щупп подошёл к Палкиной и обнял её за плечи.

Девушка махнула рукой и обиженно сказала:

– Всё кончилось, Михаил Альфредович! Всё кончилось! У нас ничего не получится. Они стёрли код! Им удалось напоить его! Удалось ввести в организм спиртное, он выпил спиртное, и сейчас его печень во всю борется с этой чёртовой сивухой, что у него в желудке. Они стёрли код…

Щупп подозрительно взглянул на Кирилла. Тот опустил глаза. Главврач тяжело вздохнул и тихо, как-то по-отцовски, пробормотал:

– Ну-ну! Это ещё не всё. Это ещё не всё. Просто… просто нужно отложить. Отложить пробу. Да и сделать её сейчас просто мы не сможем, нет времени. Пусть так всё и будет. Напротив, пусть так и будет.

– Что, что Вы говорите? – с надеждой в голосе воскликнула Лиза.

Щупп пожал плечами и как-то загадочно, прижав указательный палец к подбородку, сказал:

– Не знаю. Не знаю. Но мне кажется, это вот сама судьба. Не надо торопиться. Не надо.

– Что-то я не пойму Вас? – обиделась Лиза.

Она вытерла слёзы платком и уже как-то недовольно и требовательно смотрела на своего начальника. Кирилл невольно улыбнулся, глядя в свою очередь на девушку.

– Просто, Лизонька, нам нужно собираться. Нам нужно ехать, – Щупп грустно улыбнулся.

– Ехать куда? – Палкина растерялась.

Но главврач словно не услышал её. Он подошел к Кириллу и, бесцеремонно расширив ему глаза, стал вглядываться в них, прикоснувшись пальцами ко лбу и щекам.

– Что она Вам говорила? – требовательно спросил Щупп, рассматривая зрачки у Лучинского.

– Она. Она ничего… – смутился Кирилл.

– Так и ничего?! Она не намекала на поездку?

– Хм, она вещи принесла мерить, мне какие-то вещи дурацкие сшили.

Щупп принялся за шею Лучинского. Он продолжал его рассматривать и в тоже время ощупывать, как подопытного мыша.

– Что за вещи? Можете описать?

– Да… тёмно-синяя рубашка такая. Брюки с кителем голубого цвета. На правой груди у кителя была нашивка с маленькой чёрной звёздочкой, что ли. И на груди какие-то дурацкие три большие буквы…

Щупп кивнул довольно головой и, похлопав Кирилла по плечу, тяжело вздохнув, сказал:

– Вэ, вэ, пэ?!

– Ну да… – растерянно ответил Лучинский.

– Ты поняла, Лиза? – вновь улыбнулся Щупп.

Палкина растерянно села на стул, что стоял возле кровати. Она прижала ладонь к губам и тихо буркнула:

– Что, прямо туда? К нему?!!!

– Да, девочка, да… а вот это и есть то, на что я тебе намекал… – довольным тоном сказал Щупп и, повернувшись, покосился на Кирилла. – А у Вас, голубчик, голова не болит? Как чувствуете себя?

– Ну, это вы о чём тут все говорите? Что происходит? – возмутился Лучинский.

Он плюхнулся на свою кровать и капризным тоном добавил:

– Вы тут меня вообще, как кролика, рассматриваете и что-то решаете? Может, хватит! Скажете, что происходит и куда меня повезут?

– Повезут Вас навстречу Вашей судьбе и счастью. Собирайтесь в дорогу и перестаньте волноваться. С Вами всё будет хорошо. Всё! Не надо беспокоиться. Это вот нам надо беспокоиться. А Вам-то что беспокоиться! – как-то обречённо, уже грустным тоном, заявил Щупп и тоже медленно сел на один из стульев.

Палкина смотрела на него немного испуганно, она, как показалось Кириллу, всё ещё не верила словам своего шефа.

Девушка сглотнула слюну и тихо спросила:

– И мы, мы что, тоже едем прямо к нему?

– Хм, конечно, конечно, Лизочка! Непременно поедем! Нам нельзя не ехать! Я всё устроил! – заявил Щупп и, сорвавшись с места, словно ученик-первоклассник, направился к двери.

У неё он обернулся и замер на мгновение.

Помолчав, как-то загадочно добавил:

– Войти в историю вот так, это, поверьте, совсем не земное! Не земное! – прикрикнул Щупп.

Он рванул на себя ручку двери и растворился в глубине коридора. Кирилл сидел молча и смотрел на белый прямоугольник перегородки. Лиза встала и подошла к кровати. Она задумалась и как-то странно, словно режиссер оркестра, махнула рукой над головой у Кирилла.

Тот поднял глаза и спросил:

– Извините, а может, мне лучше вообще-то отказаться от этой поездки. Что-то мне это всё не нравится. Почему Вы так вот возбудились и насторожились?! А?! Это опасно?! И вообще, что это за поездка? К кому? Вы так говорите о каком-то загадочном существе? О каком-то полубоге? Кто это?

Лиза ответила не сразу. Она нахмурила брови и вновь забавно махнула рукой, затем вздохнула и, погладив Кирилла по голове, тихо сказала:

– Я не знаю, что будет с Вами, но то, что Вы увидите самого главного человека, это точно.

– Какого ещё главного человека?

– Верховного Правителя! Понимаете, Вы поедете к нему. У нас в стране так заведено: кому дают вот такую одежду, что вы описали, значит, тот поедет на встречу с Правителем!

– С президентом, что ли? Хм, ну и что?!

– Это Верховный Правитель. Я даже не знаю. Он человек ли вообще. Но поймите, он в нашей стране решает всё! Всё, понимаете!

Кирилл задумался. Он стал мрачным. Ему неожиданно страстно и неудержимо захотелось курить.

Курить! Да!

Как он мог забыть, ведь можно вот так вот расслабиться, вставив в рот палочку с табаком.

Курить! Очень хочется курить!

– Бред какой-то! Вы что, тут с ума сошли! Какой ещё Верховный Правитель! Я уже боюсь! Мне страшно, что вы вот так даже говорите о нём! Он решает всё! Как он может решать всё?! Это ерунда, ерунда какая-то! Правитель! А если я откажусь?!

Лиза ухмыльнулась и, вновь тяжело вздохнув, тихо молвила:

– Вы не можете. Вы не можете отказаться. Но даже не в этом дело. Михаил Альфредович! Он придумал! Он что-то решил! Он знает, есть выход и я… я рада, и я готова на всё! Ерунда это всё! Я рада и готова! Михаил Альфредович! Он решил и придумал! – бормотала девушка, словно находясь в забытье, словно она была под гипнозом.

– Лиза! Мне это всё надоело! Мне надоело! Я устал от тайн! Я ничего не понимаю! Что тут у вас происходит? Что за дурдом? Объясните мне!

Лиза, словно рабыня в древнем Риме, опустилась перед ним на колени и, прикрыв его рот своей ладошкой, яростно зашептала:

– Молчите, прошу Вас, молчите! Вы, Вы и есть тот, тот человек, а я-то дура не верила… Вы и есть! Вы только молчите! Я Вас прошу, умоляю Вас! Умоляю Вас, пожалуйста, делайте всё, что Вас просят! Я выполню любое Ваше желание? Любое! Что Вы не попросите, всё сделаю, но пока, пока лишь молчите! Молчите и делайте всё, что Вас попросят! Я буду рядом! Я не дам Вас в обиду, я жизнь свою отдам, чтобы Вы остались живы! Но и вы, умоляю Вас, сделайте всё, что Вас попросят! Так надо!

– Лиза!!! Лиза! – испугался Кирилл.

Он вдруг понял, что девушка сошла с ума. Что она находится не в себе. Что у неё явные галлюцинации. Но в этот момент Палкина развела его подозрения. Она совершенно отчетливо и ясно ему сказала:

– Вы, Кирилл, счастливый человек. И Вы должны сделать счастливыми и других! Только Вы! Это звучит сейчас очень странно. Но поверьте, я говорю Вам совершенную истину и отдаю отчёт своим словам. Вы всё узнаете. Всё! Но не сейчас! Не сейчас! Сейчас это просто опасно!

Кирилл зажмурился. Ему всё ещё казалось или, по крайней мере, хотелось, чтобы ему казалось, что это сон. Он накурился гашиша, и ему всё это мерещится. Всё это лишь галлюцинации, его фантазии. Его мозг просто придумывает вот эту нелепую историю. Он лишь спит, спит противно долго…

– Кирилл, прошу Вас! Прошу! Вы можете сделать это ради просто людей! – Лиза причитала тихо и как-то обречённо.

Он посмотрел на девушку сверху вниз и, ухмыльнувшись, погладил её по волосам. Он не мог ей отказать. Не мог. Так, по крайней мере, ему казалось в это мгновение.

 

XX

НОВАЯ одежда смотрелась неплохо. Кирилл с этим был согласен, рассматривая себя в зеркало. Это нелепый, на первый взгляд, наряд сейчас уже не казался странным. Он стоял в какой-то большой комнате, где, кроме мягких кресел, картины на стене и двух больших зеркал, ничего не было. Ещё окна с матовыми стёклами, пропускающими лишь солнечный свет.

Но это не беда!

Главное, его впервые вывели из палаты и, проведя по длинным коридорам, доставили вот сюда! Это было непривычное ощущение. Это прогулка, пусть под присмотром двух санитаров-охранников, здоровенных детин, со скулами горилл и взглядом гиен, которые в белых халатах были похожи на мясников патологоанатомов из районного морга.

Но и это Кирилла не расстроило. Он сам шёл! Он мог двигаться не по периметру пусть просторной, но замкнутой палаты, а по коридору, по лестничному маршу и по этажам!

Кирилл понял: медицинский центр действительно огромный, и пока он шёл, он успел рассмотреть многие нелепые вещи.

Широчайшие коридоры, странно выкрашенные в синий цвет стены и оранжевые полы, как-то смотрелись по инопланетному. Кириллу даже показалось, что он идёт по звездолёту. А на мгновение он вдруг представил, что вот так и выглядит какой-нибудь галактический космопорт неизвестной планеты в созвездии Лиры.

И эта комната, судя по всему, была какая-то приёмная или специальное помещение для подготовки. Для подготовки человека к встрече.

Но с кем?

Кирилл, ещё раз рассматривая своё изображение в огромном зеркале, тяжело вздохнул. Он вдруг почувствовал, что с той стороны на него смотрят. Да, он вдруг ощутил каким-то побочным чувством, что зеркало отражает лишь с одной стороны, а с другой его рассматривают, как через окно. И он был прав…

– Этот сукин сын и вызвал переполох во всей республике? А? – гнусно и как-то капризно говорил генерал.

Его толстая шея вновь была прокрыта капельками противного пота. Сикора поморщился и, вздохнув, неохотно ответил:

– Да… товарищ генерал. Этот мужик и есть наше достояние. Причём мировое достояние.

– Этот вот хмырь?! Хм, никогда бы не подумал, что мировым достоянием станет мужик со смазливой мордой альфонса, хитрыми и плутоватыми глазами…

– Что сделаешь. Не всегда у исторической личности подобающий вид…

– Это ты на кого намекаешь? – угрожающе пробасил генерал.

– Я, на Гитлера…

– А-а-а… а, что там Гитлер?

– Ну, вот у Гитлера лицо было вовсе не злое, а так, немного даже глупое…

– Хм… Гитлер… Гитлер… не помню, мать его… какая там у него рожа-то была… тьфу ты! Нах… мне твой Гитлер! Ты мне опять зубы заговариваешь. Что скажешь про этого типа? Что он? Нас не подведёт? – настороженно спросил генерал.

Сикора пожал плечами и вновь невольно покосился на потную генеральскую шею. Боров вновь не вытер свой пот. Это так противно…

– Подведёт, не подведёт… у нас нет выбора… мы же не заменим его. Так что остаётся только надеяться.

– Хм, вот это я и не люблю. Я привык на себя надеяться… Ладно, как там он себя вёл? Что просит? Что говорит?

– Ведёт себя обычно. Намедни запросил выпить… поесть от души. В общем, обычный мужик.

– А бабу он не просил? – зло бросил генерал.

– Бабу… – смутился Сикора.

Майор тяжело вздохнул, кивнул головой, украдкой, зло посмотрел на генерала. Сжал кулак, затем из кулака соорудил фигу и, спрятав её за спину, тихо ответил:

– Бабу… пока не просил.

– Хм, странно. Столько лет без бабы. А курить? Курить просил? Он курит?

– Курить… как ни странно, не просил. Курит ли, нет, неизвестно. Хотя, судя по обследованию на зубах, курил. Причём долго. Есть следы дегтя. Но, возможно, бросил.

– Вы что ж, ему в рот лазили? Зубы смотрели? – удивился генерал.

– За столько лет, сколько он у нас, не только в рот. В жо… простите и везде, куда можно. Он ведь спал. Вот только внутреннего вскрытия не делали. А так все органы просканировали, всё, что возможно в него совали, выткали. Кроме печени, печень трогать было опасно. Так что…

– Ну вы даёте. Вам дай волю, вы не только в жопу… вы и в душу залезете! – буркнул генерал.

– Души нет… это понятие запрещено. В нашей официальной идеологии и внутренней политике, по крайней мере, – поддел шефа Сикора.

Генерал покосился на майора и, покачав головой, скорчил бульдожью рожу, сплюнув, махнул рукой:

– Э-э-э, мать твою, хоть ты мне про это не ври! Тоже мне праведник! Сам-то, небось, крестишься, когда ко мне на доклад идёшь? Крестишься! Знаю, сукин сын! Всё про вас, ублюдков, знаю! Только дай вам волю… вы же! Суки! Ладно, мать твою! Ладно! Пошли, потолкуем с этим достоянием республики!

Кирилл устал стоять перед зеркалом и, почесав лоб, медленно подошёл к окну. Постучав в стекло пальцем, он понял: стекло, скорее всего, бронированное. Решёток нет. Затем Лучинский подошёл к креслу и со всего маху плюхнулся в широкое и мягкое седалище. Он задрал ноги на подлокотник.

Так он сидел минут пять. Ему уже начинала надоедать эта неопределённость в ожидании.

Зачем сюда его привели? Кто придёт?

«Заложник времени. Жертва времени. Странно. Многие мечтают вот так жить без времени. Не обращать на него внимание. Не знать забот. Просто вот так существовать спать, есть, пить… а когда вот так вот приходит, всё это вроде и как не нужно. Странно», – подумал Кирилл.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошли двое: низенький, хрупкий мужичонка и здоровенный толстый боров с жирной шеей и огромным брюхом. Низенький семенил рядом, и Кирилл догадался, это помощник жирюги. А тот, в свою очередь, шёл, вернее, плыл медленно и вальяжно. На борове Кирилл рассмотрел синий китель с вышивками в виде нарукавных вензелей, на лацканах вышивка из золота переплеталась в дубовые листы. На плечах большие золотые погоны с какими-то рубиновыми пуговками. Галстук нелепо обтягивал потную шею. Рубашка еле-еле сходилась на воротнике. Красное лицо с бородавками. Брюклые щёки, пустовато-белые глаза серым оттенком роговицы. Вид у борова был неприятный, но грозный. Кирилл понял: это какая-то «шишка».

Лучинский непроизвольно опустил ноги на пол и сел, как нашкодивший ученик, сведя колени и положив на них руки.

Он ждал.

Когда парочка подошла, маленький мужичок прикрикнул:

– Поднимитесь, перед Вами спецпредставитель. Генерал Верховной Власти. Товарищ правообязанный куратор Лучиков. Олег Петрович.

Кирилл медленно встал и пожал плечами.

Генерал скорчил что-то на подобии улыбки и, потянувшись к Кириллу, обнял его крепко и размашисто. Затем три раза поцеловал прямо в губы, удерживая Лучинского за уши. Кириллу стало противно. Липкая генеральская слюна осталась на щеке. Лучинский непроизвольно поморщился. Генерал меж тем не обратил на это никакого внимания и, схватив руку Кирилла, начал трясти его за кисть, как сумасшедший:

– Вот вижу! Вижу товарищ… э-э-э…

– Кирилл! – пропищал подсказкой под мышкой Сикора.

– Товарищ Кирилл! Вижу: Вы настоящий патриот! Настоящий! Сохранили, как говорится! Сохранили!

Кирилл невольно улыбнулся и недоумённо посмотрел на Сикору. Тот, словно переводя генеральский бред, добавил:

– Спецпредставитель имеет в виду, что Вы сохранили жизнь.

– Жизнь? Чью?! – обомлел Кирилл.

Генерал заулыбался и гаркнул;

– Как чью, товарищ Кирилл?! Свою! Свою жизнь!

– Свою жизнь? Да я… не понимаю…

– А тут и не надо ничего понимать! Вы настоящий патриот! Настоящий патриот нашей республики! Нашего государства! Если, так сказать, вот, смогли не стареть! Смогли донести, так сказать, всю эту сущность нашей, вот, так сказать, жизни нестареющей! Вот! Вы наше достояние, так сказать! Настоящее достояние, и мы теперь всем докажем, что вот именно мы имеем это, вот, так сказать, достояние! – гремел басом генерал, не отпуская руку Кирилла.

Тот беспомощно посмотрел на Сикору.

Майор вздохнул и, грустно улыбнувшись, добавил:

– Вы, товарищ Кирилл, теперь сможете помочь нашей стране разработать некую программу, и за это Вы, конечно, получите самые важные привилегии. Вы будете находиться на полном государственном обеспечении! Вот что хотел сказать госпредставитель.

– Вы ведь согласны, товарищ Кирилл? – сурово спросило генерал и, задержав руку, посмотрел в глаза Лучинскому.

Тот понял, что от гостеприимства и радушия не осталось и следа. Боров превратился в какого-то монстра в расшитом мундире.

– Я согласен… – выдавил из себя Кирилл.

– Вот и славненько. Но прежде чем Вы отправитесь в дорогу, очень важную дорогу, с Вами проведут беседу и дадут инструкцию! – миролюбиво добавил генерал.

Боров вновь улыбнулся и оказался миловидным толстяком в пиджаке с нашивками. Он молча кивнул майору и, повернувшись, медленно зашаркал к выходу. Наблюдая за удаляющимся силуэтом, Кирилл подумал:

«Где-то это я уже видел. В прошлой жизни. Видел точно. В какой-то архивной кинохронике».

– Понимаете, товарищ Кирилл, тут всё не так просто. Это очень, очень всё серьёзно! – услышал Лучинский голос рядом с ним.

Он вздрогнул и посмотрел на соседа. Сикора сидел на кресле, как-то неуверенно подвернув одну ногу под другую. Кирилл пожал плечами:

– Вы инструкцию будете мне давать или загадки вновь свои рассказывать. Мне они уже порядком надоели.

Майор вздохнул и продолжил:

– Мне они тоже надоели. Но приходится. Работа такая.

– Хреновая у Вас работа. А кто этот боров? Важная шишка? Вы назвали какие-то его регалии. Мне смешно стало. Чуть не заржал. Что это там за должность такая?

Сикора кивнул головой и ответил:

– Скоро Вам не до смеха будет. Это, между прочим, самый важный человек во всей Сибири. За Уралом нет важней. Вот так. А Вы ржать захотели. Нет уж, будьте добры, сдерживайтесь!

Кирилл внимательно посмотрел на Сикору. Тот улыбнулся. Лучинский нахмурился и спросил:

– Слушайте, скажите честно, что вы хотите со мной учинить? На опыты в Москву, что ли, везёте?

Фимобщик хмыкнул и отвёл глаза. Он как-то загадочно посмотрел на непрозрачное стекло.

– Может, и на опыты. Называйте это так. Но, в общем, с Вами будут работать. Изучать, как говорится, феномен. Но Вы не бойтесь, они заинтересованы, чтобы Вы были здоровы, поэтому будут беречь как зеницу ока. Вот так. Обследовать Вас будут, выяснять, можно ли сделать с другими людьми то, что сделали с Вами.

– Со мной? Да я сам с собой сделал: выпил той бурды у корейца – и всё!

– Да это мы знаем. Вот только не знаем, что Вы выпили. И может ли этот препарат действовать так же на всех людей? Или это чисто индивидуальный эффект. Вот и всё!

Кирилл ухмыльнулся, он покосился на дверь, затем на зеркало и тихо, как-то по-заговорчески спросил:

– А зачем вам всё это? Ну на хрена всё это вам надо? Тем более на таком уровне! Охренеть! Сам ваш тут президент собирается меня увидеть! На хрена всё это? Я что, космонавт, вернувшийся с Марса, что ли? Неужели у вас других проблем тут нет?

– В том-то и дело, что есть. И очень много. Но вот решать их мы будем с помощью Вас, вернее Вашего феномена. По крайней мере собираемся это делать. И это очень важно. А вот как решать другой вопрос? И это я не знаю. И это никто не знает. Мы все узнаем это позже. И Вы узнаете позже, зачем всё это надо. Всё поймете, всё. А пока я вот вынужден Вас проинструктировать. И это очень важно. Вы должны меня выслушать, – и не просто выслушать, а сделать для себя кое-какие выводы.

Кирилл махнул рукой. Он вздохнул и, покосившись на свою нашивку на груди, спросил:

– Слушайте, как Вас там?

– Лаврентий Васильевич…

– Бл… дь… как Берия… вы, что тут – заповедник исторического дерьма? – разозлился Кирилл.

– Молодой человек, старайтесь сдерживаться, это Вам поможет.

– Ладно… Лаврентий… Васильевич, что это за буквы? Вот всё забываю о названии.

– Это обозначение – вэ, вэ, пэ – Верховная власть Правителя. Такое название могут носить избранные. И никто в нашем государстве не имеет права носить самовольно такое вот обозначение. И более того, у кого есть такое вот обозначение, он человек Высшей власти, значит, его обязаны обслуживать по высшему государственному стандарту. То есть он находится на полном государственном обеспечении. Вот Вы, молодой человек, Вы находитесь на полном государственном обеспечении. Вот и всё. Вот что такое Верховная власть Правителя!

– Да, уж я хлебнул вашего полного государственного обеспечения.

– Ну и хорошо, – цинично улыбнулся Сикора. Мы как раз и продолжим эту тему. Человек, получивший такой вензель, обязательно встречался или должен встретиться с Верховных Правителем страны. Он обязательно это пройдёт. Посему и Вы…

– И мне эта вот радость уготована.

– Да, за этим Вас и доставят в Москву. Но прежде чем Вы пройдёте спецконтроль, я обязан Вас проинструктировать. Вы не должны до начала спецконтроля ни с кем разговаривать и ни с кем не общаться. Вы должны молчать. И ещё: Вы должны будете принять присягу верности перед встречей.

– Да блин, что за дерьмо?! Что за еб… – Кирилл вдруг начал матерится с таким остервенением, которое его даже самого немного испугало.

Он раньше от себя таких скверных слов никогда не слышал. А тут, тут вот так разродился…

– Вы успокоились, – через пару секунд после матершинного монолога спокойно сказал Сикора.

– Да ну вас! Вы что тут, с ума посходили?! Какая ещё там клятва верности?! Какой ещё карантин девственности?! Вы что?!!!

– Вы хотите дальше жить так, как сейчас – нормальным человеком? А?!

– В смысле?!

– Просто я должен Вас предупредить. Что если и в дальнейшем за Вами увидят вот такую же агрессию, то там, в Москве, в отличие от нас, церемониться не будут. А просто усыпят Вас спецсредством. И будете Вы как подопытный образец расчленены на куски. Вас на опыты пустят по кускам. Печень отдельно, почки отдельно и так далее. Мозг в банку – и под химанализ. Хотите? Без проблем! – спокойно сказа фимобщик.

Он холодно и жестоко улыбался. Кирилл почувствовал, что этот человек не шутит. Но для верности переспросил:

– Вы всерьёз? Вы что, пугаете?

– Нет, полная правда…

– А зачем? Зачем всё это надо? Вы почему ко мне прицепились?!

– Да как Вы не поймёте! Вы единственный человек на земле, который проспал девяносто лет и не постарел! Более того! У Вас сейчас организм, похоже, моложе, чем должен быть для Вашего возраста. Это феномен и загадка, которую хотят знать наши учёные и, главное, которую хочет знать наш Верховный Правитель.

– Блин, ну с учёными всё понятно. Но зачем, зачем это знать Правителю? А? Не пойму?

– Кирилл, я Вас предупредил. Сейчас моё дело – это провести с Вами инструктаж по поводу вашей дороги. И всё! Просто провести с Вами инструктаж. Вы должны его выслушать и дать клятву соблюдать. И всё. А дальше уж всё будет зависеть от Вас. Вы сами всё дальше узнаете. Так мне проводить инструктаж, или Вы будете задавать свои вопросы, на которые я всё равно не отвечу?

Кирилл нахмурился, он внимательно посмотрел на этого странного и скользкого человека. Он не нашёл на его лице никаких эмоций. Никаких намеков на подсказку. Лучинский вздохнул и, кивнув головой, ответил:

– Хорошо, что там у вас за инструкция?

Сикора улыбнулся и, достав из-за спины пурпурного цвета папку, протянул её Кириллу.

– Вот тут бумага, которую вы должны сначала подписать. Вот эту…

 

XXI

ВСЮ ночь он не спал. Он не сомкнул глаз. Он не стал кушать вечером: не было аппетита. Он пытался заставить себя уснуть, но не мог. Ему лезли в голову тяжёлые мысли. Почему-то Кириллу в эти долгие ночные часы, которые тянулись вечностью, очень захотелось с кем-нибудь пообщаться. Он даже вызвал дежурную медсестру и потребовал от неё принести ему водки. Но девушка, выслушав его просьбу, ушла и не вернулась. Сколько он ни давил на кнопку вызова, больше никто к нему не пришёл.

Он чувствовал, что за ним наблюдают и не собираются никак реагировать на его сигналы. Его это бесило. Его это злило, но в итоге он понял, что ничего сделать не может.

Он лежал в одежде, закрыв глаза.

Полумрак в палате поддерживало дежурное, слабое освещение красных ночников.

Кирилл лежал при этом тускло-агрессивном свете и думал… думал… думал…

Ему вдруг захотелось увидеться с этой девушкой.

С Лизой.

Он вдруг вспомнил её лицо.

Кирилл улыбнулся. Он хотел почувствовать запах её волос. Затем Лучинский попытался вспомнить своих женщин, своих любимых женщин из «прошлой жизни», но никого, кроме Кати, жены артиста драмтеатра, вспомнить не мог.

Катю он всё время вспоминал почему-то раздетую и громко стонущую. Он хотел и пытался вспомнить, как она говорит, как она смеётся, как она плачет или возмущается, но не мог.

Только стоны. Какие-то пошлые и однообразные.

Затем ему в голову почему-то пришёл образ того толстого и нелепого генерала со смешной должностью. Потом он увидел силуэт какого-то странного человека в красном плаще. Кирилл вдруг подумал, что это и есть Верховный Правитель.

Он хотел его рассмотреть поближе… и проснулся.

Он проснулся от резкого противного белого света. От настырного пищащего звука. Рядом с его кроватью стояли два санитара с бычьими рожами и здоровенными ручищами. Они наблюдали, как Лучинский медленно и неохотно встаёт с постели, и показывали своим видом, что ему надо собираться.

Кирилл нехотя прошёл в санузел и, почистив зубы, тщательно умылся. Он хотел было принять душ, но поленился да и постеснялся этих жутковатых мужиков в белых халатах.

Через пять минут в палату к Кириллу закатили тележку с завтраком. На удивление сегодня он был необычно вкусный. Яичница с беконом. Помидоры и кружка хорошего чёрного кофе с сахаром. Кирилл с удовольствием уплетал эти яства:

– Вот так бы всегда! А то каши ваши надоели… – урчал он, пережёвывая пищу.

Когда завтрак был почти съеден, в палату вошёл Сикора. Он улыбнулся и приветливо сказал:

– Доброе утро. А вот и этот день, он должен Вам запомнится и вообще, наверное, он станет самым важным днём в Вашей жизни. Нет, наверное, всё-таки одним из самых важных. Потому как самый важный может быть завтра!

Кирилл вытер жирные губы салфеткой, отхлебнул кофе и, неприлично отрыгнув, капризно ответил:

– Да уж! Каждый день тут у вас важный! Или завтра наступит? Где-то я уже это слышал или читал. И вообще! Самый важный и противный день – это день, когда я выпил ту гадость корейскую.

– Может быть. Но сегодня день не будет противен.

– Вы думаете? – Кирилл встал и, подойдя к майору, пристально уставился на него. Фимобщик отвёл глаз, отвернувшись, тихо сказал:

– Я думаю, Кирилл, Вы всё воспринимаете слишком критично.

– А я так не думаю.

– Ну, хорошо. Не будем заводиться. Я пришёл Вас сопроводить в дороге. Но прежде чем мы выйдем из палаты и отправимся на аэродром, я ещё раз вам вынужден напомнить, что Вы в дороге не должны ни с кем общаться. Хотя, конечно, у Вас вряд ли будет такая возможность, но всё же я на всякий случай ещё раз вас предупреждаю.

Кирилл хмыкнул и, махнув рукой, бросил:

– Да понял я, понял. Давайте уж совершим ваше увлекательное путешествие.

– Хорошо! – радостно воскликнул Сикора.

Он подошёл к кровати и нажал кнопку вызова персонала. Через секунду в палате появились два человека. Это были незнакомые мужчины, одетые в простые и строгие серые костюмы, белые рубашки с зелёными галстуками и начищенные до блеска туфли. На лицах нет эмоций. Одинаковые стрижки и выражения глаз.

Кирилл хмыкнул и тяжело вздохнул:

– Эх, видели бы это всё мои из газеты, не поверили бы…

Сикора хотел было что-то спросить, но, передумав, повернулся к сопровождающим и громко приказал:

– Так, проводите ноль девяносто восьмого в автобус. Норматив сопровождения – номер три. И чтобы аккуратно и всё чинно. А я пока зайду возьму свои вещи. Все вперёд.

– Так… у меня даже номер есть. Понятно… – вздохнул Кирилл.

– Это необходимо было, – виновато буркнул Сикора, он понял, что допустил ошибку.

– Интересно, а кто был под грифом ноль девяносто семь? И что с ним стало? – язвительно заметил Лучинский.

Он заметил, что майор дёрнулся.

– Это государственная тайна. На эти вопросы Вы ответа не получите. Лучше давайте думать о себе и предстоящей дороге.

– Ах, о дороге? Ну, что ж… подумаю. А я что? Тоже вот так поеду?! В одежде и без чемодана?! Никаких там с собой принадлежностей?

– Какие ещё принадлежности? – не понял Сикора.

– Ну там, зубная щётка, паста и полотенце в дорогу?

– А-а-а, это всё получите на месте. Вы же на полном гособеспечении, – весело ответил майор и вышел из палаты.

Кирилл вздохнул и тоже направился к двери. Но один из конвоиров остановил его, уперев свою ладонь в грудь Лучинского. Второй тем временем вышел в коридор. И лишь после этого напарник кивнул головой, указывая Кириллу на выход.

Они шли по коридорам медцентра долго и уныло. Пару раз ехали на лифте в гробовом одиночестве и молчании. Кирилл понял, что его ведут какими-то окольными путями, потому как в коридорах им не встречались ни пациенты, ни обслуживающий персонал. Путешествие по спецбольнице заняло минут десять. Наконец, его вывели в маленький узкий коридор, который упёрся в железную дверь, конвоиры подвели Кирилла к ней и заставили отвернуться. Пока один из охранников открывал замок, Кирилл успел рассмотреть где-то в глубине коридора силуэт грузной женщины. Она, склонившись, тёрла шваброй с тряпкой пол.

«Двадцать первый век, а полы моют, как и в девятнадцатом. Человечество регрессирует? Наверное!» – с горечью подумал Кирилл.

Уборщица упорно мыла пол, не поднимая головы. Возможно, инструкция по уборке этого помещения запрещала ей делать это…

Щёлкнул замок. Кирилл обернулся. Открылась дверь и… солнце, яркое и безжалостное солнце резануло в полоску проёма. Лучинский сделал шаг вперёд. Конвоир попытался преградить ему дорогу, но Кирилл оттолкнул его и вышел на улицу. Это странное и нелепое ощущение!

Свежий воздух!

Щеки непривычно обожгло солнечными, настоящими солнечными лучами!

Какое блаженство вот так втянуть ноздрями свежий воздух!

Красота!

Кирилл зажмурился от удовольствия.

Это тебе не искусственно отфильтрованный поток из кондиционера.

Нет!

Это тебе не искусственно мертвецки-тусклый свет дневной лампы!

Нет!

Это воля, воля жизни!

Сколько же он не был на свежем воздухе? Вечность! Целую вечность!

«Может быть, вот так чувствует себя младенец, когда появляется из утробы матери! Когда первый раз видит земной свет! Когда ощущает свежее дыхание самостоятельной жизни! Нет, определённо так! И это чувствуют все люди при рождении! Просто потом они забывают эти мгновения! Их ещё не развитый мозг наверняка хранит информацию, но не может её вывести или отложить в доступную взрослому человеку ячейку памяти!» – сами себе пришли на ум мысли.

– Прошу Вас, пройдите в машину! – металлическим баритоном прозвучал голос охранника.

Кирилл почувствовал, что его кто-то взял за локоть. Эта стальная хватка…

– Пройдите в машину! – настаивал конвоир.

– Пусть постоит! – буркнул незнакомый Кириллу голос.

Лучинский стоял, не обращая внимания на то, что происходило рядом. Слабый ветерок холодил и освежил кожу. Так захотелось закричать. Кирилл набрал в лёгкие воздух. Но в последнее мгновение передумал. Он лишь, словно открыв аварийный клапан на котле, спустил давление.

Тихо и медленно засвистел губами.

– Красота, – прошептал он. – Как там, у классика, красота спасёт мир! Это точно. Но вот, мать твою… у меня немного иное… Лучше всё это бы кончилось. Не хочу… – загадочно, едва слышно шевелились губы, издавая полумёртвые звуки.

Он открыл глаза. И вот она – суровая действительность. Перед ним стоял зелёный микроавтобус, а за машиной – лишь глухой высокий забор. Совсем как в тюрьме. На борту автобуса большая красная полоса с белыми буквами:

«Оперативная служба республики».

Кирилл вздохнул и грустно улыбнулся. Один из конвоиров повторил то ли приказ, то ли просьбу:

– Проходите, у нас нет времени.

Кирилл подошёл к распахнутой дверке и нырнул вовнутрь. После яркого солнца полумрак безоконного помещения ослепил. Пришлось привыкать к темноте. Пока Кирилл тёр руками глаза, машина завелась и поехала. Кто-то помог Лучинскому присесть на свободное мягкое кресло.

Когда Кирилл стал различать предметы, он осмотрелся. Тесный бокс, но уютно отделанный. Вокруг кожа и металл. Три больших мягких кресла. В конце на подставке прикреплено два видеомонитора, под ними какая-то аппаратура. Кирилл почесал голову и увидел, что рядом с ним сидит не кто иной, как Сикора. Он улыбался. Майор, скорее всего, к автобусу пришёл более коротким и открытым путём, нежели они с конвоирами шли по коридорам и закоулкам.

– Вам удобно? – спросил фимобщик.

– Да, – ответил Кирилл. – А куда едем?

– В аэропорт.

– А почему без окон?

– А зачем они?

– Ну, хотелось город посмотреть…

– Да там ничего хорошего, город как город, – грустно ответил майор.

– А вам самим-то не противно так жить? – ухмыльнулся Кирилл. – Вы же живёте, как в этом вот автобусе. Клетка с кожей и телекормушкой.

– Нет. Привыкли. А Вам не противно с нами вот так? Или у вас выбор есть? – ехидно поддел Сикора.

– А мне противно. Поэтому мы там вот от этого все и избавились. В прошлом. А вы вижу опять.

– Да ни хрена вы не избавились! – как-то зло бросил фимобщик и отвернулся.

Кирилл решил больше не доставать его вопросами, чувствуя, что разозлил своего куратора.

До аэропорта доехали минут за двадцать, Кирилл даже слышал, как во время движения водитель включал сирену. От этого автобус немного дрожал. Да и вообще скорость была приличная, и сильно болтало. Пару раз сильно подбросило на ухабах.

Кирилл понял, что дороги в будущем очень похожи на дороги современности.

Кто бы сомневался…

– Дураки и дороги… то ли дураки делают эти дороги, то ли от езды по этим дорогам люди в этой многострадальной стране становятся дураками… Эх, Россея… беды две, а проблем три… лень, трусость и зависть… – пробурчал себе под нос Кирилл.

Автобус остановился, и стало немного не по себе. Где-то рядом Кирилл услышал шум. Да, это были двигатели самолёта. Характерный писк. И запах, запах авиационного керосина. Такой приторно кислотный. Кирилл помнил его ещё с детства, когда летал на каждые каникулы к своей бабушке в Кемерово.

Дверь открылась, и звуки ворвались в салон. Можно выходить. Конвоиры первыми покинули автобус и встали, словно в почётном карауле, на бетонных плитах. Кирилл вышел и зажмурился, солнце опять заставило сжимать веки. Ветер вновь приятно освежил кожу.

Они находились прямо на лётном поле. Совсем рядом стоял огромный транспортный самолёт, как понял по его окраске Кирилл, самолёт был военным. Тёмно-зелёные бока и жёлтые вензеля трёх известных ему букв на хвосте и фюзеляже. Двигатели, словно гнёзда лесных диких ос, свисали с крыльев и пищали в предвкушении полёта.

Кирилл обернулся: там, за микроавтобусом, на котором его привезли, стояли ещё две машины – легковые. Какой марки неизвестно. Лучинский в своей прежней жизни таких моделей не видел. Автомобили были чёрного цвета с тёмными окнами. Кто в них сидит, было рассмотреть невозможно. Вдалеке цепью стоял, наверное, взвод солдат. Это было видно по силуэтам: у людей на груди торчали палками то ли автоматы, то ли пулемёты. Оцепление находилось метрах в тридцати от самолёта. А совсем далеко, где-то в километрах двух, виднелся лес, и возле него – строения с какими-то причудливыми башенками сверху. Это, наверное, было здание и терминалы аэропорта. Но что-то рассмотреть на таком расстоянии было практически не возможно. Возле аэропорта блестели несколько серебряных сигар самолётов. Слышался тоже гул двигателей. Кирилл обернулся в другую сторону, но рассмотреть пейзаж тут он не успел. Его под мышки подхватили охранники и повели к самолёту.

Вместо трапа – небольшая железная лестница с поручнем, и вот открытая дверь ведёт в салон. Внутри было очень просторно. Транспортное брюхо этого огромного лайнера, скорее всего, было предназначено для какой-то объёмной военной техники. Но самолёт приспособили для спецперевозок. Посреди этого чрева разместился что-то наподобие строительного вагончика. Правда, его стены были сделаны из пластмассовых блоков и огромных стеклянных витрин. Эдакий большой аквариум с диваном и креслом посередине. Также рядом стоял столик, и на нём виднелись какие-то бутылочки и стаканы. Кирилл понял: этот стеклянный параллелепипед предназначен для него. И не ошибся. Лучинского подвели к аквариуму и открыли дверь – тоже стеклянную и большую. Вместе с ним в этот вот стеклоящик вошёл и Сикора, он сел на диван, а Кириллу махнул на кресло. Лучинсктий вздохнул и, скинув китель, сел в мягкое седалище. Он удивлённо обнаружил, что кресло, как и полагается для самолёта, оборудовано обычными пристежными ремнями.

– Нужно пристегнуться. Сейчас мы взлетать будем, – заботливо сказал Сикора.

Охранники остались снаружи аквариума и, закрыв дверь, сели возле стеклянного параллелепипеда на приставные стулья. Когда дверь в их стеклянную упаковку закрыли, стало непривычно тихо для самолёта. Кирилл даже слышал, как дышит рядом сидевший на диване Сикора.

– Что это за карантин такой? А?

– Это куб безопасности, мало того, что он изолирует нас от внешнего мира, от запахов и звуков, так ещё он автономен по давлению и по безопасности в полёте. А также глушит посторонние звуки, – пояснил фимобщик.

– И пишет всё, что мы тут говорим. И подслушивает… ха… ха… – ухмыльнулся Кирилл.

– Не без этого. Но я Вас предупреждал перед полётом.

Кирилл не ответил. Он вдруг с удивлением увидел, что в самолёт поднимаются и другие пассажиры этого необычного рейса. Две женщины и трое мужчин зашли по трапу и, медленно пройдя, подошли к правому борту и сели на боковые откидные сиденья, которые обычно используют либо десантники, либо экипажи военных машин, которые транспортируют на подобных больших пузатых самолётах.

Кирилл с удивлением, тревогой и каким-то интересом увидел, что две женщины – это его знакомые, более того, очень близкие знакомые. Первая была та самая жгучая гречанка, начальница отделения и просто красивая женщина Светлана. Второй была Лиза Палкина. Обе были одеты в одинаковые красные костюмы с синими звёздами на груди. Один из мужчин был Михаил Альфредович – главный врач больницы, добродушный мужичок, с седой бородкой. Двое других мужчин Кириллу были незнакомы.

В отличие от Светланы и Лизы пассажиры мужского пола одеты были в костюмы жёлтого цвета. Но синие звёзды тоже украшали левую грудь. Пассажиры уселись как раз напротив стеклянного куба, где находился Кирилл с Сикорой.

Лучинский непроизвольно поочередно смотрел то на Светлану, то на Лизу. Светлана томно, но скрытно и мимолётно улыбнувшись, отвернулась, как будто не знала Кирилла вовсе. Она показывала своим видом, что не стоит сейчас давать повод окружающим обсуждать их контакт. И вообще лучше сделать так, чтобы все были в неведении. Лиза же, напротив, приветливо улыбалась и, не отрывая взгляда, смотрела на Лучинского. Она даже давала ему какие-то знаки пальцами. Но Кирилл из-за того, что освещение за стеклянным кубом было намного тусклее, не смог разобрать эти сигналы.

Через пару минут двигатели начали набирать обороту. Люк задраили, и самолёт побежал по рулёжке. Затем «громадина» остановилась, медленно развернувшись, как почувствовал Кирилл, замерла, набирая с дрожью дикую силу для прыжка в небо, вдруг сорвалась и устремилась по взлётной полосе.

Кирилл испугался.

Он давно не летал, и хотя и не боялся полётов, на этот раз эта процедура отрыва от земли у него вызывала чувство неуверенности в технике.

«Кто его знает, сколько раз этот гроб поднимался воздух? А вдруг откажут двигатели, и тогда… А что тогда?» – мелькнула мысль.

Но самолёт, благополучно оторвавшись от земли, резко накренился на хвост и, уверенно набрав высоту, лёг на правое крыло. Затем двигатели стали работать тише и монотоннее. Кирилл понял, что курс взят и осталось только ждать.

Лучинский вдруг захотел спать. Откинул голову назад и закрыв глаза, попытался уснуть. Но, промучившись минут десять, не смог это сделать. Встряхнув головой, он покосился на Сикору и спросил:

– А сколько лететь до Москвы?

– Это гостайна… – почему-то испуганно ответил фимобщик.

Кирилл покосился на него и, махнув рукой, сказал:

– Да ладно тебе, четыре часа, если скорость у нас под девятьсот вёрст в час будет. Ну, конечно, если вы летает быстрее…

И Кирилл ошибся. Через десять минут он услышал громкий хлопок. А ещё примерно через два часа самолёт вдруг клюнул носом вниз. Двигатели резко сбавили обороты, а уши заложило. Лайнер начал снижаться по посадочной глиссаде.

Кирилл удивлённо посмотрел на Сикору:

– Значит, вы больше полутора махов на такой вот херне даёте? Ну вы даёте! Не всё тут ещё у вас прогнило! Молодца…

Кириллу вдруг стало весело. Он воспрянул духом. Всё же какое-никакое обновление. И не сидеть одному в закрытой палате. А тут как-никак Москва… Интересно, какая она в конце двадцать первого века? Москва… У каждого человека от этого названия в представлении своя картинка. Но все, кто говорит слово «Москва», невольно подразумевают – столица.

Пассажиры самолёта засуетились и приготовились выходить. Они, тревожно пытаясь рассмотреть что-то за иллюминатором, вглядывались в круглые оконца. Кирилл улыбнулся: люди всегда суетятся не по делу. Что толку раньше времени смотреть, если вообще что-то можно рассмотреть через это маленькое оконце.

Когда один из членов экипажа раскрыл входную дверь в салон, зашли три человека в тёмно-синей форме. На головах – оранжевые пилотки. Эти три молодца тщательно что-то разглядывали в документах у пассажиров, затем перекинувшись с ними несколькими фразами, кивнули на выход. Люди послушно встали и двинулись к двери. Лиза на ходу вновь посмотрела на Кирилла и улыбнулась ему. А вот Светлана шла угрюмая и, опустив голову, смотрела лишь себе под ноги.

А тройка в оранжевых пилотках направилась к стеклянному кубу. Сикора подскочил и, подойдя к прозрачной двери, приготовил папку с документами. Высокий из оранжепилоточников с нашивками на рукаве в виде ласточки подозрительно посмотрел сначала на Лаврентия Ивановича, затем на Кирилла и, уткнувшись в документы, вчитывался в записи.

Затем произошло неожиданное: все трое выпрямились, как по струнке, и взяли под козырёк, направив свои взоры на Лучинского. Кирилл невольно вздрогнул. Сикора тоже стоял, немного растерявшись, он виновато улыбнулся и глазами показал, что Кириллу нужно выходить и спускаться по трапу. Лучинский пожал плечами и двинулся к двери. Солдаты шли сзади. Когда Кирилл ступил на трап, он увидел, что возле этой железной лестницы стоят ещё три человека в такой же форме. Они тоже вытянулись по струнке в позе «смирно».

Лучинский вздохнул и спустился вниз. Но вот дальше его ждало разочарование. Он ничего не смог рассмотреть, кроме глухой стены и большого чёрного автомобиля с тёмными окнами. Кириллу отрыли заднюю дверку. Он повиновался. Что ему оставалось делать?!

Но ехать в роскошном, похожем на раритетный, судя по всему, правительственном лимузине, долго не пришлось. Лишь несколько метров по бетонному полю – и вот край аэродрома. Тут начинается смешанный лес из ёлок, берёз и осин, в котором неприметно затаился невысокий одноэтажный домик из голубого кирпича и зелёной крыши. Большие тёмные окна и аккуратная дорожка из жёлтой брусчатки, ведущая к двери. У неё стоят в карауле ещё два солдата в тёмно-синей форме и оранжевых пилотках.

Опять услужливая и агрессивно-настойчивая вежливость сопровождающих. Кстати, в автомобиле Кирилл ехал совершенно один. Правда, он не видел, кто сидел на переднем сиденье и месте водителя. Эта часть салона была отделена глухой перегородкой. Кирилл вздохнул и вышел из лимузина. Он краем глаза увидел, что вслед за ними подъехал чёрный микроавтобус, из которого вышел Сикора и ещё двое мужчин в штатском.

– Прошу вас, – где-то звучит голос за спиной.

Лучинский направился по дорожке к домику. Ему услужливо открывают дверь. В вестибюле уютно. Два больших кресла и диван. На стене какие-то картины. В углу большая стеклянная дверь. В одном из кресел сидит человек в чёрном гражданском костюме. Белая рубашка, тёмно-синий галстук. Он похож на представителя похоронного бюро. Смазливая рожа и зализанные бриолином волосы. Глаза внимательно всматриваются в гостя. Кирилл невольно улыбнулся.

– Здравствуйте, Кирилл, я секретарь правительства республики Бродский. Я Вас буду сопровождать в дороге по Москве и в Кремле.

– Здравствуйте, мы прямо в Кремль? – удивился Кирилл.

– Хм, конечно, а что ждать? – улыбнулся Бродский. – Пойдёмте. Нас ждут, – секретарь указал на большую дверь в углу.

Кирилл пожал плечами и двинулся за человеком в чёрном костюме. За ним шёл Сикора и ещё два типа в гражданской одежде. За дверью Кирилла ждал сюрприз.

Это была вовсе не комната, а вход в подземелье. Вернее, вход в метро. Да, прямо в углу этого помещения находился туннель с эскалатором – обычным эскалатором с лестницей, которая уходила вниз, вглубь земли. Правда, от традиционного московского эскалатора в метрополитене этот отличался размерами. Он был гораздо уже. Свод туннеля тоже висел почти над головой. Когда они подошли к лестнице, та ожила и, зажужжав, начала своё медленное движение. Ступени поползли вниз. Тусклые лампы, словно маленькие маячки, таяли где-то в нижней части в полумраке наклонного туннеля.

Кирилл неуверенно ступил на эскалатор и взялся за движущийся параллельно лестнице поручень. Всё обычно, как будто ты в городском метро. И в то же время какая-то загадочность и непривычность момента.

Прямо от летного поля – ветка метро!

«Так они решили проблему с пробками в Москве. Понятно, да и безопасно, наверно. Едешь на поезде по туннелю, никаких картежей и спецмигалок», – подумал Кирилл.

Тайная спецстанция была очень скромна в отделке. Никаких тебе мраморных колонн с потолком и лепниной. Всё как в бомбоубежище. Бетонные своды и тусклые лампы в решётчатых абажурах из проволоки на них. Перрон тоже очень маленький и короткий, у него на рельсах стоит непривычного вида метро-вагон. Он похож на обычный вагон метро, но значительнее короче и сиденье в этой метро-дрезине не вдоль окон спинками к стеклам, а как в автобусе. Сиденья мягкие, их примерно двенадцать.

Кирилл осторожно вошёл в вагон и увидел, что пол в нём покрыт ковровой дорожкой. На одном из сидений расположился грузный суровый мужчина, на носу у него блестели очки в тонкой золотой оправе. Незнакомец окинул любопытным взглядом Кирилла и кивнул на кресло рядом с собой:

– Садитесь, товарищ Кирилл, – низким баритоном буркнул он.

Лучинский вздохнул и присел рядом с толстяком. Сопровождающая его свита уселась на других креслах.

Вагон задрожал, двери зашипели и сдвинулись, как челюсти гигантского ящера. Через мгновение дрезина пронеслась по путям. Вагонетку бросало по катящимся рельсам из стороны в сторону. Скрежет металла об металл и скрип колёс на стыках отдавался в пустоте туннеля. Луч прожектора освещал тёмное пространство, пропахшее сыростью и плесенью. Скорость движения электровагончика была высокой. Тусклые лампы, редко висящие на бетонных стенах, отмеряли километраж пути. Но привычного для обычного городского метро шума тут не было – видимо, в спецдрезине установили хорошую шумоизоляцию, поэтому говорить можно было, не повышая голоса.

Суровый толстяк с очками на носу мрачно сказал:

– Вот что, товарищ Кирилл, сейчас Вы пройдёте проверку, как приедем. Ничему не удивляйтесь. Затем вас покормят. Поесть надо, потому как после этого будет очень важная и судьбоносная для Вас встреча.

Кирилл вздохнул и, хмыкнув, посмотрел в окно. Там, за стеклом, кроме серой стены, увешанной гирляндами фонарей, которые неслись со скоростью вдоль вагона, ничего не было. Окно, по сути, от темноты снаружи превратилось в эдакое плохое зеркало. В стекле отражался салон несущегося по рельсам вагона.

Лучинский почесал лоб и спросил:

– Вы везёте меня к вашему президенту?

Толстяк недовольно просмотрел на него и буркнул:

– Можете сказать, что и так. Можете назвать это и так. Хотя это не совсем так.

– Как это, можете сказать? А вы что, не можете мне сказать? Что в конце концов за тайны?

– Привыкайте, Кирилл. И ещё не такое будет. Я не могу Вам говорить всех наших планов. Такова инструкция.

– К чёрту инструкции! И вообще, чему ещё я должен у вас тут не удивляться?

– Да ничему Вы не должны удивляться. И вообще поумерьте пыл. Я Вам советую для вашего же блага, – раздражённо ответил толстяк и недобро сверкнул стекляшками своих очков.

Кирилл отвернулся и вновь уставился в тёмное зеркало окна. Он понял, что выяснять что-то у этого человека вообще бессмысленно. Поэтому лучше молчать и ждать… ждать…

«Ожидание смерти! Как смешно. Человек всё время живёт в ожидании смерти. Это противно и как-то скучно. И вот что. Я, как говорят мне окружающие, не старею. Я не жду смерти. Но тогда чего мне-то ждать? Интересно, а могут ли они меня убить? Взять и прервать мою бессмертную, как говорят они, жизнь?»

Вагон трясло на стыках. Они ехали уже довольно долго. Кирилл вспомнил, как он в юности, прилетев в «Домодедово», доехал до первой станции с таким же названием и дальше поехал в Москву, в центр, на метро. Он ехал очень долго… почти, как сейчас.

Вагон то резко сворачивал, то вновь, набирая скорость, летел по прямой. Временами где-то вдалеке мелькали какие-то яркие огни. Тогда казалось, что ветка этого суперсекретного тоннеля пересекается с обычными городскими линиями метро, и где-то вдалеке мелькают огни обычных станций, обычных перронов, на которых ждут своего поезда обычные люди…

Но это было где-то вдалеке, почти в параллельном мире. Так, по крайней мере, казалось Кириллу. Дорога начала надоедать и утомлять. Кирилл тяжело вздохнул и хотел уже было спросить у своего секретного толстого соседа, когда же они приедут? Но не успел это сделать.

Вагон начал резко тормозить, и, наконец, дрезина вылетела из темноты туннеля на освещённый небольшой перрон. Скорость резко упала, и Кирилл чуть было не ткнулся носом во впереди стоящее сиденье. Наконец вагон замер и, словно убитый кит, затих, испустив дух, сжатым воздухом зашипел и открыл своё чрево. Дверки раздвинулись. Сопровождающие солдаты и какие-то холуи в штатском соскочили и высыпали на перрон. Тут их ждали ещё несколько человек. Все они, образовав живой коридор, выстроились в шеренгу с двух сторон. По этой вот аллее из людских тел и прошёл Кирилл и его новый спутник, грузный толстяк в золотой оправе на носу. За ними семенил ещё один сопровождающий, тот самый мужчина, который на том конце этой секретной ветки метро представился секретарем правительства Бродским.

Кирилла подвели к самому краю перрона. Эта была стена с каким-то шикарным цветным панно на ней. На панно был изображён мужчина, который держал в руках девочку. На вид нарисованному мужчине было лет шестьдесят, лысый, с заострённым каким-то смешным носом, он картинно пялил свои глаза на людей, находящихся на перроне.

По крайней мере так казалось.

И вообще этот спецперрон, в отличие от того, что был под аэропортом, был отделан очень дорого. Белый мрамор и красный гранит. Золотые ободки на колоннах. Золотая отделка ручек и перилл. Кстати, нарисованный на стене мужчина тоже словно был отделан золотом. Кирилл с удивлением рассматривал это необычное убранство маленькой спецстанции секретного метро. Его подвели к совсем незаметной двери в стене. Дверь была то ли дубовой, то ли сделанной ещё из какого-то дорогого дерева. Она автоматически разъехалась, пропуская людей внутрь ещё одного помещения. И тут Кирилл увидел, что перед ними прозрачные створки кабины лифта. Они тоже распахнулись, словно приглашая пройти в подъёмник.

Лучинский в недоумении остановился, но толстяк поддел его под локоть и приглушённо почти приказал:

– Ступайте внутрь смелее…

Лучинский непроизвольно сделал шаг. Они оказались в кабине лифта. Толстяк, Бродский и Кирилл. Лёгкое жужжание – и короб понесся вверх. Стеклянные двери были оригинальными: они позволяли увидеть, с какой скоростью лифт движется в шахте. Кирилл в уме прикинул, пока они поднимались, кабина прошла расстояние примерно метров в сто. Глубокой по залеганию оказалась секретная ветка метро.

– Ну и когда мы в Кремль поедем? – набравшись наглости, спросил брезгливо Кирилл у толстяка.

В этот момент кабина остановилась, створки раскрылись, приглашая их выйти.

– А мы и так уже в Кремле, в самом центре нашей республики! – хмыкнул толстяк и, подтолкнув Кирилла к выходу, прикрикнул. – Прошу!

Кирилл удивлённо и в тоже время как-то с опаской осматривался в помещении. Это был просторный холл с высоким потолком и дорогой отделкой стен. Огромные двухстворчатые двери вели из него в трёх направлениях. Сбоку большое окно.

Лучинский с каким-то неожиданно налетевшим страхом посмотрел в него…

За стеклом пейзаж, который может привидеться только во сне!

Или, может быть, показан в каком-нибудь фильме.

Жёлтая стена здания с белыми колоннами, часть узкой дороги, покрытой брусчаткой, небольшой газон и стена, высокая кирпичная красная стена с поразительно знакомыми до боли зубцами бойниц. Эта грёбенка с возвышениями в виде буквы «М». Где-то вдалеке Спасская башня с курантами по бокам и со звездой на макушке.

Кремль!

Это Кремль!

Это тот самый, таинственный замок русской, советской и российской власти! Вот он, за окном!

Они, они, правда, внутри этого замка власти!

Этого символа величия и страха тысячелетней истории его Родины!

Кремль… это не сон. Они в Кремле.

Лучинский непроизвольно сглотнул слюну. Толстяк, заметив это, ухмыльнулся:

– Ну вот, товарищ Кирилл. Никакой мистики. Всё реально.

– Так метро прямо в Кремль? – выдавил из себя поражённый Кирилл.

– Да уж… а теперь пройдите с Бродским. Он отведёт вас в один из кабинетов приёмной нашего Верховного Правителя. Там маленькая процедура и потом обед. Ну, а далее, а далее, вы всё узнаете.

Толстяк махнул рядом стоящему Бродскому на Кирилла и, повернувшись, зашагал по широкому коридору к одной из громадных дверей.

Лучинский покосился на секретаря правительства и шепнул:

– А этот мужик? Он кто?

Бродский вздохнул и, пожав плечами, как-то с опаской ответил:

– Это не мужик. Это Павел Егорович Бунин. Второе лицо в нашем государстве! Это первый заместитель Верховного Правителя! Он, он порой тут главнее его самого! А сейчас пошли! – Бродский кивнул на одну из дверей.

– Да уж… не мужик и не баба вроде. Сплошные шишки. Тут у вас сортир-то есть? Или ваши шишки срать не ходят? – зло буркнул Кирилл. – Мне по нужде надо…

– Пошлите в приёмную, там есть всё. Даже медкабинет, если надо… и чего там случится! – улыбнулся Бродский.

Они двинулись к двери, что была напротив, за которой растворился Бунин.

Коридоры Кремля.

Вот что это такое.

Нет, это не просто помещение, тут всё пропитано именно властью! Понятием о власти! Каждый шаг тут словно история! Пусть и малоизвестная, и малозначительная. Но история. Тут человек уже и не человек вроде. Тут человек как часть интерьера, часть какого-то таинственного убранства, этого вот самого дома, ансамбля здания под названием Кремль. Кремль. Странное звучание слова, вроде так не очень и значительное, но какое ёмкое! Для русского человека слово Кремль – магическое. Оно завораживает и пугает, оно возвышает и опускает в пропасть!

Кремль! Кирилл шёл по коридорам Кремля! Какое-то ощущение нереальности. Может, это уже и не жизнь, а перемещение в другое измерение? Может, это уже путь в настоящую вечность?

Но коридор Кремля оказался не такой уж и длинный.

Бродский подвёл его к одной из больших дверей, что чернели кляксами в высокой стене. В помещении – большой письменный стол, рядом тумбочка, на ней с десяток телефонов. У стены шкаф с книгами и папками. В углу два больших кожаных кресла и роскошный, просто гигантский диван чёрного цвета.

Пол вновь оранжевый. На нём дорогой большой, метров пять в длину и четыре в ширину, персидский ковёр.

«Там и тут они испоганили интерьер своим новеньким дизайном!» – подумал Кирилл.

За столом сидит миловидная дама лет сорока. Она слишком хорошо выглядит для своих лет. Лицо ухоженное, без морщин. Тёмно-алые губы. И вроде бы как не дашь ей столько, но Кирилл, по её глазами уловил, что женщине уже стукнул пятый десяток. Слишком много усталости от напряжения.

Бывает же такое: видишь человека мгновение, а уже знаешь примерный его возраст.

Вот тут именно так.

Строгий пиджачок, под ним блузка. Аккуратная причёска. Дама ухоженная, но не вульгарная. Она дежурно улыбается. У неё за спиной большое окно, прикрытое волнистой, белой, спускающейся, словно водопад – волнами, шторой. За ней проглядывает кремлёвский пейзаж, но уже «в другую сторону». Там где-то вдалеке башня Ивана Великого с золотой шапкой. Сбоку громады Софийского и Успенского соборов (Кирилл точно не помнил их названия). Всё вроде как и должно быть.

И всё-таки чего-то не хватает!

Кирилл поймал себя на мысли, что в привычном пейзаже чего-то не хватает.

Но чего? Чего?

Дама встала из-за стола и, учтиво опустив голову в приветствии, поклонилась. Кирилл рассмотрел на её скромном, но стильном пиджачке три буквы, вышитые золотым вензелям.

Опять «ВВП»!

«Эта Власть Правителя, она будет тут всегда…» – мелькнула мысль.

– Я приветствую Вас в приёмной Верховного Правителя, – безынтонационно сказала женщина.

– Лидия Павлова, без церемоний, пожалуйста, вызовите мне Пельше и Кунаева, путь проведут проверку товарища Кирилла, и мы будем обедать. Распорядитесь подать обед на двух персон в малом трапезном зале.

– Слушаюсь, – дама головы не подняла, а словно рабыня у персидского падишаха, развернулась и, словно упав на телефон своей грудью, начала торопливо набирать какой-то номер.

Бродский вздохнул:

– Ну, Кирилл, сейчас Вы пройдёте тест – и обедать. Ну, а потом, потом по протоколу, у Вас встреча с самим… – торжественно сказал он.

В этот момент в приёмную вошли два типа. Рожи у них были какие-то смазливо-злостные. Вроде как улыбка на устах, и в тоже время какой-то садистский оскал на губах. Эти двое поздоровались кивком головы и застыли в позе «смирно».

Бродский тоже довольно кивнул головой в ответ и приказал:

– Тест этого человека срочный, но не подробный.

– Что интересует? – спросил один из холуев.

– Интересует состояние и намерения на ближайший час.

Кирилл удивлённо посмотрел на Бродского и возмущенно сказал:

– Меня пытать тут будут?

– Да нет, товарищ Кирилл. Просто сдадите тест, без этого нельзя.

Один из вошедших мужчин прошёл за спину к Кириллу и тихо сказал:

– Прошу Вас следовать за мной!

Второй аккуратно подошёл к боковой двери и, открыв её, указал рукой. Кириллу оставалось только повиноваться. Да и противиться уже просто не было смысла. Он, склонив голову, вошёл в соседнюю комнату. Это тоже был кабинет, но намного скромнее в отделке. На полу уже не было богатого персидского ковра, а шторы висели в виде обычных прямоугольных полосок. Лучинский встал посредине этого кабинета и не знал, что делать. Один из сотрудников, судя по всему службы безопасности, махнул на кресло в углу. Лишь сейчас Кирилл рассмотрел это необычное седалище. Это было что-то наподобие кресла в кабинете зубного врача. Как и у дантиста, над ним висел специальный фонарь, под ногами была эдакая подставка, подлокотники со специальными углублениями, а сверху спинки торчал странной формы подголовник. Из него свисали вниз несколько проводов с датчиками.

Кирилл хмыкнул и подошёл к этому необычному креслу.

– Садитесь, как Вам удобно, откиньтесь назад и не шевелитесь, а я к Вам пристегну датчики, – заботливо, словно медсестра в кабинете психологической разгрузки, сказал один из мужчин.

Лучинский медленно повалился в кресло. Ноги его непроизвольно легли на подставку, а голова была зажата специальным держателем. Тот, который пристёгивал, был сотрудником службы безопасности по фамилии Пельше. Так, по крайней мере, его называл напарник, который, как решил и догадался Кирилл, носил фамилию Кунаев.

Пельше, крепко пристегнув датчики и ремни к рукам Кирилла, махнул напарнику. Тот уселся за стол, достав, что-то наподобие ноутбука, раскрыл монитор и, пару раз ударив по клавишам, резво и как-то злорадно спросил:

– Вам удобно, товарищ Кирилл?

– Да… – буркнул Лучинский.

Он закрыл глаза и про себя решил отвечать на дурацкие вопросы с юмором.

– Вы честный человек?

– Это вопрос?

– Конечно!

– Не знаю! В детстве воровал с друзьями кроликов у бабушки в деревне… – Кирилл усмехнулся.

– Вы хотите причинить нам вред?

– Вам? Что вы!

– Вы верите, что человечество обречено?

– В смысле?

– Вы считаете себя борцом?

– С кем?

– Вы любите яичницу?

– Да, чтоб вас, вы что там спрашиваете? Я думал, у вас нормальный тест, а вы тут… какая яичница? Я не ел её почти сто лет!

– Вы хотели бы попробовать наркотик?

– Ну не знаю. Смотря что…

– Вы хотели бы вернуться назад?

Лучинский вздрогнул и напрягся. Он потянул руки и чуть не оторвал датчики. Благо руки были пристёгнуты ремнями. Рядом стоящий Пельше надавил Кириллу на грудь, вдавливая его в кресло.

– Назад в прошлое? В своё? – с надеждой в голосе переспросил Лучинский.

Его сердце часто билось. Щемящая мысль о возвращении вдруг пронзила мозг.

– Нет, туда, где вы лежали в палате, – разбил призрачные мечты Кунаев.

Кирилл зажмурился и, вздохнув, зло ответил:

– Вы специально свой тест готовили, чтобы меня помучить? Откуда вы обо мне знаете?

– А вот вопросы задаю я! – радостно ответил Кунаев, хлопнув крышкой ноутбука.

Этим жестом он дал понять, что проверка окончена. Он махнул своему напарнику:

– Отстегните его.

Кирилла освободили. Он медленно встал с кресла и, вздохнув, подошёл к столу, за которым сидел Кунаев. Тот недовольно махнул рукой:

– Извините! Присядьте пока вон там, в углу.

Кирилл пожал плечами. В этот момент в комнату вошёл Бродский и натужным голосом как-то угрожающе спросил:

– Всё готово? Прошёл тест? Меня группа протокола уже замучила! Я должен прямо сейчас им сообщить включать или нет нашу встречу в календарь дня?

Кунаев пожал плечами и протянул Бродскому какой-то листок. Это было что-то наподобие перфокарты кардиограммы. Какая-то длинная, свернутая в рулон бумага с графиком.

Бродский покосился на эти замысловатые линии и раздражённо спросил:

– Ты что мне тут тычешь своей абракадаброй? Я же ни хрена в ней не понимаю! Давай официальное своё заключение!

Кунаев обиделся, он выхватил у Бродского бумагу, раздражённо прошипел:

– Да порядок! Включай своего клиента в протокол дня! Всё в норме! – он отвернулся, как недовольная опозданием на свидание девушка, и капризным тоном добавил. – Диаграммы шифровать уже давно научиться надо. Вам курсы проводят. Наплету я тебе, что захочу, а ты на слово поверишь, а потом Че-Пэ!

Бродский скорчил противную гримасу и угрожающе зарычал:

– Что?!!! Я тебе наплету! Ты у меня на опыты пойдёшь! На благо республики! – Бродский сунул под нос строптивому Кунаеву свой кулак и через секунду добродушным тоном добавил. – И ещё! Старший сотрудник Кунаев, извольте приготовить всё для обеда нашего уважаемого товарища Кирилла! В трапезном зале! Кстати, обед накрыт на две персоны, и второй персоной буду я, а Вы, товарищ Кунаев, и Ваш помощник будут осуществлять нашу с товарищем Кириллом безопасность! Задача ясна?!

– Так точно! – обиженно бросил себе под нос Кунаев.

– Выполнять! – довольный своей взбучкой и решительными действиями, а главное, как понял Кирилл, публичным посрамлением своего подчинённого, Бродский радостной походкой энергично направился к выходу.

Когда дверь закрылась, Кунаев вздохнул и, погрозив секретарю правительства вслед кулаком, тихо шепнул:

– Вот козёл! Морда жидовская!

 

XXII

КИРИЛЛ дано не видел такого убранства. Вернее, он вообще никогда такого не видел. Огромный зал с большой кучей окон и роскошный потолок с лепниной сверху. А на нём… а на нём висели три громадные золотые люстры. Хрустальные витиеватые светильники свисали с них, словно драгоценные воды волшебного водопада из пещеры Али-Бабы. Паркет на полу – это тоже произведение искусства. Он был квадратами – то тёмно-коричневый, то рыжий с золотыми вставками, блестел так, что ступать по нему было даже страшно! Казалось, что ты раздавишь какое-то хрупкое сокровище. На окнах висели дорогие портьеры тёмно-бордового цвета. Золотые гардины с шишками по бокам держали эти, как понял Кирилл, тяжёлые ткани. В глубине этого зала стоял не менее роскошный стол с выгнутыми ножками и рифлёными узорчатыми боками. На столе накрыт обед. И накрыт он, как говорится, по-царски. Фарфоровые кастрюли и пиала, тарелки и высокие хрустальные бокалы. Множество вилок, ложек из серебра и золота. Высокий графин с пробкой в виде хрустальной шишки, внутри тёмно-вишнёвая жидкость.

Кирилл невольно сглотнул слюну. Он вдруг понял, что очень хочет есть. В связи с потрясениями переезда и перелёта чувство голода было отодвинуто мозгом куда-то вглубь сознания, и вот оно настырно постучалось в черепную коробку, а затем потянуло желудок, который издал невольно какой-то урчащий комплимент этому самому чувству голода за заботу о внутренних органах.

Лучинский уверенным шагом подошёл к столу. Рядом с ним стоял Бродский, за его спиной два официанта в тёмно-синих фраках, белых передниках, белых перчатках и, как полагается, с полотенцами, перекинутыми через руку.

– Прошу Вас, товарищ Кирилл, отобедать в честь нашего Верховного Правителя! Он распорядился накормить Вас. И я с Вашего позволения составлю Вам компанию.

Кирилл покосился на Бродского и как-то брезгливо сказал:

– Я хотел бы для сначала руки помыть… извините, где тут у вас сортир, так сказать?

– Нет, нет никаких сортиров! – весело гаркнул Бродский и, ловко щёлкнув пальцами, позвал кого-то из глубины зала.

Это был здоровенный парень в чёрном костюме и белой накрахмаленной рубашке. Верзила тащил в руках большой серебряный таз. Рядом с этим гигантом шла очаровательная девушка-блондинка в белом платье и оранжевом фартучке поверх. Красотка с ярко-красными губами приветливо улыбалась. Кирилл застыл в недоумении. Меж тем парочка, подскочив к гостю, принялась, как говорится, его обслуживать. Девица бесцеремонно сняла с Кирилла его китель и, закатав ему рукава на рубашке, потянула за руки. Верзила подставил тазик, кстати, китель Кирилла висел у него на плече, словно на вешалке. Девушка макнула руки Лучинского в тёплую и немного мыльную, пахнувшую лавандой воду. Затем ловко из-за спины, скорее всего, из какой-то сумочки, достала маленький бутылёк. Она ловко вылила из него вязкую жидкость Кириллу на руки и, растерев её, принялась омывать кисти в мыльном растворе. Лучинский с удивлением смотрел за этой процедурой. Затем девица, улыбнувшись, убрала за спину бутылек и достала всё из той же потайной сумочки маленькое бордовее полотенце и очень ловко вытерла им руки Лучинскому. Сняла с плеча гиганта китель и помогла надеть его Кириллу. Верзила, тоже улыбнувшись, повернулся, как солдат, кругом, и с серебряным тазом зашагал быстро вглубь зала.

Кирилл вернулся к столу. Один из лакеев любезно отодвинул стул, приглашая его присесть. Напротив уселся Бродский. Он деловито заткнул себе за воротник большую тряпичную салфетку. Кирилл тоже подоткнул свою рубашку.

На первое подали какой-то необычного вкуса суп. Он был жидкий с отдельными кусками плавающего коричнево-серого мяса с привкусом рыбы. Кирилл с удивлением хлебал эту пахучую жижу и прожёвывал куски. Бродский суп отхлебнул пару раз ложечкой и отодвинул тарелку. Ему тут же подали какое-то другое блюдо. Краем глаза Кирилл понял, что это был салат из овощей.

– То, что Вы сейчас едите, это любимый суп нашего Правителя.

– Суп интересный, а почему мясо отдаёт рыбой?

– А чем же ему отдавать? Это королевский пингвин.

– Суп из королевского пингвина?! – брезгливо удивился Кирилл и отодвинул от себя тарелку. – Он же в Красной книге?!!!

Лакей тут же унёс её. Перед Лучинским поставили новое блюдо, это тоже было какое-то мясо, залитое тёмным соусом.

Кирилл тревожно спросил:

– А это что за живность, что мне предстоит жевать? Надеюсь, не змея какая-нибудь или крыса? А может, кошка?! Королевская или египетская какая-нибудь? – язвительно спросил Кирилл.

Бродский нахмурился, он покачал головой, но спокойно ответил:

– Нет, это среднеазиатская черепаха. Очень вкусная пища. Малокалорийная, а главное, экологически чистая. Ешьте, не отравитесь. А крыс и собак Правитель не ест, по крайней мере, при нас.

Кирилл поковырялся вилкой в мясе. Оно действительно было сочное и ароматное и, главное, аппетитное на вид.

– А что? Просто телятины или свинины, баранины нельзя? – удивился Кирилл, толкая кусок мяса в рот.

– Этот церемония Правителя! Тут всё должно быть необычно! А колбасу из кошки, Вы можете и дома есть, – обиженно ответил Бродский.

Он управлялся со своим салатом в тарелке. Кирилл пожал плечами и, указывая кивком головы на хрустальный графин, спросил:

– Надеюсь, тут не кровь младенцев? – хмыкнул он. – Можно попробовать? А то пить охота!

– Можно! Только вот острить так не надо. Чёртов Кунаев! Сказал – агрессии нет, а тут! – буркнул зло Бродский.

Он явно был недоволен словами Лучинского. Кирилл ухмыльнулся, его забавляла злость этого высокопоставленного чиновника. Лучинский потянулся за графином, но лакей, угадав его желание, был быстрее и ловчее. Он схватил графин и быстро наполнил высокий бокал, стоящий рядом с Кириллом.

Лучинский отхлебнул и, скорчив довольную гримасу, промычал:

– Ум-м, вкусно!

– Это вишнёвая водка. Любимая Правителя. Она готовится по спецзаказу. Она всего тридцать градусов.

– Так это тогда наливка! – возразил Кирилл.

– Нет, это водка, так считает Правитель, и мы… тоже. Кстати, Вы зря вот так язвите. Ничего хорошего от того, что Вы унижаете еду Правителя, нет. Он Вам отплатит тем же унижением.

– Унижаю еду? Да Вы в своём уме, как там Вас… Бродский?! Кстати, если Вам интересно, то был такой вот еврей у нас, в нашем времени, так вот, стихи писал хорошие, нобелевскую премию дали да из страны выгнали, – Кирилл кивнул лакею, тот вновь наполнил бокал вишнёвкой. – Так скажите мне, Бродский, как можно еду унизить?

– Просто и легко, Вы уже это сделали. Советую остановиться. И подумать. Кстати, того еврея, ну однофамильца моего, как Вы говорите, за что выгнали-то?

– Неважно, неважно, да Вы всё равно тут не поймёте, надо же… еду унизил! – Кирилл громко икнул.

Вишнёвка ударила в голову. Бродский недовольно вновь покосился на Лучинского. Тот вновь кивнуло лакею. Вишнёвка полилась в бокал.

– А Вы, Бродский, как я вижу, тоже еврей?

Бродский замер. Он испуганно посмотрел на Кирилла и, покосившись по сторонам, тихо ответил:

– Вы на что намекаете?

– Я просто! – Лучинский залпом выпил вишнёвку. – Просто… простите, физиономия у Вас… еврейская. И повадки. Кстати, этот вот говнюк тут у Вас в подчинении. Тот, который меня током пытал, Кунаев, что ли… так вот, он сказал на Вас, что Вы рожа, простите, жидовская! Ха-ха! – Кирилл противно рассмеялся, он был уже навеселе и понимал, что контролировать свой язык уже не может.

Бродский вскочил из-за стола и гаркнул лакеям:

– А ну! Кунаева сюда! И вишнёвку со стола долой!

Кирилл недовольно тяжело вздохнул, когда графин с тёмно-бордовой жидкостью исчез из-под руки.

Лучинский почесал лоб и тихо сказал миролюбивым тоном:

– Вы что ж, товарищ Бродский, думаете, что я тут при нём буду подтверждать, что он на Вас сказал, что Вы… рожа жидовская? Н-е-е… так не пройдёт. Я Вам так, по секрету, а Вы…

– Да замолчите! – прошипел Бродский.

Он был вне себя от злости и буравил глазами захмелевшего Кирилла. Через минуту появился Кунаев, он подбежал к столу и вытянулся по стойке смирно. Бродский вытащил из-за воротника салфетку и бросил её на стол. Секретарь правительства медленно встал и подошёл к испуганному Кунаеву, сжав кулаки.

– Ты что ж, Нурсултан Акаевич? Ты ж, что ж, сука, офигел?! Я к тебе по-хорошему, по-свойски, так сказать, а ты?!!!

– А что я?! Что я, что я такого сказал?! Этот, этот гость не то говорит?!

– А что он должен говорить?! – угрожающе воскликнул Бродский.

– Нет, ну мало ли что, – лепетал Кунаев, понимая, что секретарь хочет от него самого услышать его же обидные слова.

– То, что он говорит, моё дело! Мы потом обсудим! – отрезал Бродский, давая понять Кунаеву, что своё национальное происхождение обсуждать при всех не хочет, и зло добавил. – Ты мне какое заключение дал, что агрессии нет?! А он? Он?! Что он Правителю скажет?! И что нам Верховный скажет потом? А ну?!

Кунаев развёл руками и вздохнул с облегчением. Он улыбнулся и уже более спокойно ответил:

– Так, товарищ Бродский! Он в полном порядке, он не будет никакой агрессии высказывать. Это он тут перед тобой комедию ломает. Хочет вот тебя прощупать. Вернее Вас, товарищ секретарь правительства.

Бродский окинул с головы до ног Кунаева, затем посмотрел на Лучинского. Кирилл сидел и как в ни в чем не бывало улыбался. Бродский кивнул головой и бросил в сторону Кунаева:

– Ладно, свободен, потом разберёмся!

Кунаев, довольный таким развитием событий, развернулся и поспешил удалиться. Бродский медленно подошёл к стулу, сел, развёл руками:

– Ну, товарищ Кирилл! Никак не думал, что вот так Вы со мной обойдётесь. Ну да ладно! Повеселились и хватит.

В этот момент к нему подошёл один из лакеев и, склонившись, что-то прошептал на ухо. Бродский кивнул головой и, ухмыльнувшись, ответил:

– Пусть так и будет…

Лакей удалился. А Кирилл рассмеялся. Ему вдруг стало смешно от всей этой сцены в огромном роскошном зале.

Лучинский покосился на свой бокал и тихо сказал:

– После вашей вишнёвки и мяса пингвина пить очень хочется. Уж солёный больно пингвин ваш.

– Пить, это да… – согласился с ним Бродский и, щёлкнув пальцами, добавил. – Пить это надо, вот сейчас Вам подадут попить. Пейте на здоровье.

Лакей, что шептал какую-то новость Бродскому, вернулся и принёс большую стеклянную кружку с янтарной жидкостью. Кирилл с удовольствием взял сосуд и припал губами.

Бродский, довольный, прокомментировал ему, когда тот поглощал содержимое кружки:

– Это пиво, уникальное пиво! Кремлевское. Его варят специально для почётных гостей Верховного. Вы пейте! Пейте! Правда, ведь вкусно!

Кирилл выпил почти всё и, крякнув, удовлетворённо буркнул:

– Да уж, вот теперь спасибо! И наелся и напился! Спасибо, как говорится!

– Ну, что вы! Не мне! Спасибо скажете нашему Верховному Правителю, кстати, пора вам на встречу с ним. Уже пора. Так что прошу Вас, пройдите вон в соседнюю комнату, это зал ожидания. Там и встретитесь с Верховным. А на этом моя миссия закончена. Всего доброго. Ещё увидимся! – каким-то злым тоном сказал Бродский и, встав из-за стола, направился к двери.

Лучинский смотрел ему вслед и слушал эхо его шагов. Они отдавались каким-то камертоном в ушах. Кирилл вздохнул и, встав из-за стола, кинул салфетку на стул, где сидел. Лакей услужливо показал ему на другую дверь.

– Прошу Вас, там пожалуйте обождать!

 

XXIII

ОЖИДАНИЕ властителя – особое ожидание.

Тем более, когда ты этого самого властителя и не знаешь. Не знаешь, не то что его повадки, его характер или пристрастия, а просто не знаешь его самого!

Ну, не видел ты никогда, этого самого властителя в лицо!

Странное ощущение. Когда все вокруг только и делают, что говорят о его величии, ты невольно сам себе рисуешь его образ. Ну а когда уж ждёшь этого сильного и всемогущего человека, так и вовсе голова от мыслей может взорваться!

Кирилл ждал. Он ждал свою судьбу, как он думал вначале. Потом он просто ждал в тревоге. Ну а потом он ждал кого-нибудь, лишь бы кто пришёл уже побыстрее!

Его привели в следующий, не менее роскошный зал. Но тут, в отличие от трапезного зала со столом, посредине стояли три кресла и огромный диван. На полу лежал гигантских размеров роскошный ковёр. Его площадь Кирилл даже не мог представить, на вид в длину он был не менее десяти, а в ширину не менее семи метров.

Кроме кресел, дивана и ковра, в этой роскошной и большой комнате с огромными окнами (кстати, вместо штор, на которых висели уже знакомые Кириллу белые волнистые покрывала) стояли ещё три огромных вазы. Скорее всего, старинной работы, такие высокие вытянутые к потолку сосуды, с тонким горлышком и очень широкой, похожей на тарелку, шапкой сверху. Эти самые вазы были тёмно-синего цвета с яркими какими-то жёлтыми и красными цветами на боках. Кирилл рассмотрел вазы от нечего делать и понял, что эти вот фарфоровые сосуды привезены из Китая, где они и сделаны, в лучшем случае в средние века, а то и раньше.

Лучинский был один в этом помещении уже продолжительное время.

Сначала он ходил из угла в угол, затем развалился в одном из кресел.

Сколько прошло времени, он не знал, но по его представлению не меньше часа.

Когда стало ждать совсем противно, Кирилл вновь зашагал из угла в угол. Затем из любопытства стал рассматривать пейзаж Кремля за окном. Странно и поразительно, но по территории, которую было видно из окна (а это, конечно, была небольшая территория) вообще никто не ходил. Ни солдат, ни просто человек – вообще никто. Такое создавалось впечатление, что Кремль вымер. Кирилл устал смотреть в эту трёхмерную, почти живую картину и вновь стал прохаживаться из угла в угол. По его подсчётам прошёл ещё час.

Ещё через полчаса как минимум ему очень захотелось в туалет. Вишнёвка и огромный бокал пива стали проситься наружу. Кирилл надул щёки и посмотрел на дверь.

Тишина.

Он тут оставлен на произвол судьбы. Лучинский подошёл к двери и легонько потрогал золотую ручку. Но она не поддалась, дверь оказалась запертой. Кирилл тогда, сжав кулак, легонько постучал костяшками пальцев. Стук словно утонул в тишине. Кирилл задумался и через секунду побарабанил кулаком в тяжёлую и дорогую, резную, покрытую лаком преграду.

Несколько секунд он ждал, но опять тишина.

Никто не реагировал на его стук! Тогда Лучинский начал долбить кулаком что есть силы. Но эффект тот же. Немного утомившись, он понял, что ещё через несколько минут он облегчится прямо в штаны. Кирилл, сжав ляжки, как-то смешно засеменил к двери напротив.

Там он вновь колотил ногами в дубовую преграду. Кроме этого, он начал со злости дико орать:

– Эй! Выпустите меня, я в туалет хочу! Эй! Уроды, вы что, не слышите!

Но и тут ему никто не ответил.

Кирилл, развернувшись, начал долбить ногой в дверь. Минут пять он с остервенением орал и стучал ступнёй, пытаясь хоть как-то привлечь к себе внимание.

Но опять никакого результата.

– Эй! Сволочи, вы держите меня тут уже пять часов, не меньше! Суки! Вы что! Я вам тут сейчас нассу! Прямо тут! Немедленно откройте!

Но опять тишина.

Кирилл тяжело вздохнул и понял, что ещё мгновение, и он начнёт мочиться прямо в штаны.

Терпеть уже не было мочи!

В глазах было темно. Какие-то круги и цветные вспышки. Сердце стучит кувалдой в висках.

Тук-Тук!

«Нассу! Я вам обязательно нассу!» – Кирилл подумал с дикой злобой, обречённой на воплощение идеи.

И вдруг!

О чудо!

Его взгляд упал на одну из больших ваз. Ту, что стояла в углу. Она была сделана в виде писсуара именно для него.

– Ну, китайцы, получайте! – пробормотал Кирилл и поплелся к фарфоровому сосуду.

Он расстегнул ширинку и, пристроившись, зажмурившись от облегчения, начал мочиться струёй в центр большой горловины китайской вазы.

Секунда… другая…

Моча звонко журчала где-то внутри вазы.

Ещё десять секунд.

Он понял, что в его организме скопилось очень много воды. Кирилл с наслаждением ждал, когда моча выйдет из него.

Это блаженство! Это настоящее блаженство!

«Как здорово быть животным! Захотел и нассал себе под ноги! Какой там этикет? Да и кто тут проверит, что в этой редкой и дорогой вазе есть моя моча? Кому это нужно? Вонять в таком помещении, я думаю, она не будет сильно!» – стучали мысли вместе с сердцем.

И в этот момент он вдруг услышал какой-то щелчок.

Зам ним ещё один, и ещё.

Кирилл в ужасе открыл глаза и понял, что щелчки эти – ничто иное, как щёлканье затвора фотоаппарата и мигание вспышки!

Яркие сполохи слепили!

Кирилл невольно отвернулся и свободной рукой прикрыл глаза. Он, застеснявшись, отвернулся и попытался застегнуть ширинку. С первого раза ему это не удалось. Кирилл рвал молнию и, наконец, справившись с замком, он в ужасе повернулся. Рядом с ним стоял невысокий мужчина, он старательно снимал Лучинского фотоаппаратом. За спиной мужчины стояли ещё два человека в военной, как показалось Кириллу, форме чёрного цвета.

Мужчина с фотоаппаратом прекратил снимать и, улыбнувшись, отдал свою фототехнику помощнику, что стоял сзади. Кирилл только сейчас успел рассмотреть лицо этого человека, который почему-то начал бесцеремонно снимать его во время оправления его нужды.

Это был мужчина на вид лет пятидесяти. Моложавый и подтянутый. Лысый, седые волосы покрывали лишь его боковины черепа. Маленькие глаза и острый, словно крысиный нос. Широкие скулы, вполне нормальная пропорциональная голове, вовсе не тонкая и не толстая шея. На мужчине был надет бежевый вязаный в крупную клетку свитер и синие джинсы. Обычный вид обычного человека, хотя что-то всё-таки выдавало в его облике, что он вовсе не обычный смертный.

– Вот как Вы дожидаетесь встречи с руководителем республики? – ухмыльнулся мужчина.

– Извините я… меня заперли тут на три часа, а туалета-то нет, – смутился Кирилл. – Вот, я решил. Вот так. А что лучше было… если бы я на пол?! – обиженно буркнул он.

– Ай! Ай! Конечно, это нехорошо! Конечно! Как же без туалета? – мужчина явно издевался над Лучинским, это чувствовалось по его интонации. – Кстати, любезный, а как Вы сами-то думаете, кто виноват?! – язвительно спросил он.

– В чём?! – удивился Кирилл.

Он немного оробел. Он чувствовал, что этот человек и есть главный тут, в этом чёртовом будущем. В этом ужасном загадочном государстве. И он, он, Кирилл Лучинский, имел наглость помочиться, возможно, в любимую вазу этого самого правителя, который неизвестно как теперь его накажет за дерзость.

– Так как Вы думаете, кто виноват в этом вот? В том, что тут нет туалета? – грозно допытывался мужчина.

– Не знаю, возможно, тот, кто устроил встречу мою… с Вами… встречу…

– Вы догадались… я так и понял, Вы догадались… – довольным тоном сказал мужчина и кивнул головой.

Он махнул двумя руками, и его помощники, а может быть, это были телохранители, отошли в угол огромной комнаты и застыли там, в позе «смирно».

– Пройдёмте, присядем, друг мой… – нарочито ласково, словно палач на эшафоте, позвал мужчина Кирилла и показал рукой на кресло.

Кирилл в робости повиновался и, просеменив, сел в большое кожаное гнездо. Мужчина уселся в кресле напротив. Он закинул нога на ногу и, пристально рассматривая Кирилла, спросил:

– Так вы хотите, чтобы я наказал тех, кто устроил нашу встречу?

– Нет… зачем, просто…

– Просто у нас ничего не бывает! А впрочем, так всегда. Мы всегда готовы простить свои обиды и унижения. Простить и забыть! Вот наша гнилая натура. Ну что ж, я понял Вас… – противным почти официальным тоном говорил хозяин этого правительственного замка. – В жизни так не бывает! Должен кто-то за всё это отвечать. Так уж устроена жизнь. А мы, мы не можем жить по этим вот законам. Какие самые главные у нас… и у вас вопросы есть, были и будут?! – читал нотацию мужчина и в тоже время вроде как пытался услышать мнение собеседника.

– Кто виноват… что делать… – буркнул себе под нос Кирилл.

– Вот! Вот! Вот, мой друг! Вы сами всё и подтвердили!

– Да, но…

– Никаких «но»! Всё в этом мире существует или происходит зачем-то. Вот, например, зачем, как Вы думаете, тут Вас мучили три часа, без возможности сходить в туалет?

– Ну не знаю… – растерялся Кирилл.

– Как, Вы не поняли? Да затем, чтобы Вы помочились в вазу!

– Зачем?! Зачем это кому-то нужно, чтобы я помочился в вазу? – обомлел Кирилл.

– Да затем, чтобы Вас снять на фотографию, как Вы мочитесь в вазу!

– Зачем? Зачем это кому-то? – Лучинский не понимал, куда клонит его могущественный собеседник.

А тот довольный продолжал, словно озарился своим успехом в закручивании и запутывании этого разговора, его смысла, его сущности. Он рассмеялся и радостно заявил:

– А это нужно мне.

– Вам?!

– Да, да, уважаемый. Да! Я хотел посмотреть, как человек, которому суждено вот так просто – стать вечным, первым вечным на земле, умудряется ссать в вазу!

Кирилл ничего не ответил, он вздохнул и пожал плечами. Он вдруг испугался.

«А что если этот вот Правитель просто сумасшедший?! Мало ли в России у руля страны стояло сумасшедших? Тот же Павел Первый или вон Сталин?» – подумал Кирилл и непроизвольно сжался в кресле.

– Нет, мой друг, я не сумасшедший.

– Да, но…

– Нет, нет, Вы так подумали, я увидел это по Вашим глазам. Очень интересно. А Вы занимательный человек и мне нравитесь. Я думал, Вы гораздо противнее и скучнее. Но как вижу, нам с Вами скучно не будет.

Кирилл вновь тяжело вздохнул и робко покосился на мужчину в свитере.

– Кстати, пока мы не перешли непосредственно к делам, я Вам открою эту тайну. Про фотоаппарат и Ваш конфуз с вазой. Вы знаете такого знаменитого художника Сальвадора Дали?

– Угу… кто ж его не знает.

– Ну, Вы не торопитесь. Большая часть граждан нашей республики, а именно процентов девяносто девять, точно не знает, кто такой Сальвадор Дали. Но, да хрен с ними. А Вы, Вы, слава Богу, знаете. Так вот, господин Дали был шутником. Причём очень умным шутником! Он, как известно, симпатизировал Франко и Гитлеру в противовес, так сказать, поклоннику коммунистов и сопернику в творчестве Пикассо. За это долгое время господина Дали никак не вспоминали в России, в Советской России. Но то, что он был талантом, гением эпатажа, знали и восхищались даже коммунисты. Конечно, восхищались тайно. И вот однажды, когда Испания и Россия ещё даже не имели нормальных дипломатических отношений, в Испанию приехал великий советский композитор Хачатурян. Ну, вы знаете его танец с саблями. Так вот, этот Хачатурян захотел встретиться с Дали. Ему разрешили. И он приехал к Дали в его родной Фегейрос. И что же?

– Что? – насторожился Кирилл.

– А то, что Дали с Хачатуряном поступил так же, как я с Вами.

– Как? – обомлел Кирилл.

– Так же продержал его три часа взаперти и заставил нассать в вазу! Или в горшок, не помню!

– Зачем? – Лучинский не мог понять, в чём смысл этой истории.

– Да затем, что его, Хачатуряна, также сняли на фотоаппарат, а потом его снимок появился в испанских газетах, с подписью: вот так известный советский композитор ждёт великого испанского художника! Был скандал. Хачатурян потом долго отмывался на Родине.

– Не понял, я не понял, в чём смысл? Ну, с Хачатуряном понятно, там вроде идеология была. А тут? Я-то зачем вам в таком виде?

Мужчина вздохнул, он, загадочно посмотрев куда-то вдаль, нехотя ответил:

– Так, на всякий случай. Вы же гений. Но гений жизни, так сказать. Вы первый на земле, первый в истории человечества человек, реальный живой человек, который сам без каких-то там препаратов и инъекций просто не стареет. Вы вечный!

– Ну, это Вы слишком, да что там, я же просто выпил этот чёртов бальзам… – засмущался Кирилл.

Он почувствовал в словах этого могущественного человека зависть. А зависть сильных мира сего – опасна. Ой как опасна!

– Не смущайтесь! Вы пока загадка, которую я хочу разгадать. Пока нет подтверждения, формулы подтверждения того препарата, который Вас сделал таким, вы считаетесь гением жизни! Просто вечным! Вы как гений тоже, простите, опасны! И чтобы даже гений не думал, что он всемогущий, его нужно держать на крючке. И я вот так буду держать Вас на крючке…

Кирилл молчал. Он не понимал, о чём говорит этот человек, куда заводят его мысли, его желания? Куда он стремится? Но Лучинский понял одно: ему надо бояться, очень бояться после этой чёртовой вазы. Ваза… ваза – лишь сигнал. Дурацкий и нелепый сигнал.

– Неужели Вы ничего не хотите у меня спросить? Ничего не хотите мне сказать? – обиделся мужчина.

Кирилл вздохнул, отвёл взгляд в сторону и сбивчиво ответил:

– Нет, почему же… я хочу, но не знаю… простите, я не знаю… я даже не знаю, кто Вы… как Вас звать… как мне можно Вас называть?

Мужчина улыбнулся, Кириллу показалось, что ему понравился его вопрос. Незнакомец хмыкнул, покачал головой и ответил:

– Ну, это самое простое. Это даже проще, чем я думал. То, что Вы догадались, кто я, я вижу. И чувствую по-вашему поведению. И мне нравится, что Вы себя вот так ведёте. Но тем не менее я отвечу. Да, я занимаю должность Верховного Правителя нашей республики. Верховный Правитель – это высшее звание, которое существует тут у нас. Но за званием, конечно, как Вы поняли, и ответственность – это высшая ответственность перед всеми и вами в том числе! Чтобы Вы могли нормально жить и существовать! Вот так. Как меня зовут?! Вы знаете, Вас немного удивит, но у нас тут уже приняты некие правила, которые мы соблюдаем. Человек, который занимает такую вот высокую должность, не должен, простите за каламбур, иметь имени. Вот так.

– Как это? – испугался Кирилл.

Он вдруг вновь подумал о вменяемости этого человека.

– Ну, вот так. Так, Кирилл. Вы можете иметь имя. А я нет. Я просто Верховный Правитель. И всё. Но вы ввиду исключительного своего положения о том, что я вам говорил, Вы можете меня называть товарищ Правитель, или просто Правитель. Вот и всё.

– Извините. Но мне тут не все понятно…

– Что ж тут непонятного?

– А как Вас… в семье зовут? Жена вот и дети? Неужели они тоже… – Кирилл испугался своей смелости, но почему-то он не смог заставить себя замолчать и не спрашивать эту дерзость.

Правитель хмыкнул. Он встал и, вздохнув, размялся, сделав несколько движений, согнув руки в локтях и упорно разрывая грудную клетку, подергал ими назад.

– У меня нет детей. Нет и всё…

– Простите… – Кирилл понял, что переборщил, и настроение у Верховного явно испортилось.

Но он ошибся и с удивлением увидел, что Правитель сел вновь на кресло и, улыбнувшись, довольно приветливо сказал:

– А что тут плохого. Я теперь вот не убиваюсь за их судьбу… И вообще, чтобы Вы, Кирилл, понимали. У нас всё проще, чем у вас, и в тоже время рациональней. Ну сами посудите?! Ну разве хорошо, если бы мои подчинённые звали меня, ну допустим – Сергей Сергеевич? Или какой-нибудь Владимир Каземирович? Они просто зовут меня Верховный Правитель, товарищ Верховный или товарищ Правитель. Просто и честно. И никакого панибратства. Были бы фавориты – звали бы меня по имени-отчеству, а те, кто в опале, что им по-формальному? Нет, для всех всё одинаково. Вам ясно?!

Кирилл скукожился. Ему стало всё ясно и от этого ещё страшнее. Он как-то сжал плечи и, опустив голову, тихо сказал:

– Ясно всё, товарищ Правитель…

– Почему Вы боитесь? Почему Вы расстроились? – удивился Верховный, он загадочно прищурился и покачал головой. – Я знаю почему… Вы проводите исторические параллели, а этого нельзя допускать! Никакой истории! История только смущает! Она заставляет человека либо действовать по шаблону, либо отказаться от своего действия! Это неправильно! Вот поэтому я и отменил историю как науку к изучению! По крайней мере её официальное изучение в школах и университетах. И людям без истории легче.

– Вы не знаете истории? – Кириллу стало совсем плохо.

– Но почему не знаю?! Я прекрасно её знаю… поэтому и угадал – какие параллели Вы провели! Вы сравнили меня со… Сталиным! И знаете, мне приятно даже такое сравнение. Но это не так, поверьте. Я в своём уме. И то, что я говорю, истина. А историю как науку многие мои подчинённые знают, и все, кому положено, конечно… знают. Я же не дурак, я не могу её полностью запретить! Это безумие! А вот ограничить можно! И никто не запрещает её знать, по крайне мере, официально. Если хочешь, можешь прийти в специальный центр и сделать исторический запрос. Тебе ответят. Но только это не приветствуется у нас… незачем. Я же объяснил. Зачем иногда её знать?! Она смущает.

– Да, но… – Кирилл совсем смутился.

– Нет, никаких «но»! Вы спросите, как вообще мы живём?! В общем неплохо и живём. По крайней мере лучше, чем вы, там, в прошлом. Потому как я сделал вот такое вот введение, и оно сработало! – Правитель, довольный, снова вскочил.

Кирилл понял, что настроение у этого человека может меняться, как погода в тундре. Но Правитель надул щёки и, покосившись на своих помощников, пробурчал:

– А что ж мы так вот с вами сидим?! Давайте хоть выпьем за встречу? Вы не против выпить? Со мной?!

– Ну, как я могу…

– Ну, вот и хорошо! – Правитель хлопнул ладошка в ладошку и яростно потёр ими друг о друга, затем крикнул. – Эй! Кто там есть! Давайте нам мою любимую вишнёвку, грейпфруты и ещё там чего…

Правитель улыбнулся и, усевшись в кресле, развалился, вытянув ноги:

– Ну, спросите меня чего-нибудь, что Вы так смущаетесь. Поверьте, я не каждого человека так прошу… и разрешаю спрашивать…

Кирилл вздохнул, он не знал, что вообще тут можно спросить и чем поинтересоваться.

Но, наконец, собрался с мыслями и выдавил из себя:

– А как же тогда другие? У них фамилии есть, может, тоже им лучше бы было по званиям… должностям… подчинённым вашим?

Правитель рассмеялся, но смех его был какой-то подленький, сдержанный, он хихикнул три раза и, погрозив пальцем Кириллу, словно нашкодившему ученику, молвил:

– Э-э-э нет! Нет, тут тоже своё есть искусство! Тоже своя логика! Тут всё должно быть с умом! Поэтому у них есть фамилии, вернее не фамилии, а псевдонимы! Клички так сказать!

Кирилл сглотнул слюну. Он смотрел на Правителя и ждал… правда, чего – не знал.

– Что Вы… говорите? – подгонял его хозяин.

– Не знаю. Клички… клички… хм, странно, что, значит, Бродский – это кличка? Вот этот секретарь Бродский – это псевдоним?!

Правитель, довольный, приподнялся с кресла. Его глаза блестели от удовольствия. Он радостно махнул рукой и затараторил:

– Ну да! Конечно, это псевдоним в честь поэта… того. Ну, нобелевского лауреата… поэта, в общем, знаете Вы… про Венецию, Марию Стюарт и прочие стихотворения… Ну, в общем, так вот… он носит его фамилию. А на самом деле его фамилия Зельберман. Моисей Соломонович.

Лучинский затаил дыхание. Он посмотрел на Правителя и воскликнул:

– Хм, вот те раз! Но зачем?!!!

Верховный вновь махнул рукой и улыбнулся:

– Как? Вы не поняли? Это схема такая, система! Я думал, Кирилл, Вы умнее, извините…

Лучинский покачал головой и ухмыльнулся:

– Я, простите, не пойму, зачем Зельберману носить имя великого русского поэта?

– Великого советского поэта! – поправил правитель. – Да затем, простая Вы душа, что он еврей! И еврей у нас, как всегда, нация ругаемая! Вот! Ну, представьте себе, говорили бы, этот секретарь Зельберман! Фу! Рожа жидовская назвали бы, и всё такое… противно бы было…

Кирилл хлопнул себя ладошкой по коленке:

– Ну, его так и называют…

Правитель покачал указательным пальцем:

– Нет, не скажите! Его называют Бродский! А рожей жидовской называют именно Бродского, а не Зельбермана!

– Да, но в чём тут смысл?! – не унимался Кирилл.

Правитель стал вдруг совсем серьёзным и, выпятив как-то нелепо вперёд голову, напряг все вены на шее и прошипел, как шланг под давлением сжатого воздуха:

– А в том, что сейчас рожей жидовской называют нобелевского лауреата! Вот это и есть гармония! Нобелевский лауреат ими руководит!

Лучинский тяжело вздохнул и опустил глаза в пол:

– Ими руководит Зельберман…

Правитель ухмыльнулся и вновь откинулся на спинку кресла. Довольный, он закинул одну ногу на другую и махнул небрежно рукой:

– Это Вы знаете, но не они.

Кирилл встрепенулся и тревожно посмотрел на Верховного:

– Так значит и этот, как его, ну… второе лицо в государстве?!

Хозяин рассмеялся. Он закатил глаза и, хватаясь за живот, гоготал, как конь. Затем, переведя дух, устало спросил:

– Ну… да… да… Вы имеете в виду Павла Егоровича Бунина? – и тут сам себе же ответил. – Да, да, в честь великого русского писателя и нобелевского лауреата…

Кирилл немного обиделся. Он почесал волосы над правым ухом и тихо спросил:

– А он кто в натуре?!

Правитель сел прямо и ответил:

– Он, хм, он… – и Правитель три раза вновь хихикнул. – Он в натуре… Золотевич, Исаак Михайлович Золотевич.

Лучинский по инерции бросил:

– Тоже еврей?!

Верховный встрепенулся и стал серьёзным:

– Но про него уже не услышишь рожа жидовская… он Бунин! Великая фамилия! Хотя и я, и Вы теперь знаете, что он обычный хитрый еврей! Вот!

– А зачем Вы тогда этих… евреев к себе?

Правитель встал. В этот момент подвезли небольшую хромированную тележку на маленьких колёсах. На передвижном столе возвышалась бутылка с вишнёвкой, два бокала. В вазах лежали очищенные и порезанные грейпфруты, апельсины и ещё какие-то фрукты – всё это на серебряных с позолотой блюдах. Правитель разлил водку по бокалам, протянув один Кириллу, второй взял сам и, выпив, закусил грейпфрутом. Затем он опустился на своё место в кресле и словно устало сказал:

– Ну и что?! Евреи – умные люди. И главное – умеют угодить! И знают выгоду. Вот! И на первые места не лезут! Вот Вы говорите – историю знать надо! А сами?! Лезли ли когда-нибудь евреи во власть самую верховную. Ну, на трон так сказать, чтобы всеми повелевать напрямую у нас?! Ну, в нашей истории? Нет!!! А вот у руля были и помогали рулить. В том-то их универсальность. А то, что их будут жидами называть, так от этого не убудет. Да они и не обижаются, просто не обращают внимания. Они ведь умные люди. Ну, скажите, ну и что вас бы обозвали рожей жидовской?! Что вам от этого?! Ну?! Вот Вас ведь обзывают те же немцы русская свинья?! А?! Вот вы что ж, вешаетесь от этого?! Нет! Не вешаетесь! Так же и жиды… простите, евреи. Они умные люди и тактичные. Вот. Они мне нравятся. Поэтому и у руководства стоят.

Кирилл выпил вишнёвку и тоже потянулся за долькой апельсина:

– Так и те двое… Пельше и Кунаев – это псевдонимы?

– Конечно! Это псевдонимы! Наконец-то до Вас дошло! У меня есть правило – вся высокая охрана носит фамилии, этих, ну были такие… члены… политбюро… вот они в честь их и носят. Вот так! Пусть носят.

– А как у них фамилии?

– Ай! Да я и не помню! Я своих самых близких знаю. А те… те… второй круг, так сказать. Просто вот Кунаев, Пельше, Демичев, кто там ещё…

– Суслов, Громыко… – подсказал Кирилл.

– Да! Суслов, Громыко! Вот были такие деятели! Члены! Так сказать! – Правитель почему-то сделал особое ударение на словно «член». – Пусть, пусть им память такая будет!

Кирилл ухмыльнулся:

– Память в виде того, что членов этих… вот… нобелевские лауреаты гоняют?

– Ну и так…

– Понятно… вроде как… историческая справедливость…

– Понимайте, как знаете… – устало махнул рукой Правитель. – А впрочем, будет ещё много, чему вы удивитесь. Но не это ведь главное. Вы, Кирилл, странный человек! У Вас другая миссия! У Вас другая судьба! А Вы вот, простите, ерундой сейчас интересуетесь! Главное-то Вы! Наше с Вами общение!

Кирилл тяжело вздохнул, вновь потупив глаза, тихо буркнул:

– Вот этого я и опасаюсь.

– А что тут? Что тут опасного? Вы мне нужны как помощник, как очень нужный помощник! Как незаменимый помощник! Вы не должны бояться своей участи. С Вами всё будет хорошо! Только…

– Что только?! – встрепенулся Кирилл.

– Только не делайте глупостей! И всё! Ну, я вижу, Вы утомились, и я… уже устал. Вам пора и отдохнуть. Кстати, спать будете в специальном корпусе… и Вас ждёт ещё одна приятная, а может, и очень неожиданная встреча. Только вот Вы ничему не удивляйтесь! Ничему! Всё будут хорошо! Всё…

Правитель встал, вздохнул, покосился на столик, налил себе ещё вишнёвки и выпил, не предложив Кириллу. Верховный поморщился и, закусив грейпфрутом, повернулся, махнув рукой, удалился, даже не попрощавшись.

Кирилл так и остался стоять в недоумении и смотрел вслед этому загадочному и могущественному человеку. Даже когда за Правителем закрылась огромная двухстворчатая дверь, Лучинский продолжал стоять недвижимым и разглядывать ручку этой самой далёкой двери. Сколько бы он так ещё стоял, не ясно, но тут до него кто-то дотронулся.

Это была миловидная девушка с аккуратной причёской в строгом тёмно-синем костюме и красной нашивкой на лацкане пиджака. На руке её словно горела меленькая золотая звёздочка, а на грациозной шее, как крестик на цепочке, висел какой-то замысловатый медальон в виде буквы «П».

– Прошу Вас следовать за мной. Вас ждут, – девушка склонила голову.

Кирилл увидел, что руки у неё в белых перчатках, словно она была на параде. Лучинский улыбнулся и повиновался. Он пошёл на выход в дверь напротив той, куда вышел Правитель. Кирилл шёл почему-то без страха и смущения. Слова Верховного о его безопасности показались ему очень убедительными. И теперь в душе Кирилла притаилась лишь такая вот маленькая неуверенность перед будущим.

Они вышли через большие двери. Затем ещё через одни, и вот, наконец, они оказались в длинном полумрачном, каком-то бесконечном коридоре с тёмно-красной ковровой дорожкой, тоже уходящей вдаль. К девушке незаметно присоединились ещё два охранника в чёрной форме, с красными нашивками и маленькими жёлтыми звёздочками на руках. Кирилл на них почти не реагировал, он относился к своему патрулю как к должному.

Кирилла подвели к еле заметной дверке лифта, которая маскировалась в углублении длинного коридора. Они зашли в кабину и поехали… как почувствовал Кирилл, вниз. Сколько метров они спускались, было определить очень трудно. Как Лучинскому показалось, они углубились этажей на пять-шесть нормального городского дома. Затем дверки открылись и Кирилл зажмурился: в глаза ударил резкий, противный, голубовато-белый свет. Ему помогли выйти, чтобы он не споткнулся о порог кабины. Охранники подхватили его под локти и подвели к столу, который стоял, перегораживая проход. За огромным белым столом и с кучей каких-то кнопок и лампочек, мигающих, как светомузыка, сидел толстый человек в ярко-жёлтом кителе. Он, ничего не спрашивая, протянул руку, девушка вручила ему какую-то маленькую пластиковую карточку величиной с небольшую фотографию. Мужчина в жёлтом кители нагнулся под стол и примостил эту самую карточку в чрево какого-то прибора. Через несколько секунд раздался писк, и сзади толстяка в жёлтом раздвинулись почти невидимые стеклянные двери. И только тут Кирилл рассмотрел какой-то странный коридор, он вилял, как лесная тропа, и не имел прямых и ровных углов. Коридор уходил тоже вдаль и был освещён жёлтыми ярко светящимися лампами. В конце коридора чернела не то дверь, не то какой-то тёмный люк. По бокам коридора виднелись светло-синие двери с окошками в верхней части. У дверей не было ни ручек, ни замков. Кирилла подвели к одной из таких дверей, сопровождающая его девушка втолкнула в щель между дверью и косяком ту самую пластиковую карточку (оказывается, толстяк вернул её назад). Что-то щёлкнуло, и над дверью закрутилась и замигала красная лампа. Дверь медленно отползла куда-то, сначала назад, затем в бок.

Путь вновь был свободен.

«Да, удрать из этой кремлёвской то ли тюрьмы, то ли гостиницы поистине невозможно! Судя по всему, над нами метров двадцать бетона!» – подумал Кирилл с каким-то весёлым равнодушием.

Они вновь вошли в помещение, но тут же их остановил человек в красном кителе. Он улыбнулся, молча кивнул девушке и охранникам и показал им, что они свободны. Свита, сопровождавшая Кирилла, растворилась, как в сказке, он лишь услышал, как сзади, зажужжав, закрылась дверь.

Путь был окончательно отрезан…

– Здравствуйте! Товарищ Кирилл, Вы наш особый постоялец. Сразу представлюсь. Я начальник внутренней стражи государственного комплекса «Гостиница „Кремль“» Хрущёв. Я буду следить за тем, чтобы у нас Вам было особенно приятно и уютно. Добро пожаловать!

– Здрасте… – Кирилл растерянно вглядывался в черты этого человека.

«Знал бы папа Кузькиной матери и отец кукурузной революции эс-эс-эс-эр, что его фамилию в виде клички дадут гарсону… пусть и такому важному. Нет, наверное, всё же он администратор… гостиничный администратор», – с ухмылкой подумал Лучинский.

– Мне поступило распоряжение приготовить для Вас одноместный люкс. Но сначала Вы должны посетить наш специальный изолятор. Там, кстати, как Вам и обещали, Вы встретитесь с одним человеком… ну, а потом, потом, если пожелаете, или не захотите с ним больше оставаться один на один, или просто захотите побыть и пожить один, то Вас переселят в одиночный люкс, – Хрущёв добродушно улыбнулся. – Вы согласны с таким предложением?

– Хм, а если нет? – съязвил Лучинский.

Хрущёв ничего не ответил. Он лишь ещё раз улыбнулся и поднял руку. Тотчас за его спиной появился ещё один охранник в бледно-розовой форме цвета недоспелого арбуза.

– Проведите товарища Кирилла в спецномер ноль ноль один. И распорядитесь ему дать всё, что он запросит. Еда, спиртное, табак. И прочее.

– Прочее?!!! – удивился Кирилл.

– Ну, да…

– Хм, что я бабу… простите, женщину, могу вызвать…

– А что, Вам надо?!

– Нет, но…

– Вот когда понадобится, можете обратиться… – равнодушным тоном ответил Хрущёв.

Кириллу показалось, что он разозлился, да и вообще этот администратор-тюремщик не очень-то обрадовался ему. Но рассуждать времени не было. Его пригласили пройти с этим парнем цвета арбузной мякоти.

Его опять провели по изогнутому коридору, но на этот раз туннель вёл вправо. Шли они недолго. Сразу за прозрачной дверью, которая раздвинулась, как по мановению волшебной палочки, перед ними оказался ещё один охранник в арбузной форме. Он-то и указал Кириллу на небольшую дверь сбоку. За ней оказался… ещё один коридор.

«Господи! Они, как кроты, тут нарыли целую вот шахту, что тут за город? Как в кино про будущее. Только вот это жаль, что не кино, а самое настоящее будущее!» – грустно подумал Кирилл.

 

XXIV

КИРИЛЛА подвели к одной из многочисленных одинаковых дверей в коридоре. Сопровождающий его офицер с почтением пригнулся и, нажав на невидимую на стене кнопку, кивнул рукой. Белый прямоугольник бесшумно отъехал в сторону. Мягкий синеватый свет дежурного освещения блеснул противной светлой полоской на полу. Кирилл, помявшись, нерешительно переступил порог. Офицер остался где-то сзади него. Лучинский не видел его лица, но чувствовал его любопытный взгляд на своей спине. Теплота от неведомой силы резанула между лопатками. Он хотел обернуться и посмотреть на офицера, но, подумав, не стал этого делать, а сделал шаг вперёд. Тихо зашипев сжатым воздухом гидравлической системы, сзади закрылась дверь.

«Господи, словно в чистилище зашёл! Нет, неужели всё наяву?!» – подумал Лучинский и посмотрел вглубь помещения.

Светлая прямоугольная комната с большим окном и плотным матовым стеклом, пропускающим лишь искусственный солнечный свет. Вдоль стен – две кровати. Небольшой шкаф и два мягких кресла. В одном из них сидел человек в нелепой белой пижаме, больше похожей на мундир. Кирилл даже не сразу его рассмотрел. Мужчина был маленький и худой. Нелепая большая лысая голова свесилась с тоненькой шеи и висела, словно перезревшая груша. Человек сжимал виски руками и отрешённо смотрел в пол. Рыжая бородка и усы то и дело дергались. Мужчина что-то бормотал себе под нос. Лучинский с изумлением уставился на него. Он всматривался в лицо лысоватого обитателя палаты и с ужасом понимал, что знает этого человека. Кирилл не мог вспомнить, где его видел, но его разум подсказывал, что он хорошо знает незнакомца.

«Господи! Видения зашли слишком далеко! Нет! Такого не может быть! Только этого мне не хватало!» – с кошмарным привкусом чего-то неизбежного подумал Лучинский.

Кирилл неуверенно шагнул и, стараясь получше рассмотреть лицо обитателя номера, опустил голову. Мужчина не обращал на Кирилла никакого внимания. Он продолжал массировать виски руками и что-то бормотать под нос.

Лучинский вздрогнул и, помявшись, хлопнул себя по щеке ладонью и неожиданно даже для себя воскликнул.

– Нет! Кирюша! Ты просто спятил! Нет! Такое?! Ха! Ленин! Да ну! Это уж чересчур! Нет! Не может быть! Господи, нет! Просто похож, наверное! – прошептал вслух Кирилл и, медленно присев на одну из кроватей, более громко окликнул незнакомца. – Эй! Любезный? Вы кто?

Незнакомец оторвал руки от головы и посмотрел на Кирилла мутными и печальными глазами. Трагическая улыбка, похожая на страдающего зубной болью человека, растянулась на щеках. Оскалив жёлтые зубы, мужчина негромко ответил скрипящим голосом:

– Вы что, батенька? Тоже спецклиент?

Кирилл откинулся назад на кровати и тяжело вздохнул:

– Вроде да. А Вы, простите, кто?

Незнакомец ухмыльнулся и, посмотрев на имитатор окна с матовым свечением за стеклом, тихо буркнул:

– А я думал, что меня все знают. Вроде как очень наиважнейший человек был! Видно, действительно, что-то случилось, – не ответив на вопрос, тут же спросил Лучинского. – А Вы надолго сюда?

Кирилл пожал плечами и, не спуская глаз с мужчины, осторожно сказал:

– Ну не знаю. Вообще-то меня сначала определили в одноместный люкс. Но пока привели сюда. Как сказали, чтобы я… с Вами, как я вижу, познакомился. Вот я и знакомлюсь.

– Ну что ж, тогда давайте знакомиться, – бородатый медленно и нехотя встал.

Он прошаркал по полу три шага и протянул Кириллу руку. Лучинский рассмотрел, что под глазами у старика проглядывают на щеках редкие веснушки. А его рука словно сыпью покрыта этими рыжими пятнышками. Бородатый ухмыльнулся, видя, как Лучинский рассматривает его кисть. Кирилл немного засмущался и, опомнившись, пожал руку старику.

– Ну, что ж Вы молчите?! Как Вас зовут?! – воскликнул старец.

– Меня… э-э-э, меня зовут Кирилл, Кирилл Лучинский.

– Так-с! Приятно, очень приятно, Кирилл… как Вас по батюшке?

– Михайлович… Кирилл Михайлович.

– Так-с понятно. Кирилл Михайлович.

Старик потряс руку и, буквально вырвав её из рукопожатия, загадочно почесал ею свою рыженькую бородку.

– А Вы что ж, Вы-то не говорите мне своего имени? – немного обиделся Кирилл.

– Ах да! Да. А что мне чего говорить, Вы уже и догадались сами. Владимир Ильич. Меня зовут Владимир Ильич.

– Ленин?!!! – обомлел Лучинский.

– Ну да, Ленин? Ульянов-Ленин! А Вы что ж, меня не узнали?

– Нет, но…

– Что, батенька, но?!

– Но вы же умерли?

Ленин посмотрел на Кирилла и издевательски хмыкнул:

– Вы имеет в виду январь тысяча девятьсот двадцать четвёртого?

– Ну, да… – Кирилл глотал воздух, как рыба, выброшенная на берег.

– Ах, да! Тогда я официально умер. Но а Вы когда официально умерли? – Владимир Ильич прищурил глаза.

«Прямо точь-в-точь как на старом агитплакате. Ну, суки, умели создать образ!» – Кирилл сглотнул слюну.

– Я говорю, батенька, а Вы когда умерли?! Вы что ж, не в себе, что ли?! – прикрикнул Владимир Ильич и, засунув руки в карманы брюк, как-то отвязанно закачался на ногах, как ванька-встанька, перенося центр тяжести то на носки, то на пятки.

– Я… я не умер, – оправдывался Кирилл.

– А вот это уже ерунда! Сюда попадают только те, кто официально умер! Вот! Какой у вас номер, Вы знаете?

– Какой ещё номер?

– Ну, литер… какой?

– Не знаю… – и тут Кирилл вспомнил, что его называли «098». – Вроде как ноль девяносто восьмой… – выдохнул Лучинский.

Он всё ещё надеялся, что ему всё это снится. И что ему просто дали какой-то наркотик вместе с едой. Галлюциноген – одно слово!

– Так! Понятно! – Ленин вдруг стал мрачным.

– Что Вам понятно? – испуганно переспросил Кирилл.

– Понятно, что мне трёх человек вообще не присылали. Значит они сами…

– Каких… трёх человек?!

– Видите ли, батенька, до Вас тут был ноль девяносто четвёртый!

– И что?

Ленин внимательно всматривался в лицо Кирилла. Он подошёл совсем близко. Лучинский вдруг почувствовал, что от Ильича пахнет одеколоном. Обычным или не обычным, но одеколоном!

«Вот те раз! Ленин встал, побрызгал рожу одеколоном, и вот тут мне компостирует мозги?!» – противная издевательская мысль сверлила мозг Лучинского.

– А то, батенька, что до Вас был лишь девяносто четвёртый, кстати, его звали Павел… он уснул в пятьдесят шестом… а потом, потом никого… я думал, что всё… этот Интерим ими потерян…

– Интерим? – воскликнул Кирилл.

– Ну, да… потусторонний Интерим. Они его же ищут. Вот девяносто четвёртый, по крайней мере, пил именно его. Вот девяносто пятый, шестой и седьмой выпали. Значит, они думали решить эту проблему без меня… а это плохо… – бормотал себе под нос Ильич.

Он склонил голову и почёсывал свою бородку пальцами, словно доил корову.

– Какую проблему, что решить?!! Вы откуда знаете про Интерим?!!! – воскликнул Кирилл.

Ленин посмотрел на него печально и вздохнул. Он указал Лучинскому на кресло:

– Садитесь, Кирилл, садитесь. Я кое-что Вам расскажу.

Кирилл, словно под гипнозом, опустился в кресло. Ленин повернулся и подошёл к шкафчику, который был вмонтирован в стену. Достал оттуда толстую зелёную бутылку с тёмно-коричневой жидкостью и два пузатых бокала. Он медленно, почти не поворачивая шеи, словно водолаз по дну, прошаркал по полу назад и сел в кресло рядом. Поставил бутылку и бокалы на столик, разделявший их с Кириллом.

– Вот! Последняя, так сказать, радость, которую мне, так сказать, разрешают, но в ограничении. Не больше полбутылки в месяц. Это коньяк, настоящий французский! Уже во всём государстве нет такого! А мне привозят, по спецзаказу! И я пью… Вы, молодой человек, сейчас со мной пожалуйте.

Кирилл глядел, как Ленин разливает коньяк по бокалам, и представлял, как тот, молодой, тридцатилетний, вот так сидит где-нибудь в Париже на Елисейских в начале двадцатого века и попивает коньяк, читая газеты и думая о России. Он молод и задорен. А сейчас… нет! Нет, этого не может быть! Ленин! Нет! Это не может быть Ленин!

Кирилл зажмурился и затряс головой, как будто ему в уши попала вода.

– Что… батенька, не верите всё ещё. Это пройдёт. Вы же верите, что Вы спали пятьдесят лет?

– Девяносто!

– Сколько?! – охнул Ленин.

– Почти девяносто… Они так говорят.

– Так, значит… дайте я угадаю, вы… в конце двадцатого века выпили Интерим и вот только проснулись?

– Они так говорят… – Кирилл одним залпом выпил налитый ему коньяк.

Ленин улыбнулся и, омочив усы, припал губами к коньяку, долго и как-то странно помочил в нём язык, затем, сделав совсем крохотный глоток, облизнулся и поставил бокал на столик:

– Пить этот напиток нужно нежно и медленно, а Вы торопитесь… Но, я Вас понимаю…

– Я сам когда-то вот так не верил… но. Но в отличие от Вас я проспал всего десять лет. И они меня реанимировали в тридцать четвёртом. Да, да, как раз под съезд… тот самый съезд победителей, как они назвали. Вернее этот засранец Джугашвили! Коба, мать его! – и Ленин смачно выругался.

Такого мата от этого старика Кирилл не ожидал. Это было настолько эффектно и смешно, что Лучинский невольно улыбнулся.

«Вот бы это коммунистам показать. Ленин во всю сношает родню Сталина, его маму, папу… хотя, при чём эти милые и безобидные грузины?!» – подумал Кирилл.

– Вот тогда меня и оживили. Это была операция вне плана. Меня планировали оживить позже… на десять лет… в мае сорок четвёртого. Но! Но Киров настоял раньше. Он решил, что пора со Сталиным что-то делать в тридцать четвёртом. Он настоял. И операцию провели. Меня реанимировали. И всё пошло наперекосяк!

– А что пошло?

– Как, батенька?! Вы там историю свою интерпретируете? Мне даже интересно. Все вон твердят, что Киров хотел занять место Сталина. И что он там на выборах победил. Вот за это Сталин его и убил!

– А не так, не так всё, что ли?

– Че-пу-ха!!! Всё было не так. И вы сейчас узнаете, как всё было! – Ленин вновь разлил коньяк по бокалам. – Пейте, батенька, и слушайте!

Кирилл намахнул очередную дозу и, сглотнув, с волнением уставился на Ильича. Тот вновь лишь обмочил усы и, поставив бокал на столик, продолжил:

– Было решение Цэ-Ка, ещё в восемнадцатом. Когда меня подстрелили на Мехильсона, помните?

– Каплан?!

Ленин скорчил брезгливую рожу и махнул рукой:

– Да какая там Каплан?!!! Там Свердлов своего подослал! Его потом… ну знаете… испанка и всё такое… Так вот! Здоровье у меня было вообще никакое! На подрыве. Пули отравленные были. Созвали секретное заседание Цэ-Ка. Решали, что делать. Причём заседание созвали прямо в палате, где я лежал. Я тоже принимал участие. И все, подчёркиваю, все единогласно решили, что меня нужно сохранять! Как знамя революции! Я должен жить! А иначе, иначе – всё! Власть не удержим!

– Да, но одно дело решить на уровне Цэ-Ка, а другое – реально воплотить это всё в жизнь! Вы ведь не боги! Не боги, и не можете делать то, что перечит законам природы! Как так вот взять и сохранить! Усыпить, оживить! Это ведь фантастика! Тем более, в ваши-то двадцатые в прошлом теперь уже двадцатом веке! – возмутился Кирилл.

– А Вы, Вы вот спали девяносто, простите, лет… не фантастика?!! – Ленин лукаво сощурился.

Кирилл ничего не ответил. Но козырную карту, тем более туза, нечем крыть. Ильич улыбнулся и продолжил:

– Вот, батенька! Коммунисты ничего так просто не заявляют! Заявил – сделал! Перед тем, как это решение вынести, ко мне допустили некоего доктора Пака откуда-то из Азии, не то из Китая, не то из Кореи. Так этот Пак и помог. Он сделал чудо – вытащил меня, так сказать, с того света. Из комы. Потом буквально подлечил. Но он заявил, что больше ничего сделать не может. И восстановить в прежнем виде нереально. Я буду болеть, быстро состарюсь и потеряю мою работоспособность. А главное, презентабельный вид. Одно дело, так сказать, когда бодрый мужик на трибуну выходит, а другое – когда старикашку на коляске вывозят… Печально всё так обрисовал. Но! Потом обнадежил. У него якобы есть такое вот волшебное, если хотите, средство, фантастическое, так сказать, средство. Называется Потусторонний Интерим! Вот! И он готов, мол… законсервировать меня, так сказать, на двадцать лет. А потом я проснусь и буду не то что не болеть, а не буду стареть! Вот! То есть я как бы буду жить вечно!

– Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить? – прошептал пораженный Кирилл.

– Да, да, батенька, именно на этом совещании Цэ-Ка и родилась эта фраза. И в ней нет никакой фантастики или даже большевицкой агитации. Всё так и есть. Я как бы жил, я как бы жив, ну даже если я вроде как официально мёртв, и я как бы буду жить! Там планы были! Грандиозные! – Кирилл только сейчас заметил, что Ленин действительно немного картавит.

Этот вот «еврейский прононс» особо чувствовался на слове «гр-р-рандиозные». Старик сказал его, словно француз, хорошо знавший русский язык. Кирилл улыбнулся, но сдержанно замаскировал свою улыбку под какую-то гримасу удивления.

Ильич, опустив глаза, продолжал. Он говорил свою речь как-то бурно, неравнодушно к словам, словно находился на трибуне. И Кирилл поймал себя на мысли, что невольно поддается рассказу, убеждению этого человека!

Ленин меж тем качал головой и говорил, говорил…

– Меня тор-р-ржественно вроде как оживить хотели! Это Тр-р-роцкий придумал! Он, как любой еврей, все наперекор хр-ристианам хотел постр-р-роить! Вот Лев Давидович и пр-ридумал ход, так сказать, конём! Вроде как не библейское чудо, а чудо науки! В сорок четвёртом планировалось заявить на весь мир-р-р, что есть новое поколение советских врачей, которые готовы реанимировать мёр-ртвого человека! Никакой-то там мифический Иисус Христос с его Лазарем! Да был ли он или нет – никто не знает! А вот конкретно! Взять у всех на глазах, при жур-р-рналистах, при иностранных представителях взять и оживить якобы мёртвого! Вот это бы был фур-р-рор! Фур-р-рор советской науки, а значит, и Советского Союза, и строя, нашего строя… Это новый пор-р-рядок! Новый отсчёт времени! Новый, понимаете, новый! Новая эпоха человечества! И тут всё можно, даже летоисчисление под эту дудку поменять! Представьте себе – не от рождества Хр-р-ристова, а от воскр-р-решения Ленина!!! Весь мир-р-р, вся земля будет жить! Вот вам что такое Советская власть! Это вам не хр-р-ристианство, ислам или буддизм какой-то там! Вот! Вот р-р-реальный живой человек, восставший из мёртвых, и сделали его не какие-то там боги, а наши врачи! Гениальная идея! Никакие буржуи не устоят! Все зар-р-разились! Все! И оставалось малое: предложение Троцкого должен был поддержать лишь я, потому как все члены Цэ-Ка были за! Но… всё должен был решить я! И я р-р-решил.

– Вы решили уснуть? – напрягся Кирилл.

Его так поразила эта альтернативная история мира, его страны, что он всё больше и больше хотел слушать этого человека. А Ленин встал и вновь, как маятник, раскачиваясь на ногах от носка к пяткам, немного грустно продолжил:

– Нет! Тогда я не хотел, я был категорически против. Вот.

Кирилл обомлел:

– Как против?! – выдавил он из себя.

Ленин вновь сощурился и грустно, как-то по-старчески, улыбнулся. Кириллу даже показалось, что в уголке его глаз блеснули слезинки.

Старик вздохнул и покачал головой:

– А вот так! Я считал, что они предлагают – это всё ерунда! И главное тут не я, а то, как они распорядятся своими ресурсами людскими и как начнут строить государство! И вот всё! Да и гражданская война там, и прочее. Какой там сон! Они бы всё профукали! Даже Троцкий, умница Троцкий, не смог бы! В тот момент я понял страшное: они предали свою идею! Предали! Идею общего равенства, братства и общего нормального человеческого существования! Ведь за эту идею гибли миллионы, и мы убивали миллионы! Мы даже брали деньги у этих подлецов немцев, пунктуальных негодяев ради того, чтобы скинуть не чужого, а поверьте, родного, пусть и дурака, русского царя! Мы даже отдали огромную территорию, чтобы начать воплощать эту идею в жизнь! Мы подписали Брест! А они, они повернули всё в банальную сторону! Они хотели просто тупо сохранить власть! Понимаете, батенька, сохранить власть и всё! Они считали, что если они сохранят власть, значит, всё смогут сделать. Но как всё получилось, Вы, наверное, лучше меня знаете! Они превратились в ту же власть, которую сами свергли! Но даже не в ту, а ещё хуже!

Ленин махнул рукой. Он совсем расстроился, судя по его виду.

– Да, но как тогда всё дальше было? – спросило изумлённый Кирилл.

Ленин вздохнул. И, грустно кивнув головой, почесал вновь свою бородку:

– А там, был потом… двадцать второй. И меня парализовало. Одну сторону. И просто, просто… выхода не было. Меня даже никто особо не спрашивал. В Горках оборудовали специальный институт по усыплению, кстати, особо секретный. И вот в течение полутора лет этот самый Пак и ввёл меня в этот вот сон до тридцать четвёртого… Ну а там Вы знаете. Джугашвили наломал дров с колхозами. Все поняли – идём в пропасть. Киров созвал секретное совещание Цэ-Ка. Сталин протестовал, но Киров настоял. У него тогда авторитет был. Да и Коба всем надоел, и все его уже бояться стали. Да и потом решили и вовсе без Сталина! Меня срочно разконсервировали… И все вздохнули с облегчением… Но! Но как оказалось, просыпаться в полной мере я не смог. Я был в трансе. Нёс чушь полную, ерунду, так сказать! Говорил, как сумасшедший, под себя, простите, гадил. Пак ничего сделать не мог, он предупреждал, что раньше времени будить опасно. И показывать меня вот такого всему миру было нельзя. Я был обречен на заточение, так сказать, вечное заточение. Решили: пока меня не восстановят окончательно – народу предъявлять не будут. Ну, а потом… Потом время работало против Сталина. Он понял, что если меня восстановят, то всё – ему конец! И он всё решил своим способом. Сначала Кирова убили в коридоре Смольного, потом все остальные по очереди, кто знал эту тайну, ушли на тот свет через энкавэдэ и их мясников. Ну а на закуску Сталин выкорчевал военных маршалов, генералов и прочих, они некоторые тоже были в курсе планов воскрешения в сорок четвёртом, хотя и не знали подробностей. Потом подкорчевывали всех, в ком сомневались, причём по всем губерниям и уездам, кто мог хоть что-то знать. Вот Вам и репрессии! А историки всех стран и народов ломают голову, что там, почему Сталин такой кровавый был?! Да он просто следы заметал! И всё! Вот так-с! Он за два года – за тридцать седьмой и восьмой – кого надо расстрелял и всё-с! Затих-с! Потом информацию получил, что есть ещё люди в медицине, которые могут рассказать об этой вот тайне. Вы же помните дело врачей! Врачей-убийц? Так вот, список у Сталина был всех, кто непосредственно подписку о неразглашении неких этапов секретного эксперимента давал. Там многие из списка никакой конкретикой не владели и ничего точно не знали. Но всё равно. И в Питере был такой список. Вот их всех к стенке и поставили. Всё банально просто, батенька!

– А Вас, Вас-то почему он оставил?

– Меня?! А зачем меня убивать? Я был сумасшедший под присмотром. Да и потом Сталину интересно было, как со мной врачи поступят. Что в итоге произойдёт. Я думаю, что если бы я в нормальную стадию вышел, то Сталин, конечно бы, меня удушил. Но я при нём был живой труп. Меня обследовали, пытались вывести эту вот формулу бессмертья. Этот вот препарат Пака. И всё. Вот и вся история.

– А Пак? Он куда делся?! – встрепенулся Кирилл.

– А Пак, батенька, исчез. Его в одно прекрасное утро не нашли. Он не пришёл на работу. Он просто исчез. Его наверняка искали всей мощью эн ка вэ дэ, но тщетно. А без Пака меня вот пытались обследовать, но бесполезно.

– Это когда было?

– Это было в тысяча девятьсот пятьдесят первом, когда Пак исчез, – Ленин почесал свой вспотевший лоб.

Он сел на кресло и улыбнулся. Кирилл заметил, что к нему вернулось весёлое расположение духа. Старик вновь налил Кириллу коньяк и сам пригубил из своего бокала.

– Владимир Ильич… – Кирилл осёкся.

Он вдруг ощутил, что вот так разговаривает не с кем-то там, а с Лениным, и не просто вот разговаривает, а общается вполне равно значимо, как обычный собеседник. Как журналист.

– Ну, батенька, жду Вашего вопроса! Вы что ж, голубчик, все ещё мне не доверяете? Всё ещё считаете мой р-р-рассказ сказкой?! – и опять еврейский прононс в голосе.

– Нет, не считаю… просто уж слишком всё фантастично! – откровенно воскликнул Кирилл.

Он был под впечатлением этой фантастическо-исторической баллады. Но его почему-то обрадовал рассказ Ильича! Он поймал себя на мысли, что и сам давно мечтал, чтобы ему кто-то рассказал историю родной страны именно в таком необычном ракурсе. Вовсе не так, как обычно преподносили, особенно советские учебники.

– Да уж! – Ильич глотнул коньяк.

Кирилл подался вперёд. Он, словно нетерпеливый зритель в театре, хотел продолжения спектакля!

Ой как хотел!

– Владимир Ильич… а дальше-то, как Вас оживили до нормального состояния?

Ленин скорчил загадочную гримасу, посмотрел куда-то вдаль, словно за пределы стены.

– Да вот, оживили! Это… в семьдесят четвёртом произошло. Кстати, вот до этого года мой организм действительно не старел. Пока я спал, как говорится, хи-хи, – Ильич лукаво улыбнулся, – мне так и было пятьдесят три. А потом, потом один из академиков, открыл какой-то препарат, и его попробовали на мне. И, о чудо! Я проснулся и начал восстанавливаться, правда, не сразу. За год или два, по-моему. Ходить стал, читать, писать. Телевизор этот… ваш смотреть. И всё такое. И всё бы ничего, но академик тот, что препарат вывел, скончался, а когда меня начали обследовать, то к ужасу своему узнали, я всё-таки старею. Правда, не как обычный человек, а медленнее в четыре раза примерно. То есть человек проживает сорок лет, а я десять. Он умирает уже, а я двадцать прожил всего-то! – Ленин как-то ехидно хохотнул. – Кстати, батенька, если помните, тогда ещё казус произошёл. Препарат-то был! Но вот его поспешили применять к высшим должностным лицам! – Ленин опять соскочил с кресла и нервно зашаркал подошвами по полу номера.

Он махал рукой и всё время словно обращался к кому-то третьему, невидимому свидетелю.

– Рапор-р-ртовали сдуру, так сказать, Цэ-Ка, что есть такой вот препарат, замедляющий стар-р-рость. Они, конечно, всем составом Цэ-Ка ср-р-разу давай его себе в задницы колоть! Идиоты!!! Заставили себя пичкать этой вот др-р-рянью! – и вновь картавый еврейский говорок, где буква «Р» болтается, как недоразвитая связка в гортани.

Кирилл понял: Ильич начинал картавить, когда сильно волновался. Поэтому, наверное, его знаменитая фраза: «Социалистическая р-р-революция свер-р-рщилась!» – звучала наверняка, вот так как-то, как он говорит сейчас. Хотя вообще могла ли быть эта фраза? Или это выдумка коммунистических агитаторов и политологов. Кирилл сначала даже хотел спросить про фразу, но тут же передумал.

А Ленин тем временем как бы словесно накалился, он даже покраснел.

– Думали, что все вот будут жить долго и не стар-р-реть. Но! – продолжал ругаться Ильич. – Не получилось!!! Их ор-р-рганизмы отторгали препарат. И эффекта не давал он, как у меня хотя бы. Кстати, у Бр-р-режнева тогда даже паралич челюсти случился, он от этого препар-р-рата говорить стал медленнее. Побочный эффект. Но стар-р-рики из его брежневского Цэ-Ка вер-р-рили в чудо! И кололись, кололись, думали, что жить вечно будут. Это Вам о вопросе, почему они все на пенсию уходить не хотели!

Тут Ильич неожиданно остыл. Он стал какой-то вялый. Медленно сел на кресло и, закрыв глаза, устало продолжил, но совсем спокойным тоном:

– Помните, голубчик, слухи о кремлёвской таблетке?! – Ленин попытался улыбнуться и вновь лукаво сощурил глаза, но картавого говора как не бывало. – Так вот, препарат просто стали пробовать через кишечник вводить… его в серебряную упаковку… и глотать заставляли. Но! Тщетно всё. А потом… потом один за другим, как мухи, дохнуть стали…

Кирилл задумался.

Он сидел и переваривал информацию. Это всё равно, что тебе скажут через тридцать лет твоей жизни, что ты на самом деле родился негром и раньше был людоедом. Примерно тот же эффект.

Ленин украдкой поглядывал на него и ухмылялся, казалось, что он был довольный такой вот загрузкой мозга Лучинского.

– У Вас сейчас, батенька, в голове каша. Да, да, я представляю. И всё же хотелось бы услышать и Вашу историю попадания сюда!

Лучинский вздохнул:

– Это всё Интерим чёртов! Он, он и эта сука Пак!

– Так это я уже понял. Когда вы заглотили это снадобье?

– В девяносто седьмом.

– И проспали девяносто лет?

– Ну!

– Вот! Вот это уже уникально! Вот Вы-то и есть тот человек! Первый человек! – воскликнул Ленин и вновь подскочил и заходил по комнате.

Он вдруг остановился и, подскочив к Кириллу, поднял его за локти и прислонился к нему, прижавшись своим старческим телом:

– Послушайте, батенька, не я и никто другой, а Вы! Вы, понимаете!

– Ничего не понимаю! – вновь обомлел Кирилл.

– Ладно, ладно, я всё объясню, Вы рассказывайте.

– А что рассказывать? Вот выпил, там уснул – тут проснулся.

– В Москве?! Это было в Москве?! Или в Питере?!!!

– Нет, в Красноярске…

Ленин затих и, словно притаившись, почесал свою бородку:

– Хм, а… в Красноярске… как я сразу не понял, что именно это город мировой судьбы! А мне ведь был знак! Я когда, простите, там был в ссылке, ведь мог подохнуть! Меня в Туруханск хотели… а я пришёл, пожаловался в местную надзорную жандармерию – и почти на курорт! В Красноярск и именно в Шушенское, Красноярск, его энергетика мне и помогла! Это я сейчас понял! И вот Вы! Вы оттуда! Да так и есть! – Ильич вновь улыбнулся. – Извините, батенька, продолжайте!

– А что дальше… – Кирилл развёл руками. – Вот привезли сюда, прямо к этому их президенту…

Ленин стал хмурым, он опустил руки и медленно сел в кресло:

– К нему… Вы уже у него были?

– Да, имел честь…

– И что он сказал, что с Вами сделает?

– Он сказал, чтоб я за свою жизнь не опасался…

– Понятно… – Ленин закрыл глаза. – Он Вам сказал, что Вы уникальный человек?

– Ну да, прямо, как Вы говорил.

Ленин ухмыльнулся, он погрозил кому-то неведомому пальцем и, причмокнув, спросил:

– Небось… заставил Вас в вазу мочиться?

– Ну, да… а откуда Вы знаете?!

Ильич пожал плечами и хмыкнул:

– Хм, так, не Вы ж один к нему на приём ходили-с…

– Он что, и Вас заставил вот так писать в вазу?! Вас?!!!

– Стиль у него такой. Так что… не Вы один-с.

– И фотографировал, что ли?!!!

Ленин стал хмурым, он как-то жалобно посмотрел на Кирилла и тихо сказал:

– Он ещё это делал под музыку хачатурянского танца с саблями.

– Ой! А зачем? С Вами-то зачем?! – возмутился Кирилл. – Ну ладно со мной, но с Вами?!

– Ладно, Кирилл! – Ленин вдруг боязливо прижал палец к губам. – На сегодня я думаю, информации хватит. Поэтому я предлагаю Вам прилечь отдохнуть. Вы храпите?

– Нет… – удивился Кирилл.

– А я думаю, что я храплю. Мне так кажется. Хотя, конечно, этого я не знаю. Ведь я всё-таки сплю… А вот те, кто за мной тут следит и ухаживает, об этом мне ничего не говорят. Так что давайте спать. Но перед сном я предлагаю всё-таки немного подкрепиться. Кстати, если Вам, уважаемый, нужно поесть или ещё что-то, нажимаете вон ту кнопку, оранжевую. – Ленин указал рукой на большую, похожую на гриб кругляшку, которая торчала возле одной из кроватей.

Лучинский посмотрел на вторую постель. Там, у подушки, в головах, тоже виднелась точно такая же кнопка.

– Просите у них хоть что! Они принесут, у них приказ. Вы что будете есть?

– И всё-таки, Владимир Ильич!

– Хватит! Мне надо всё обдумать! Хватит! Хватит на сегодня! Я не буду больше говорить об истории и прочем. Я не хочу, батенька, больше нагружать свой уставший и устаревший мозг! Кстати, Вы слышали байку, что мой мозг хранится где-то в каком-то институте мозга?

– Ну да, об это целая передача на телевидении была.

– Вр-р-рут! Вр-р-рут, сволочи! При мне мой мозг! – он постучал пальцем по своему лбу. – Там из кого-то другого вырезали! Н-да, чёрт с ним! – Ленин потёр ладошку об ладошку. – Так-с что Вы будете? Я буду кефир, яблоко и кашу овсяную с клубничным вареньем. Хлеб… а Вы? Вы как питаетесь?

– Хм, я бы чего мясного… Ветчины с картошкой жареной, салат с помидорами. Ну, сока томатного или ещё чего…

– Ну, как знаете! Хотя не советую! Ну что ж, потревожим обслугу!

Ленин подошёл энергичным шагом к двери, кстати, там тоже оказалась рыжая большая кнопка. Нажав её, он задрал голову и прокукарекал куда-то вверх:

– Вы! Морды басурманские! Уши солонинные! Заказ наш слышали?!

Через пару секунд, словно с небес, донесся голос. Скорее всего, он исходил из динамиков в потолке:

– Конечно, Владимир Ильич! – радостно ответил невидимый человек.

– Ну, так в чём дело? Тащите! Мы есть хотим! Есть и спать! Кстати, на ночь давайте нам просмотр фильма! Новости не хотим, а вот фильм… пожалуй… «Убить Дракона!» Хочу «Убить дракона!»

– Но Вы смотрели его на прошлой неделе! – вступил в спор невидимый надзиратель.

– Хрен с ним, хочу – и всё! – настоял Ленин.

– Как знаете! – голос из динамиков прозвучал обиженно.

Кирилл посмотрел на потолок, потом на Ильича и спросил удивлённо:

– Нас что, слышали? Вот всё, что Вы говорили мне?

– Ну да, а Вы ещё не привыкли к тому, что Вы вот ср-р-рать, простите, пойдёте, и Вас пасут?! Пора бы, батенька…

– Нет, но… – Кирилл не знал, как реагировать.

– Вы, голубчик, не очень-то впечатляйтесь. Это вредно. Берегите нервы.

Лучинский кивнул головой и, вздохнув, спросил:

– Вы что, любите шварцовского Дракона?

– Ну, да-с…

– Хм, а почему? Почему, там ведь…

– Вы, намекаете… на диктатуру партии? Антисоветчина сплошная, хотите сказать?

– Ну, наверное…

Ленин рассмеялся, погрозил пальцем Кириллу, словно маленькому мальчику:

– Бросьте, батенька, бросьте! Это химеры: диктатура партии, советская власть и всё такое! Дракон человека – в нём самом!

– Да… я знаю, как бы понимаю задумку автора, но…

– Никаких «но»! Хватит мне проповедь устраивать! Есть, смотреть кино и спать. Спать и спать! Крепкий сон – лучшее бодрящее лекарство! – Ленин задрал руку вверх и ткнул в потолок указательным пальцем.

Это выглядело забавно. Кирилл улыбнулся. Он смотрел на этого немного забавного старика и не понимал, почему там, наверху, на земле, там, в прошлом, будущем и настоящем его сделали «засушенным богом»? Зачем? Он простой человек, совсем ранимый и со странностями? Зачем? Зачем?

Через пару минут принесли ужин. Всё, как и заказывал Ленин, «разговаривая с потолком». Ветчина была очень сочная и вкусная, картофель не пережарен, ну и апельсиновый сок на десерт. Видно, с томатным напряжёнка в местном ресторане. Ели молча, Ленин урчал, как кот, когда поглощал свою кашу с клубничным вареньем. Он чавкал, жуя сочное яблоко и швыркал, попивая кефир. Совсем обычный старик. Кирилл посматривал на него украдкой, чтобы не вызвать раздражение Ильича излишним любопытством. Потом Ленин долго плескался в душе. Кирилл прислушивался и смог разобрать даже некоторые нотки песенки, которую Владимир Ильич напевал под струями воды. И к удивлению Кирилла это была вовсе не «Варшавянка», а обычный старинный русский романс «Утро туманное…». Потом Ленин освободил ванную комнату Кириллу, для него уже тут было приготовлено свежее белье, щётка, мыло и прочие ванные принадлежности. Лучинский этому не удивился, ведь это был спецномер спецгостиницы спецгосударства…

Когда Кирилл, вытирая мокрую голову полотенцем, вышел из ванны, он увидел, что Ильич лежит под одеялом и с наслаждением смотрит какой-то плоский и огромный телевизор, который спустился перед его кроватью прямо с потолка. Кирилл завалился на свою кровать. Он почувствовал, что очень хочет спать. Закрыв глаза, он откинулся на подушку. Мысли крутились в голове бешеной каруселью. Слишком много впечатлений и, главное, такой информации. Такой!

«Господи, если бы люди всё это знали! Если бы они знали всю правду! Как всё, Господи, смешно и просто! Как всё нелепо! Господи, если бы они знали всю правду… Знали. Хм, и что? Что бы было? Они бы знали, но вот они её знают – и что?! Что? Первое время кто-то, как и он, Кирилл, удивится, а большая часть… А большая часть людей никак на это не отреагирует или побоится реагировать. Ну, жив Ленин?! Ну и что?!!! А что простым людям до этого?! Как касаются их самих этот „полувечный“ Ленин и он, Кирилл? Никак! Всем всё равно! Всё равно! Но стоп! А бессмертие? А бесконечная жизнь?! Она есть! Есть! Если, конечно, это не розыгрыш, страшный розыгрыш… Но она есть только для меня, Ленина или для того странного и страшного человека, называющего себя Правителем страны. И всё! А хотят её все! Все!» – Кирилл сморщился.

Он открыл глаза и покосился на кровать Ленина. Старик натянул одеяло до подбородка и внимательно всматривался в кадры фильма. Какой раз он его смотрел?

– Владимир Ильич… и всё-таки вопрос один можно?

– Валяйте, батенька, – с неохотой проскрипел Ленин.

– Вот Вы говорите, что все члены Цэ-Ка и пэ эс эс и прочие важные люди в стране хотели узнать Вашу тайну. Тайну Вашего нестарения. А Сталин? Сталин не хотел стать бессмертным?!

– Дурак вы, батенька! Хм, он и стал бессмертным. Вот сколько лет прошло, как сдох… а все его вспоминают и помнят. Вон фильм смотрите лучше… Он умный. Так что…

– Я не об этом, я о его физическом бессмертии…

Ленин ответил не сразу. Он зевнул, отвернулся от телевизора и откинул одеяло. Старик долго лежал и смотрел в потолок. Он собирался то ли мыслями, то ли подбирал слова.

Кирилл ждал.

Ждал и вслушивался в каждое его движение. Но звук от фильма отодвигал Ленина как будто на второй план. Наконец, Ильич вздохнул и, закрыв глаза, тихо ответил:

– Он верил в Бога…

– В смысле?!!!

– В том самом… он очень верил в Бога… хотя и очень был зол на Русскую Православную Церковь… и делал вид, что агрессивный атеист… но он был верующим…

Кирилл больше ничего не спросил. Он уснул быстро, словно провалился в пропасть. Проснулся он неожиданно. От звуков. Громких звуков: сначала храпа, а затем и странного, какого-то негромкого говора. В полумраке номера (горел только ночник над дверью) Кирилл рассмотрел Ленина. Тот лежал на спине, скинув совсем с себя оделяло. Тощенький сухой старичок в белой, похожей на солдатское нижнее белье, пижаме. Ильич нервно, временами бил ногами в пустоту и отмахивался руками. Его храп то заходился до высшей музыкальной звуковой точки, то затихал.

Неожиданно Ленин махнул рукой и прикрикнул во сне:

– А что это, батенька, тут стёкла-то такие, солнца не увидишь?

На секунду он затих, затем опять рывок тела – и старик, замотав головой, сонно ответил сам себе:

– Это специально для людей, у которых проблема с мозгом, у которых бывают расстройства даже от вида пейзажа, да и нечего там смотреть. Лес да пригорки. Больше-то ничего не увидишь.

Остатки сна улетели мгновенно. Кирилл повернулся на бок и вслушивался в этот страшный монолог.

– Так-с, хреновато! Вижу. Всё-таки они загнали меня до конца!

И тут произошло страшное!

Кирилл вздрогнул и даже перестал дышать от ужаса.

Ленин вдруг резко вскочил с кровати и, сделав два шага к кровати, на которой лежал Лучинский, резко остановился. Его руки искали карманы в пижаме, но прямые белые брюки были лишены этого изыска одежды. Потыкав пальцами по швам материи, Ильич, помассажировав виски, уставился на Лучинского безумными глазами.

Кирилл окоченел от страха. Ленин медленно надвигался на него и шипел, словно змея:

– Я говорю, товарищ-щ-щ, Вы кто будете?! Тож-ж-же из Цэ-Ка или из подотдела какого? Этот грузин наверняка туда напихал всякой ш-ш-швали! Упомниш-ш-шь тут всех! Ну да всё равно! Не в таких передрягах бывали! Так, батенька, как Вас всё-таки величать?

Ленин замер. Его немигающие глаза были стеклянными. Бородёнка тряслась, лицо бледное, словно восковое. Кирилл понял: Ильич «лунатит». Он спит, но в тоже время живёт. Но он ничего не помнит и не понимает, что делает. Кирилл облегчённо вздохнул.

«Вот, мать его… призрак коммунизма!» – выругался про себя Лучинский.

Ленин продолжал пялиться на Кирилла, а тот мучительно думал, как себя повести в этой непростой ситуации.

– Ну, я, допустим, Кирилл Лучинский, – сказал он тихо.

Ленин вздрогнул. Его глаза стали злыми, губы натянулись:

– Что это значит, батенька, допустим?! Вы тоже под конспиративным псевдонимом так и работаете? Небось, настоящее имя какой-нибудь Зюзя Моргенштейн? Если вы еврей, батенька, так не стесняйтесь! Евреи в Цэ-Ка в почёте! – но тут же Ильич погрустнел и задумался, затем загадочно продолжил. – Хотя, как сказать! Как сказать, этот Коба мог уже и евреев подчистить! Он давно на них зуб имел! Особенно на Троцкого, Каменева да на Зиновьева! Они первыми решили меня усыпить и воскресить! Так это Ваше настоящее имя, батенька?

Кирилл дотронулся до руки Ленина. Холодная и почти неживая. Впечатление не очень приятное. Лучинский отдернул свои пальцы, а Ленин вдруг стал добродушным и даже улыбнулся.

Он пробурчал, едва шевеля губами:

– Хм. Это хорошо! Хорошо! Да Вы успокойтесь! Если Вас сюда Федя послал, так зря! Зря, батенька! Мы уж Вас тотчас раскусили! Так и передайте ему! Он, паскудник, пусть знает, меня на этой мякине не проведёшь!

После этого Ленин выпрямился в полный рост и, повернувшись, медленно пошёл к своей кровати. Через пару минут он с наслаждением храпел. А Кирилл ещё долго думал об этом человеке, который выводил храповые рулады рядом и безмятежно спал. Затем Кирилл искал взглядом на потолке камеру, которая записывала весь этот ночной разговор. Уснул он лишь под утро…

 

XXV

ОН проснулся от щемящего писка. Кирилл раскрыл глаза и увидел, что рядом с его кроватью стоит шикарная дама, она была одета в пурпурное платье с низким большим декольте, так что её шикарные груди были видны почти наполовину. У дамы размер бюста был не меньше третьего. Высокая красивая причёска из длинных волос вилась где-то на затылке в виде загадочного цветка. Ярко накрашенные губы. В ушах блестели большие бриллианты. Дама была не просто хороша собой, а изыскана и как-то божественно идеальна. Идеальные черты лица, губы, брови, нос, идеальный цвет кожи. Дама молча смотрела на Кирилла и лукаво улыбалась. Она постояла так с полминуты. Кирилл лежал и не решался вылезти из-под одеяла. Оказаться в одних плавках наедине с такой королевой он просто смущался.

– Вы кто? – выдавил он из себя.

– Так вот Вы какой? Ну что ж! Ну что ж… очень даже неплохо. Только у меня к Вам просьба, – и дама немного коварно улыбнулась, – не говорите никому, что меня тут сейчас видели. Не говорите. Просто не надо никому знать. Вот и всё.

Дама хмыкнула носиком, вздохнув, повернулась и зашагала элегантной походкой. Вырез на спине у платья был не менее шикарным. А разрез на платье снизу давал возможность на мгновение взглянуть на то и дело мелькавшие стройные ножки. Туфельки на высоком каблуке ничуть не портили поступь этой особы.

Дама растворилась где-то в глубине коридора.

Когда она вышла, Кирилл подскочил с кровати и, протряся головой, потёр глаза кулаками. В этот момент дверь ещё раз раскрылась, и один из прислуги ввёз столик с завтраком. Кофе, бекон, сыр и масло, пара коржей и рисовая каша. Завтрак был вполне аппетитный. Кирилл хотел было позвать Ленина. Но тут неожиданно для себя увидел, что кровать Ильича пуста и аккуратно заправлена. Его знаменитого соседа не было. Кирилл пожал плечами и отправился умываться. Он долго плескался под душем, потом почистил зубы и побрился. Кстати, крем был отменный, хорошо пенился и пах очень изысканно, так что в отличие от рядового домашнего бритья там, в прошлом, это было очень даже приятно.

Когда Кирилл вышел из ванной свежий и заправленный, причёсанный, как на парад, то увидел, что его ждёт не кто иной, как начальник гостиницы Хрущёв. Этот человек противно, как-то пронзительно и брезгливо рассматривал Кирилла.

Хотя из его уст и вырвалось довольно вежливое приветствие:

– Доброе утро, как Вам спалось? Я надеюсь, сосед не доставил сильных проблем?

– Да нет… вроде.

Хрущёв кивнул головой и лукаво ухмыльнулся:

– Понимаете, у старика случаются ещё побочные эффекты от процедур. Да сами понимаете, возраст, возраст…

– А сколько ему?

Начальник гостиницы всплеснул руками:

– Этот вопрос у нас в республике обычно считают некорректным. Он очень даже не приветствуется. Но Вам, так и быть, скажу. Приблизительный возраст пациента под литером ноль девяносто… примерно восемьдесят лет.

– Ноль девяносто… – загадочно подхватил Кирилл.

– Да, товарищ Кирилл, Вы ноль девяносто восьмой, – кивнул головой Хрущёв.

– А какой в этом смысл?

Хрущёв невинно улыбнулся:

– Да никакого, просто номер и всё. Вы особо-то не озадачивайтесь. Всё равно всего не поймёте. Так, лишь малость. Кстати, он Вам вчера про кремлёвскую таблетку говорил. Там не всё правда. Он ведь всего не знает. Её вводили не через желудок в кишечник, а через задний проход. У одного из членов Цэ-Ка тогда геморрой был. Так вот мучился бедняга… представляете, таблетка-то немалая в объеме, а ему туда её вталкивают. Орал жутко! – в конце своего рассказа он, словно издеваясь, изменил интонацию на брезгливую.

Кирилл понял, что начальник гостиницы хочет показать, что знает весь его вчерашний разговор с Лениным. Вторая же часть этого мерзкого по смыслу спича была предназначена в виде примера: никто тут не имеет вечной ценности, и когда-то и тебе в задницу могут затолкнуть такую же таблетку, а потом рассказывать про это всем остальным.

– А вы сами-то видели, как её впихивали? – сурово и пренебрежительно спросил Кирилл.

– Нет, дед видел… – огрызнулся Хрущёв.

– Так у вас это семейное, что ли? А деда-то зовут случайно не Сергей Никитович?

– Нет, Юрий Михайлович. А Вы, товарищ Кирилл, поторопитесь. Вас сегодня ждут через час на самом важно высшем совете республики. Вы приглашены туда в качестве почётного гостя. Вот, наденете этот костюм, – Хрущёв кивнул на чёрный идеальный мужской костюм, белую рубашку и ало-красный галстук, которые висели на вешалке рядом с его кроватью. – Это очень почётно и серьёзно. Мало кто удостаивается такой вот чести, – Хрущёв зло сверкнул глазами и добавил, – и ещё… танца с саблями там не было… никакой музыки не было, ноль девяностый Вам солгал.

Кирилл хмыкнул и махнул рукой:

– Мне всё равно! – он повернулся и прошёл к столику.

Засунул салфетку за воротник и деловито бросил Хрущеву, который стоял, как официант в ресторане, немного согнувшись, словно в ожидании заказа. Он в эту секунду был так похож на обычного гарсона.

– Да, кстати, кто была эта женщина утром?!

– Какая женщина?! – заморгал глазами Хрущёв.

– Ну эта… в бордовом, красотка с третьим номером…

– Хм, не знаю. Вам, наверное, приснилось что-то, товарищ Кирилл. Не было никакой женщины… не было! – Хрущёв повернулся и зашагал к двери. – И помните! Вам нужно быть готовым через сорок минут. Приятного аппетита! – прикрикнул он, выходя из номера.

– Да пошёл ты… – жуя бекон, выругался Лучинский.

После завтрака он переоделся. Костюм был сшит словно по нему. Словно портной снимал мерку, а может, и снимал. Он ведь так долго был в их руках совершенно беззащитный…

Его вновь вели по многочисленным и странным коридорам. Но на этот раз, как показалось Кириллу, путь наверх, на воздух к жизни на земле был чуточку короче, а может, даже и не чуточку. Хотя, конечно, обычно говорят: обратная дорога короче, но тут Кирилл почувствовал, что его всё-таки вели другим путём.

Они поднимались в лифте, и опять длинный коридор с красной ковровой дорожкой правительственного здания в Кремле. За окном макушки башен и фрагмент виднеющейся крепостной стены с зубцами в виде букв «М». Где-то вдалеке пробили куранты на Спасской. Кирилл вдруг понял, что мелодия боя совсем другая! Отличавшаяся от той, которую знал весь мир в его, прошлом, времени!

Его завели в огромную приёмную. Золото ручек, дверей, люстр и обводов на пилястрах и колоннах. Но тут кресел для ожидания нет. Все люди, а их было человек десять-двенадцать, стояли. Когда Кирилла ввели, все мгновенно замолчали, рассматривая нового им человека в чёрном гражданском костюме. Кирилл непроизвольно тоже обвёл взглядом эту кучку. Как он понял, в основном тут стояли какие-то военачальники или руководители силовых структур: не то генералы, не то маршалы (Кирилл так и не сумел научиться разбираться в загадочных знаках различия). Кирилл понял, что это точно были военачальники: это стало ясно по ажурным золотым нашивкам на лацканах, плечах и отворотах кителей.

У огромных двухстворчатых дверей стояли два солдата, как понял Кирилл, из роты почётного караула. Они в высоких шапках, похожих на гусарские (только без козырьков) и красные фартуки на синих кителях. До блеска начищенные ботинки и выправка. Эти два болванчика в военной форме даже не моргали, казалось, что это восковые фигуры.

И вдруг зазвучали фанфары, и солдаты ожили. Они, как роботы, как танцоры брейка, как-то неестественно задергались и, повернувшись, одновременно (каждый свою) открыли створки дверей.

Впереди засверкал главный зал. Все люди, что стояли в приёмной, медленно, но как по команде прошли в проём. Кирилл тоже двинулся на зов фанфар.

Это был огромный зал с множеством окон, шикарными панно на стенах, золотыми люстрами, сверкающими хрусталём подвесок. Посреди этого помещения на высоком помосте примерно полутора метров высотой стоял широкий и длинный стол с красным, похожим на трон, креслом во главе. А вдоль этого стола были расставлены другие, более низкие стулья. Кирилл понял, что именно тут и проходит высший государственный совет.

Между тем генералы, не ожидая приглашения, начали подниматься на помост, рассаживаясь на стульях. Обслуга учтиво двигала их, подставляя мягкие сиденья под задницы этих вот сильных мира сего. Когда расселись все, то стало как-то непроизвольно тихо. Кирилл стоял один и смотрел: он не знал, что ему делать. Вдруг кто-то тронул его за локоть. Это был высокий охранник, он приветливо кивнул и шепнул на большой стул в углу помоста. Но этот стул не был придвинут к столу.

– Вы поднимайтесь и садитесь вот на то место. Это место почётных гостей, сегодня – ваше. Поднимайтесь и садитесь.

Кирилл вздохнул и ловко влетел на помост, плюхнулся в стул. Генералы как-то неодобрительно покосились на него. Видимо, тут было принято всё делать медленно и степенно. Ну а дальше пришлось ждать. За столом пустыми оставались четыре стула. Тот, что во главе (Кирилл понял, что это место Правителя) красный, как трон, и три оранжевых по бокам.

И вновь звучат фанфары, все встают, Кирилл по инерции тоже. Наконец, в зал входит Верховный.

Но сегодня, в отличие от прошлой встречи, он действительно похож на Правителя! Его мундир блестит золотом. Тёмно-красные брюки с золотыми лампасами, сзади него в оранжевых мундирах идут два человека и толстяк с псевдонимом Бунин. Этот первый зам, оказывается, действительно первый.

В этот момент кто-то громко и истошно кричит! Там, в углу. Кирилл непроизвольно вздрогнул, такого дикого и бешеного вопля он давно не слышал! Хотя слово «давно» становится в «его положении» просто издевательством.

Но!

Этот крик оказался сигналом. Это вопил солдат в углу. Здоровенный детина в форме с огромным золотым аксельбантом на груди и меховой папахе на голове, натянутой на лоб до самых бровей. Он даже закрыл глаза, словно от удовольствия.

Все замерли и началось.

Дикая мощная музыка ворвалась в помещение. Это гремел сумасшедший оркестр! Нет, десяток оркестров! Звуки заполнили разум!

Было так громко…

Наконец, так же неожиданно всё стихло… всё, но не совсем. Эти звуки… песня… да, звучит песня.

После жуткой силы звука в зале звучит просто вокал. Это поют генералы и высшие чиновники, стоящие за столом. Поют отрешённо, что есть мочи! Они рвут жилы на шеях, чтобы реветь в полную глотку! Напряглись и воют… воют…

Кирилл покосился на Верховного… Он тоже пел…

«Это гимн, это гимн их республики…» – догадался Кирилл.

И опять.

Опять неожиданно рванула музыка. Она до чёрных кругов в глазах давит на уши. И через секунду звучат лишь голоса тех, кто за столом. Такое вот неожиданное чередование громкости. Музыку то включают, то выключают. А они поют, поют…

Кирилл непроизвольно прислушался к мелодии, слова он не мог разобрать, но мелодия гимна показалась ему знакомой!

«Стоп! Это же „Боже… храни!“ или… ещё примесь… но чего?! А, да, это „…нерушимый …республик!“» – догадался Лучинский и невольно улыбнулся.

Их гимн – это страшный какой-то винегрет из двух мелодий. Одна сменяет другую и вновь, словно не совсем удачная аранжировка и попурри на эти темы. И вновь гром музыки в ушах. Они опять включили на полную катушку.

Но зачем?! Зачем они это делают?!!!

И тут Кирилл догадался…

«Они, вернее ОН, так проверяет, кто громче и чётче поёт этот странный и футуристический гимн! Генералы ревут – дерут глотки! Они не знают, когда выключат музыку. И тут нужно не смутиться, попасть в такт, знать и не путать слова!» – резанула догадка мозг.

«Абсурд, абсурд! Это чёртово будущее, которое меня окружает, похоже на протухший торт! Он уже весь в чёрвях и личинках, но всё равно сладкий… и его заставляют есть гостей, а те делают вид, что „просто сыты“, но торт им нравится, а его опять, опять насильно предлагают!» – Кириллу вдруг на ум пришло вот такое нелепое сравнение.

Его невольно даже немного затошнило от представления о том испорченном торте.

А затем начался сам государственный совет. Верховный сел на свой стул-трон. За ним опустились все остальные. Кирилл тоже присел на своё место. Вообще-то он ожидал какого-то торжественного ритуала. Громких речей. Но всё было банально скучно. Генералы и какие-то типы в штатском просто вставали и что-то нудно читали Верховному в качестве то ли отчёта, то ли доклада. Правитель корчил умную рожу, хмурил брови. Но Кирилл даже издалека видел, что ему смертельно скучно и противно, более того, складывалось такое впечатление, что он давно всё знал и изучал. А тут опять его пичкают старой информацией…

Всё так и катилось к не менее скучному финалу. Лучинский начал потихоньку даже зевать, прикрывая губы ладонью. Он сдерживал себя немалой силой воли, чтобы не раскрыть свой рот наполную. Наконец, доклад окончил последний выступающий. Верховный вздохнул, оперся на крышку стола, как пианист во время исполнения фортепьянного концерта на музыку Шнитке – широко расставив руки и растопырив пальцы. Он замер на мгновение. Кириллу даже показалось, что все перестали дышать. Где-то рядом всхлипнул видеооператор. Он снимал всё происходящее, как понял Лучинский, для новостей правительственного телеканала.

– Хорошо! Я доволен! Доволен результатами! И повторяю в который раз! – Правитель так и завис в позе паука над столом. – Наша главная цель – это стабильность! Стабильность во всём! Люди не должны чувствовать никаких перемен к худшему и ненужному! Поздравляю вас с очередным стабильным месяцем! – наконец Верховный выпрямился в полный рост и зааплодировал.

Все тотчас принялись бить в ладоши. Оператор ожил и задергал свою камеру. Пара фотографов, которых до этой секунды Кирилл и не успел рассмотреть, усердно защёлкали своими камерами и вспышками. Когда аплодисменты начали стихать, Верховный поднял вверх руку, словно стропальщик на стройке показывает крановщику команду «вира».

– Уважаемые друзья! Хочу представить вам первого в мире человека, который выдержал испытание нового медицинского препарата и смог доказать, что человек может справиться с самым упорным и неподатливым временем! Ради эксперимента этот человек пробыл во сне несколько десятков лет!

Все загудели и, чмокая языками, вяло захлопали в ладоши. Присутствующие внимательно рассматривали Кирилла. Кто-то с любопытством, кто-то с завистью, а кто-то, как почувствовал Кирилл, даже с ненавистью.

А Верховный тем временем продолжил:

– Так что совсем скоро мы проведем общемировую конференцию и опубликуем некоторые данные исследований! Уникальных исследований! И поверьте, на этой конференции будет сделано просто ошеломляющее и историческое заявление уровня всей истории существования человечества! Это будет поворот в сознании всех! Поверьте моему слову! Но пока… пока всё содержится в тайне! В особой государственной тайне! А товарищ Кирилл находится на обследовании и отдыхе. Но он полон сил и оптимизма и ждёт момента истины, так сказать! Поверьте, она не за горами! Мы, наша республика и даст её всему человечеству!

Все зааплодировали. Кирилл даже немного покраснел от смущения. Он вдруг понял, что совершил большую глупость: не встал во время представления его Верховным! Это была поистине вселенская наглость, как он догадался! Лучинский встрепенулся и попытался исправить ситуацию. Но, скорее всего, сделал только хуже…

Он вскочил и неожиданно для себя нелепо поклонился, словно артист в театре. Поклонился этим странным людям, которые ещё больше и сильнее загудели и задвигались. Когда Кирилл разогнулся и выпрямился в полный рост, он увидел, что даже Верховный жиденько рукоплещет ему.

«Вот это да! Как Гагарин прямо! Только вот я никуда не летал… а вернее, не летал ли! Летал во времени, и это покруче, чем Юра совершил! Только вот Юра делал всё на благо человечеству, а я?! Зачем мой этот вот безумный полёт?! Кому принесёт он пользу! И принесёт ли» – с грустью подумал Кирилл.

И вновь в эту секунду этот вопль. Дико, словно павиан, завыл солдат в большой шапке. Его огромных размеров рот был даже издалека похож на чёрную дыру бездонной пещеры.

Кирилл догадался: сейчас грянет этот нелепый и странный гимн. И правда, вновь резкие звуки, рёв генералов и прочих холуев Верховного. Опять страшная какофония чередуется то музыкой, то воплями.

«Зачем они врут сами себе?! Это ведь противно всё?! Даже этому царьку. Они ведь знают, что это смешно, и всё равно делают?! А остальные… они-то как?! Самое страшное, что одни делают это, как бы издеваясь, что мол, вот, смотрите, как мы тут придуряемся, а вас заставляем это всё смотреть и думать, что это искренне! Одни делают вид, что делают искренне, а вторые, что в это верят! А главный Верховный Правитель?! Он-то хитрее всех! Он, наверное, вообще над всеми смеется!» – рассуждал Кирилл, морщась при громких звуках.

Наконец, всё стихло.

Генералы усталые, но довольные, опустив головы, резво засобирались и стали спускаться с подиума. За длинный стол вновь уселись Правитель, два человека в оранжевых пиджаках и первый зам Бунин.

Когда зал практически опустел (остались лишь несколько человек охраны), Верховный устало расстегнул свой позолоченный пиджак, расслабил галстук и махнул рукой:

– Товарищ Кирилл, проходите, садитесь поближе. Церемония кончилась, можно расслабиться! Эй, люди, минеральной воды всем!

Кирилл неуверенно поплёлся к столу.

Два мужика в оранжевых пиджаках смотрели на него немного враждебно, как-то недоверчиво, изподлобья. Бунин кивнул приветливо головой. Правитель в глаза Кириллу не смотрел. Он развалился на своём троне, откинувшись назад и вытянув ноги под стол.

Он вздохнул и постучал костяшками пальцев по крышке:

– Вы, товарищ Кирилл, конечно, сейчас очень удивлены. И у Вас накопилось очень, много вопросов. Вот поэтому мы и пригласили Вас малым кругом всё обсудить и пояснить. Итак, товарища Бунина Вы знаете. Этот мой первый зам. Есть у меня ещё и два вторых зама. Это тоже очень близкие мне по духу люди. Они в курсе всех моих самых важных дел. Так вот, они иногда даже принимают решения, которые я лишь одобряю. Я говорю Вам это, чтобы вы понимали, кто есть кто. Итак, позвольте Вам представить, – Правитель кивнул на мужика в оранжевом пиджаке, что сидел слева. – Это товарищ Салтыков.

Салтыков привстал и покачал головой.

Правитель ухмыльнулся и, вздохнув, посмотрел на строгого мужика в оранжевом. Он сидел хмурый, опустив глаза в стол.

– А это товарищ Щедрин.

Кирилл непроизвольно хмыкнул. Правитель нахмурился:

– Вы что-то сказали?!

– Да нет, ничего, просто как-то получилось, что Вы разбили фамилию.

– А-а-а, Вы об этом! Да, я специально разделил.

Только сейчас Лучинский заметил огромное сходство у этих вот сиамских близнецов знаменитой фамилии. Это были словно два брата. Очень похожие друг на друга люди. Салтыков-Щедрин был как будто одной личностью, только вот разделившейся физически и телесно.

«Господи!!! Бобчинский-Добчинский. Да он кто такой, этот пижон? Он почему так позволяет себе поступать? Он что, думает, что он Бог?!!!» – дерзко подумал Кирилл.

Лакеи принесли минералку в стаканах. Кирилл выпил почти всё и облизнулся. Галстук давил горло, и вообще он чувствовал себя в этом парадном костюме как-то неуютно, словно в рыцарских латах.

Правитель посмотрел на Кирилла зло и буркнул:

– Ну, Вы готовы знать, что же мы от Вас хотим?

Кирилл развёл руками и выдохнул:

– Так я хочу с первой вот секунды, как попал к вам… – голос его слегка дрогнул.

– Ну вот, наши идеи и желания и сошлись, – Правитель кивнул головой Бунину.

Первый зам положил перед собой какую-то тёмно-пурпурную папку. Открыв её, он посмотрел в листок, что лежал в ней, и тихо спросил:

– Вы верите сами в своё бессмертие?

– Я?! – Кирилл пожал плечами. – Ну… теперь да… хотя, конечно, всё с ваших слов… борода-то у меня растёт. А значит, клетки как-никак развиваются или стареют.

– Это всё изучается, – Правитель стал хмурым, он сверкнул недобро глазами. – Но, заметьте, Вы бреетесь гораздо реже, чем там, в прошлой жизни!

– Ну, вроде так… – Кирилл вновь пожал плечами.

– Кирилл, мы хотим на уровне государственной власти, чтобы Вы помогли нам. Вы – и никто другой!

– А как я вам помогу?! Отдам свою печень?! – он грустно улыбнулся и тут же понял, что разговаривает слишком дерзко, словно перед ним ровня. – Так вы можете и не спрашивать… разрешения.

Но Правитель не разозлился, более того, он добродушно улыбнулся и, посмотрев сначала на Бунина (тот молча кивнул головой ему в ответ), затем на этих сиамских близнецов – Салтыкова и Щедрина, миролюбиво сказал:

– Нет, мы не хотим пускать Вас на органы и куски. Это не выгодно, да и никакого толка не будет. До Вас было семь похожих людей. Семь людей с похожими симптомами. Но все они проспали… не больше двадцати, ну, максимум тридцати лет. А Вы почти девяносто!

Кирилл понял, что пора открывать карты и заявить о себе как о человеке, которому в принципе всё равно. И нечего тут рассусоливать с этими разодетыми, как клоуны, режиссёрами-постановщиками исторического театра абсурда.

Лучинский хмыкнул и отмахнулся:

– И что? Я не хочу лекции про это. Мне всё равно. Я хочу знать, что вы всё-таки от меня хотите. Простите за грубость, – Кирилл перешёл в наступление.

Но скандала не получилось. Обстановка не накалилась. Нет, ничего не произошло. Сначала повисло молчание, Кириллу даже показалось, что его собеседники даже не знают, как себя вести в этой ситуации. И тут подал голос один из мужиков в оранжевом. Это был то ли Салтыков, то ли Щедрин. Кирилл не понял, он в них запутался.

– Что обычно хочет народ? – спросил мужик в оранжевом.

Кирилл посмотрел на него, как на сумасшедшего. Покачал головой и, вздохнув, пробурчал:

– Ну да, как же я мог забыть?! Хлеба и зрелищ…

– Ну, это да. Но всё-таки?

– А что ещё – не знаю, – задумался Кирилл.

Тут вступил в разговор второй мужик в оранжевом, то ли Салтыков, то ли Щедрин:

– Понимаете, Кирилл, русский народ постоянно недоволен властью. Он хочет её смены! Он хочет её кончины. Он устает от неё! Он постоянно, мать его, … хочет перемен! просто вот даже хлебом не корми… Да, о хлебе. Тем более, когда его нет, и всё не так идет, как ему кажется.

– Ну и что далее? Я не понимаю? – Кирилл вновь вздохнул.

– Что нужно сделать, когда приходит новая власть?! А?! – мужик в оранжевом как-то неестественно склонил свою рожу и прищурился.

Кирилл надул губы:

– Не знаю…

Тут подал голос Бунин, тот был краток, будто топором рубанул:

– Нужно создать новую элиту.

И вновь мужик в оранжевом:

– Потому как старая либо умерла, либо уничтожена. Так ведь?!

Кирилл немного смутился от этой атаки в четыре ствола. Он посмотрел то на одного в оранжевом, то на второго:

– Ну, так…

Тут в наступление пошёл Правитель, он даже приподнялся со своего трона-кресла:

– А что если элита постоянна?! Понимаете! Её не нужно менять! И её нельзя сменить! Потому что она постоянная и неизменная!

– Как это?! – опешил Кирилл.

Правитель ответил резко и громогласно, словно на митинге:

– А вот так!!! Она живёт вечно! Она вечная и никогда не умрёт! Она будет всегда!

– Вы шутите?! – пропищал Кирилл.

– Какие шутки?! – добавил Бунин. – Всё реально! И Вы… тому пример. И началось это очень давно.

– Что началось?! – не верил своим ушам Лучинский.

Правитель вздохнул и, опустившись в кресло, зажмурился и помассировал пальцами переносицы. Затем он низко и как-то медленно и отчётливо, отделяя каждое слово, сказал:

– У нас есть так называемая высшая государственная идея, которую мы собираемся воплотить в жизнь. Идея очень проста. Всякая смена и реформа губительна для нашего общества. Для нашего народа. Это показала история нашего народа. Всякое вот шатание и гуляние из одного исторического конца в другой чреваты неприятностями для всего народа. И главная причина этого в том, что даже самый стабильный и монопольный строй когда-то просто умирает, потому что умирает его элита. Его правящая сила! Вот почему коммунисты потеряли власть в конце прошлого века?! Потому что вымерла их элита, их большевистская элита! А осталась одна номенклатура. А она, словно зараженная, начала разлагаться. И разложилась до полного уничтожения государства. А теперь представьте, что элита, правящая элита, не умерла?! Она бы жила сто, сто пятьдесят, двести лет, или даже триста! Что бы было?! Да не было бы шараханья!!! Такая вот наша государственная идея: создать для нашей республики так называемую вечную элиту, правящий класс, который будет знать, что впереди у него очень много времени и, главное, стабильного времени! А народ будет знать: сколько ни будут сменяться поколения – всё будет стабильно и одинаково. И тогда вот начнутся спокойные и благостные времена для нашей республики. Вот главная цель нашей государственной идеи, которую мы хотим воплотить в жизнь. И главным помощником станете Вы, Кирилл!

– Опять я? Почему я?!!! Вы же хотите стать долгожителями или как там… бессмертными! – разозлился Лучинский.

Но на его раздражение опять отреагировали очень сдержанно:

– Да, но первый на земле бессмертный человек – это Вы! Вы! Никто не знает, как это произошло, но мы это установим. А Вы должны нам помочь. Вот и всё! – пояснил Бунин.

– Вы, Кирилл, поймите. Вся эта история развития нашей страны шла ведь по синусоиде из-за неустойчивости элиты, которая то умирала, то возрождалась. Нужно прекратить это делать. И всё. Тогда мы смело можем дать народу совсем другие условия для развития и жизни. Мы исключим из его среды обитания такую ненужную и вредную заботу, как смена власти. Вот и всё! – сказал то ли Салтыков, то ли Щедрин.

Его близнец подхватил слова брата:

– Это выход не только для нашей республики. Это выход для всей планеты! Но сначала его нужно разработать непосредственно у нас, чтобы потом на выгодных условиях, если хотите, продать технологию. И сделать нашу страну особой! У нас вот такой план! Когда наша элита станет, так сказать, бессмертной, то мы обязательно предложим это и элитам других стран! Но за это потребуем особый налог для нашего государства. Каждая страна в мире, которая хочет иметь свою бессмертную элиту, должна будет отчислять в зависимости от её развития определённый процент в фонд содержания нашей страны. И наш народ сможет жить за счёт других! Именно благодаря нашей государственной идеи!

– Вы поймите, Кирилл! – вскрикнул Правитель. – Это ведь будет сказка. Рай на земле для нашего народа! Для нашей республики! Каждый рядовой человек у нас сможет жить за счёт других стран. Причём безбедно жить, при том что наша элита будет бессмертна! Это гениальнее всего, что было на земле гениального! – Правитель встал и выкинул руку вперёд.

Кирилл сидел и молчал. Он слушал эти речи, и у него коченели руки. Нет, не от страха, а от ужаса реальности и безысходности положения, в которое он попал. Он смотрел на этих людей, сглатывая слюну, и молчал. Ему ничего не хотелось говорить. Лишь молчать…

Бунин вздохнул и, похлопав ладонью по папке, добавил:

– То есть всё просто. У нас появился бессмертный человек. Мы хотим, чтобы сначала такими вот стали и ещё несколько человек. Потом ещё. Потом ещё. Так называемый тройной поток. Эта особый государственный список чиновников, которые получат тот препарат, что сможет продлевать их жизнь. Вот и всё! Потом на государственном уровне мы продаём эту технологию бессмертия элитам других стран, которые смогут применить их к себе. А за это получаем бесконечные экономические выгоды, которыми и будет пользоваться наш народ. То есть мы создадим вот такой своеобразный вечный двигатель. Что мы будем иметь в конце?! Первое – элита живёт бесконечно долго. Второе – народ не волнуется и не требует смены власти, потому как жизнь у него беспечная, хоть и короткая.

Тут вновь вступил то ли Салтыков, то ли Щедрин:

– Но то, что жизнь короткая, а проще говоря, обычная продолжительность жизни у простого человека – в этом и прелесть. Ведь он будет стараться продолжать свой род. То есть будет существовать некая сменяемость народа. Да и такой нагрузки на планету не будет.

Ему вторил его «брат», скорее всего, Щедрин… а может, и Салтыков. Кто их разберёт, этих близнецов?! Какой-то страшный калейдоскоп этих рож в мундирах!

– Вы представьте себе, если все на земле будут вечны и все будут плодиться, нам просто через двести-триста лет не хватит места! Земля сойдёт с орбиты от перегрузки. Потому эта нижняя сменяемость нужна.

– Да, и ещё вот что гениально в этом плане: те люди, которые получат этот препарат, этот код бессмертия или длительной жизни, не смогут иметь детей. Перед приёмом препарата будет введена процедура кастрации.

Кирилл вздрогнул. Правитель, увидев это, ухмыльнулся:

– Нет, Вы неправильно поняли. У нас уже яйца не режут. Просто всё! Вот мужчина принимает специальный химикат – и не может больше иметь детей. Его семя не будет вырабатывать потомственные гормоны! Вот и всё.

В зале неожиданно повисло молчание. Кирилл вдруг понял, что слышит, как отчётливо бьётся его сердце. Он вновь сглотнул слюну.

– Ну, как Вам наш план? – спросил довольный Правитель.

Кирилл вздохнул и пожал плечами:

– Честно говоря, мне нужно прийти в себя от такого вот заявления. Это всё очень интересно… – тактично сказал Кирилл и опустил глаза.

– Вижу… у Вас сомнения. Скепсис, так сказать. Ну что ж, у разумного человека всегда должен быть скепсис, – хмыкнул Бунин.

– Вы спрашивайте! Не бойтесь! – подбодрил его один из Салтыковых-Щедриных.

– Что Вам кажется тут сомнительным? – настаивал Верховный.

– Не знаю… – буркнул Кирилл. – Мне кажется, простите, это всё вряд ли выполнимо.

– Почему?!!! – рявкнули все четверо в один голос.

Кирилл растерялся. Он посмотрел на них глазами, полными страха и неуверенности, и вновь опустил взгляд:

– Я не специалист в социологии или чего там ещё… психологии и философии, но мне кажется… это утопия. Одно дело, когда ваш близкий круг под названием «правящая элита» собирается стать вот таким, как я. Но когда вы хотите подсадить народ на иглу паразитизма?! Это конец! Может стать концом! А зачем тогда ему вообще нужно будет жить?!

Повисла тишина.

И вновь лишь удары сердца. Равномерные и тревожные удары куска мяса, который гоняет кровь по организму.

Наконец звучит голос Правителя:

– А Вы не совсем такой уж глупый, как мне показалось. Вы кое-что понимаете. И вопрос правильный. Вот поэтому мы тут и сидим и разрабатываем стратегию, чтобы жить-то народу хотелось. И весь вот этот театр абсурда и с гимном, и с карнавалом под названием Высший Совет, он ведь специально устроен, чтобы народу не было так приторно скучно и хоть как-то взбодрило его жизнь! Хоть как-то! Нужно устроить этот театр, театр политической жизни и существования власти вообще! Потому как наш народ до такой степени ленивый, что он не хочет даже бороться за свою жизнь! Ему всё равно: подохнет он завтра или нет! Вот главная беда и боль! – Правитель говорил это искренне.

Так, по крайней мере, казалось Кириллу.

– Сами судите, Кирилл! Почему у нас в стране всё время возможны были диктаторы?! Как бы они не назывались – великий князь, царь, император, генеральный секретарь или президент! Потому что народ всё время хочет именно диктатора! – буквально заорал один из Салтыковых-Щедриных.

Ему вторил братец:

– Тот народ, вернее часть народа, которая выжила при супертоталитарном режиме, самом жёстком, при котором Правитель рубил головы налево и направо, непроизвольно создаёт пьедестал для диктатора! Они говорят: правь нами жёстче! Потому что он уже согласен на это за то, что остался жить! И главное – при диктаторе не надо думать! Не надо затрачивать энергию созидания! Вот! Это удобно!

Кирилл зажмурился. Он тяжело дышал. Эти крики совсем смутили его. Они были словно установки гипнотизёра. Как в тумане он услышал голос Верховного:

– Вы, Кирилл, должны знать ещё одну истину. Нашу! Чисто нашу. Ни один правитель не вечен. И не всесилен! Вот!

Кирилл молчал. Он открыл глаза и посмотрел на этого человека. Обычные глаза. Но где-то там, там, внутри его, словно горела, словно гудела гигантская топка страшного клокочущего огня! То ли ненависти, то ли силы. Кирилл это чувствовал! Он тяжело вздохнул, но ответить не смог!

– Вот поэтому мы и дали Вам посмотреть на этого пациента, которого Вы у себя там, в прошлом, знали как Ленина. А сейчас он просто бедный старик с литером ноль девяносто. И он будет столько жить, сколько мы захотим! И мы им будем пользоваться столько, сколько посчитаем нужным! Мы можем с ним сделать всё. А он не может ничего, хотя формально, он считается у людей, не у всех конечно, но у многих, почти святым гением. Вот такая вот наша истина. И не вздумайте его жалеть! Он сам заслужил то, что с ним делают!

Кирилл всё-таки набрался сил и буркнул:

– Поэтому вы его, как и меня, заставили ссать в горшок?

И тут раздался гомерический хохот. Нет, гром хохота! Они хохотали все вместе! Все! Ржали, раскрыв широко рты. Они, словно по команде, надрывали свои лёгкие и гортани этим ужасным рёвом!

– Что вы смеётесь? Что тут такого? – разозлился Кирилл.

Правитель закончил смеяться. Его подчинённые вскочили с мест. Он тоже встал, смахнул с края глаза слезинку и примирительно и как-то даже жалобно сказал:

– Ладно, хватит, хватит. Нужно Вам отдохнуть. Подумать. И подумайте как можно лучше!

Ему дали понять, что разговор окончен. Кирилл оглянулся, сзади уже стоял сопровождающий, один из солдат охраны. Он вежливо улыбался. Кирилл поднялся и направился к краю подиума, там он медленно спустился по небольшой лесенке. Солдат шёл сзади. Ещё двое их ждали внизу. Они вежливо встали по бокам Кирилла.

Вдруг что-то сверху заурчало, и на подиум, а вернее рядом с ним, опустился гигантский то ли стакан, то ли занавес, то ли куб из стекла. Он накрыл стол и сам подиум. Правитель, Салтыков и Щедрин, Бунин остались сидеть за этой прозрачной перегородкой.

Сейчас они так были похожи на аквариумных рыбок… эдаких пёстрых, откормленных, жирных рыбок…

– Это звуконепроницаемая защита. Сейчас товарищ Верховный и его замы будут решать важные секретные вопросы. Очень важные. Эти вопросы никто не должен ни знать, ни слышать, – шепнул один из солдат. – А сейчас, пожалуйста, идите.

Кирилл двинулся к выходу, к этим огромным резным с позолотой дверям. Нет, не дверям, а произведениям резного искусства. Возле них с одной стороны стоял тот самый солдат в высокой меховой шапке с аксельбантом на груди, который дико орал при прелюдии исполнения гимна.

Кирилл в ужасе увидел, что в уголках губ у этого стража шрамы. У него на лице были шрамы, словно он герой того знаменитого романа «Человек, который смеётся». Кирилл даже вздрогнул. Он медленно прошёл мимо этого человека, который замер, как восковая фигура.

Когда они вышли из зала, Кирилл, не поворачивая головы, спросил того разговорчивого солдата, который пояснил ему про аквариум…

– А что у парня, ну того… крикуна, у него что со ртом?

– А это гимно-концертмейстер! Почётная очень должность при ритуалах государственных у нас. Попасть на его место может только человек из семьи почётной. Их специально готовят в особом училище. А когда туда поступают, даже подрезают рот студентам. Вот как. Вот от этого и шрамы.

– Рот? Ему что, рот разрезали, чтобы он шире его разевал?!

– Ну да! Без этого в училище не примут… да там ещё проверяют громкость, с которой ты можешь орать… я сам сначала хотел поступить в это училище… Но мне не хватило мощности голоса, – сказал солдат с грустью, пока они ждали лифт в маленьком потайном коридорчике.

– Ты что ж, хотел бы, чтобы тебе разорвали пасть… ну, это… разрезали рот?

– Ну, а что тут такого?! Зато потом знаете какой почёт?! Какие льготы и какая пенсия?!!! А?! На всю жизнь обеспечен! – причмокнул языком солдат.

– Да уж… порвали пасть и всё… – с издёвкой согласился с ним Кирилл.

Обратная дорога домой, вернее, в гостиницу, показалась ему вновь долгой. Вновь какие-то переходы, лифты и коридоры. Он всё время путался, куда идти. Его сопровождающий то и дело одергивал за локоть и направлял в нужную сторону. Когда они пришли, на территории гостиницы их вновь встретил Хрущёв. Он покосился на солдата и спросил:

– Маршрут пятый был?

– Да… так точно.

– Хорошо, завтра шестым.

– Есть, – солдат повернулся и растворился в коридоре.

Кирилл понял, что его каждый раз водят новым маршрутом. Наверное, для того, чтобы он не запомнил дороги. Он ухмыльнулся, потому что поймал себя на мысли, что если бы даже захотел запомнить, он всё равно бы его не запомнил.

Хрущёв лично провожал его до номера. Но к удивлению Лучинского, это вовсе был не номер Ленина. Совсем другой. Когда они зашли вовнутрь, оказалось, что это целая многокомнатная квартира с шикарной мебелью, маленьким минибассейном и огромной трёх, нет, четырёхспальной кроватью.

Кирилл в нерешительности встал и рассматривал этот дворец.

– Вот это наш лучший, вернее, один из лучший люксов. Тут и будете теперь жить. Кстати, таких номеров только три. И все они для президентов или ещё каких-то особо важных персон. Королей, принцев и прочих знатных постояльцев, которые приезжают на официальные визиты в Кремль. Вот, так что гордитесь! – и Хрущёв с завистью вздохнул.

– Хм, а что со стариком, мне нельзя?

Хрущёв внимательно посмотрел на него и грустно ответил:

– Нет, это небезопасно для Вас. Вы же видели, как он себя может вести. И поверьте, это не самый агрессивный приступ. Бывает и хуже. И Вам могут просто не успеть помочь. Да и зачем вам спать в одном помещении с сумасшедшим стариком?! Зачем?! Из-за того, что он Ленин? Поверьте, это пройдёт. Это эйфория сенсации. Вы привыкните к тому, что он Ленин. Тут нет ничего особенного. А так Вам всё-таки лучше жить тут… да и удобнее.

– И всё же… это распоряжение? Сверху? – Кирилл кивнул на шикарный подвесной потолок со множеством светильников.

– Ну, может быть, но это и желание самого ноль девяностого. Мы ведь показали ему кассету с новым его кошмаром.

– ??? С сегодняшним?

– Ну… да. Он сказал, что вас надо расселить.

Кирилл тяжело вздохнул и, повернувшись, прошёл и плюхнулся в огромное, мягкое, велюровое кресло.

– Жаль, мне бы было интересно с ним поболтать. А я ещё его увижу? – спросил он, рассматривая взглядом огромный стеклянный бар в углу, в котором бутылок было больше, чем в винном магазине на витрине.

– Может быть… скорее всего, увидите. Но пока, пока вот… Можете пить, – Хрущёв увидел, как Кирилл рассматривает спиртное.

– Спасибо, понял… а ванна, бассейн тоже могу сколько хочу? И воду не отключат? У вас, кстати, летом на десять дней, как у нас, не отключают воду? Ну, чтобы там трубы поменять или ещё какую…

– Хм, нет, не отключат… и не отключают. Если что, вызывайте прислугу… красная кнопка у кровати и у входной двери… и, кстати, среди прислуги есть и женщины… Но это так, на всякий случай, если заинтересует… – Хрущёв многозначно подмигнул.

Кирилл хмыкнул в ответ. Начальник гостиницы всплеснул руками:

– Ну что ж, мне пора… – и повернувшись, направился к выходу.

Он исчез за дверью бесшумно.

 

XXVI

КИРИЛЛ улыбнулся и, потянувшись в кресле, встал, подошёл к бару. Достал оттуда самую большую пузатую бутылку и, открутив пробку, глотнул прямо из горлышка.

Пищевод обожгло. Это оказался хороший гаванский ром. Кирилл поморщился, вздохнув, прошептал себе под нос:

– А что ещё остаётся…

Он долго плескался в бассейне. Нырял с головой и фыркал, как морж. Потом вновь нырял, брал с края бутылку и глотал противный тёплый ром. Когда ему надоело плавать, он вылез из бассейна и, не вытираясь, капая на дорогие персидские ковры на полу, голый прошёл на кухню. Там открыл холодильник и обследовал его содержимое. Белый ящик был забит всякими деликатесами. Кирилл выбрал маленькую баночку с красной икрой, открыл её, подковырнул икру пальцем и, поднеся к губам, облизал. Затем достал большой кусок ветчины и откусил от него, что смог. Затем ещё глотнул рома и поплёлся в ванную. Там, приняв душ, надел новую одежду, которую кто-то неведомый приготовил для него. Ему уже не было странно, что всё подошло, как будто по нему шили.

Кирилл вновь прошёлся по всему номеру. Три комнаты. Одна из них – что-то вроде кабинета. Там стул, кресло, кушетка и большой плоский телевизор на тумбе. Большие вазы в углах. Кривой стильный торшер у кресла. Вторая – комната-спальня с гигантской кроватью, с высокой спинкой и двумя тумбочками из ореха. На них стильные светильники. Шкаф с кучей похожих один на другой костюмов, кителей встроен прямо в стену.

Третья комната – что-то вроде тренажерного зала, там и был минибассейн. Кушетка, вновь большой телевизор и ещё какие-то приборы, велотренажер. Последним помещением была гостиная с огромным шкафом с полками, на которых стояли различные толстые книги с красивыми золотыми переплётами. Кирилл попытался вытащить одну из них, но понял, что это лишь имитация книги.

– Мать его! И книги почитать нельзя…

Он в скуке плюхнулся на диван и покосился на огромный плоский телевизор в углу.

– А эту хрень как включить?!

И тут, словно невидимый джин, словно волшебник, выполнил его пожелание. Телевизор щелкнул, запищал, и экран его осветился голубоватым светом. На нём плясала какая-то полуголая девица. Она пела нелепую и совсем глупую песню с тупым и омерзительным текстом и совсем примитивной пошлой мелодией. Главная заслуга девицы была в том, что у неё то и дело чуть не вываливались из бюстгальтера огромные сиськи.

Кирилл смотрел на эту жаркую красотку и, икая, попивал ром. Он уже был порядком пьян. Он уже собирался прилечь и уснуть тут прямо на диване.

Но!

Его разбудил стук.

Да! Да! Стук в дверь!

«Господи, как я отвык от этого! Обычный человеческий стук в дверь! Не звонок! Нет! А стук! Обычный стук! Как это здорово, вот так услышать, что к тебе кто-то постучал, а ты сам можешь решить открыть или нет. И этот самый человек войдёт только с твоего разрешения. Господи, как давно это было – стук…» – подумал Кирилл.

Он сидел, как заворожённый, и слушал, как кто-то настырно барабанит в дверь. Лучинский нехотя поднялся и поплёлся к входной двери. Он покосился на ручку и потянул её.

За дверью стоял… Ленин.

Старик приветливо улыбался и смотрел на Кирилла глазами «юнги-первоходки» перед круговым плаваньем.

– Добрый вечер, батенька! – Ленин покосился на бутылку рома, что висела в руке у Кирилла. – О-о-о, я вижу, Вы уже начали-с расслабляться! А зр-р-ря! Я хотел Вас пригласить на очень необычную пр-р-рогулочку! – опять еврейский прононс, значит, Ильич волнуется. – Ну-с, Вы готовы пойти? Или будете тут постепенно превр-р-ращаться в свинью?

Кирилл хмыкнул и улыбнулся:

– Слушай, Ильич?! А у тебя броневик есть?!

– Броневика нет. Зар-р-ржавел. Ну что, пойдёшь или как? – Ленин стал хмурым.

– А нас не поймают?

– Не поймают.

Кирилл поплёлся за Лениным. Он был пьян, поэтому несильно удивился, что их никто не сопровождает из охраны, к которой он так привык. Они шли недолго, пару раз повернули по коридору и поднялись по небольшой лестнице. Наконец, Ленин подвёл Кирилла к одной очень узкой незаметной двери, замаскированной под створку над пожарным краном.

– Вот, пришли… – таинственно прошептал Ленин.

– Что это?!

– Вход в прошлое… – Ильич потянул дверку.

За ней оказался круглый железный люк, который был закрыт на большую задвижку.

– А ну-ка, помоги! – кивнул на запор Ильич.

Кирилл потянул задвижку, та после нескольких секунд поддалась и со скрипом отошла в сторону. Ленин открыл люк как-то заворожённо. Медленно, аккуратно он заглянул внутрь большого круглого лаза. Запах плесени и сырости ударил в нос. Из этого потайного минитоннеля сильно сквозило.

Первым в дыру нырнул Ленин. Через несколько секунд за ним влез и Лучинский. Он держал в руке бутылку и боялся её разбить и расплескать. Внутри туннеля оказалась крутая винтовая лестница, которая вела строго вверх. Кирилл задрал голову и хотел рассмотреть свет в конце этого туннеля. Но не смог.

Лишь чернота!

Ощущение какой-то мрачной бесконечности охватило разум. Кирилл вступил ногами на скрипучую и склизкую от плесени и воды лестницу. Ленин медленно начал подниматься, он ступал почти неслышно, лишь изредка ступени скрипели под его ботинками. А вот Кирилл то и дело звенел и гремел на поворотах при подъёме. Ленин всё время недовольно цыкал на него. Они ползли вверх долго. Переступать пришлось не через одну сотню ступеней. Минут через десять этого бесконечного подъёма Кирилл понял, насколько глубоко под землёй находится их элитная гостиница.

Он совсем устал и, запыхавшись, взмолился:

– Всё, не могу! Скажи, куда подъём?! А, Владимир Ильич?! Уж не в светлое ли будущее?!

– В светлом будущем, Кирилл, мы с тобой уже были. Теперь вот надо посетить тёмное, но такое прекрасное и загадочное прошлое! – огрызнулся Ленин, тоже пыхтя от усталости. – Ещё немного, батенька, … и мы на месте!

И вправду, через минуту они уткнулись в опять-таки круглый люк, в который упиралась винтовая лестница. Кирилл взглянул вниз и увидел там, где-то на глубине, маленькую, совсем крошечную полоску света. Он попытался представить, какая под ними высота.

Но тщетно.

– Этажей сорок, не меньше… – буркнул он себе под нос.

– Ну, слава Богу, добрались! – запыхавшись, простонал Ильич.

Он совсем тяжело дышал: шутка ли – восьмидесятилетний старик поднялся на средний небоскрёб без лифта. Это ещё тот рекорд.

– А Вы что, Бога благодарите, Вы же не верили в него?! И попов называли кровопийцами и бездельниками. Так ведь в Ваших трудах писалось! – съязвил Лучинский.

– Мало ли, что я там писал в гор-р-рячке! Молод был и глуп! – Ленин потянул за какой-то штырь.

Кирилл увидел, как люк растворился, и за ним вспыхнул совсем тусклый красный свет.

– Прошу, батенька, в мою собственную обитель!

– Так Вы, как Карлсон, на крыше живёте?

– Я… хм, я живу между землёй и подземельем! – огрызнулся Ильич.

Они по одному влезли в странное помещение. Это была меленькая комната. Стены отделаны чёрным мрамором до уровня человеческого пояса, а сверху – красным гранитом. Вверху горит тусклая лампа в красном плафоне.

– Пошлите, тут Вам будет интересно, – Ленин толкнул Кирилла вперёд.

Тот попытался сопротивляться, но всё-таки поддался старику. Они прошли пару шагов к двери, чёрной, металлической, с серпами и молотками, вместо ручек какие-то странные узоры, выдавленные на плоскости двери. Ещё мгновение – и дверь растворилась. И тут…

Кирилл чуть не обомлел!

Они находились в большом полутёмном зале с блестящим чёрным полом. Тёмно-красный гранит на стенах, желтовато-белый, тусклый свет из потаённых светильников, а посредине, ближе к стене, стоит он! Это аквариум, который расширяется вверх, словно фужер. А за стеклом… за стеклом – гроб!

Кирилл вздрогнул.

Он невольно сжался и затаил дыхание. Там в большом красивом гробу лежал он… Ленин.

– Вот, познакомьтесь, это тоже я! – буркнул довольный Ильич.

– Это, это ж что, мы в этом, это ж что ж… – поражённый Кирилл стоял недвижим.

Они находились в Мавзолее!

Самом известном Мавзолее мира! Мавзолее вождя мирового пролетариата – Владимира Ульянова-Ленина. И рядом с ним стоял живой Ильич, а там, метрах в пяти за стеклом, лежал его труп!

– Ну, что скажите, батенька?! А?! Не зря Вы пыхтели всю лестницу?!

Кирилл мгновенно протрезвел. Ему захотелось пить, но в руке был лишь противный тёплый ром.

И всё равно он сделал глоток и поморщился:

– Да, дела… нет, я точно в аду… Стою рядом с Лениным… у его гроба! Ма-а-ать тво-о-ою!

– Да-с… видела бы это Наденька. Хотя она видела. Но я не видел её реакции. Да-с… – вздохнул Владимир Ильич. – Как она, наверное, мучилась. Что думала, смотря на меня…

– Слушайте, Ильич? А каково это, ну вот так, видеть себя?! А?! Мёртвым?! А вот смотреть и знать, что это ты?! Это ж противно, наверное…

Ленин вздохнул. Он сделал несколько шагов к саркофагу. Потрогал холодное пуленепробиваемое стекло и, кивнув на труп, затем громко сказал так, что эхо разнеслось по мрачному подземелью:

– Противно не то, батенька, что ты видишь себя в гробу, а то, что ты сам себя положил в этот гроб! Вот так взял и положил!

– Постойте, но Вы ведь были против? Вы же были против Вашего бессмертия после смерти… ну не так выразился. В общем, вот, чтобы вас, вот так вот мариновали? Или я не прав?!

– Прав не прав. Не знаю… – Ленин стал совсем грустным. – А то, что я вот так сам себя уложил в этот красивый гроб – это реальность.

Повисла тишина, Кирилл слышал, как шевелятся губы Ленина. Он что-то совсем тихо бормотал себе под нос. Кирилл глотнул ром, вздохнув, спросил:

– Слушайте, Ленин, а на хрена Вы сюда меня привели? А?!

– Я привёл показать Вам, что будет и с Вами.

– Со мной?!!!

– Ну да!

– Стоп, стоп! Я не хотел, чтобы я был бессмертным, и не хотел, чтобы меня вот так мариновали в банку! Это Вы хотели? При чём тут я?!

Ленин повернулся, посмотрел на Кирилла. Тот не видел его глаз в полумраке, но почувствовал, что Ильич смотрит на него с вселенской печалью во взоре:

– Этого хотел я! А Вы будете лежать!

– Не понял?

– Что тут понимать? Ошибся я, а страдать будут ещё многие! Но чтобы была возможность хоть как-то это остановить, я и привёл Вас сюда на экскурсию…

Кирилл не понял глубокого намека в словах вождя и, вздохнув, подошёл поближе к стеклу, за которым лежал гроб. Он всматривался в лицо покойника, затем покосился на вождя:

– А кто это лежит-то вместо Вас? Какой ещё несчастный? Кого укокошили и засушили, чтобы он сыграл вашу страшную и печальную роль?!

Ленин тоже посмотрел на мертвеца в гробу и ответил:

– Это кукла. Обычная восковая кукла. Но, вы правы. При большевиках тут лежал настоящий человек. Они где-то нашли почти мою копию. Близнеца. Троцкий давал такую команду. И они нашли какого-то мужчину, дворянина, между прочим. Его в подвале Че-Ка обнаружили. Побрили, помыли, сфотографировали, обследовали, сравнили данные со мной и… усыпили.

– Как собаку?

– Может быть, я не знаю метода. Может, просто дали яд. Хотя вряд ли… потому как яд мог плохо подействовать на ткани, изменить цвет и прочее и испортить тело для бальзамирования. Так что наверняка у мужчины смерть была лёгкой.

Кирилл вновь посмотрел сначала на Ленина, потом на его двойника в гробу, глотнув ещё немного рома, хмыкнул:

– Хм, ну и куда делся этот мужик?

– Куда делся, куда делся… да сгнил! – дёрнулся Ильич.

– Как это… сгнил? Говорили же, что всё на века! Что, мол, уникально, тело сохранят!

– Да, так-то оно так. Всё бы, может, и было так. И тело было более-менее пригодно. И всё шло по плану. Гниения и разложения практически не было. Но началась война с Гитлером. А там эвакуация, которая стала смертельна для того трупа. Когда тело повезли в вагоне в Тюмень, то что-то там случилось в дороге, энергия отключилась, а резервного генератора у них не было, ну или что там было в качестве электропитания, я не знаю. Так вот, тело, как они сами говорили, простудили, то есть пустили в саркофаг со свежим воздухом бактерии и микробы. Ну и всё. Пр-р-роцесс пошёл, который остановить уже никто не мог.

Кирилл постучал ладошкой по толстому стеклу, словно проверяя его на прочность. Затем пнул тихонько носком туфли:

– Да, но расстреляли поди кого-то?! За такое вот надо ж! Вождь протух! Мать его! – Кирилл вновь глотнул ром и покосился на покойника в гробу.

Ленин стал совсем грустным, хмыкнув, продолжил:

– Нет, не р-р-расстреляли, просто никому ничего не сказали. Ни Сталин, ни Берия не знали. А так бы, конечно… Но врачи решили, что им хватит периода, пока те сами, ну Сталин с Берия, живы! И были пр-р-равы! Труп разлагался, конечно, но медленно. А там… пятьдесят третий, ну и Сталин, потом Берия… В общем, окончательно он сгнил в семидесятых.

Кирилл покосился на Ильича и увидел, что тот словно замер. В это мгновение его лицо напоминало лицо трупа в гробу. Правда, у трупа практически не было морщинок на лбу, эдакая фальшивая чистота, неестественная моложавость и свежесть смерти. Блестящие, почти отдающие румянцем, щеки. А тут, на этом живом, как говорил поэт, гениальном лбу целые Кордильеры морщин.

Кирилл ухмыльнулся:

– Прямо как история моей несчастной страны в двадцатом веке! Краткий курс Ка Пэ Эс Эс! Мать его! Коммунистический троянский конь, так сказать! Сначала бодренький трупик, симпатичный такой, материализованный вместо устаревшего Христа! Но потом? Потом инфекция… это вот период репрессий, коллективизаций и прочих сталинских фортелей, а потом ветер перемен, и всё такое, а кончилось застоем. Брежневским, так сказать. Труп-то сгнил! Бобик сдох! Символично! – Кирилл язвительно ухмыльнулся. Он вновь посмотрел на Ильича и понял, что сказал лишнее. – Ой, простите великодушно! Простите, если обидел. Но я не Вас имел в виду, а историю.

Ленин грустно улыбнулся и, вздохнув, ответил:

– Да ничего, так всё и есть. Вы будете смеяться, но всё так и было. Был один чудак при Цэ-Ка. Коммунисты же безбожники были, по крайней мере, моего периода. Долой стар-р-рое и прочее! Мы верили, что человек сам творит всё, что захочет! Вот! Ну, а человек совсем без веры тоже не может. А каждый человек, как вы знаете, в душе всё равно суеверный язычник. Они верили всяким вот предсказателям и прочим шарлатанам. Ну вот, один наговорил, мол, партия будет жить до тех пор, пока вот Ленин в гробу лежит под присмотром. Как, мол, сгниёт, всё, кирдык-с, так сказать. Вот и накар-р-ркал! Подлец!

– М-да, ну а потом-то, когда сгнил?

– Ну а потом, потом консилиум созвали, тут как раз меня полностью восстановили после сна. В разуме. Я нормально хоть говорить начал. Это был семьдесят пятый. Вот особое совещание. Секретное. Меня пригласили тоже. И что получилось. Врачи говорят, что, конечно, ещё на лет десять его восстановим. Но придётся подмолодить, дескать, труп. А иначе уж шибко страшный будет. Грим и прочее. Предупредили, все заметят, что Ленин-то молодеет. Бред! И тут слово мне дали, я попросил, чтобы того человека, хоть и мёртвого, больше не мучили за меня. И попросил, чтобы уж лучше пусть кукла, но на меня больше похожая. Ну, так и решили. Того бедолагу похоронили. Причём, как я понял, с почестями даже. Ну, не просто там в тряпку и в яму, или в печь. А на Новодевичьем! – Ильич как-то смешно, прямо по-агитплакатному, вытянул вперёд руку с указанной на гроб ладошкой. – Правда, тайно, ночью, но всё равно! Он ведь всё-таки Ленин, пусть и фальшивый. Нельзя же с ним, как с бродягой, в топку или на свалку истории, так сказать! Это же символично будет слишком! Члены Цэ-Ка заволновались!

– Стоп! А почему отказались от первоначального-то плана? Ну, что Троцкий придумал? С новой эрой, эпохой. Ну, новым летоисчислением?

– А-а-а, Вы об этом?! – Ленин опустил голову и задумался. – О воскрешении?! Ну да, это был план дерзкий и красивый. Лев Давыдович – молодец. Но это был план начала двадцатых годов до сороковых. Когда ещё, по мнению Троцкого, можно было поднять иностранный пролетариат на борьбу и совершить мировую революцию! А потом, потом актуальность плана просто таяла на глазах. Война, там ещё одна и прочие события. Потом оттепель, космос, прорыв человечества в знаниях. И главное, все стали всё прекрасно понимать, даже самые туполобые члены Цэ-Ка. И в семидесятых уже просто не было смысла такого исторического заявления. Во-первых, бур-р-ржуи бы потребовали тщательной экспертизы! Исследований. А кто ж её бы дал им пр-р-ровести? Доступ к телу и прочее. Об этом вообще не могло быть и речи. Во-вторых, те, для кого эта акция была предназначена – пр-р-ролетарии развитых стран, тоже бы, если поверили, не впечатлились. Ну оживили Ленина. Ну и что?! Это бы был сугубо медицинский, а не политический эксперимент. Вот и всё! Поэтому Брежнев и остальные члены политбюро отказались от затеи Троцкого. Был, конечно, один, кто всё время трындел, что надо воскрешать, это некий Суслов… так вот его никто не поддержал. И вот куклу сделали. Решили, что пусть уж восковая кукла будет. На неё, кстати, и денег меньше надо было тратить на содержание и обслуживание. Вот так.

Кирилл покосился на вождя, почесал пальцем в ухе и спросил:

– Слушай, Ильич, а это правда, что Мавзолей-то не сносят. Хотя давно надо. Ходят некие слухи… вернее ходили, ну в моё время, там, когда я жил. Что снесут Мавзолей – и вообще вся страна исчезнет. Ну, не будет ни Советского Союза, ни России. Ничего. Распадётся всё! Вот теперь я верю.

– Это ж страшно. Кирилл, страшно, когда из-за одного трупа и вот этой чёртовой пирамиды, как в мистическом романе, всё зависит! Это ж страшно…

Кирилл глотнул ром и протянул бутылку:

– Вот, выпей. Помяни его… вернее себя…

Ленин отказался, он замотал головой и отвернулся. Кириллу даже показалось, что Ильич заплакал. Лучинский захотел как-то подбодрить старика, но не знал как.

– Слушай, Ильич, а когда этот сдох, ну Сталин, он тут вот, с тобой лежал? То как, как его-то не захотели, ну там восстановить мозг.

– Я ж тебе говорил. Он не хотел сам! Верующим он был. Хоть и подлец, и мясник, но Бога боялся. Сильно! Он ведь в семинарии учился и кое-что понимал в вере. Он, кстати, из всей его своры, которая предала наши идеалы настоящих большевиков, самым умным был. Что-что, а ум аналитика у него действительно был. Вот, правда, образования не хватало. Но вот эту позицию он чутьём замещал. Да и не дал бы он себя вот так кромсать. Он же знал, как со мной поступили: сначала превратили в живой труп, потом начали под микроскопом рассматривать. Он брезгливый был. Не хотел, чтобы так его. А потом: кому это нужно было воскрешать его?! Они все хотели, чтоб он сдох побыстрее! Он всем надоел! Тридцать лет без передышки! Хоть кто решится отравить собаку…

– Его что ж, траванули?

– Ну, говорят. Хотя я же тогда спал. Не знаю. Да и те, кто участвовал в этом, уже сами мертвы. Да и какая разница. И ещё, ведь чтобы, как ты говоришь, восстановить мозг или оживить, нужно, если ты помнишь, выпить Интерим этот. У Сталина его не было! Я же говорил тебе. Все запасы изъял Троцкий, затем вывез с собой в иммиграцию, а Пак исчез. Вот. Кстати, почему Сталин так Троцкого искал даже за рубежом?! Он хотел найти этот Интерим! И искал!!! А Троцкий выпил тоже его! Взял и выпил Интерим, хотел, как я. Он тоже над собой просил врачей эксперимент поставить. Ну, чтобы усыпить его и оживить, когда Сталина не будет. Вот выпил. И его должны были усыпить. Там, в Мексике, в сороковом. Уже день операции был назначен. И всё такое. Но вот Сталин не дал. Он послал этого убийцу, и тот ледорубом его башку проломил. А почему?! Не проще было его просто, батенька, зарезать, застрелить?! Нет, видишь, нужно было уничтожить мозг! Сделать его полностью непригодным для восстановления! Этому агенту именно такую строгую инструкцию дали! Поэтому он его башку ледорубом-то и размозжил. И, как оказывается, размозжил хорошо. Леву восстановить или усыпить не смогли. Он просто умер и сгнил…

– Да… ну и дела. Вот знать бы всё это лет сто назад…

Ленин посмотрел на Кирилла и, повернувшись, направился к выходу. На ходу он бросил:

– А что бы изменилось?! Да ничего. Это я понял. Да и чтоб ты знал… я завидую Лёве… лучше бы мне ледорубом…

Его силуэт был едва различим в полумраке. Маленький тщедушный старичок. Сухой и несчастный. Он словно таял в этом мраке истории и всё же проступал вновь. Ни на земле, ни на небе или под землёй…

Так это показалось Кириллу.

– Кирилл, нам пора! На сегодня хватит. Нам ещё кое с кем нужно повстречаться.

Кирилл вздохнул и поплёлся за Лениным. Он шаркал по блестящему мраморному полу и временами оглядывался на саркофаг. Он вдруг почувствовал, что восковая кукла за стеклом смотрит на него. Ему стало жутко. Он подбежал к Ленину, стараясь не отстать от него.

Ильич потянул массивную дверь, и они вышли в небольшой, совсем тёмный коридор. Тут идти пришлось на ощупь.

– Осторожней! Ступени впереди… – шепнул Ильич.

Они спустились по небольшой лестнице и завернули направо. Шаги отдавались зловещим эхом. Потом ещё раз направо, и вновь небольшая лестница. Ленин шёл в темноте уверенно и на удивление бодро. Кирилл, положив руку на его плечо, шёл как слепой за поводырём.

– Ну вот, пришли… – выдохнул Ильич.

Кирилл замер. Он попытался хоть что-то рассмотреть, но не смог: темнота была хоть глаз коли.

Через секунду что-то щёлкнуло – и перед ними медленно растворилась небольшая, но толстая железная дверь. Они вошли внутрь. Это был узкий туннель с лестницей, ведущий вниз. Но лестница не была крутой, она опиралась в ещё одну дверь. По ступеням они опускались медленно, хотя тут темноту рассеивал тусклый фонарь где-то в углу.

И вот Ильич потянул за ручку. Но дверь не поддалась. Тогда Ленин три раза пнул в неё. Через несколько секунд щёлкнул засов, и дверь приоткрылась. Они вошли внутрь. Небольшое круглое помещение. Белые стены, тёмный пол и круглый стол посредине. За ним на стульях сидят люди. Кирилл попытался рассмотреть их.

– Здравствуйте, Свобода, Бог и Воля, – громко сказал какой-то мужчина и встал из-за стола.

Кириллу показалось, что он уже слышал этот голос, но глаза всё ещё привыкшие только к темноте, плохо позволяли рассмотреть присутствующих в этом помещении.

– Проходите, уважаемые! Мы вас ждём уже! – сказал тот же мужчина.

Кирилл неуверенно прошёл в центр. Ильич деловито сел на свободный стул. Кирилл опустился рядом на такой же. Лучинский обвёл взглядом тех, кто сидел за столом, и к удивлению понял, что рассмотреть их лица не представляется возможным. На всех были надеты блестящие белые пластмассовые маски с прорезями для глаз и рта. Они очень напоминали вратарские маски для хоккея, хотя в них было что-то от венецианских карнавальных.

– Приветствуем Вас, уважаемый посланник прошлого, – сказал тот же мужчина.

Его голос вновь показался знакомым Лучинскому.

– Мы решили пригласить Вас на наше заседание. Итак, Вы находитесь среди высшего совета членов народного движения «Нормальная жизнь»! Я председатель движения, но имя моё Вам знать нéзачем, как знать и другим членам этого уважаемого совета. Это сделано в рамках безопасности, поэтому на нас надеты маски и одинаковые плащи!

Кирилл вздохнул и небрежно выставил почти пустую бутылку с ромом прямо на стол. Он покосился на неё и, облизнувшись, сделал глоток.

За столом повисла тишина.

– Что-то я не понял, Ильич. Ты меня на прогулку позвал, а привёл, как я понял, к заговорщикам каким-то? К масонам вашим? Мать вашу! Этого ещё мне не хватало! Да теперь меня точно Верховный не только ссать в вазу заставит!

Ленин промолчал, он как-то подленько улыбнулся. Ильич постучал пальцами по столу и кивнул председательствующему.

Тот встал и сказал:

– Вот видите, и Вы уже боитесь Верховного! Не бойтесь! Вы под нашей защитой! За столом находятся высокопоставленные чиновники и военачальники, руководители различных подразделений, силовых ведомств! Они не позволят, чтобы с Вами что-то случилось.

– Хм, это им так кажется, а как опустимся в нашу гостиницу, там меня и возьмут… – буркнул Кирилл. – И вообще, зачем вы меня к себе пригласили? Я-то зачем вам нужен? Секрет вечной жизни? Так я его не знаю… – выдохнул Лучинский.

– Нет! Вы не правы! – сказал председатель, он всё ещё продолжал стоять, хотя все сидели. – Мы Вас позвали сюда объяснить, что этот секрет не должен попасть в руки нашего Верховного Правителя и его заместителей. Не должен ни под каким предлогом!

– Не понял? Вы что ж, не как те… ну все тут, не хотите вечно жить?! – удивился Кирилл.

За столом загудели. Звуки шли из-под масок, но казалось, что гудит где-то в углу рой диких пчёл. Кириллу на миг вдруг почудилось, что он находится на страшном карнавале, шабаше в аду. Каком-то ужасном мистическом концерте ангелов преисподней. Председатель поднял правую руку вверх – и всё стихло.

Он медленно сел и, помолчав, ответил:

– А Вы? Вы хотите вечно жить?

– Я?!!!

– Да, Вы! – настаивал председатель.

– Я?!!! Хм, но я и так живу… как они говорят, вечно…

– И что, хорошо Вам?! Ну, сейчас вот, хорошо Вам?! – ухмыльнулся председатель.

Кирилл облизнул обсохшие губы и пожал плечами:

– Честно говоря, хреново. Хреновато тут у вас, как говорил один из киногероев моего времени, когда попал в логово к Гитлеру.

– Ну вот, поэтому и мы не хотим. Более того, мы как здравомыслящие люди понимаем, что продление человеческой жизни до нереальных сроков, а то и до бесконечности, может привести вообще к катастрофе человечества! И это, к сожалению, на маленькой модели и примере для всего мира происходит с нашей многострадальной страной! Человек не может жить вечно! Это противоестественно Вселенной! Поэтому мы и создали наше движение «Нормальная жизнь»! В этом названии сочетается как естественная продолжительность человеческой жизни, так и понятие нормальной жизни относительно человеческих свобод, возможностей и прав! Все очень просто!

– Мать твою! Ещё декабристов-футуристов мне не хватало! – причмокнул зло Кирилл.

Он зло покосился на Ленина, который сидел почти без эмоций. Он методично поглаживал свою рыженькую бородёнку.

Лучинский окончательно разозлился:

– Ну, а ты, Ильич? Ты что, не наигрался, мать его! В революции, заговоры и прочую дрянь?!!! Тебе что, мало, что они с тобой сделали?! В банку, как скорпиона, засушили! Опять за старое?! Может, ты им вновь тезисы свои писать начнёшь в соответствии с современным текущим моментом?

Ленин вздохнул и тихо ответил:

– Вот именно! Что я наигрался! И не хочу более! Мне всё это надоело! Вот поэтому я здесь!

– Значит, контрреволюция?! – хохотнул Кирилл и хлопнул что есть силы ладошкой по столу. – Ты теперь, Ильич, контра?! Да?! А не боишься, что тебя к стенке поставят?! А?! Как ты буржуев в своё время?!

– Мечтаю! Мечтаю, Кир-р-рюша! Я об этом и мечтаю! Хоть умереть как человек!

Кирилл обомлел, он смотрел на Ленина и не мог понять его слов. Смысл никак не мог проникнуть в черепную коробку.

– Ты пойми, Кирилл, тут собрались действительно здравые люди, которые хотят блага не только своим детям, но и всему народу! Да! Всему миру! Понимаешь?! Мы же не хотим каких-то несбыточных проектов типа коммунизма во всем мире! А, напротив, мы хотим, чтобы всё стало, как было, развивалось, как это задумала природа! Бог!

Кирилл покачал головой и хмыкнул:

– Очень странно, товарищ Ленин! – язвительно заметил он. – Слышать это от тебя?! Прямо я не знаю…

Он понял, что они незаметно, не сговариваясь, перешли на «ты». И разговаривали, словно старые друзья. Словно люди, которые знали друг друга. Словно существа, которые стали близкими и изучили повадки друг друга.

«Я его знаю одни сутки! Почему одни?! Я вру себе… Нет, я его знаю всю жизнь! Сколько себя помню! Мне же в детстве твердили: „Дедушка Ленин!“ Потом выросли, талдычили: „Товарищ Ленин – самый человечный человек!“ Я же, помнится, думал, что он срать не ходит! Потому как Боги не срут! Что он святой! С бабой не спит! Вот поэтому, может, я отношусь к нему как к старому знакомому, как к части своей прошедшей жизни? И сейчас пытаюсь его обидеть и поддеть, потому что он разочаровал меня как личность в прошлой жизни! Но тут… тут другая жизнь, и этот старик – совсем другой человек! Не тот вымышленный, а настоящий человек! Стоп! Ну, а он, он почему так ко мне? Он почему так со мной?»

– А что тут странного! Ты же видишь мою жизнь? Если её можно так назвать… а смерть, ты же даже мою смерть видел и видишь?! И что? Зачем это? Зачем?! – у Ленина на глазах вдруг выступили слёзы.

Они блестели в полумраке, как драгоценные камни. Слёзы почему-то светились немного красным оттенком. Ужас! Словно капельки крови!

Кирилл поморщился:

– А тебе-то что от того, что они сделают? Ты что получишь от их затеи? – Кирилл кивнул на сидящих людях в масках.

Но ему ответил председатель:

– Он получит почётное и достойное захоронение. А главное, нормальную правду о нём и его жизни! И это для него очень важно, и это мы ему обещаем! Ведь человек живёт, живёт, хочет чего-то достичь, хочет стать великим, а когда приходит пора умирать, то он понимает, что всё, что он делал за свою жизнь, какая-то ерунда! И главное, оказывается, чтобы после его смерти, к нему относились просто нормально! Чтобы знали правду о его жизни! Чтобы помнили его как нормального человека! Вот что нужно человеку в принципе! На этой земле! Просто вот так – знать, что о нём после смерти будут говорить правду! А нормальная достойная смерть… и никакая не мученическая, а обычная, человеческая! От инфаркта если хотите, от ещё чего-то там, просто ещё… вот в постели, от старости. Это и есть счастье в конце нашей жизни! В конце нашей иногда никчёмной и такой бесполезной жизни! Вот что мы можем ему обещать!

– Вы обещаете человеку смерть?!!! Во дела! Да не вы обещаете, а Бог! Он, только он, на всё может дать санкцию! А вы…

– Вот поэтому мы и позвали Вас сюда. А иначе может действительно произойти ещё много неприятностей. Вы уже знакомы с планом Верховного?!

– Ну, допустим…

– И представляете, во что окончательно он хочет превратить наш народ?

– Ну, примерно…

Председатель вёл себя немного агрессивно. Остальные молчаливые члены этой странной и почти мистической встречи были похожи на заседателей инквизиции.

– А это справедливо?!!! – вопросил председатель, его вопрос разнёсся эхом.

Кирилл задумался, он вновь покосился по очереди на всех членов этого заговорческого комитета.

Тёмные дырки масок!

Глаза не видны. Но, как показалось Кириллу, на него смотрели с надеждой и трепетом. Это ему чувствовалось.

– Вы поймите, Кирилл? Вы же не знаете, во что превратил Верховный нашу страну? – вдруг подал голос ещё один человек в маске.

Он сидел по левую руку от Лучинского. Его голос был низким и хрипловатым, прокуренным. Связки у человека были не то обожжены, не то деформированы.

– Он у власти больше восьмидесяти лет! Такого вообще никогда в истории не было, даже во времена самой мрачной монархии или диктатуры! И всё это было время сплошных экспериментов. Он совершенно лишился чувства реальности происходящего! Он думает, что он всё может решить сам! Если не сам, то узкий круг его помощников! Всё контролирует, выстроил свою систему связи по своей схеме. И думает, что она безупречна! Они думают, что руководят народом, страной! Кругом лесть и враньё! Они кривляются перед народом, а народ кривляется ему в ответ! И всё бы ничего, но ведь он и они катят нашу страну в пропасть! Например, в последнее двадцать лет у нас всё больше ощущаются проблемы с энергетическими ресурсами. Мы вынуждены закупать энергию за рубежом!

– За рубежом?! Ну, не смешите бабушку! – не поверил Кирилл. – В России кончились нефть и газ?!!!

– Да, представьте себе. Если не сказать кончилась, то резервы её на исходе. Мы бурно продавали нефть и газ всему миру! Мы стали супер сырьевой державой! Мы качали её на протяжении пятидесяти лет рекордным, просто гигантским количеством! И что?! А то, что мы не рассчитали запасов, думали, хватит ещё на тысячи лет… И природа, земля нам отомстила.

– А ведь человечество уже давно двинулось вперёд! И ему всё меньше и меньше нужны именно нефть и газ. Энергию теперь вырабатывают из солёной воды и солнца! Американцы изобрели уникальную ловушку для солнечного ветра. Теперь они, да и Европа, получают от солнца энергии в два раза больше на космической орбите и отправляют её по специальным лучам – проводам на землю. И никаких буровых! – подал голос, ещё один из членов тайного движения.

Ему вторила женщина. Да, именно красивый женский голос неожиданно раздался из-под соседней маски:

– И не надо бурить, никаких скважин тянуть, нефтепроводы, и главное, не надо портить землю, где мы живём! А мы, что мы? Спросите, почему мы? Да, мы всё профукали на какие-то утопические нелепые проекты! Мы потратили гигантские деньги на всякую ерунду! А до сих пор дорог нормальных не построили! А во всём мире поезда уже летают на подушке почти тысячу километров в час. А мы до сих пор, простите, на рельсы какаем через дырку в туалете! Вот!

И вновь председатель подхватывает эту волну убедительных речей:

– А сейчас, поняв, что его планы – это утопия и дурость, он планирует и народ посадить на иглу нахлебничества и дурацких понятиях, что весь мир нам будет чего-то должен! Да не должен нам никто! И ничего! И мы никому ничего не должны! Но самое странное, что он собирается сделать бессмертной свою элиту! Понимаете, ему, в общем-то, плевать на народ, а вот элиту он хочет сделать бессмертной!

Кирилл зажал уши и замотал головой:

– Остановитесь! Не надо на меня давить! Я и так всё понимаю! Я всё понимаю!

Повисла тишина.

Кирилл зажмурился и ждал. Он ждал, но чего и сам не знал. Ему вдруг так захотелось просто отключиться в эту секунду, просто рухнуть бесчувственным на пол. И всё!

И чтобы навсегда!

Навеки!

Ничего не знать, и не видеть, и не слышать!

Вообще… чтобы была только тишина и темнота!

«Это смерть. Ведь это называется смерть! Хм, вот как, оказывается, человек просит или хочет смерти?! Просто просить её! Ещё немного – и я буду мечтать о смерти!» – хмельные мысли были дерзкими и какими-то обречёнными.

– Что вы хотите от меня?! Скажите прямо! Мне не надо знать, что вы тут, в будущем, натворили сами с собой! Я не хочу это знать! По всем законам жизни я двадцать лет как должен был уже сгнить в земле! Меня нет! Меня уже давно должны были сожрать черви! А червей – птицы, а птиц – вновь черви! И так далее! Бесконечная пищевая цепочка! Но!!! Скажите мне, что вы сейчас хотите от меня? – заорал он что есть силы. – Что вы хо-ти-те?!!!

Ему никто не ответил.

Он услышал, как где-то там, в проводке, жужжит электроэнергия. Она бежит по проводам и толкает, толкает электроны, заставляя их светиться в лампах…

– Всё же так просто! – Кирилл сказал это более тихо, но всё равно надрывно. – Возьмите прямо сейчас и убейте меня! И всё! Вопрос будет решён! А если ещё вот этот… – Кирилл кивнул на Ильича, – призрак коммунизма хочет подохнуть, так придушите и его! Поставьте вы точку! Историческую точку – и всё!

Вновь на какое-то мгновение повисла тишина, которую нарушил Ленин:

– Они не могут это сделать. Слишком уж простое решение, которое не даст нужного результата.

– Почему?!!! – воскликнул Кирилл.

– Да потому, что вместо тебя найдется всё равно ещё кто-нибудь другой. Мы же не знаем, сколько будет ещё ноль девяносто восьмых, девятых и сотых. Да, я, моя смерть не решит проблему, – констатировал Ленин.

– А что тогда решит?! – подозрительно спросил Кирилл.

Ленин встал, обвёл всех присутствующих взглядом и, выкинув руку вперёд, вновь как-то по-агитплакатному заговорил скороговоркой с еврейским прононсом:

– А р-р-решит логическое завер-р-ршение этого абсурдного эксперимента! Все должны умер-р-реть естественным путём! Но для этого нужно дать возможность всё это сделать. Пр-р-ричём все, кто остаётся, должны в этом убедиться и больше никогда не пр-р-робовать экспер-р-риментировать с бессмер-р-ртной жизнью! Никогда!

– Хм, не понимаю… – буркнул Кирилл.

Слово снова взял председатель:

– Кирилл, Вы должны нам подыграть. И более того! Помочь обследовать Вас и дать нашим врачам восстановить ваш организм так, чтобы Вы нормально продолжали жить и закончили эту жизнь…

Ему опять вторила женщина в маске:

– То есть вы начали стареть… просто состарились – вот и всё!!!

– А Правитель?! Он как?! Он ведь не дурак! Он ведь уже в четыре раза больше нормального живёт? И его холуи?! А вся его элита, которая примет это лекарство?

Председатель завершил этот экскурс в ближайшие планы их тайной организации:

– В том-то и хитрость: они должны принять именно вакцину старения! Обычного старения! И всё! Но думать они должны, что приняли вакцину бессмертия! Но потом ужасно разочароваться в том, что они видят, что происходят с ними на самом деле. Их чудовищный эксперимент и нужно закончить так же чудовищно, чтобы больше никому на земле и в голову не пришло пытаться обмануть Бога и стать бессмертным! Никому!

Вновь повисла тишина. Кирилл, склонив голову, сидел и думал. Его никто не тревожил, но все взгляды этих чёрных дыр белых масок были обращены к нему. Через некоторое время все члены тайно собрания встали. Председатель вытянул вперёд правую руку и крикнул:

– Свобода, Бог и Воля!

– Нормальная жизнь! – ответили ему хором остальные члены тайного общества, тоже по команде вытянув правую руку вперёд.

Кирилл понял, что заседание окончено. Люди в плащах и масках по одному вышли из помещения.

Лучинскому вдруг стало как-то нелепо смешно, они подумал:

«Вот так решается история, решаются судьбы: монархов, народов и даже мира. Просто кучка самонадеянных людей собирается и решает, что всё нужно сделать именно так. Господи, какое человечество беззащитное! Если его может разрушить кучка людишек. Никакая обезьянья стая, ни бизонье стадо ничего подобного совершить с фауной мира не может! Вот поэтому человек так всемогущ, и так низок, и слаб?! Он всё время просит помощи у Бога! Но стоит ли ему помогать, если он сам себя ненавидит?»

В комнате, кроме Ленина, который сидел и смотрел себе на ботинки, остался лишь один председатель.

Прежде чем покинуть комнату, он повернулся и тихо сказал Кириллу:

– Вы можете всё решить сами! Как только Вы решите, к Вам подойдёт человек со знаком на руке. Ему вы должны довериться. Он поможет.

Председатель исчез, и стало совсем тихо.

Кирилл посмотрел на Ильича:

– Слушай, Ильич? А ты вообще… Ленин ли? Может ты… тоже. Ну, как это, просто персонаж такой… театральный! Чтобы меня тут… разыграть?!

Ленин ухмыльнулся:

– Ты можешь считать, как хочешь. Верить или нет. Я тебе всё равно не докажу. Но то, что тебе говорили эти люди, правда.

Лучинский вздохнул. Он покосился на пустую бутылку из-под рома:

– Я хочу спать и выпить перед сном. Отведи меня назад… – сказал он устало.

– Пошли… – Ленин проскрипел стулом, когда вставал из-за стола.

Лучинский тоже встал и лениво поплёлся за Ильичём.

На ходу он тихо бросил:

– А что за знак? А? Ну это, председатель мне про какой-то знак сказал…

Ленин остановился и закатал рукав на левой руке до локтя, протянул её под нос Кириллу:

– Вот, смотри! Если у человека будет три таких рыжих точки на сгибе, тогда ты можешь на него положиться.

Лучинский попытался рассмотреть кожу на старческой руке, но ничего не заметил в полумраке. Но он сделал вид, что узрел эти самые магические три точки.

Кирилл устало кивнул головой и буркнул:

– Ладно, хочу в камеру… или как там, в номер, – и он тихонько запел пьяным голосом. – А за окном… алели снегири! И на решётках иней серебрился! Но а сегодня не увидеть мне зари… сегодня я последний раз побрился…

Назад они возвращались не старым вертикальным тоннелем, а на лифте. Ленин провёл его совсем другим путём, и через пять минут они вышли, как показалось Кириллу, в знакомый ему коридор с красными ковровыми дорожками. Тут неожиданно их встретила охрана. Два конвоира присоединились к ним как-то тихо и незаметно. Кирилл рассматривал их лица, когда они спускались в кабине лифта. Он, как-то забавно прищурив один глаз, пытался рассмотреть черты лица то одного, то второго охранника. Когда же он открывал второй глаз, то у него двоились все очертания. Лучинский грустно хмыкал и тяжело вздыхал. Приехали они через минут пять. Его ответил в его шикарный випномер, где возле двери он должен был расстаться с Ильичём.

Но Кирилл вдруг заупрямился:

– Это! Ленин! Давай, зайди… мы с тобой немного выпьем, так сказать, за победу мировой революции!

Но Ильич махнул рукой и грубо, как-то зло бросил:

– Вы пьяны, сударь, Вы пьяны и должны быть изолированы минимум часов на пять, шесть… а потом освежающий душ и никакого похмелья! Вы, судар-р-рь, должны выспаться!

– Ильич! Мать твою! Ты что такое тут говоришь?! Ты не на броневике на Финляндском… и я не питерский рабочий! Хорош мне тут свою большевицкую пропаганду впаривать! Пьян?! Да, я сегодня пьян! Мать твою! Мало кто вот так сразу… видит двух Лениных! Одного в гробу! Второго живого! И когда я говорю тебе – в гробу я тебя видел! – это, Ильич, вовсе не оскорбление! Ха! Ха! – и Лучинский дико заржал, схватившись за живот, согнувшись почти пополам.

Ленин покосился на него сверху вниз и брезгливо сказал:

– Вот почему так?! Хотел блага всему человечеству, хотел новое общество, а вот что получилось? – Ленин кивнул на пьяного Кирилла.

Тот продолжал как-то истерично смеяться. Он совсем захмелел, и когда один из охранников его вежливо, но в тоже время настойчиво и решительно затолкнул в номер, Кирилл даже и не думал сопротивляться. Он с трудом доплёлся до кровати и рухнул на неё, повалившись на спину и широко раскинув руки. Он уснул уже через пару секунд.

 

XXVII

ОН проснулся от дикой жажды. Голова не болела с похмелья, но во рту, да и внутри пылал костёр, это был жар организма. Кирилл захотел пить и понял, что вот-вот потеряет сознание, если не глотнёт холодной воды. Он к своему удивлению обнаружил, что спит раздетым, и кто-то его аккуратно укрыл свежей и приятно пахнувшей простынёю. Одежда аккуратно сложена на стуле, а рядом с кроватью на тумбочке стоит открытая бутылка с минеральной водой. Лучинский потянулся за посудиной и ненароком уронил стакан, что стоял рядом и который он не заметил.

– Мать твою! Ой, горит душа! – пробурчал он и принялся жадно глотать воду.

Через несколько секунд он насытился и, задержав дыхание, с наслаждением выдохнул на полную силу лёгких. Затем втянул воздух и вновь тяжело вздохнул:

– Фу! Какое спасение! – он вдруг понял, что разговаривает сам с собой.

Кирилл вдруг так захотел подбежать к окну и, растворив его, втянуть ноздрями свежий и холодный чистый воздух улицы. Но тут же он вспомнил, что номер находится глубоко под землёй.

Кирилл зажмурился и застонал:

– Ум… замуровали, демоны…

– А Вы любитель киноцитат! – раздался знакомый голос и затем какие-то жидкие аплодисменты.

Лучинский вздрогнул. Он непроизвольно натянул простыню до подбородка и поискал глазами то место, где скрывался невидимый человек. В углу он рассмотрел мужскую фигуру. Это был Хрущёв. Начальник гостиницы стоял, сложив руки на груди.

– Этот Вы? Вы, что… тут, подсматриваете за мной? – возмутился Лучинский, правда, получилось у него это не убедительно, а как-то трусливо.

– Подсматриваю не я, а мои операторы… – вновь голос звучит как-то тревожно и очень знакомо…

Кирилл вдруг напряг мозг. Ему показалось, что он уже слышал этот голос в прошлой жизни.

«Стоп? Стоп? Ко мне приходит память прошлого? Но откуда я мог слышать этот голос в прошлом? Он что, со мной работал в газете? Может… Нет, не может быть!»

– Сейчас вы придёте в себя, пойдёте в бассейн и примете душ, а потом… потом завтрак и три дня строгой диеты. А потом процедуры, и Вы приступаете к обследованию То есть к своей основной работе. Вас уже ждут врачи в спеццентре при главной кремлёвской больнице.

– Что?! – Кирилл, вздрогнул. – Какое исследование?!

– Как какое? А Вы что думаете, зачем Вас сюда привезли? Верховный Правитель ждёт результатов! И Вы должны оправдать его доверие! – насмешливо сказал Хрущёв.

«Стоп! Нет, я определённо слышал этот голос! Он мне знаком! Он… он, что тоже из прошлого?»

Кирилл зажмурился и застонал.

Он вдруг с трудом вспомнил полубредовое посещение Мавзолея. Он никак не мог понять, что это было: сон или явь?!

А может, это просто галлюцинации?!

А может, не было никакого Мавзолея и каких-то там этих… заговорщиков?!

Их не было?!

– Вы пытаетесь зарыться в свои мысли? Вставайте, товарищ Кирилл!

И опять это знакомый голос… он вновь мучает барабанные перепонки своей загадкой и воспоминанием.

– А где… Ленин?

– Владимир Ильич себя плохо чувствует… и вообще, пока Вам не нужно видеться. Возраст у старика как-никак!

Кирилл кивнул головой и обречённо поддакнул:

– Да, да, конечно… и всё-таки… он…

Хрущёв груб и категоричен:

– Он будет в норме… позже…

Опять этот голос!

Стоп!

Он слышал его в Мавзолее! Да! Это был он! Это человек в маске, это председатель заговорщиков! Этот определённо он!

Кирилл в ужасе посмотрел на Хрущёва и открыл рот от удивления и смятения, чтобы спросить, но не успел. Хрущёв, прижав палец к губам, покосился на потолок, потом громко, словно для кого-то сказал:

– У Вас был очень нервный и очень странный сон?! Вы несколько раз просыпались в бреду! Вам что-то приснилось страшное?! Да?! Товарищ Кирилл?

Кирилл беспомощно замотал головой, понимая, что он должен сейчас просто либо молчать, либо подыграть этому… Хрущёву или председателю заговорщиков.

– Да… уж, вот, не могу отойти… а мне можно виски? Или пива? – растерянно пробормотал он.

– Нет! – обрезал Хрущёв. – В ближайшее время никакого спиртного! Вы должны попасть к врачам в нормальной форме стерильного пациента. Так что принимайтесь приводить в порядок своё тело! – почти скомандовал Хрущёв.

– Когда надо будет, я Вас найду! – сказал он, то ли дав понять, что Кириллу надо ждать новой встречи с заговорщиками, то ли просто то, что Хрущёв подаст ему определённый знак.

Кирилл остался один.

Он некоторое время лежал недвижим, вслушиваясь в тишину. Потом, убедившись, что в номере никого больше нет, скоро и ловко вылез из-под простыни и поплёлся в бассейн. Там он осторожно спустился в воду и несколько минут плавал в ней, как осенний лист, безвольно и обречённо бесцельно. Затем он нырнул – и к нему вернулась как-то скромненькая бодрость. Затем он нырнул ещё и ещё… потом начал плескаться, как морж, фыркая и резвясь. Устав от своего развлечения, он, тяжело дыша, выполз на мраморную ступеньку и некоторое время сидел и ждал, пока вода окончательно стечёт с его тела. Потом он поплёлся в большую комнату, гостиную, и увидел, что бар, в котором стоят бутылки, закрыт толстой стеклянной перегородкой. Кирилл потрогал её и, поняв, что остался без выпивки, обречённо плюхнулся в мокрых плавках на роскошный диван.

Затем ему принесли завтрак, затем он обнаружил, что у него есть возможность посмотреть кино по плоскому и странному большому телевизору, а затем он просто стал валяться на диване от безделья, распевая какие-то блатные матершинные песенки. Потом был ужин и опять просмотр фильма со скуки. Кирилл понял, что местные телепрограммы ему смотреть запрещено, поэтому он вынужден был, пользуясь электронной картотекой, которая находилась в пульте от телевизора, часами смотреть старые советские фильмы. Благо фильмотека этой элитной спецгостиницы была огромная.

Всё это время он понимал, что чего-то ждёт. Или кого-то…

Но ничего не происходило.

Он превратился в обыкновенного узника тюрьма, только вот в отличие от того же Дантеса – будущего графа Монте-Кристо – его камера была очень и очень комфортабельной.

Он уснул на диване.

И на следующий день всё повторилось вновь.

Потом опять.

Сколько прошло вообще таких вот безликих и длинных и нудно противных дней, он не знал…

Очнувшись оттого, что ему нужно вести самому какой-то отсчёт на пятый… или, может быть, седьмой день, он хотел было завести себе какой-то маленький календарь заточения, но не придумал где и чем делать эти самые зарубки.

И ещё три дня прошли в тоске и ожидании.

Безвременье. Вот что значить безвременье.

Он попал в ситуацию безвременья!

Время ему, оказывается, и не нужно, оно материально, но оно обесценилось! Оно не нужно его телу, его организму, его жизни. Оно лишнее теперь для него и не имеет никакого значения! Вот так жить без времени!

А это, оказывается, страшно: взять и оказаться без времени! Хоть один человек мог бы себе представить, что время ему не нужно?!!!

Оно просто не нужно!

Кирилл то ходил по номеру, то лежал в кровати, то на диване и всё время думал, думал, думал. И мысли всё больше и больше пугали его! Они пугали его именно безвременьем!

«Мы всё время… Господи, я даже в мыслях обращаюсь ко времени! Вот опять… мы во время!!! В нормальной жизни только и думаем, что про… время! Оно для нас… то медленно тянется, то слишком быстро бежит! Мы всё время… Господи, опять время… Мы всё время сравниваем что-то со временем! Опять со временем! „Со временем подрастёшь“, – говорит мать! „Ты временный человек на этой земле“, – говорит поп! „Время – деньги“, – говорит бизнесмен! И все они правы! Но могли бы они представить, что вот так, однажды, человек возьмёт и обесценит время! Просто уберёт его как понятие, как физическую структуру! А вообще время может быть именно физической структурой, если твоё тело не стареет?! Как оно может стареть, если нет времени?! А может, это и есть самое страшное наказание – мне… да и другим вот так, ощутить, что времени больше нет! Господи, нет времени! У меня сейчас лопнет от дум таких голова! Сойду с ума?! И в самом деле, а могу ли я сойти с ума от того, что вот так рассуждаю? Интересно, когда я думаю, время вообще идёт?! Оно остановилось или нет? Нет, оно не может остановиться, ведь… оно тоже вечно! А что если я и есть время?!!! Что если я… просто вот так – превратился во время?!!! А?! Господи, как страшно!!!»

Он уснул. Сон был тревожным, и вообще, был ли это сон или так, полудрёма.

Но очнулся он от какого-то звука. Кирилл вздрогнул и увидел, что на пороге стоят охранники. А это значит – наконец-то за ним пришли!

Он был счастлив, что его вообще вспомнили и пришли!

– Как долго вас носило! – мрачно пошутил он и засуетился.

Он оделся быстро, но как-то нервно и дёргано. Он волновался. Он понимал, что его куда-то поведут, но куда?

К кому?

У охранников спрашивать бесполезно, хотя…

– А куда мы идём?

Молчание…

Молчание – лучшая защита…

Его вели по коридору. Он чувствовал, что раздуется хоть такой, под конвоем, но прогулке. Он радуется просто движению, стремлению к чему-то! Даже к неведомому!

Они поднимались на лифте, потом шли, шли. Раза три его передавали «из рук в руки». Конвоиры менялись, коридоры мелькали.

И вот, наконец, последняя, как он понял, остановка. Это было явно медицинское учреждение. Сотрудники и сотрудницы строго в белых и бледно-синих одеждах. На лицах марлевые повязки. Так что черты человека рассмотреть нельзя. Его завели в большой кабинет. Он напичкан какой-то аппаратурой. Мониторы, шкафы с лампочками и датчиками, лампы причудливой формы с ядовито-синим свечением. Какие-то приборы со шлангами и насосами и куча различных странных сосудов с жидкостями.

И ещё много всего.

Тут человек невольно теряется…

Слабый характерный писк и мигание лампочек.

Кирилл окинул помещение пристальным взглядом, он понял, что эксперименты ставить над ним будут именно здесь. Лучинский потрогал один из приборов и тяжело вздохнул, в этот момент его сзади окликнули:

– Да, товарищ Кирилл! Смелее!

Лучинский обернулся. Перед ним стоял секретарь правительства Бродский. Белая рубашка, но вместо тёмно-синего на этот раз ярко-оранжевый галстук. В нём Бродский уже не так похож на представителя похоронного бюро, как в их первую встречу. Но смазливая рожа и зализанные бриолином волосы остались. Глаза внимательно всматриваются в гостя, в них нездоровый охотничий блеск. Кирилл невольно улыбнулся.

Бродский сделал шаг вперёд и приобнял Кирилла за плечи:

– Вы, товарищ Кирилл, Вы настоящая историческая личность, и вы будете творить мировую историю!

– Да уж, сказал лаборант подопытной мыши… – буркнул Лучинский.

– Ну-ну, зачем такое упадническое настроение?! А?! Никто Вас тут на органы не пустит! Печень не вырежет, а почки не отрежет! Всё будет хорошо, просто тщательное и доскональное обследование пройдёте – и всё! – подбодрил его Бродский, он отстранился от Кирилла и, прихлопнув его по плечу, добавил. – Кстати, обследование увести будет ваш старый знакомый! Это доктор, уважаемый в нашей народной республике! Михаил Альфредович Щупп, профессор, недавно получил государственное звание – народный лекарь! А это особые привилегии и полномочия! Он и займётся вашим обследованием! – Бродский кивнул в бок.

Из-за приборов вышли Щупп и ещё два человека в белых халатах. Щупп грустно улыбнулся Лучинскому.

– А это его помощники! Это товарищи Лысенко и Вавилов! – Бродский указал на двух незнакомцев в халатах. – Они помогут во всём товарищу Щуппу! И более того, у них есть тоже кое-какие идеи относительно нашего проекта!

– Лысенко… Вавилов… опять ваша фантасмагория! – хмыкнул Кирилл. – Надеюсь, тот, что Лысенко, не будет заставлять выдёргивать пинцетом у меня волосы из носа?! А то его, как это… прототип в двадцатом веке заставлял полстраны с пинцетами раком по полям ходить, – съязвил Кирилл. – Выдёргивать волоски у колосков! Ещё тот был мудак!

Бродский рассмеялся, Лысенко стоял как оплёванный и не знал, как реагировать на слова Лучинского.

А Бродский весело ответил за него:

– Ну, наш товарищ Лысенко не такой, как Вы выразились, мудак! Он тоже профессор и заслуженный учёный. А товарищ Вавилов у него старший! Вот так и примирили мы их! – издевательским тоном пояснил Бродский. – И ещё, мы Вам, товарищ Кирилл, сделали приятное! Сделали, так и быть! – Бродский как-то издевательски погрозил Кириллу пальцем. – Вот человек, которого Вам наверняка будет приятно увидеть!

Из-за шкафа с аппаратурой вышла она!

Он даже вздрогнул от неожиданности!

Её голубые глаза излучали теплоту. Роскошные светлые волосы аккуратно собраны под белой шапочкой. Даже в бесформенном халате она выглядит очень сексуально: большие груди и стройная фигура. Девушка виновато смотрела на Кирилла и молчала. Она потупила взгляд и, достав из кармана халатика носовой платок, вытерла им кончики пальцев.

Лиза! Лиза!

Как он мог забыть о ней?!!!

Нет, он не забыл, он помнил, просто… просто не было времени вспоминать…

Нет, Лиза!

Действительно, ему очень приятно её видеть. Бродский словно играл на его чувствах. Сердце ёкает в груди, как будто он увидел близкого и совершенно родного человека.

– Ну, Елизавета! Что же Вы, не стесняйтесь, подойдите ближе! Смелее! – Бродский явно скомандовал, девушка неуверенно двинулась вперёд.

Секретарь правительства взял её за руку:

– Вот, товарищ Кирилл. Это Лиза Палкина. Подающая надежды, молодой ученый. И она включена нами в список Вашей бригады исследований! Вы что ж… не рады?!!! – Бродский пристально посмотрел в глаза Кириллу.

– Нет, почему, я… просто… как-то…

– А что тут такого? Палкина Вас обследовала на протяжении последних четырёх лет! И она, именно она, как никто другой знает особенности Вашего организма… да и Вам будет приятно работать с такой красавицей…

– Да… конечно… – окончательно смутился Кирилл.

– Ну, что ж Вы не поздороваетесь? А? – давил секретарь правительства.

– Здравствуйте… – выдавил из себя Кирилл.

Он покраснел, он сейчас был похож на влюблённого восьмиклассника. Опустил взгляд, горят от напряжения кончики ушей. Во рту пересохло.

Лиза… милая Лиза, она из всего, что его окружает, как светлое пятно! Почему, почему он забыл о ней?! Он забыл о ней?!!! А может, она, только она может его спасти?!

«Спасти?! От чего?! От бессмертия?! От безвременья?! От чего меня спасать?! Странно! Как всё странно! Спасать нужно человека, который ни в чём в принципе не нуждается!» – подумал Кирилл.

– Здравствуйте, товарищ Кирилл, – Лиза смущённо улыбнулась и тут же разрядила обстановку.

Она вязала Кирилла за руку и потрогала запястье, прощупав пульс. Несколько секунд висело молчание, и вот девушка радостно сказала:

– Всё хорошо, пульс слегка учащённый, но всё в норме. Человек готов к работе! – она посмотрела на Бродского.

Вавилов и Лысенко одобренно причмокнули, Щупп тоже кивнул головой и, радостно вздохнув, заявил:

– Ну вот, товарищ секретарь, всё будет хорошо! Всё хорошо!

Бродский вдруг нахмурился, он обвёл взглядом всех присутствующих и ледяным тоном сказал:

– А я и не сомневался в этом! Другого быть просто не может! Что ж, я рад, что всё идёт, как я и рассчитывал. Итак, я оставляю вас в надежде, что следующий раз, когда я приду, вы сможете порадовать меня уже первыми надежными и оптимистичными результатами! Всего доброго! – он сказал это, как будто бы угрожал.

Всем!

Почему «как будто»? Он и угрожал.

Кирилл понял его именно так.

Лысенко и Вавилов засуетились и скрылись где-то среди приборов. Щупп взял под локоть Бродского и повёл к выходу, что-то бормоча ему негромко на ходу. Михаил Альфредович вёл себя так, как будто хотел оставить Кирилла и Лизу один на один. Старый врач словно понимал: им сейчас свидетели не нужны.

И это была правда.

Когда все разошлись и Лиза осталась стоять одна рядом с ним, Кирилл не мог найти в себе силы, чтобы что-то ей сейчас сказать. Он смущённо сопел и думал, что должен сделать.

Как должен себя вести?

Ерунда какая-то, что тут стесняться, у них ведь ничего нет и не было!

Почему он так смущается её? Он боится её?! Но почему?! Он надеется, но на что?!!!

Девушка осмотрелась и, подойдя совсем близко, кивнула на большую белую ширму. Она стояла сбоку, как бы прикрывая кушетку рядом с аппаратурой.

– Туда идите. Там поговорим.

Кирилл повиновался, он медленно зашёл за ширму, сел на кушетку, как-то обречённо сложив руки на коленях. Он ждал. Лиза подошла совсем близко, она, еле коснувшись, погладила его по волосам:

– А я, честно говоря, соскучилась по Вам. Я привыкла к Вам, как к родственнику. Как-никак обследовала Вас в центре Топорыжкина в Красноярске целых четыре года. Вы, можно сказать, часть моей жизни… – хмыкнула девушка и села рядом на кушетку. – Вы тут можете негромко говорить, никто не услышит и не запишет ничего. Наш разговор будет только наш. Для этого я включила напряжение на катушки и подала его на ширму. Это специальная ширма, которая отводит электроволны, посторонние от высокочувствительных приборов. И эта ширма действует как глушилка. Так что можете говорить и не бояться.

Кирилл посмотрел на девушку и вздохнул:

– Что мне бояться, Лиза? Мне уже нечего бояться. Вы же понимаете, какая участь мне уготована. Бойся или не бойся, а на закланье пойдёшь за идею вашего этого… Верховного.

– Вы были у него?

– Да, уже два раза.

– Он Вам что-то рассказывал?! – спросила Лиза.

– Да, он и его холуи уже мне всё рассказали, посвятили в свои планы. И мне очень жаль, Лиза, что разрабатывать и воплощать в жизнь суждено именно Вам! Вы такая… но это не имеет никакого значения. Мне очень приятно Вас видеть. Так даже легче. А где, кстати, вот та, вторая женщина? Ну, заведующая отделением?

– Вы и про неё знаете?! – испугалась девушка.

– Что я должен знать? Нет, не знаю… – растерянно ответил Кирилл.

– Ну, не знаете. Ну, так это к лучшему… – Лиза вдруг стала совсем грустной. – Вы имеете в виду Светлану Турнову?

– Ну, я не помню, по-моему, да… – Кирилл вдруг покраснел, он понял, что врёт и ему стыдно. – Она такая вот, на гречанку похожа…

– Вы очень хотите её видеть?!

– Нет, но просто…

– Нет, Вы знаете, что-то знаете про неё!

– Нет, да ничего я не знаю! И вообще, просто спросил! Зачем мне вот эти Лысенковы и Вавиловы! Лучше бы уж знакомые врачи!

Но Лиза его не слышала, она запричитала как-то часто и страшно обречённо:

– Нет! Вам не надо с ней видеться! Не надо! Это Вас окончательно добьёт!

Кириллу стало немного страшно за девушку. На секунду показалось, что она не в себе. Он тревожно переспросил у неё:

– Что добьёт?! Что за загадки, Лиза?! Говорите мне толком! Опять тайны!

– Это страшно! Молчите! Молчите! – девушка заплакала. Она разрыдалась и тут же, как бы собравшись, достала из кармана платок и вытерла слёзы.

– Извините, если я обидел Вас… – обомлел Кирилл.

Ему было очень неудобно, что он вызвал у девушки такую реакцию.

– Да нет, это не Вы! Это я. Я! Я виновата. Мне не надо было во всё это влезать! Мой шеф! Он, конечно, хороший человек, он романтик, он видит только хорошее. Он увлечён этой идеей! И я! Я поверила ему! А сейчас, сейчас я понимаю, что всё это ерунда! И что мы будем работать на зло!

Кирилл погладил Лизу по плечу ласково и осторожно.

– Так откажитесь! Просто откажитесь!

– Нет! Это бесполезно! Вместо меня найдут другую. А Михаил Альфредович… он как ребёнок, он не понимает, что делает! И меня не слышит! Хоть я ему и стараюсь всё донести.

– А что, что он не слышит?

– Он ведь разработал свой метод долгожительства! Он мечтает его внедрить, и чтобы все, все пользовались им! А я уже поняла, что ему не дадут этим воспользоваться! И его метод только сработает на руку этим безумцам… Так что я во всём виновата.

– А в чём Вы виноваты?

– Простите, но мне надо было с Вами поступить жёстко…

– В смысле?!

Он вдруг понял, что эта девушка сильно изменилась. Она стала совсем другой, не такой, какой он видел её в последний раз. Возможно, с ней что-то серьёзное произошло, и она решительно либо поменяла в своей жизни цель, либо вообще потеряла смысл жизни.

– Я не должна была Вас доводить до пробуждения. Мне нужно было…

Девушка вновь заплакала. Кирилл, поражённый, посмотрел на неё. Её плечи дергались, словно от попадания маленьких камешков. Ему было так жаль её.

– Вам нужно было умертвить меня?! Чтобы я умер?! – горько спросил он.

Девушка ничего не ответила, она пару раз всхлипнула и, подняв глаза, полные слёз, жалобно посмотрела на него. Он понял всё в её взгляде, он понял весь трагизм ситуации этой красивой молодой женщины.

Он всё понял – и вдруг! И вдруг он тихо рассмеялся:

– Как я сразу не догадался?! Как я сразу не догадался… это же выход! Вот он выход! Господи! Это же выход!

– Какой ещё выход?

– Мне нужно убить себя! – как можно трагичнее сказал он, понимая, что шутит на грани.

– Нет! – вскрикнула девушка. – Даже не думайте об этом! Во-первых, это ничего не решит! Будете Вы или нет, они всё равно будут разрабатывать этот чёртов препарат! А во-вторых, вы должны помочь…

Кирилл внимательно посмотрел на неё:

– Лиза, Вы же сами сказали! Ничего не изменишь.

– Нет, изменишь! Ещё изменишь! Вот! – Лиза задрала рукав у халата и протянула свою руку к Кириллу.

– Что это? – удивился он.

– Смотрите! Смотрите! – потребовала она.

На сгибе её красивой ручки он увидел три еле заметные рыжие точки. Словно веснушки, они притаились на коже совсем в незаметном месте.

– Это… это… – растерянно шепнул Кирилл и поражённый посмотрел на Лизу.

Девушка одёрнула рукав и, поправив волосы, более жёстко сказала:

– Да, да, Вы правильно догадались! И поэтому не раскисать! А пока нужно адаптироваться. И мы что-нибудь придумаем!

– Так Вы… – Кирилл хотел что-то спросить, но ком застрял у него в горле.

В этот момент раздался голос Михаила Альфредовича:

– Что-то вы там, голубки, уж долго воркуете! Пора и приниматься за обследование. Итак…

Врач показался внезапно, словно судебный исполнитель в комнате смертников с электрическим стулом посредине. Он недобро и тревожно, как-то с недоверием посмотрел на Кирилла и покосился на Лизу. Та молча встала и, вздохнув, спросила:

– Мы сегодня что готовим?

– В первую очередь пункцию печени, ну и давайте кровь и прочее. Сразу. Что тянуть. Я думаю, пока начнём с анализов. Ну-с, Вы готовы, молодой человек? – Щупп склонился над Кириллом.

– Я-то готов, были бы вы готовы… – зло ответил Лучинский.

Он вдруг почувствовал какую-то нелепую ненависть ко всем окружающим его людям. Какая-то мгновенная вспышка злости захватила его разум. Он закрыл глаза и, тяжело дыша, откинулся на кушетку.

Щупп склонился над ним и потрогал лоб:

– С Вами всё в порядке?

– Да, в порядке, – процедил Кирилл сквозь зубы.

– Тогда выпейте вот эти таблетки, затем вот эту микстуру и, пожалуйста, проходите вон на тот стол, – Щупп уговаривал его, как воспитатель капризного ребёнка в детсаду.

Кирилл всё делал, как в тумане. Он даже не помнил, как ему помогали раздеться два санитара. Он лёг на стол и лишь хотел просто отключиться и уснуть, уснуть. Уснуть! Как у Шекспира! Как у Шекспира!

В эту секунду он вдруг подумал, ему стало сначала страшно, а затем немного смешно, он подумал совсем какую-то ересь и чепуху!

«Шекспир писал тот монолог! Тот знаменитый и бессмертный монолог! Он писал его явно в каком-то особом состоянии! А что если… А что если он писал его в таком же вот, как я, состоянии! А что, если Шекспир просто вложил в уста своего Гамлета-то его странное и страшное состояние в тот далёкий момент?! А что, если Шекспир тоже чувствовал себя бессмертным и мучился от этого?! А что, если уснуть, уснуть и умереть, и видеть сны! Это не просто слова! А это крик души?! Это код, код, который он послал кому-то в будущее! В надежде, что кто-то, оказавшийся в таком же состоянии, как он, поймёт его! И я понял его! Быть или не быть – вот в чём вопрос! Быть или не быть! Это ведь про вечность! Он хотел умереть! Уснуть! Он просто хотел избавиться от бессмертия! Видимо, не он один оказался в такой вот, как он, Кирилл Лучинский, шкуре бессмертного и совершенно опустошённого человека! Уснуть, уснуть! Это так страшно и так просто! Нет, это, наверно, всё-таки мои вымыслы! Нет, этого не может быть? А если может?!!!»

Сон пришёл неожиданно. Он был как розовый туман: сначала очень даже приятный и красивый, а затем длинный и тревожный. Туман всё длился и длился. Он был бесконечным. Он, казалось, окутывает весь мир, всю землю, всю галактику и всю Вселенную. Кирилл не понимал, он то ли летит, то ли бежит по этим розовым облакам. Таким лёгким и в то же время таким тягучим. Он пытался их пробить, чтобы увидеть, а что там, за ними?! Что там за пространство?! Но тщетно, облака всё тянулись и тянулись, и общая какая-то усталость, а затем обречённость охватили его разум. Потом опустошённость и дикое желание вообще ничего не видеть. Он хотел проснуться, но не мог. Он хотел вырваться из объятий этого сна, но не мог! Сон был вечен! Сон был жесток и всесилен! Сон уносил его в бездну, и эта бездна была бесконечной.

Кирилл открыл рот, чтобы закричать, но не мог выдавить из себя и звука. Он лишь напрягал лёгкие и мышцы гортани, но они были бессильны послать звук наружу. Он так и летел в розовую пропасть немой и почти ослепший…

 

XXVIII

ПЕЛЕНА тает, как надежда, или надежда проясняется, как тает пелена?! Что быстрее?

Он лежит совсем без движения.

Так хочется повернуться на бок, но он не может. Он лежит на спине прикованный. Его мышцы не могут пошевелить его же тело. Это странное ощущение беспомощности вновь вернулось. Оно вновь вернулось и стало гнетущим. Слабый писк и глухой тихий голос рядом.

Он звучит, но разобрать слова очень трудно. И вот опять, опять эта попытка двинуться.

Но тщетно.

– Кирилл, Кирилл, Вам нельзя пока шевелиться. К Вам прикреплены датчики, сейчас мы их отсоединим, и Вы сможете повернуться. Я Вам помогу. Потерпите ещё немного.

Голос приятный. Он успокаивает. Он создает некую уверенность и придаёт силы.

Кирилл почувствовал, как кольнуло где-то в правом боку. Затем в паху и возле пупа. Он чувствовал, как от его тела что-то отделили. Было не больно, но неприятно. Это как давно приклеенный пластырь отдирать от кожи.

– Ну вот и хорошо. Вот и всё. Можете открыть глаза. Можете повернуться на бок. А я приду совсем скоро. Приду, принесу Вам поесть и попить. Вам нужно попить и поесть обязательно. Лежите пока, – опять этот красивый и мягкий голос.

Он раскрыл глаза.

Всё в пелене тумана. Он в той самой палате, куда привели его два охранника. Он мучительно попытался вспомнить, как он уснул. Он вдруг почувствовал, что его кожа на голове как-то странно колется обо что-то жёсткое. Кирилл потянулся и потрогал затылок рукой. Он был щетинистый и ровный. Он был побрит наголо. Он был лысый, словно призывник в Советскую армию.

– Ещё этого только мне не хватало!

Он ощупал голову и наткнулся на небольшую шишку на затылке. Это было что-то вроде прыщика или расчёсанного укуса комара. Лучинский попытался определить, что это такое, он надавил на бугорок пальцем и застонал: было больно. Словно кто-то вонзил спицу в голову.

– М-м-м, мать твою!!! Что они тут со мной сделали? – зло спросил он сам у себя.

– А вот этого делать не надо! Этот опасно, не надо трогать голову! – опять этот приятный голос. Кирилл повернул голову.

Это была она. Лиза.

Она со стаканом воды в руке стояла рядом. В другой она держала горсть таблеток.

– Вот, Вы должны выпить эти лекарства, они помогут восстановиться. А нам обязательно надо как можно быстрее восстановиться!

Кирилл поморщился и брезгливо посмотрел на таблетки в руке девушки. Он молча взял у неё лекарства и выпил, запив этот разноцветный винегрет шариков водой. Поморщился и с раздражением спросил:

– Вы что тут со мной сделали?!

– Ничего страшного. У Вас взята пункция всех особо важных частей организма. Печени, почек, спинного мозга, головного мозга и спермы…

– Спермы?!!! Мать его, вы что, мне и яйца резали?!!! – возмутился Кирилл.

– Ну, не резали… а исследовали. Это надо, так надо. Также ещё взяли пробу вашей кожи на бедре. На правом бедре.

Кирилл со страхом засунув руку под одеяло, нащупал на правой ляжке большой кусок пластыря.

– Вы что ж, меня всё-таки решили на запчасти разобрать?!

– Нет, не волнуйтесь, ничего серьёзного для Вашего состояния нет. А вот образцы ой как нужны. И от них может многое зависеть! – Лиза сделала ударение на слово «зависеть».

Кирилл внимательно посмотрел на девушку и вздохнул. Он закрыл глаза и пробормотал:

– Когда это кончится?!

– Ну, теперь не скоро… – грустно вторила ему Лиза. – И помните, я рядом, если что, я всегда помогу… – она кивнула незаметно на свою руку.

Он понял, что она напоминает ему о тех рыжих трёх точках на изгибе у локтя. Кирилл вздохнул и попытался улыбнуться.

– А сейчас Вам нужно поспать, Вы должны поспать, но прежде выпейте вот этот питательный бульон. Это витамины, и вообще, стимулировать надо немного ваш организм. Мы для пробы опять его усыпили.

– Опять?! Как усыпили?

– Так, мы Вас усыпили с помощью наших препаратов, которые уже разработаны.

– Хм, и сколько я проспал?

– Два месяца…

– Два месяца? Вы что, на полном серьёзе? Я тут, в вашей ветеринарке, уже два месяца?!!!

– Ну да… исследования-то идут. И Вас изучают, а так Вас просто нельзя изучать, Вы же должны есть и пить, Вы должны испражняться и мочиться, а это мешает и отвлекает. Вот мы вынуждены были Вас усыпить и очистить Ваш организм. Вот и всё. Сейчас Вы в норме. Так что Вам просто нужно восстановиться и вот выпить, – Лиза протянула ему странный сосуд. Это был какой-то пластмассовый чайничек с носиком.

Из чайника ароматно пахло куриным бульоном. Только сейчас Кирилл понял, что очень хочет есть, что кишки буквально прилипли к стенкам желудка, а он ссохся и превратился в старый бурдюк. Кирилл взял чайничек и хлебнул из носика ароматную жидкость. Она оказалась приятной на вкус. Он выхлебал почти всё содержимое, и ему тут же стало легче, пришло чувство сытости, и очень захотелось спать. Глаза буквально смыкались, он откинулся на кровати и хотел сказать что-то Лизе, но не смог.

Силы оставили его.

Он лишь вдалеке слышал её голос:

– Спите, это снотворное, когда проснётесь, Вам будет очень хорошо, Вы будете в норме. Спите… ничего не бойтесь…

На этот раз никакого сна. Он словно провалился в чёрную пропасть. Без эмоций и красок, просто пустота. И всё. И вот уже светло, он открыл глаза…

Ему хотелось пить, ужасно хотелось пить. Он осмотрелся. В палате он был один, лишь слабое попискивание лампочек на приборах. Кирилл приоткрыл одеяло и увидел, что он совсем голый. Как встать, чтобы сходить в туалет?

Он завернулся в одеяло и, словно любовник-неудачник, который попался при приходе ревнивого мужа, украдкой засеменил в уборную. Когда он вернулся, то к удивлению своему обнаружил, что палата полна гостей. Тут стояли секретарь Бродский, Щупп и два типа в белых халатах по фамилиям Лысенко и Вавилов.

– О-о-о! Я вижу, товарищ Кирилл, Вы в полной норме! Только вот подстричься пришлось! – радостно воскликнул Бродский.

– Да уж… – Кирилл потрогал свой колючий ёжик на голове.

– Не беда! Для нашего общего дела что ни сделаешь? А?! – секретарь словно издевался.

– Ну, как сказать… – хмыкнул Кирилл. – Мне, извините… трусы-то выдадут?! – он требовательно посмотрел на Лысенко, затем на Вавилова.

Те беспомощно пожали плечами. Бродский усмехнулся:

– Конечно, конечно, как же без трусов? Без трусов делать государственные дела прямо никак нельзя! Вот, уже всё готово! Вы должны быть в форме через пять минут! Нас ждут на торжественном семейном обеде! Нас ждут великие дела! – пафосно воскликнул Бродский.

– На торжественном семейном обеде?! Как это?! – удивился Кирилл.

– А так! У нас в стране есть такая традиция у высшего руководства! Раз в месяц обедать семьями и приглашать на это мероприятие самых заслуженных людей! Вот Вы и оказались в этом списке! Собирайтесь! Я оговорил обо всём с вашими докторами! Они меня уверили, что Вы сейчас в полном порядке, более того, Вам требуется усиленное питание! Вот Вы его и получите! – не рассказывал, а пел арию Бродский.

Его лицо светилось какой-то неподдельной радостью и энергией. Оно буквально пылало жаром благополучия.

Кирилл почесал свою бритую голову и пожал плечами:

– Если меня с такой вот рожей не испугаются ваши руководители, можно и пожрать!

– Не волнуйтесь, наши руководители ещё и не такие рожи видели! – сказал смущённо секретарь правительства.

Кириллу даже показалось, что Бродский хочет добавить: у них, у самих, такие рожи, кого хочешь напугают… но просто сдержался или побоялся.

Лучинский одевался специально медленно, как бы капризничая. Пусть подождёт этот напыщенный индюк с кличкой нобелевского лауреата и талантливого поэта.

«Надо ж, этот гондон – Правитель – такую вот муку придумал. Бродский, Бунин! Издевается, сука! Над великими людьми издевается! Показывает, скотина, мол, он выше и хитрее всех! Вот сука!» – в ярости думал Лучинский, натягивая на себя пиджак от парадного костюма. Галстук он надевать не стал, специально расстегнув верхнюю пуговицу рубашки.

Себе на щёки и на ёжик на макушке он вылил почти бутылёк одеколона, понимая, что теперь будет вонять этим приторным запахом на весь Кремль. Под мышками он побрызгал освежителем воздуха, специально усердно много, чтобы ядовито-сладкий запах смешался с запахом одеколона и пах пошло и невыносимо!

«Вот, суки! Нюхайте правду жизни! Вот так вот вонять буду вам назло!» – он вдруг поймал себя на мысли, что как-то неестественно сильно разозлился, вернее даже не разозлился, а рассвирепел! Он готов был в эту минуту набить физиономию любому, кто попался бы ему под руку. Особенно он хотел засветить под правый глаз этому лизоблюду и пижону Бродскому. Этому засранцу с бриолином в волосах. И лишь какая-то невидимая сила сдерживала его выскочить из ванной и с размаху садануть секретарю правительства в нос.

Когда он вышел из ванной, Бродский присвистнул и похлопал Кирилла по плечу. Он повёл носом, но сделал вид, что приторный запах его вполне удовлетворяет.

– Ну, даже очень хорошо! Мне нравится, а вот галстучек-то придётся всё равно надеть!

– А мне нельзя! Мне нельзя шею сдавливать! – моментально найдя повод, соврал Кирилл и посмотрел на Щуппа. – Так ведь, Михаил Альфредович?!!!

Щупп растерялся, но тут же взял себя в руки:

– Да, нежелательно… у него рана на голове от пункции мозга, вот поэтому нежелательно, чтобы…

Бродский нахмурился, но кивнул головой, согласился:

– Без галстука, так без галстука…

И опять эти блуждания по лабиринтам. И опять дорога вверх. Кирилл шёл по коридорам и пытался втянуть в себя запах свежего воздуха. Он так соскучился по свежему воздуху. Бродский словно уловил его настроение:

– Вздохнуть хочется настоящим воздухом, терпите, может, Вам и повезёт!

Они пришли в большую приёмную, золотые двери все в вензелях. Гигантские тяжёлые ручки. Человек, похожий на швейцара в супердорогом отеле Нью-Йорка, что-то шептал Бродскому на ухо и всё время разглядывал Кирилла. Лучинский заметил, как два солдата, что стояли у дверей на входе, поморщились, когда настигла их волна запаха его экспериментального синтезосвежителя-одеколона. Довольный Кирилл улыбнулся от успеха этой химической атаки.

Бродский подошёл к нему с улыбкой и заявил:

– Ваше пожелание сбывается! Пикник будет на свежем воздухе! Так что сейчас мы поедем в другое место!

– А шашлычок Верховный Правитель не в Кремле, что ли, жарит? – съязвил Кирилл и сделал совсем наивное лицо.

Бродский поводил скулами и буркнул:

– Он иногда и в Кремле жарит шашлык, но не из свинины, а из врагов!

– Извините, я не хотел никого обижать…

– Я понял! – нахмурился Бродский.

– А мы полетим на вертолёте? Хотелось бы Москву будущего посмотреть! – радостно пропел Кирилл.

– Нет, нас ждёт спецветка метро. Метро – самый надёжный вид транспорта. Ни пробок, ни случайных летательных тел навстречу…

– А что, у вас тут есть случайные летающие тела? Нет, не так… случайные летающие объекты… эс-эн-ло?! По-моему, звучит! – Лучинский вновь невинно улыбнулся.

И опять та знакомая стена с шикарным цветным панно на ней. На панно был изображён мужчина, который держал в руках девочку. На вид нарисованному мужчине было лет шестьдесят, лысый с заострённым, каким-то смешным носом, он картинно пялился. Кирилл теперь понял, кого художник изобразил из цветной стеклянной мозаики. Это был Верховный Правитель.

По крайней мере ему так казалось.

Белый мрамор и красный гранит, золотые ободки на колоннах, золотая отделка ручек и перил, но на это раз Кирилл этому ничему не удивлялся, он шёл уверенно и вальяжно. Рядом семенил Бродский.

Метродрезина стояла в ожидании пассажиров с открытыми дверями. Кирилл зашёл внутрь без приглашения и плюхнулся на сиденье. Рядом сел Бродский. Через пару секунд он всё-таки не выдержал ядовитого запаха одеколона и освежителя и пересел на сиденье подальше от Кирилла.

Вагон задрожал, двери зашипели и сдвинулись. Через мгновение они были в пути. Вагонетку бросало по катящимся рельсам из стороны в сторону. И вновь унылый скрежет металла об металл и скрип колёс на стыках отдавался в пустоте туннеля. Кирилл вспоминал ту, первую поездку в Москве. Он мечтал в детстве и ждал момента, когда мог прокатиться по московскому метро…

Луч прожектора шарил по тёмному пространству, и вновь запах сырости и плесени. Скорость движения электровагончика сегодня была ещё выше, чем в прошлый раз. Тусклые лампы, редко висящие на бетонных стенах словно слились в одну светящуюся полоску и уже не просто отмеряли километраж пути, а проглатывали их.

Сколько они ехали, Кирилл не мог понять, но то, что больше чем полчаса, это точно. Довольно далёкая поездка, если судить и по скорости этой спецдрезины. Наконец, вагон начал резко тормозить, и дрезина вылетела из темноты туннеля на свежий воздух. Через окна по глазам резанул настоящий солнечный свет, он буквально ослепил. Кирилл зажмурился от неожиданности и прослезился. Капли покатились из глаз градом. Шутка ли! Глаза столько времени не видели настоящего солнечного света! Скорость резко упала, и Кирилл, растирая глаза кулаками, потерял равновесие, ткнулся в сиденье. Наконец, вагон окончательно остановился. Дверки, зашипев, раздвинулись.

Это был небольшой уютный перрон прямо под открытым небом! Правда, сверху, видно от дождя, была пристроена небольшая крыша, а так всё очень напоминало загородную какую-то маленькую станцию для электрички.

Их уже встречали несколько солдат в летних мундирах с короткими рукавами, пара типов в штатском в тёмных солнцезащитных очках и приятной наружности дама лет сорока пяти на вид, с фривольно открытым декольте на блузке и немного коротковатой для её лет юбкой. Её солнцезащитные очки были использованы в качестве заколки и поддерживали большую копну волос на голове.

Бродский ехидно улыбнулся и, поцеловав галантно руку даме, поприветствовал её:

– А вот и мы! Екатерина Павловна! Вы, как всегда, на все сто!

Дама дежурно улыбнулась и, покосившись на Кирилла, ответила немного презрительным тоном:

– Спасибо, голубчик, ты врёшь как всегда мастерски!

Бродский ещё раз поцеловал даме руку и кивнул на Лучинского:

– Вот, как и просили, доставил!

– Очень приятно! – дама, пристально всматриваясь в глаза Кириллу, протянула ему руку, как-то кокетливо изогнув её в кисти.

Кирилл не стал целовать запястье, а лишь дотронулся до пальцев этой стареющей красотки и буркнул:

– Если честно, то мне всё равно. Вы ведь так хотите, чтобы вам не лгали? Вот я и не буду! – Кирилл зло улыбнулся.

– Какая прелесть! – вздохнула дама и толкнула Бродского. – Ну что замер, представляй!

– Ах да! – спохватился тот. – Позвольте представить! Государственный женский секретарь, главный официальный сопровождающий – Екатерина Петровна Ахмадулина.

Кирилл взглянул на роскошные формы дамы и, тяжело вздохнув, всплеснул руками:

– Как я сразу не догадался… ведь и женщин знаменитых… тоже надо как-то пристроить в этой… пирамиде абсурда… кстати, что это за женский секретарь… официально сопровождающий? Эскортуслуги госуровня?

– А вот пошлить не надо! Не надо! Всё очень серьёзно! – зло сказала Ахмадулина.

– Екатерина Петровна у нас выполняет очень деликатную роль. Дело в том, что на государственных приёмах она советует и выполняет роль секретаря у супруги Верховного Правителя. И она же ответственна за диалоги мужчин-гостей с супругой Верховного, и она же скрашивает их минуты ожидания перед официальным приёмом. Ничего пошлого! – Бродский улыбнулся.

– Короче, я смотрю – дурак совсем или нет… этот гость. О чём говорить с ним решаю, и чтобы не обидеть человека… тоже решаю. И вообще… зондирую почву, так сказать, направляю мысли гостей мужчин в нужное русло! Так что никакой проституции государственного масштаба, как Вы подумали, никто тут Вам никакие интимуслуги оказывать не будет! И не смотрите на меня глазами кадета, попавшего впервые в публичный дом! Хотя… ночь я бы с вами провела… – Ахмадулина улыбнулась коварно и цинично. – Но по должности я не имею права это делать, и всякие половые связи с гостями мне вообще запрещены! Вот так, милок! – дама говорила очень уверенно и нагло.

Чувствовалось, что она тут хозяйка положения. Кирилл вздохнул и развёл руками:

– Да я в принципе и не претендую, чтобы меня обслуживали государственные шлюхи, а что мы будем обсуждать с женой… вашего Верховного?

– Во-первых, не моего! А нашего! И смените тон… супруга Верховного не любит таких вот презрительных типов. Советую Вам просто молчать и временами просто говорить «да» или «нет». А если сповадились на фразу дерзкую и глупую, то продумайте, как превратить всё это в шутку. Любимые темы супруги Верховного – это эволюция человека и искусство. Вы что-нибудь по этим темам знаете? – Ахмадулина поправила воротник рубашки у Кирилла.

– Я… по эволюции… э-э-э честно говоря, что мы произошли от обезьяны и всё! А по искусству… Смотря какому…

– Хорошо. Уже достаточно. Как я поняла, Вы человек неглупый. Итак, первое правило: если даже она Вам протянет руку, не вздумайте её пожать, Верховному это очень не понравится, и второе: даже если супруга сделает Вам комплимент, не говорите спасибо. Вот и всё! Вам всё ясно?

– Ну, да… – улыбнулся Кирилл.

– Ну, тогда пошли есть шашлыки!

Они расположились на небольшой, но уютной полянке, окружённой густыми ёлками. Где-то там, в кустах, виднелись стены дома. В углу поляны в ветвях пряталась беседка, на поляне были расставлены три мангала, большой стол и куча брезентовых складных кресел. Тут и там стояли столы с бутылками и какой-то зеленью на тарелках. А на разносах лежали овощи и фрукты. Кирилл быстро оценил обстановку и стал рассматривать участников этого государственного банкета на свежем воздухе. Это были всё те же Салтыков, Щедрин и Бунин. Но одеты они сегодня были в обычные тренировочные костюмы, с тремя лампасами на штанах и куртках, кроме этой троицы около мангалов суетились ещё два человека. Около мужчин сидело несколько женщин. Они что-то обсуждали и негромко смеялись.

– Это супруги всех членов верховного совета, – шепнула ему на уху Ахмадулина. – Постарайтесь им понравиться. Это разрядит обстановку.

Они подошли к группе отдыхающих дам, и сразу же повисло молчание, забавный женский щебет стих, и все уставились на Кирилла.

– Вот, дамы, разрешите представить, это и есть товарищ Кирилл!

Женщины добродушно улыбались. Две из них были совсем молоды, от силы лет по двадцать пять, ещё одна выглядела самой старшей, ей было за пятьдесят, а вот, как понял Кирилл, главная и душа компании была форменная красавица, на вид ей было чуть больше тридцати пяти. Она встала с кресла и сделала шаг в сторону Лучинского.

– Очень приятно… – пролепетала красотка.

Кирилл чуть было не протянул руку. Но, дернувшись, просто склонил голову, затем он посмотрел в глаза красотки и… к своему удивлению, узнал её.

Это была та шикарная дама, которая пришла к нему утром в номер к Ленину. Тогда, как вспомнил Кирилл, она была одета в пурпурное платье с низким большим декольте. Но даже сейчас в неформальной походной обстановке в тренировочных облегающих брюках и майке она выглядела очень эффектно. Дама была не просто хороша собой, а изысканна и как-то божественно идеальна. Идеальные черты лица, губы, брови, нос, идеальный цвет кожи. Дама, молча, смотрела на Кирилла и тревожно улыбалась. Это почувствовал и Лучинский. Он вспомнил, что дама просила его никогда не рассказывать, что она к нему приходила. Но почему?

«Она наверняка и есть супруга… она?! Как ещё может выглядеть человек, с которым занимается любовью полубог, фараон будущего?! Конечно, только вот такая секси… Была надежда, что этот фюрер… всё-таки голубой… но, нет… Она, она эта женщина… Она, зачем? Зачем? Что она боится, зачем она тогда приходила?» – судорожно подумал Кирилл.

– Что же Вы молчите, ответьте супруге нашего Верховного Правителя! Как Вас зовут? – подтолкнула его плечом Ахмадулина.

– Э-э-э… Кирилл… – смущаясь, выдавил он.

Он заметил, как маска напряжённости спала с лица этой женщины. Она еле заметно благодарно кивнула ему головой. Вздохнув, провернулась и указала на своих подруг:

– А это супруги товарищей Салтыкова и Щедрина, – супружница Верховного смотрела на двух молодок. – Это товарищ Бунина! – уважительно добавила она, ткнув пальцем на старшую женщину.

Все по очереди снисходительно и как-то вопросительно улыбнулись Кириллу. Он хмыкнул и сказал, как белогвардейский офицер:

– Честь имею, сударыни!

– О-о-о! Как Вы оригинальны! – воскликнула супруга Верховного и вновь протянула руку Лучинскому, словно испытывая его второй раз.

Кирилл не поддался на провокацию и тактично лишь кивнул головой в ответ. И тут же понял, почему этот спектакль с протянутой рукой был так пунктуально разыгран. На них смотрели из кустов. И этот человек был не кто иной, как Верховный. Он, затаившись, внимательно наблюдал за сценой приветствия, и лишь когда Кирилл второй раз отказался пожать руку супруге, вышел из своей зелёной засады, весело расставив руки в стороны, прикрикнул:

– Ба! Какие люди! Ну, добро пожаловать! Добро! Дорогая, вижу, вы уже познакомились! Тебя представить Кириллу?! А?!

– Да… – немного виновато шепнула его супруга.

– Ну и хорошо! Ну что ж, теперь я представлю тебя нашему гостю! Знакомьтесь, Кирилл, это моя жена – Стюарт!

Кирилл вздрогнул и посмотрел сначала на Правителя, затем на женщину. Та обречённо качала головой. Верховный довольный и весёлый кивнул в сторону мангалов:

– Ну что, пойдёмте, а то и Салтыков, и Щедрин там втихоря съедят всё мясо! Всё! Поверьте моему опыту: они с мясом могут покончить, как народ! Мяса нет!

Женщины послушно встали. Бродский помогал им, словно был галантным кавалером, подавая каждой свою руку. Супруга Верховного подхватила своего мужа под руку, тот благосклонно поцеловал её волосы.

– Пойдём, моя королева!

Кирилл сглотнул слюну и просмотрел вслед этой парочке. Обычные муж и жена. Он выглядит как американский фермер: в джинсах и какой-то полувоенной рубашке с карманами и блестящими пуговицами.

В этот момент Лучинского под локоть подхватила Ахмадулина, она хихикнула и шепнула:

– Пока всё идет хорошо. Вы молодец. Я так боялась, что Вы намекнёте ему про Марию Стюарт…

– Надо было? – хмыкнул Кирилл.

– Ни в коем случае, этого он как раз и не любит!

– Да он сумасшедший… – пробурчал Лучинский.

– А вот это разглашение гостайны! – еле слышно ответила Ахмадулина.

– Что?!!!

– Я говорю, будет хороший шашлык! – нарочито громко сказала она.

Когда они подошли к мангалу, Бунин деловито раздал каждому по большому сочному шашлыку, а Салтыков расставил тарелки на столике возле мангала. Он усердно поливал лук красным соусом.

Они ели шашлыки, как голодные коты, урча и причмокивая, казалось, это какое-то сумасшествие – вот так есть мясо. Верховный то и дело мычал и нахваливал кушанье. Все вторили ему, Кирилл, тоже поддавшись такой аппетитной симфонии, съел свой шашлык.

– Ну, а теперь можно и выпить, – насытившись, воскликнул Верховный.

Бунин разлил по стаканам белое сухое вино.

– За наш метод решения мясной проблемы! – поднял тост Щедрин.

– За решение! – подхватил его Салтыков.

Их жены, довольные едой и сытые, выпили свою дозу почти залпом. Кирилл пригубил из своего стакана и спросил:

– Как решили-то проблему? Мяса так и не было в государстве? Как у коммунистов? У нас вроде, когда я засыпал, мясо уже дефицитом не было!

Повисла тишина. Все напряглись. Лучинский понял, что спросил не то и не в то время. Ахмадулина опустила глаза. На неё сурово посмотрел Верховный и вздохнул. Казалось, грянет буря, но Правитель подошёл к бутылке, налил себе в стакан ещё вина, разрядил эту мрачную обстановку:

– Да, Кирилл, видно Вы так ничего там, у себя, и не поняли.

Все рассмеялись, но смеялись они, как понял Лучинский, потому что так вот они выказывали своё облегчение от несостоявшейся бури.

– Мяса в нашей стране никогда теперь не будет! – пояснил Бунин. – Коммунисты, как Вы говорите, во всём и виноваты. Однажды под страхом смерти отучили крестьянина работать. Увели его в город и там развратили. А вот вернуться на землю так и не смогли заставить. Вот и всё. И с тех пор мяса в стране нет. Если оно при Вас и было, то оно было закупное. А наш народ не научился заново ни коров, ни свиней выращивать. Вот.

– Да и зачем это? Учить его тому, что он не хочет делать?! – подхватил его речь Щедрин. – Он ведь лентяй, народ наш любимый. А жрать хочет от пуза! А работать в грязи и говне – нет! А жрать требует! У нас требует! Почему у нас?! Мы выращиваем?!

– Да, странные они люди: коров пасти не хотят, а мясо жрать хотят! – пел и свою песню Салтыков (это был словно третий куплет).

Кирилл глотнул ещё вина и спросил:

– Как же тогда вы проблему-то решили? На закупках у других стран, что ли?

– Упаси Бог! – отмахнулся Бунин. – Мы всякую торговлю, кроме энергопоставок, с заграницей не ведём. Мы пытаемся жить по своим силам. Мы сами себя обеспечиваем!

– Как же так? А? Мясо не выращиваете, а проблему мяса решили?

– Всё просто! – вновь вклинился в разговор Щедрин. – Мясо можно и не выращивать, а оно будет!

– Охотиться на диких животных – так их на всех не хватит? – не понимал его Кирилл.

И тут вновь слово взял Правитель. Он удобно уселся в один из брезентовых шезлонгов и деловито, закинув ногу на ногу, посмотрел через солнце на вино в своём бокале:

– А Вы как сами думаете, Кирилл?! Вот нет у Вас мяса, а Вам надо его производить, где взять? И чтобы… никому ничего не делать?!

Его супруга села рядом с мужем. Стюарт улыбнулась и погладила Правителя по ляжке.

– Ну и как? Не знаю, – буркнул Кирилл. – Тут у вас всё как-то непонятно сильно… чересчур заумно.

– Нет, у нас-то как раз всё просто! Всё гениальное очень просто! – гаркнул Бунин.

Он налил себе огромный бокал вина.

– Только наш гениальный Правитель мог найти выход в этой непростой ситуации! – уважительно вставила пожилая женщина, которую Кириллу представили как супругу Бунина.

– Вот не надо про гения! Вы же знаете, я лести не люблю, – картинно капризно отмахнулся Верховный. – Вот Вы, Кирилл, вот Вы, как бы решили эту проблему?

– Я же сказал, не знаю, – обиделся Лучинский.

– Ну не знаю – это не ответ для руководителя страны. Страна хочет есть мясо, но не хочет его производить! Так вот – решить проблему надо! А иначе?! И однажды я понял, что страна-то всё равно что-то производит!

– И что?! Что она может производить, если ничего не производит? – скептически ответил ему Кирилл.

– А то и производит… – загадочно буркнул Правитель.

– А производит она пищевые, пусть и скудные, но отходы! – вновь рявкнул Бунин, он, как показалось Кириллу, уже был довольно пьян.

– Да, Кирилл, да, тут и был секрет решения проблемы. Вот в Вашем времени куда пищевые отходы отдавали?

– Ну не знаю… в баки… вываливали на помойку, а там, кто его знает… куда…

– А там собаки бродячие на помойках-то? Так?! – подхватил его мысль Правитель.

– Ну, так… – согласился Лучинский.

– А собаки – это что? – давил Верховный.

– Это что? – не понял его Кирилл.

– Это мясо! Дурачок! – хихикнула одна из молодушек – жена не то Щедрина, не то Салтыкова.

– Ну-ну! – пригрозил ей пальцем Правитель. – Не оскорбляйте моего гостя! Нашего гостя! Правильно, собаки – это мясо!

– Вы стали разводить бродячих собак и есть их?!!! – обомлел Кирилл.

– Ну, зачем разводить, просто кормить, разводиться они сами стали. Они плодились очень быстро, дворняги ведь устойчивы к различным заболеваниям, они очень плодовитые псы! – вновь встрял в разговор Щедрин.

– Да, Кирилл, зачем разводить их, просто мы организовали такие специальные места и огромные помойки за городом, куда вывозили отходы, и там же собирались огромные стаи собак. И мы стали их как бы подкармливать специально. Ну, а потом пошло-поехало. Собаки давали потомство, давали мясо. А мы его использовали.

– Вы что ж, собачатиной народ накормили?!!!

– Ну и что такого? Зато все сытые стали! Мяса много, работать не надо. Все довольны, только вот отдавай пищевые отходы – и всё! Безотходное производство! Этот метод уже двадцать лет в стране работает! – с гордостью заявил Правитель. – А собачатина даже от туберкулеза полезна, да и от баранины почти не отличишь! Да и что мы, хуже корейцев? Так ведь?

– Ну не знаю, не ел! – брезгливо буркнул Кирилл.

– Ну, как же не знаете, а шашлык?! Вы же его уплетали с таким удовольствием?! Я смотрел за Вами! Кстати, хотите добавки?

Кирилл замер. Ему вдруг стало внутренне противно, нет, его не стошнило, но как-то стало не по себе. Ему вдруг захотелось выпить огромное количество спиртного.

– Вот, неприятно первый раз. Ну, а второй. А третий… уже как-то приедается. Так что, Кирилл, выражение «народ схавает всё» подкреплено нашим экономическими опытом! – читал нотацию Правитель. – Да и как там древнее – «я на этом деле собаку съел»! Это тоже, как говорится, аргумент.

Кирилл собрал в себе силы и спросил:

– Хорошо, что вы хоть только собак есть народ заставили, а не крыс…

Повисла тишина.

Потом залп хохота. Громче всех ржал Бунин. Он, противно схватившись за живот, корчился от нахлынувшего веселья.

– Что?!!! Что… вы и крыс?!! – воскликнул поражённый Кирилл.

И тут он почувствовал, что его точно стошнило. Он побежал к самым близко стоящим ёлкам и, залетев за них, выблевал всё, что было в желудке. Когда он закончил очищение… и с трудом поднял голову, то к ужасу своему увидел, что рядом с ним стоят два человека в чёрных костюмах, они замерли и внимательно смотрели на Лучинского.

Опешивший Кирилл только махнул рукой и ничего не мог сказать им. Он устало поплелся обратно к столу, где в это время звучал смех и кто-то что-то громко рассказывал. Когда Кирилл подошёл ближе, все замолчали. А Правитель, улыбаясь, внимательно посмотрел на Лучинского и грустно сказал:

– Ничего, ничего, привыкните.

– Да уж, крысы как решение продовольственной проблемы – это сильно даже для коммунистов и Мао Цзэдуна! – хмыкнул Кирилл.

– Кто сказал, что только крысы?!!! А?!!! А вороны… лягушки… наши леса и помойки полны живностью! Орлы и куропатки! Как там у классика?! Ешь, родной народ! – Бунин размахивал руками, как поэт на творческом вечере.

Кирилла опять замутило. Правитель, довольный, улыбнулся и кивнул Салтыкову. Тот налил большой бокал с водкой и протянул Лучинскому:

– Вот, очиститесь! Поможет!

Кирилл выпил водку, с трудом сдерживая рвотный рефлекс, его пару раз чуть вновь не вырвало. Потом вытер губы ладонью и обвёл всех присутствующих каким-то усталым и мутным взором:

– А вы нормальные условия для жизни не пробовали ему создать? Народу-то? А?! Вы всё его какой-то помойкой кормите! Просто дайте работать и всё… он сам себя накормит!

Правитель дёрнулся и вскочил с шезлонга.

Стюарт от испуга поджала ноги. Все остальные замерли. Верховный подскочил к Кириллу и зашипел:

– Вы что ж думаете, Вы один такой тут, умный и правдолюб?!!! Вы один такой, что простые истины знаете?!!! Да они сами захотели с помойки есть! Более того! Они «уря-уря» кричали! Одобряли! Восхваляли! А теперь мы виноваты?! Они сами говно готовы жрать, чтобы не работать! А мы тут все извращенцы и властолюбцы?!!! Нет, уважаемый! Пока вы спали, всё это было! И свобода, и демократия! Но!!! Только народишко-то наш сам её отверг! Не захотел он… свободы и демократии! При ней-то работать надо! А тут, тут зачем работать, лучше за так получать миску баланды да чесать пуп у себя, лежа на диване! И ругать всех и вся! И на власть всё свалить! Вот что народишко наш хочет! Он лентяй, ваш народишко! Он работать не захотел! Мы и пытались вступать в различные мировые структуры и в вэ-тэ – о! И в Евросоюз! Что толку?!!! Нас сначала принимали, а потом с треском исключали! Потому как никто нас кормить задарма не хотел! Вот и всё! А Вы думаете, что мы тут ерундой маемся?! Нет, уважаемый, мы говно-то это наше народное и расхлёбываем! Никто ничего в нашей стране просто уже делать не хочет! Ничего никому не надо! Надо только жрать, пить и ругать всех и вся! Вот что!!!

Повисла тишина.

Блеск злости в глазах Верховного как-то незаметно затух. Кирилл облегчённо вздохнул после этого страшного монолога. Правитель немного остыл, махнув рукой, вновь подошёл к столу и налил себе вина.

Его мысль поддержал Бунин, он полупьяным голосом сказал:

– Вот Вы думаете, Кирилл, мы тут ерундой занимаемся, себе какую-то бессмертность придумали?! А мы ведь просто хотим, чтобы народ наш окончательно не погиб! Он ведь вымрет, если что-то не предпринять! Ресурсов у нас нет, вот мы и будем продавать бессмертие и жить за счёт этого все вместе… мы же Вам свою концепцию объясняли?!

Кирилл насупился, опустив глаза, грустно буркнул:

– Я не верю, что в стране никто работать не хочет. Не может такого быть!

Правитель, услышав его реплику, выпил вина и, вздохнув, ответил:

– Вы правы, есть ещё небольшая часть, которая хочет, но поверьте мне, это очень небольшая часть. Та особо интеллектуальная и инициативная часть, о которой вы говорите, выехала из страны давно, уже полвека как прошло. А кто остался?! Это как в Интернате для умалишённых и дебилов. Пара буйных есть, а остальные… понимаете, страна-дегенерат! Они ведь, правда, ничего не хотят! Понимаете, этот наша трагедия! Они ничего не хотят!

– Вот что им надо, товарищ Кирилл? – вдруг вклинился в разговор Салтыков. – А?! Что было надо вашим соплеменникам?

– Ну не знаю… – Кирилл задумался. – Ну, конечно, надо было и денег, и достатка, и всё же люди как-то стремились что-то своё сделать. Что детям оставить?! После себя что оставишь?! А?!

– Да, было, но, увы, увы! Общество пошло по пути нахлебничества! Вот вспомните, что люди одобряли в Ваше время?! Ну чтобы их отвлечь от чего-то? Какие темы всплывали?

Кирилл пожал плечами, он не знал, что сказать. Правитель подошёл вновь к нему и, посмотрев в глаза, тихо и грустно сказал:

– А нужно ему, Кирилл, всё то же. Вот, например, он очень ненавидит евреев! Тема евреев в нашем народе вечна! Во всём виноваты евреи… и американцы! Потому что они богатые и умные, трудолюбивые и хитрые! Идём дальше… что ещё народу надо? Собственное величие! Чтобы все надували щёки и говорили: «Вот какие мы мощные! Мы самые сильные и, если что, мы так всем покажем!» И чтобы кулачком погрозить обязательно! – Правитель грустно ухмыльнулся, сжав кулак, погрозил им куда-то вдаль. – А дальше, чтобы все уважали, чтобы все говорили – да! Такая она – загадочная русская душа! Какие они все уникальные! И чтобы вот все восхищались, а если начинают замечания делать, так это ни-ни! Это враги кругом! Враги во всём виноваты! Насрал в подъезде – явно враг заставил!

Все рассмеялись. Лишь Кирилл остался грустным. Он покосился на шашлык, ему вдруг так захотелось есть, ведь желудок был совсем пустой:

– А нельзя ли нормальной еды? – робко спросил он.

Правитель улыбнулся, он похлопал Кирилла по плечу и грустно сказал:

– Ну, Вы это зря, для себя, конечно, мы уж нормального мяса-то найдём. Свинины нормальной. Не будем же мы иностранным высоким гостям бифштекс из крысы предлагать? Так что ешьте, этот шашлык ещё утром на нашей спецферме хрюкал…

– Так вы меня разыграли?

– Почему разыграли? – Верховный ухмыльнулся. – Мы Вам рассказали, как решается продовольственная проблема в стране, но не в руководстве. Кстати, если хотите знать, у нас в стране разрешено брать землю в аренду и самим разводить для себя кур, свиней и прочую живность. Это, как при коммунистах, про шесть соток. Когда они страну накормить не могли, так всем по шесть соток раздали. И мы вот раздаём столько, сколько кто хочет. Но вот парадокс, который и заставил нас к собакам и крысам обратиться. Брать землю захотели единицы! Особого ажиотажа нет! Так что в этом смысле у нас свобода: хочешь есть не крысятину с собачатиной – работай! Что, это несправедливо?!

Кирилл пожал плечами:

– Ну, почему? Есть, конечно, разумное звено, и всё же…

Лучинскому Щедрин протянул свежий шипящий шашлык и кусок хлеба. Кирилл с удовольствием принялся кусать сочную свинину. Правитель смотрел на него и улыбался. Стюарт, как заметил Кирилл, меж тем наблюдала за мужем. Она явно чего-то ждала. Правитель заметил это и как бы невзначай спросил:

– Кирилл, а у Вас там дети были?

– У меня?! – жуя, переспросил Лучинский. – Нет! С ними возни было много.

– Ну, понятно, а хотелось иметь?

– Ну не знаю, я как-то не задумывался…

Правитель покачал головой и тихо сказал:

– У меня к Вам серьёзный разговор. Если позволите, давайте пройдём в беседку, чтобы нам никто не мешал.

Кирилл насторожился, тон Верховного ничего хорошего не предвещал. Стюарт, как по команде, встала и направилась в беседку. Кирилл дожевал кусок и отложил на тарелку недоеденный шашлык. Вытер губы салфеткой и налил себе водки. Правитель стоял и ждал. Все молчали. Верховный вдруг прикрикнул:

– А ну, что молчим?! Веселиться! Я собрал вас веселиться! Давай! Жуй!

И тут же раздался хохот и веселье. Громкое ржание Бунина и вопли молоденьких жён Салтыкова и Щедрина.

Беседка, куда они прошли с Правителем, оказалась довольно большой, но в тоже время уютной. Покатая красная остроконечная крыша, резные столбы, держащие её, и дощатый пол. В беседке стояли белые стулья и толик. Было мило и как-то тепло. На столе в высокой стеклянной вазочке букетик полевых цветов.

Стюарт сидела, закинув ногу на ногу, и дымила сигаретой. Правитель, увидев это, кивнул Кириллу:

– Она, видите ли, стесняется всех, вот и курит только в одиночестве. Но вот Вас, как я вижу, не боится. Как Вы думаете, почему?

Кирилл насторожился. Вопрос был странный и с подтекстом: что имел в виду этот всесильный человек? Лучинский пожал плечами и ничего не ответил. Правитель похлопал его по плечу и вежливо настоял:

– Вы садитесь, садитесь, разговор-то серьёзный.

Пришлось сесть в кресло прямо напротив Стюарт. Она покосилась на Кирилла, их взгляды на секунду встретились и тут же, как встречные поезда, разошлись. Кирилл почувствовал, что жена Правителя ощущает себя как-то неловко.

– Вы, Кирилл, как думаете, что в Вашей жизни главное?

Лучинский оторопел, он не знал, что ответить. Он задумался и погладил свой ёжик. Потом посмотрел на фигурки возле мангалов, пожав плечами, немного робко ответил:

– Сейчас, право, не знаю. А почему вы такой вопрос вдруг задаёте?

– Вопрос-то не праздный. Просто у человека всё равно должна быть хоть какая-то цель. Вот на Вас статус нашего первого долгожителя свалился. Можно сказать, почёт большой. Да и Вам самому надо как-то определяться? Вы так и будете по течению своей судьбы плыть? Надо ведь наоборот. Это Вы судьбу делаете.

– А не Бог?

– Бог?!!! Вы верите в это?! Ну не знаю! Может, и Бог! Только мне кажется, что на девяносто процентов сам человек. Вот вам Бог, допустим, дал бесконечную жизнь. А как Вы хотите ею распорядиться?!

– Как… я не думал пока… – Кирилл посмотрел в глаза Правителя.

– А зря. Это Вам сейчас кажется, что времени столько, что его девать некуда, а потом…

– А что потом, потом… бесконечность, – хмыкнул Кирилл.

– Нет, не правда! Даже у бесконечности есть конец. Вот! Все считали, что Вселенная бесконечна, оказывается, и у Вселенной есть конец. Правда, так далеко, что мы себе и представить не можем. А там… за ней? Там, за ней, тоже очередная бесконечность, у которой есть конец… я верю, что в жизни, ну вот, так не может быть, что вообще нет конца.

Кирилл вновь посмотрел на Стюарт, та безучастно дымила сигаретой и смотрела куда-то вдаль.

Лучинский вздохнул и махнул рукой:

– О чём вы говорите?! Зачем весь это разговор?! Вы хотите что-то важное мне сказать?! Если по поводу эксперимента, так он вроде по плану идёт. Они берут всё, что надо из меня! Все пробы!

Правитель кивнул головой:

– Да, конечно, я не об этом.

– Что тогда?!

– А то, что я Вам хочу предложить быть крёстным у нашего будущего ребёнка и занять должность моего второго заместителя, – сказал он официальным, каким-то холодным тоном.

Лучинский внимательно посмотрел в глаза Правителя, тот грустно улыбнулся.

– Это вы серьёзно? – воскликнул Кирилл. – Мне?! Вы хотите, чтобы я стал крёстным вашего ребёнка?!

– Ну да, вторым отцом!

– Хм, зачем? У вас будет ребёнок?! Зачем я?! – растерялся Кирилл.

– Понимаете, бывает так, что у ребёнка сразу два отца…

– Вы о чём?!

– Я Вам сейчас скажу нашу очень интимную, так сказать, тайну. И попрошу, чтобы она таковою осталась. Вы ведь человек слова?

– Ну, конечно. Но, может, не стоит…

– Что не стоит?! – подозрительно переспросил Правитель.

– Ну, говорить мне её. Тайну эту… вашу…

Правитель задумался, тяжело вздохнул и откинулся на стуле. Он посмотрел на Стюарт, та, будто не замечая его, продолжала дымить сигаретой. Верховный закинул руки за голову и, сощурившись, прикусил губу. Он молчал и, как понял Кирилл, мучительно рассуждал над своим поступком. Затем, встрепенувшись, выпрямился, положив руки на колени, устало сказал:

– Нет, вы обязаны будете её узнать. Я так решил.

Кирилл пожал плечами. Его сердце почему-то учащённо забилось.

Нет!

Он не хотел как можно быстрее узнать эту тайну всемогущего человека, нет, он просто не мог себе представить, что у него, этого полубога, вообще есть интимная тайна.

– Понимаете, Кирилл. Вы должны принять моё предложение. Просто должны. И я прошу сделать это не по принуждению, а по совести, по желанию Вашему. Так сказать, добровольно.

– Зачем? Зачем? – вопросил Кирилл.

– Понимаете, у нас со Стюарт не может быть детей. Я бесплоден. От этих препаратов что-то сбилось у меня в организме. Она тоже не может самостоятельно выносить. У неё было несколько выкидышей. Матка отвергает плод. Вот так. Но мы обязаны иметь потомство. Наследство. Вот. Иначе… иначе вообще всё рухнет. И не поможет никакое там бессмертие… ведь, как мы с Вами выяснили, всё когда-нибудь всё равно кончается…

– Подождите, вы же сказали, чтобы я стал крёстным отцом вашего ребёнка? Ну? Так? А как же я могу стать крёстным отцом вашего ребёнка, если… если у вас его в принципе быть не может?!

– Ну да. Это и есть тайна. Сейчас, как вы знаете, медицина шагнула далеко вперёд. И вот если взять яйцеклетку моей жены и смешать её со спермой здорового мужчины, моей спермой, но не в матке моей жены, а в матке донора. То есть у посторонней женщины. То может и произойти, если хотите, чудо. Так вот, может родиться ребёнок. Конечно, он не будет именно наш, но что-то всё-таки наше физическое в нём будет. А тем более, если мы потом его вырастим, то он вообще будет наш ребёнок. Вот так.

«Так собирается отомстить всем? Всем своим подданным? Он же говорил мне, что хочет, чтобы те, кто собирается стать долгожителем или бессмертным, назови, как хочешь, не могут иметь детей! И вот, он один?!!! Он один сможет?!!! Это что? Месть? Это такая вот месть всему человечеству?! Господи, а не слишком ли это?» – у Кирилла даже захватило дух от своих мыслей.

Он вздохнул и, собравшись силами, спросил тихо и осторожно:

– Ну, это да… но при чём тут я? Зачем вы мне это рассказали?

Правитель грустно ухмыльнулся, он посмотрел в глаза Кириллу, и тот почувствовал, что сейчас произойдёт что-то совсем неприятное. Но Верховный встал со стула и подошёл к краю беседки, опершись на перила. Он встал, как капитан на мостике корабля, широко расставил ноги и пристально всматривался вдаль.

Стюарт потушила окурок в пепельнице и подошла к мужу. Она погладила его по плечу и спросила:

– Может, я скажу?!

– Как хочешь…

Женщина виновато улыбнулась и села напротив Лучинского на то самое место, где минутой ранее сидел её супруг. Стюарт вновь виновато хмыкнула и тихо сказала:

– Когда речь идет о ребёнке, он нервничает и не может быть таким, каким он должен быть всегда. Короче, Кирилл, мы нашли донора и зачали плод. Нам помогает одна женщина. Она добровольно согласилась на эту операцию. Вот. Но только это никто не должен знать, кроме Вас. Понимаете, какая это тайна? И наша тоже? А? Этот ребёнок – наша последняя надежда…

– Ну и что? Это ж хорошо! Я поздравляю! – воскликнул Кирилл.

Он вдруг представил этих людей ночью в кровати. Её с заплаканными глазами и его, беспомощного и злого. Понимающего, что всё в жизни прервётся именно с его смертью. Он не сможет больше ничего, и всё, что он делал, это такая мелочь. И вся эта власть и величие – мерзость и пошлость, которые просто сопровождают его мучительный уход в никуда… Кирилл вдруг представил, каково этим людям. Какие это мучения?! Он вдруг понял, что ничто в мире не сможет скрасить или как-то приуменьшить их. Она просит у него детей, а их просто не может быть! И никакая сила не может их дать! Тогда… тогда… они решили, пусть катится всё в тартарары… это даже страшнее, чем ядерная зима… и гибель человечества…

Кирилл вновь вздохнул и сочувствующе посмотрел в глаза Стюарт. Ему стало её жаль. Жаль даже не как человека, а как некое безобидное существо, которое должно обречённо погибнуть и которое так желает отсрочить это всё до бесконечности…

Стюарт ухмыльнулась, жалобно, как-то просяще, словно нищенка на вокзале, сказала:

– Спасибо. Вот дело в том, что, кроме моей яйцеклетки, есть ещё и сперма постороннего мужчины. Вот. И эта сперма нам и помогла. Вот.

– Ну и здорово! Это ж хорошо! – воскликнул Лучинский.

– Нет, Вы не поняли. Донор, который дал сперму, ну, в общем, зачал ребёнка… это Вы…

Кирилл заморгал как-то быстро и нелепо, словно его контузило артиллерийским разрывом.

– Что?!!! Что вы сказали?!!!

– Вы зачали нашего ребёнка.

– Нет… – Кирилл замотал головой. – Вы не можете так со мной поступить!!! Об этом мы не договаривались! Нет! Вы взяли у меня сперму и привили её какой-то женщине без моего спроса?!!!

– Нет, не так. Всё не так! Вы сами добровольно оплодотворили её! – Стюарт вновь грустно улыбнулась.

– Я?!!! Я не мог…

Правитель повернулся и, сложив руки на груди, смотрел на Лучинского. Затем он кивнул головой – и в беседку вошёл толстый человек в генеральском мундире с потной шеей. Он переминался с ноги на ногу, было видно, что он очень волновался:

– Вы привезли её? Всё в порядке? – строго спросил Правитель.

– Так точно, товарищ Верховный… – залепетал генерал. – Всё в лучшем виде! Она тут.

– Пригласите её.

Генерал вылетел из беседки, как пробка из бутылки. Возникла пауза. Кирилл смотрел то на Верховного, то на его супругу. Они, в свою очередь, глядели на него. Немая сцена. Сколько это тянулось – неизвестно. Но потом, как сон, как туман, появилась она безумно и плавно.

Это была она, та прекрасная гречанка…

Светлана Турнова стояла, выпрямившись, как по стойке смирно, гордо задрав голову вверх и смотря куда-то в потолок. Правитель подошёл к ней совсем близко. Кириллу даже показалось, что он втягивает ноздрями воздух, чтобы уловить запах её духов. Как старый кобель, который уже не может уговорить суку, но пытается разнюхать её запах.

Наконец, он нарушил тишину:

– Эта женщина носит в себе нашего ребёнка и вашего сына, Кирилл. Вы узнаете её?

Лучинский молчал, он не знал, что сказать. Верховный это понял и добавил:

– Вот поэтому я и прошу Вас принять моё предложение. Прошу… добровольно…

И вновь тишина. Кирилл слышит, как бьётся его сердце. Он краснеет. Он не знает, что делать?!

– Чтобы вы могли подумать, мы с супругой оставим Вас пока наедине со Светланой. Вы можете поговорить.

Верховный обречённо всплеснул руками, кивнул Стюарт, направился к выходу. Кирилл смотрел ему вслед с ненавистью. Он видел лишь мутный силуэт. Просто шаги по дощатому полу. Просто пятно, нелепое, никчёмное и ненужное никому пятно! Пятно, которое считает, что оно бессмертно, но которое еле видно, и вообще нельзя понять: есть оно или это мираж…

Он молчал, он скрипел зубами. Ему так хотелось завыть как волку. Он зажмурился и лишь застонал, потом раскрыл глаза и посмотрел на неё. Она сидела как ни в чём не бывало и добродушно разглядывала его лицо. Эта красивая женщина, так похожая на гордую гречанку.

– Зачем? – наконец выдавил он из себя? – Зачем ты это сделала?!!!

– А как ты думаешь, сколько стоит вечность?!

– Ты о чём?! – зло цыкнул он.

– О тебе. Ты теперь самый состоятельный человек на земле. Ты, но пока ты не понимаешь и, может, не поймёшь. А я, я все давно поняла.

Кирилл схватился руками за голову и замычал. Он опустился на колени и, дёрнувшись пару раз, ударил кулаком по дощатому полу:

– Вы все тут сумасшедшие! Вы помешались на вечности! На бессмертии! Вы не хотите ничего знать, кроме этого! Вы всё меряете на это! А жизнь?! Вы забыли о жизни!!!

Она смотрела на него, ухмыляясь. Никаких эмоций это его театральное поведение не вызвало. Она ещё раз ухмыльнулась и равнодушно ответила:

– Вот как раз о жизни… я и не забыла. Не забыла. Вот поэтому…

– Как не забыла? Как не забыли?! Вы же не можете понять, что жизнь тем и ценна, что она хрупка и уязвима! Что она может кончиться, что она дана лишь раз и не навсегда! Она такая маленькая и хрупкая, и прожить её нужно как можно лучше и честнее! А вы? Вы устроили из неё просто фарс! Вы помешанные! Вы из своей жизни сделали фарс! Фарс сумасшествия бессмертия! Но оно… оно вам ничего не даст! – он сидел на дощатом полу, обхватив голени, и говорил это с грустной усмешкой. – Ты могла решить за себя. Тебе я не могу в этом запретить. Но зачем? Зачем ты решила за меня?

– В смысле?

– Ты решила за меня! Это мой ребёнок! И ты решила за меня! Ты не имела права!

Светлана встала и, подняв руки, как богиня в древнем храме солнца, весело ответила:

– А это уже тебя не должно касаться. Тем более, что ты от этого никак не пострадаешь. А я и твой ребёнок только выиграем! Ты не вправе мне даже задавать такие вопросы! Ты просто должен знать и всё. И всё. Ты и так слишком много получил.

– Что я получил? Да я самый несчастный человек! Вот что я получил!

– Это ты-то несчастный? Да тебе, дурачок, принадлежит весь мир! Тебе! Ты пойми… у него… у нашего Правителя даже детей быть не может, а ты! Ты великий, и вот тебе даётся право иметь детей! Ты всё имеешь!

– Дура! Ты просто дура, – он грустно засмеялся и медленно встал с пола, подошёл к ней и, потрогав её пальцами за щёку, добавил. – Ты так ничего и не поняла. Счастье – это даже не когда тебя любят, а когда ты имеешь право сам решать: любить или нет. Понимаешь, только ты. Вот думаешь, например, те же самые самоубийцы, они несчастливы? Они счастливы по-своему. Они сами решили, как им поступить: прервать жизнь или нет… Вот. Понимаешь, счастье… оно такое разноплановое. А ты, ты просто банально списываешь его до возможности дышать воздухом и смотреть на солнце… это, конечно, может быть счастьем, но не всей жизни.

– Ты болтаешь чушь! Короче, ты должен знать, твой ребёнок родится примерно через четыре с половиной месяца. И если ты его никогда не увидишь, это будет твоя вина. Но я надеюсь, ты ещё всё сможешь переменить в своём отношении. И последнее. Я счастлива, так как я живу, и ты не можешь меня разуверить, что это не счастье, а что-то другое. Ты не Бог. Вот.

Кирилл смотрел на этого человека, на эту женщину, и понимал, что никаких сил воздействия на неё у него просто быть не может. Она далеко… но она мать его будущего ребёнка. Он вздрогнул. Неожиданная мерзкая и противно-склизская мысль пришла в голову. Он зажмурился. Он попытался прогнать эту мысль, но не смог. Она как червоточина в его разуме:

«А что если просто взять и убить её? Вот тут завалить на пол и придушить! И всё? Интересно, они меня за это умертвят? Или побоятся потерять бессмертие? Что пересилит?»

Когда он открыл глаза, её уже не было. Она исчезла. Зато рядом стояла Стюарт, Кирилл понял, что жена Правителя напугана. Она явно знала, что творится в душе у него. Она растерянно смотрела на Лучинского и, словно в бреду, лопотала:

– Вы поговорили? Вы поговорили с ней?

Её лепет прервал жёсткий голос Правителя. Верховный рявкнул:

– Они поговорили, дорогая! А Вы, товарищ Кирилл… Вы всё должны понять! На этом Ваша аудиенция окончена! К сожалению, шашлыков Вам поесть уже не удастся!

Кирилл догадался, что Правитель в ярости. И сейчас что-то говорить не имеет смысла. Он вздохнул и отвернулся. Его уже ждали Ахмадулина и Бродский. Они стояли с мерзкими постными рожами и злобно смотрели на Лучинского. Кирилл покосился на Стюарт. Женщина тяжело вздохнула и пожала плечами. Кириллу показалось, что в уголках её глаз блеснули слезинки. Лучинский медленно двинулся к выходу из беседки. Дощатый пол угрожающе пару раз скрипнул под его подошвами.

 

XXIX

КОГДА Кирилла завели в его комфортабельный номер-камеру, он в бессилии рухнул на мягкий диван. Ему не хотелось никого видеть и тем более говорить. Он вдруг так захотел раствориться в одиночестве. Вот так упасть и раствориться в одиночестве. Он устал, он устал от того, что не может ничего решить сам. Ничего. Он вдруг понял, что, действительно, вообще ни в чём себе не принадлежит, и каждый его поступок или шаг – это вовсе не его. Повальный контроль вымотал. Повальный контроль убивал разум окончательно. И ещё… ещё эта женщина, эта прекрасная гречанка, такая холодная и циничная, она добила его, высосав его семя…

«А что если я всех их обману! Вот сейчас зайду и просто вздернусь в сортире! Нет, пожалуй, не получится, прибегут и за ноги схватят, гады! Нет… надо придумать что-то другое! Как-то исхитриться и броситься, например, под колёса электрички… Тоже мне Анна Каренина… Они и тут удержат. И вообще, где мне взять эту самую электричку, чтоб она ехала? А как, как тогда мне покончить с собой? Что, я теперь на это тоже не имею право? И на смерть я тоже не имею право! На добровольную смерть!» – Кирилл замычал куда-то в обшивку дивана. Он выл, как слон во время гона. Пускал слюни, слёзы катились из глаз. Он выл, и ему так хотелось выть!

– Держу пари, Вы мечтаете о самоубийстве? – неожиданно раздался рядом голос.

Кирилл вздрогнул и, резко перевернувшись на спину, увидел, что рядом с ним стоит Ленин. Старик внимательно смотрел на него и ухмылялся.

– Ильич?! Какого чёрта? Как ты сюда попал?

– Через дверь, батенька, через дверь…

Кирилл закрыл глаза и устало, положив руку на лоб, пробормотал:

– Знаешь, я хочу побыть один. Просто побыть один. Прошу, уйди к себе в историю… ну чего ты, как призрак коммунизма, тут шаришься? Дай мне покой!

– Э-э-э, нет! Покой нам только снится! Летит, летит степная кобылица и мнет ковыль! – Ленин почесал пальцем свой широкий лоб и плюхнулся в кресло, что стояло рядом.

– Ты Блока заучил? Он же буржуй был! Да и революцию вашу он так и не принял…

– Да хр-р-рен с ним, с Блоком! – опять еврейский прононс. – Блок был наркоманом. На кокаине сидел. Марафет нюхал! Вот и донюхался, хотя стихи у него некоторые были неплохи. Кстати, знаешь?! А это ведь была спецоперация тогда! Немцы по нашему настоянию зафрахтовали пару пароходов и отправили их в Латинскую Америку. Там купили беспрецедентную по весу дозу кокаина и под конвоем своих рейдеров доставили их на рейд Кронштадта.

– Зачем? – буркнул Кирилл.

– Как зачем? А революционная матросня? Она, по-твоему, по доброй воле за большевиками пошла? Да там всех подряд коксом охмурили. Они все марафет нюхали! Они все были, как говорится, р-р-революционно настроенные, но пр-р-равильно настроены именно кокаином! А иначе? А иначе многие бы из них, конечно, такой вот фигни, что мы им предлагали, делать не стали!

– Ну вы и суки…

– А кто сказал, что революция чистыми руками делается? А?

– Всё равно суки!

– Да уж… Кстати, когда потом эта матросня очнулась, то было поздно. Они поняли, что совершили, решили задний ход дать, но кронштадтский мятеж, как ты знаешь, подавили в двадцать первом лихо. Как там у этого дурака… Демьяна Бедного? Нас бросала молодость на кронштадтский лёд?

Кирилл посмотрел на Ленина и, махнув рукой, зло бросил:

– Слушай, Ильич! Твоя революция тебе столько горя принесла! И ты вон до сих пор мучаешься! Ты мог бы стать нормальным адвокатом. Отцом многих детей. Те бы, в свою очередь, родили других детей, тоже нужных родине, а вместо этого ты по ссылкам да по эмиграциям прошатался, и в итоге стал никем… призраком! Тенью! Своей тенью! И ты с такой вот теплотой про свою сраную революцию рассказываешь? Да побойся Бога!

– Хи-хи… Бога нет… хи-хи… – Ильич, как-то скукожившись в кресле, сидел и подленько смеялся.

Лучинский смотрел на него зло и презрительно и не знал, что сказать. Наконец, Ленин распрямил ноги и, потянувшись, весело заявил:

– А я вижу… Вам стало, батенька, легче! А то задумали тут всякую чепуху! Легче, ведь Вам стало легче? – лукаво прищурился Ильич.

– Да мне не легче стало, а противнее! Понимаешь! Противнее! Я сдохнуть хочу! Надеюсь, и ты тоже самое хочешь! Понимаешь, я не могу больше! Они забрали всё! Я не принадлежу себе! Я не хочу ничего! Просто сдохнуть!

– О-о-о, батенька, Вы, я вижу, пользуетесь всеми прелестями бессмертия! И это ещё начало! Начало! И дальше будет хуже! Уж поверьте мне, старику… – Ленин вдруг стал хмурым.

Лучинский поднялся с дивана и огляделся, он смотрел на потолок, стены, пытаясь увидеть скрытые камеры слежения. Он пытался рассмотреть те места, откуда за ними следят.

– Бесполезно, батенька, ничего не увидите! – словно поймав его мысли, вторил Ленин. – Это будет преследовать Вас всегда и везде!

Кирилл сплюнул и, повалившись на диван, нервно спросил:

– Что делать-то? Что делать? Что, что я должен сделать, чтобы прервать всё это! Помоги мне, Ильич!

Ленин задумался, почесав бородку, загадочно ответил:

– Есть, есть выход. Нет такого, чтобы выхода не было. Но есть одно «но»!

– Да какое но! Говори! Я уже на всё готов! Готов пустить себя на эти самые органы для их сраных пробирок! Ты понимаешь, Ильич! Они сумасшедшие! Они построили какой-то ад на земле! Они не понимают, что тут нормальному человеку жить нельзя! Они страшные люди! Они собак жрут, крыс, они… они…

Ленин устало отмахнулся:

– Да знаю, знаю всё это, всё это эмоции. Всё это чепуха!

– Что делать-то? – прикрикнул Кирилл.

– Я говорю – есть выход. Но тебе надо довериться одному человеку. Довериться. И всё. И вот что, друг мой, ничему не удивляйся!

– Да чему мне удивляться?! Ты меня уже к своим заговорщикам сводил… после этого мне очень приятную новость сказали… такую новость, что и врагу не пожелаешь!

– Это вы, батенька, про Вашего будущего сына, которого вынашивает для Правителя одна дама?

Кирилл замер. Он несколько секунд не шевелился, переваривая информацию. Затем выдавил из себя:

– А ты откуда знаешь?!

– Я, батенька мой, тут давно уже, всё и про всех знаю.

– Он давно пережил всех нас, ведь он живее всех живых! – раздался неожиданно голос сбоку.

Кирилл покосился на дверь и увидел, что на пороге стоит Хрущёв. Начальник этого отеля-тюрьмы был хмур. Он стоял, сложив руки крест на крест, и смотрел на Кирилла…

Лучинский понял, что Хрущёв слушает их разговор давно, просто не вмешивается. Наконец, начальник гостиницы сделал несколько шагов вперёд и, оказавшись возле дивана, медленно опустился в кресло напротив. Закинув ногу на ногу, он покачал головой и добавил:

– Ильич говорит правду. Мы ведь Вас не напрасно позвали на наше тайное заседание, и поверьте… это всё не игры в масонов. И вот я Вам могу сообщить, что уже есть результаты. И эти результаты есть благодаря Вам.

– Какие ещё результаты? Что у меня сын будет? – обиделся Кирилл.

– Нет, это побочный эффект! – невозмутимо ответил Хрущёв. – Результаты есть по нашему делу, по нашей борьбе за нормальную жизнь. И они есть благодаря Вам.

Кирилл замер, он не хотел переспрашивать, а просто ждал, когда Хрущёв сам расскажет. Но тот сделал слишком длинную паузу. Ленин тоже в нетерпении ёрзал на кресле.

Наконец, Хрущёв, закрыв глаза, как-то картинно прикоснулся ладонью к виску и пафосно сказал:

– Господа, я рад сообщить, что препарат нормальной жизни готов.

– Что значит нормальной? – не понял Лучинский.

– Препарат старения… – пояснил Ильич и радостно хлопнул в ладоши.

– И что это даёт? – раздражённо буркнул Лучинский.

– А это даёт многое. Почти всё! – Хрущёв вскинул вверх руку. – Это, по сути, почти победа. Победа нашего движения за нормальную жизнь, и теперь человек, который имеет ненормальную продолжительность, должен принять этот препарат, и он автоматически превратится в нормального человека. Его организм будет стареть с нормальной скоростью, – с такой скоростью, которой задумала природа. Вот! Вот, господа! И это благодаря Вам, Кирилл! А вернее, Вашему организму, из которого при опытах и были извлечены нужные вещества! – Хрущёв, довольный, кивнул головой, словно подтверждая свои же слова.

– У-у-у, – Кирилл скептически замахал руками. – Я-то думал, что действительно, что-то революционное. А тут! Кто ж из тех, кто медленно стареет, будет пить эту микстуру?

– Ну, понятно, что нужно время. И всё же есть план, как начать процесс нормализации всех этих людей, которые сейчас имеют ненормальную продолжительность жизни.

– Какой ещё план? – подозрительно переспросил Лучинский.

– Очень дерзкий и эффективный, – кивнул в ответ Хрущёв. – И воплотить должны его Вы, Кирилл!

– Что?!!! Опять я?!!! Да… на хрен мне это надо?!!! – возмутился Кирилл.

– Как?!!! Батенька?!!! Вы же десять минут назад тут комедию, а вернее тр-р-рагедию устр-р-роили?!!! – взвизгнул Ленин. – А тепер-р-рь в кусты? Вы не хотите всё закончить?!!! Вы же сами хотели и стр-р-радали?!!! – картавил старик.

– Нет, но… – попытался оправдаться Кирилл.

– Если Вы поможете нам, Вы поможете и себе, и всему человечеству! – вновь пафосно заявил Хрущёв. – Эти сумасшедшие люди перестанут вынашивать идею бессмертия человека! Бредовую идею человеческого превосходства над временем!

– Да, я понимаю… но что я должен сделать? Что я могу? – искренне воскликнул Лучинский.

Хрущёв кивал головой, словно разминаясь перед решительной речью. Он картинно закатил глаза. Ленин тоже напрягся и замер. Кириллу всё это очень не понравилось, он заволновался и невольно, как-то на подсознательном уровне испугался. Испугался накатывающей лавины неизбежности…

– Вы должны будете заставить или уговорить, как хотите… выпить этот препарат супругу Верховного Правителя… – выдохнул Хрущёв.

– Что?!!! – Лучинский сначала хотел было дико закричать, но у него не получилось, и он в итоге лишь как-то жалобно пропищал. – Вы сами-то понимаете, что сейчас говорите?

Хрущёв кивнул головой:

– Я понимаю, что это почти безумие. Я понимаю, насколько это будет трудно. И всё же. Если Вам представится возможность, Вы должны уговорить принять препарат Стюарт!

– Да как я её уговорю? Они напротив… вон! Собираются моего сына воспитывать и быть вечными, ну если не вечными, то пару веков точно протянуть! – грустно хмыкнул Кирилл.

– То, что они собир-р-раются, ещё ничего не значит! Повер-р-рьте мне, батенька! Моему опыту, судар-р-рь, повер-р-рьте! – воскликнул Ленин.

– Конечно… поверь… а что сказать-то я должен, и вообще, почему вы решили, что она меня послушает?!

– Потому что вы отец её будущего приёмного сына… она ради уступок пойдёт на всё… лишь бы Вы пожертвовали своим родительским чувством… то есть добровольно согласитесь отдать им сына… без злобы… да и информация у нас имеется… очень для Вас забавная… симпатизирует она Вам… нравитесь Вы ей как мужик! Она хочет Вас! Понимаете, она, скорее всего, влюбилась в Вас! Это ведь её идея… сына от Вас заиметь! Спать она с Вами побоялась… гнев Правителя, конечно, силён! Но она баба, а бабы коварны, и вот, вот, вот так… она и уговорила Правителя так поступить с Вами… поэтому Вы и никто другой в этом мире не сможет решить эту проблему!

Лучинский смотрел в глаза Хрущёва, пытаясь понять, насколько правды в его словах? Ведь звучало всё это почти фантастически, словно приманка, а вернее, замануха для него! Послать его на эту роковую встречу!

«А почему роковую? Что я теряю? Что? А что вообще могу я потерять? Пусть, пусть он мне врёт и лишь успокаивает, лишь бы заманить меня на эту вот встречу, но его можно понять, а меня? Меня тоже можно понять! Я сам себя должен понять! Я сам себя должен понять и решить! Что я теряю? Вечность? А что такое вечность? Вечное мучение вот этого существования? Хм, а ведь, действительно, что я теряю? Я ничего не теряю!»

Кирилл медленно встал в полный рост и, вытянув руки по швам, словно солдат, неожиданно для Хрущёва и Ленина заявил:

– Я готов! Кто, кроме меня? Никто, кроме меня в вашем историческом заповеднике, это не сделает!

Хрущёв молчал, Ильич кряхтел и постанывал. Затем повисла тишина. Но такая пауза длилась недолго. Наконец, Хрущёв собрался с мыслями и, хлопнув в ладоши, удовлетворённо сказал:

– Вы сделали правильный вывод. Вы настоящий здравомыслящий человек. Таких сейчас мало.

Кирилл тяжело дышал. Ему ничего не хотелось говорить, ему вообще сейчас хотелось остаться одному. Он стоял и не знал, как дальше себя вести. Хрущёв кивнул ему рукой и вежливо сказал:

– Вы садитесь, что тут стоять. Я вот что скажу. Встречу с ней я Вам организую. Ведь я уже один раз организовывал её.

Лучинский медленно опустился на диван, он посмотрел на Хрущёва и переспросил:

– Это когда она пришла утром посмотреть на меня? Это вы её пустили?!

– Да, это я…

– Я так и понял, – обиделся Кирилл. – Зашла и рассматривает меня! Как коня на выставке!

– Вот об этом я и говорю! Неравнодушна она к Вам! Ладно, я организую эту встречу, ну а дальше всё зависит от Вас! Перед тем, как эта встреча состоится, Вы должны встретиться с Михаилом Альфредовичем Щуппом. Он Вас проинструктирует и расскажет о препарате, который появился. Он его разрабатывал и всё о нём знает, он расскажет, что нужно делать практически.

– Да, но этот Щупп… он же вроде против. Он свою систему долгожительства разрабатывал, как же так? Как он этот препарат делал? Он вообще, может, обманул вас? – подозрительно спросил Кирилл.

Хрущёв задумался, но ненадолго. Он, помассажировав мочку правого уха, рассудительно ответил:

– Нет, не обманул, и Вы поймёте почему. Он Вам свою позицию изложит, и Вы всё поймёте. А сейчас давайте сделаем так, что Вы останетесь один. Вызовите санитаров и пожалуетесь на плохое самочувствие. Они Вас доставят в центр Щуппа. Я дам команду: если Вам станет плохо, везти именно туда.

Хрущёв встал и, покосившись на Ильича, скомандовал и ему:

– И ты, Ильич, иди-ка к себе в номер. Иди и отдыхай. Я приду и сообщу, когда что-то изменится. Иди, отдыхай.

– Я и так сто с лишним лет отдыхаю… – пробурчал Ленин, но тем не менее подчинился и, встав с кресла, направился к двери.

Там он остановился и, повернувшись, внимательно посмотрел на Кирилла. Ильич тяжело вздохнул и как-то обречённо сказал:

– Надо же, кто бы мог подумать тогда, в Казани, что я вот так кончу. Кончу вот так нелепо и, главное, не скоро.

Лучинский и Хрущёв ему ничего не ответили. Они смотрели на ссутуленную фигурку старика, и каждый думал о своём. Ленин вышел медленно, словно пропал в пространстве.

 

XXX

СТРИЖЕННАЯ лысая голова, впавшие усталые глаза и совсем изношенное физически тело. Словно какой-то узник Бухенвальда, Кирилл лежал на большой кровати, опутанный целым пучком проводов. Датчики были прикреплены повсюду. Он лежал смирно и не двигался. Да ему и не хотелось двигаться. Ему хотелось просто покоя. Ему хотелось просто недвижимой стабильности, которая, как ему казалось, приносит успокоение.

«Боже мой! Мне ведь больше сотни лет! Я такой дряхлый старик! Я ведь совсем старый человек! Но думаю я как молодой мужик, но я чувствую, что моё тело уже устало жить. Оно не хочет жить. А мой разум… Он так молод. Ведь я не прожил со своим телом этих ста десяти – ста двадцати лет, которые обычно отмеряет природа. Какой абсурд. Человек на вид молод, но он старая развалина, которая давно должна умереть и превратиться в перегной! Нелепость. Может, это и есть вечность? Может, эта мука и есть вечность? Какой-нибудь там памятник стоит себе лет четыреста и также мучается, потому как он вроде молод, но на самом деле кусок старого камня или бронзы…» – мысли его не возмущали, они как бы возникали в сознании и тухли, словно сполохи северного сияния. Вроде ярко, но не греет и не светит.

Он лежал в палате и тихо плакал, слёзы невольно текли из глаз, но эта солёная вода лишь обжигала щёки и скатывалась к подбородку.

Раздался щелчок – и дверь в палату растворилась. Это вошли Щупп и его два помощника – Лысенко и Вавилов. Кирилл грустно и немного натужно улыбнулся.

– А, ботаники-косторезы? Резать меня пришли? Я к вашим услугам.

Никто из троицы не отреагировал на его колкое приветствие. Они как ни в чём не бывало начали крутить ручки своих приборов. А Лысенко с какой-то неподдельной нежностью принялся отдирать от тела Кирилла датчики. Лучинский смотрел на него, улыбаясь. Он тихо спросил у врача:

– Слушай, а как у тебя настоящая фамилия?

Лысенко покосился на Кирилла и, смущаясь, ответил:

– Ордыгайло…

– Вот твою мать! Конечно, лучше уж Лысенко быть, чем как там его – Ордыгайло…

Вавилов и Лысенко сняли какие-то показания с приборов. Вставили в них какие-то коробки (возможно, с новыми датчиками и бумагами) и вышли из палаты. Когда дверь за ними закрылась, Щупп покрутил по сторонам головой, подошёл к двери, словно прислушиваясь, он неестественно выгнул шею, но, ничего не обнаружив подозрительного, немного успокоился и, вернувшись к кровати и прижав палец к губам, кивнул на ширму, приглашая Кирилла туда пройти. Лучинский понял это как сигнал к действию.

Когда они оказались за белой перегородкой, Михаил Альфредович замахал руками, словно дирижёр и яростно зашептал:

– Вы понимать должны всю историчность этого момента!

Кирилл кивнул своей стриженой головой в знак согласия:

– Да я давно уже всё понимаю! Как только вот тут проснулся у вас, так сразу и понимать начал!

Щупп покачал головой и грустно ухмыльнулся:

– Вы, молодой человек, зря ёрничаете, это всё очень серьёзно! Очень! Не получится сейчас, значит, земля вообще обречена!

Кирилл пожал плечами и тяжело вздохнул:

– Ну, вы уж слишком мрачно всё! Обречена! Ну, останутся они жить тут навечно, ну и что? Пусть себе живут!

– А мы?!!! – вспыхнул Щупп.

– А что вы? Вы как перегной пойдёте! – равнодушно-цинично ответил Лучинский.

Михаил Альфредович вскочил с кушетки.

– Как перегной – это ладно. Это естественно. Но они на земле вообще неестественный элемент! И этот неестественный элемент будет существовать непомерно долго! Для земли это катастрофа практически! Катастрофа!

Кирилл немного испугался такого вот агрессивного поведения врача:

– Ну, вы уж слишком! Вы о чём?

Щупп склонился над ним и зашипел:

– Ни о чём, а о ком! О чиновниках! О них! Это ведь раковая опухоль человечества! Раковая опухоль, а хочет быть вечной! Раковую опухоль вообще-то вырезать надо, а не устраивать ей тепличные условия!

Лучинский отмахнулся от Щуппа, как от надоедливой мухи:

– Послушайте, Вы как настоящий революционер говорите! Страшно аж! Чем Вам-то чиновники навредили? Вы же сами вон хоть и медицинский, но вроде чиновник! – удивился Лучинский.

Михаил Альфредович на секунду задумался, но лишь на секунду, затем он выпалил, слова вылетали, словно пули из скорострельного пулемёта:

– Что они мне-то сделали хорошего?! Что?! Я сам всю жизнь бился в их непробиваемую дверь! Я с молодых лет, как только стал врачом, сразу стал разрабатывать свою систему долгожительства и параллельно систему предупреждения заболевания раком! Да, да, молодой человек, всё это ходит очень рядом! Всё рядом! Долгожительство и рак – это почти одна тема! Я разрабатывал свою систему, представлял её в различных чиновничьих инстанциях! Я написал кучу писем, кучу обращений, и что вы думаете?

Кирилл посмотрел в глаза врачу и понял, что тот говорит не то что искренне, а это вырывается наружу его крик души. Лучинский тихо спросил:

– Что?!

Михаил Альфредович махнул рукой:

– А ничего! В нашей стране оказалось всё, что я делал, никому ничего не надо! Более того, некоторые чиновники мне говорили открыто: «А зачем нам бороться с раком? Пусть народ болеет больше!» Парадокс?! Да?!

Кирилл, сощурившись, подозрительно буркнул:

– А вы не преувеличиваете?

– Да какой там – преувеличиваете! – выпучил глаза от обиды Щупп.

– Ну… что им выгодно, чтоб народ болел? – недоверчиво переспросил Лучинский.

– Да, как вы не поймёте! – Михаил Альфредович надулся и покраснел от напряжения. – Им выгодно! Ведь чем больше будут болеть, тем большим потребуется помощь! А это бюджетные деньги, которые можно разворовывать! К тому же каждому больному требуется куча лекарств, а это тоже льготные отчисления! Это тоже кормушка! Вот и получается, что чиновникам выгодно, чтобы мы побольше болели и поменьше жили!

Кирилл потрогал свою колючую щетину на голове и, втянув воздух ноздрями, выдавил из себя:

– Ну у вас и теория, ужас берёт, а что ж тогда они…

Щупп присел рядом с ним на кушетку и, глядя куда-то в пространство, пробубнил:

– Что ж они спохватились? Да потому, как ни крути, а всё просто, они, как оказывается, тоже склонны к раку! Тоже склонны к болезням! Вот такие пироги!

Кирилл покосился на врача и, помолчав, сказал:

– Что ж, Вы невольно становитесь для них одной из надежд!

Щупп вытянул вправо руку и сунул под нос Лучинскому кукиш:

– Вот! Как бы не так!

– Это почему? Вы же врач? – ухмыльнулся Кирилл.

Он понял, что этому человеку эта тема очень близка, и он буквально кипит, когда рассказывает о подробностях своего научного скитания.

– Я-то врач! Но лечить я должен нормальных людей, а не извращенцев! Моральных извращенцев!

Лучинский вновь потрогал свой ёжик на голове:

– И всё-таки они люди…

Михаил Альфредович вяло махнул рукой:

– Да, но только вот они нас с вами за людей не считают!

Кирилл покосился на врача:

– И какой выход?

Щупп встрепенулся и, словно ожив, склонился к Кириллу и яростно зашептал:

– А выход прост! Я понял это, когда был ещё молод и решил заняться проблемой долголетия и проблемой предотвращения заболевания раком. Я понял это тогда, будучи зелёным и неопытным врачом! Я понял, что если и изобрету способ, по которому люди смогут жить сотни лет, то никогда не отдам его в руки чиновников, этих самодовольных и в тоже время ущербных существ, которые делают всё, чтобы жизнь простых людей стала невыносимой!

Кирилл невольно немного отстранился от Михаила Альфредовича:

– Как Вы всё-таки ненавидите чиновников, это почти паранойя. Осторожней надо. Смотрите. Да и я не думаю, что они уж такие зловещие, как вы говорите. Они всё-таки тоже часть народа!

Щупп, как-то недобро и зло сощурившись, поджал губы и ответил:

– Народа? Вот и Вы туда же угодили! В их ловушку! Они промывают уши таким, как Вы! А ведь именно Вы-то первый должны кричать о том, что эти чиновники – раковая опухоль общества! Вы, как никто другой, это испытали!

– Да, но я испытал это от высших должностных лиц… но это, наверное, не совсем то…

Михаил Альфредович подскочил и вновь замахал руками, как неумелый боксер:

– Ага! Чем наш Правитель отличается от какого-нибудь мелкого чиновника в районе?! Да ничем! Масштабом, да и всё! А остальное… Вы должны знать, он ведь не напрасно создал этот чёртов государственный список! Это государственный список попадания в будущее! Этот абсурд! Он создал список, по которому после конкретного открытия именно того препарата, который должен был окончательно получен после экспериментов с Вами, так вот этот эликсир вечности смогли бы получить только чиновники! Понимаете, он в будущее собирался взять только чиновников и их семьи! Он собирался расплодить там именно их! Не композиторов, художников, писателей, а чиновников! Управляющий персонал!

– Ну, кое-что я слышал… – вздохнул Кирилл.

– А Вам это не дико?! И вообще, какое они имеют право так вот поступать со всеми?! – Щупп стоял перед ним как старшина пред новобранцем, подперев бока руками.

Кирилл вздохнул и, грустно улыбнувшись, ответил:

– Извините, доктор, тут я в ответ спрошу, а Вы какое имеете право так вот поступать именно с ними? То есть Вы разработали своей метод долгожительства и хотите его внедрить только среди простого народа, а чиновники? Они ведь тоже люди?!

– Вы передёргиваете! – отмахнулся Щупп. – Во-первых, мой метод доступен всем! Им могут пользоваться все желающие! Во-вторых, чиновники слишком ленивы! И мой метод, поскольку он слишком много требует воли и усилий, им не годится. Вот поэтому они и разрабатывали химический метод! То есть принял лекарство и стал долгожителем! Вот! А я в первую очередь, разрабатывая свой метод, учитывал индивидуальные и общие особенности человеческого организма и способы его более рационального использования! То есть любой человек, если будет соблюдать мои рекомендации, сможет реально продлить себе жизнь естественным путём! Естественным! Понимаете! Конечно, это не четыреста лет, но до ста восьмидесяти я гарантирую продолжительность жизни! Это почти два века! Больше просто не разумно! Да и природа не предусматривает больше! Это предел! Зато эти почти два века человек, как говорится, живёт по-человечески! Он не превращается в машину по поглощению всякой ерунды, дерьма разного, того, что в принципе есть нельзя, а живёт размеренно, красиво и, главное, приятно! И это всё реалии! Всё это возможно! Всё это ждёт человечество в будущем без всяких препаратов! А они? Им это не годится! Чиновникам это не годится! При моём методе нельзя ни пить, ни курить, нужно вести здоровый образ жизни! Разве этот годится чиновникам? Им нужно всё сразу и сейчас! Но так не бывает! Так в жизни просто не бывает! Это абсурд! А они это не понимают! Они амёбы! Перхоть человечества! Они твари! Они мрази, которые мешают жить нам! Они недалёкие и мерзкие людишки, возомнившие себя полубогами!

– Ну что Вы их всех одной краской мажете! Зачем? Среди них, наверное, есть тоже люди, которые готовы вести здоровый образ жизни… – Кирилл в очередной раз потрогал свой ёжик.

Щупп медленно опустился рядом с ним на кушетку и как-то грустно сказал:

– Может, Вы и правы… Но какой процент таких чиновников? А?! Вот то-то и оно! И потом им нужен результат немедленно! Выпил таблетку – и всё, стал долгожителем! А я пропагандирую постепенное выравнивание гармонической жизни организма! Так сказать, существование с природой в гармонии! Вот! Понимаете! И тут, на фоне моего метода, непроизвольно и рождалась теория предотвращения раковых заболеваний! Вот!

Кирилл похлопал врача по плечу и добавил:

– Что-то мы слишком ушли от темы, доктор.

Щупп, словно встрепенувшись, согласился:

– Да, Вы правы. Вы правы. Просто, Вы, прежде чем мы перейдём к практической части, должны знать, почему я на это решился. Хотя у меня в руках есть, конечно, препарат, вернее был препарат, который реально мог бы существенно продлить человеческую жизнь химическим путем! Я его формулу вывел! Вывел! Но это всё не нужно человечеству! Не нужно!

– Я уже это понял, доктор, – вздохнул Кирилл. – Давайте всё же о деле.

– Да, да, конечно. Но Вы должны знать! Препарат, а вернее эликсир бессмертия, если хотите, реально существует, и выведен он в том числе и из вашего организма. Вернее, из тех биологических проб, которые мы из Вас взяли.

Кирилл вскинул брови и невольно вновь дотронулся до ёжика, а вернее, шишку на затылке. Щупп добродушно кивнул головой в знак подтверждения и продолжил:

– Если есть такой препарат, вернее эликсир, то должен быть и антипрепарат! Правильно? И это они не учли! Не учли, что я могу пойти по научному пути и в противоположном направлении. Не учли. А может, и учли… я не знаю. Мне помогли! Кто и как – не моё дело! А я, как говорится, сделал своё! Всё сделал и всё! И я горд этим! И меня теперь ничего не остановит!

Кирилл рассмеялся. Тихо, но так искренне и от всей души. Он посмотрел на этого смешного человека, на этого врача, который отдал всю свою жизнь, чтобы вывести сначала формулу бессмертия, а затем к ней прибавить и интеграл смерти.

И всё это ради чего?!

Ради того, чтобы человек просто нормально мог жить и умереть. Вовремя родиться и умереть!

Как это просто!

Что может быть в мире, во Вселенной, проще, чем обычная, закономерная смерть.

Даже звёзды – и те умирают, когда приходит их время! Целые галактики исчезают в пучине космической пустоты, если пришло время! Всё поддается этому закону… всё!

А человек?!

А человек?! Он кем себя возомнил? Он считает, что он сильнее, чем время? Что это даст? Что может дать это проклятое искусственное бессмертие? Суету и суматоху? А главное, дисбаланс всего! Дисбаланс всего!

ВСЕГО!

Щупп медленно поднялся. Он стоял, как обиженный на педагога ученик, в бессилии опустив руки и не понимая, почему этот человек так смеётся над ним? Что тут могло быть смешного?

Что может быть смешного?

Это самая серьёзная тема всего живого и неживого!

Время жизни! Время жизни!

– Почему вы смеётесь? – обиженно спросил Щупп.

– Извините, доктор. Просто именно сейчас я понял простую истину! Простую, как сама жизнь! Не суй свой нос в дела Бога – и всё будет нормально! Зачем Вы потратили свою жизнь? Зачем?

– Зачем? – вторил ему Щупп.

– Вы потратили свою жизнь на то, что и так могло бы быть! Обычная человеческая жизнь, а не идиотское измерение отрезка биологической активности некого серого вещества, которое вложено природой в мою черепную коробку! Господи! Как всё смешно и просто!

Щупп нахмурился. Он стал злым, медленно присел вновь рядом с Лучинским, засопел и, помолчав с полминуты, грубо сказал:

– Хватит тут патетики и философии! Есть вещи, которые не нужно вот так, резко осуждать! Не нужно!

Кирилл грустно ухмыльнулся и похлопал Щуппа по плечу:

– Простите, доктор, ради Бога, простите, я не хотел Вас обидеть!

– Всё, не будем об этом! – сурово сказал Михаил Альфредович. – Итак. Я Вам сейчас передам шесть капсул препарата, который стимулирует человеческий организм и заставляет его из любого состояния возвращаться в исходное состояние организма. Проще говоря, это препарат просто выводит все посторонние витамины, элементы и прочие вещества, которые в принципе не должны находиться в организме человека. Это и есть, так сказать, антидот бессмертия. Но, есть одно «но»! У этого препарата есть побочные эффекты. Человек, его принявший, рискует подхватить любую, даже самую безобидную, инфекцию, и от этой самой инфекции умереть. Его организм в период действия препарата становится беззащитным. Он просто чист, как душа Адама в раю. И всё, поэтому препарат имеет некую степень риска, и принимать его, конечно, надо в специальных помещениях и под наблюдением врача. Лучше всего это делать в лаборатории. Потому как врач сможет в любую секунду предпринять какие-либо действия, чтобы попытаться блокировать инфекцию.

– То есть Вы хотите сказать, что человек рискует, принимая этот препарат?

– Да, рискует. Но ради общего дела придётся это сделать.

Кирилл задумался. Он отрешённо посмотрел куда-то вдаль, хотя на пути его взора была ширма. Он смотрел словно сквозь неё.

– А что, я должен, по-вашему, человеку это объяснить?

Щупп внимательно посмотрел в глаза Лучинскому и, пожав плечами, равнодушно ответил:

– Ну, это как Вам будет угодно. Хотите – говорите, хотите – нет. Это всё зависит от Вас. Как Вы себя будете чувствовать по отношению к этому человеку. Ради общей цели, в принципе, можете ничего и не говорить.

– То есть даже тут, в благородном деле, мне придётся обманывать или скрывать? Ну что у вас за время такое сучье?!!! Что за время?! Понимаете, доктор, когда там у нас начались перемены, рухнул этот чёртов Советский Союз, все надеялись, да какое там надеялись, все были уверены, что жить станет лучше. Что всё изменится, и, главное, что никогда больше никакие такие вот времена не вернутся! Никогда! И что же я вижу?! У вас стало ещё хуже, чем было у нас при коммунистах! У вас тут какой-то рассадник дебилизма, маразма и, главное, подлости на всех уровнях! Подлость как главная государственная стратегия! Вот символ вашего чёртого времени! И когда я немного задумываюсь, то на ум мне приходят очень плохие мысли.

– Это какие? – хмыкнул Щупп.

– А такие. Может, не надо ничего тут менять?! Не надо тут геройствовать?! Не надо тут вам ни в чём помогать?! Потому как вы сами заслужили то, что вы сейчас имеете! Сами заслужили!

Щупп вздохнул, грустно покачал головой и тихо сказал:

– Молодой человек, Вы решите всё сами. Я не буду Вас убеждать. Вы сами всё знаете и поэтому сами должны решить. Единственное, что я сделаю, то передам Вам шесть капсул. А поступить Вы с ними можете, как Вам подсказывает Ваша… бессмертная совесть. Делайте, как знаете.

Он положил рядом с Лучинским на кушетку большую серебряную упаковку с прозрачным полиэтиленовым верхом. Внутри этой коробочки, как в коконах, лежали шесть больших жёлтых капсул. Кирилл покосился на этот подарок врача и хмыкнул. Щупп медленно встал и, ничего не говоря, вышел из-за ширмы. Лучинский его не окликнул, он понял, что говорить больше в принципе не о чем.

 

XXXI

ЩЕБЕТАНЬЕ каких-то неведомых птиц, запах разнообразных трав и цветов, слабое дуновение ветерка и цвета, яркие цвета различных растений. Тут были и пальмы и какие-то неведомые деревья с огромными листьями, тут были и пышные кусты, и ёлки, и карликовые сосны. Цветы, цветы и зелень, кругом было настоящее буйство зелени. Этот искусственный «райский» сад тут, под землёй, под самым сердцем страны – Кремлём – был похож на настоящий Эдем.

«Может, так и было там, в раю? Откуда сбежал человек? Может, он тоже был как бессмертный и ни в чём не нуждался? Но он так мучился, так мучился среди этой всей красоты? Может, он поэтому сбежал и разгневал Бога? А разгневал ли он его? Может, он сам попросил сделать его жизнь обычной и разноплановой. Чтобы в ней чередовались и боль, и радость, и наслаждение, и горечь потерь, и фурор, и успех! Может, он сам хотел, чтобы всё было так, как у нас там… или как тут?» – любуясь уникальным садом, рассуждал Кирилл.

Он не волновался. Нет. Хотя понимал, что сейчас может произойти нечто, что изменит всё вокруг. Он не волновался и был спокоен. Он как-то равнодушно расчётливо ждал… ждал и предчувствовал, что даже если у него ничего не получится, ничего изменить уже в принципе он не сможет. Ему уже всё равно. Ему уже до такой степени всё надоело, что он просто устал волноваться и переживать.

«Переживать? О чём? Ведь, по сути, моя жизнь, если подходить к ситуации со здравым смыслом, уже давно закончилась. И я живу как будто в долг. Мне кто-то неведомый продлил этот кредит существования и сейчас с интересом наблюдает, как я этот кредит могу использовать. Или его проценты, которые оказались такими огромными, заставят этот самый кредит вернуть, причём вернуть уже вдвойне. Потому как никакого наслаждения от жизни, от пребывания на белом свете я не испытываю!» – с горечью подумал Кирилл.

Она появилась неожиданно.

Тихо, как приходит ночь или рассвет. Она появилась незаметно, но он вздрогнул, когда её увидел. Он немного испугался и отвёл взгляд. Её лицо было спокойным. Глаза, немного грустные, внимательно рассматривали его. Кирилл не торопился. Он даже не стал здороваться. Она это восприняла как должное. Она была готова, что он будет ей рад. Хотя, как почувствовал Лучинский, она это восприняла с горечью и сожалением. Но вида не показала.

Он сидел на длинной витиеватой скамейке, встал, стесняясь её, и пытался смотреть на небольшой прудик, в котором плавали большие красно-золотые рыбы. Они плескались и резвились, не обращая внимания на людей.

Да и зачем на них обращать внимание? Кто они такие, эти люди? Странные и нелепые существа. Совершенно бесполезные, если, конечно, не брать в расчёт, что кто-то из них регулярно сыпет корм в бассейн.

Кирилл специально смотрел на рыб, чтобы не показать своего испуга. Нет, не волнения, а именно испуга! Он как бы невзначай перевел взгляд на неё.

Стюарт стояла, прикусив губу, и смотрела ему в глаза.

– Спасибо, что Вы оказали мне честь и пришли.

– Не надо… – скривила губы она.

– Извините…

– Не надо лести, – она немного разозлилась. – Я не оказывала Вам чести. Просто эта встреча нужна как Вам, так и мне. Поэтому я и пришла.

– Извините, – вздохнул Кирилл.

– Что Вы всё извиняетесь?! У Вас ведь так мало времени и так много надо мне сказать. Я это чувствую. И я… я должна Вам что-то важное сказать!

Он не произнёс больше никаких слов, кроме как:

– Извините.

Она окончательно разозлилась:

– Опять?! Это уже не смешно. Садитесь. Мне легче с Вами будет разговаривать, когда Вы сидите. И не смотрите на меня. Вот так и делайте, как Вы делали. Смотрите в бассейн. И говорите, так проще. И мне так много нужно Вам сказать. Но я не могу это вот так просто сделать!

Кирилл, словно загипнотизированный, повторил:

– Извините.

– Я сейчас уйду. Вы знаете, что я рискую больше, чем Вы. Если он узнает… всё. Это конец. В принципе, это конец. Это конец всего.

– Для меня?!

– Для меня, – ухмыльнулась она. – Вы-то ему нужны вроде как по делу, для эксперимента. А я потом буду мучиться. Он мне устроит такую жизнь, что Вы себе представить не можете. Это будет ад. Ад на земле. Но я… не боюсь, в принципе. Ради Вас… хотя неприятно как-то…

Она вновь прикусила губу. Стюарт была захвачена своими мыслями. Он это почувствовал и спросил:

– Неужели он такой человек, у которого вообще нет ничего святого?! Ведь он Вас должен любить? Он вообще кого-то должен любить? Он должен кого-то любить, а значит, и прощать?!

– Ну почему? Ему кажется, что он меня любит. Нет, он вправду меня любит. Это факт. Он боится меня потерять, но и любовь его очень страшна. Очень, Вы даже не знаете, на сколько. А то, что у него нет ничего святого, так это Вы должны понять. Да… а Вы это не поняли? Я думаю, Вы это уже поняли. Понимаете, он человек, который в принципе лишен любви к ближнему. Ему только кажется, что он любит. На самом деле он любит только самого себя…

Кирилл всплеснул руками и укоризненно покачал головой:

– Нет… я понимаю, что он всё тут. Он тут главный и всё такое. Он почти Бог. Почти… но всё же. Нельзя же отречься вообще от всего и вся! И ради чего? Ради такого пустого существования?

– Хватит. Не надо мне читать мораль. Не надо. Я всё знаю сама. А вот Вы не знаете. Многое не знаете! И не знаете главное! Главную мою тайну!

Кирилл посмотрел внимательно на женщину. И неожиданно спросил:

– А зачем он вам?

Но она не смутилась и ответила вопросом на вопрос:

– А Вам?

Кирилл пожал плечами и вздохнул:

– Мне?! Мне он не нужен…

Стюарт ухмыльнулась и грустно улыбнулась:

– И мне… Мне нужны Вы… Вы мне очень нужны… И ваш ребёнок!

Кирилл понял, что вести разговор с ней просто невозможно. Она постоянно перехватывает лидерство. Она постоянно контролирует ситуацию и говорит какие-то странные вещи.

«Не хватало ещё, чтобы она мне тут начала в любви признаваться. Тогда всё рухнет, тогда она почувствует, что я не смогу ответить ей взаимностью и точно разозлится, и тогда, тогда крах… ничего не получится!»

Лучинский насупился:

– Так зачем Вы тогда?

Она улыбнулась и пожала плечами:

– А Вы?

Теперь уже разозлился Лучинский. Он хотел даже встать и уйти, но что-то удерживало его. Словно кто-то неведомый внутри запретил так поступать. Кирилл попытался успокоиться и как-то изменить этот почти нелепый диалог:

– Слушайте… у нас разговор не получится.

Она вдруг стала мрачной, в её глазах блеснула злость. Стюарт достала из маленькой сумочки, с которой пришла, пачку дамских сигарет. Подкурив тонкую чёрную палочку, она выпустила дым Кириллу почти в лицо и вызывающе сказала:

– А кто сказал, что я собираюсь с Вами разговаривать. Я пришла Вас выслушать. И всё. И потом… потом я скажу… главное…

Кирилл тоже разозлился и дерзко спросил:

– Что потом?!

Он вдруг заметил, что она начала нервничать. Сигарета дрожала у неё в пальцах:

– Ладно, хватит. Говорите. Это уже затягивается. Времени нет. За мной следят. И только благодаря Хрушёву я смогла…

Кирилл вздохнул и, внимательно посмотрев ей в глаза, монотонно сказал:

– Хорошо. Я хочу Вам предложить…

Она вздрогнула и растерянно посмотрела на него:

– Как, и Вы?

Он улыбнулся и, согласившись, кивнул головой:

– Нет, простите, я хочу Вас попросить…

Стюарт такой ответ понравился. Она улыбнулась и, затянувшись, вновь выпустила дым в сторону Кирилла:

– Вот это другое дело.

Он стерпел это и лишь тяжело вздохнул:

– Знаете. А я хоть тут у вас и не старею, но стал в душе уже настоящим стариком. Тяжело всё это.

– Что именно?!

– Так жить. Как я. Тяжело. Поймите, это очень тяжело.

– А я думала – наоборот, всё для Вас тут как сказка… и я так радуюсь за Вас… когда Вас вижу… я радуюсь…

Кирилл вновь поморщился. Женщина вновь говорила странности, но Лучинский сделал вид, что не расслышал последних слов:

– Ага, сказка. Ну ладно, но я не об этом. Я о сыне. О своём сыне. Вы ведь хотите его забрать?

Стюарт стала совсем грустной, она бросила окурок себе под ноги и затушила его подошвой туфельки. Помолчав, она спросила:

– Что Вы хотите?

– Я? Я хочу, чтобы Вы стали ему настоящей матерью.

Она вскинула брови и удивлённо спросила:

– Правда? Почему?!!! Вы знаете? Вы всё знаете? Нет, Вы не можете знать… просто не можете…

Он ответил не сразу, не понимая, что она говорит ему… вновь посмотрел на прудик, в котором плескались большие жирные золотые рыбки. Их бока отливались кроваво-красными полосками.

– Просто я хочу, чтобы он рос как простой, вернее нормальный, настоящий человек.

– Правда?! – на глазах Стюарт выступили слёзы. – А я думала… Вы против будете и будете мне сейчас выговаривать, просить, умолять… Хотя, если бы Вы знали главную причину… Вы бы согласились без уговоров!

– А смысл? – хмыкнул он. – Всё ведь решено. И я ничего уже не решу. Что даст моя строптивость?!

– Да, Вы правы… – грустно согласилась она. – Но, поверьте, это будет, наверное, самый счастливый ребёнок на свете. Я сделаю всё, что смогу. И Вы будете радоваться. Вы будете всё это видеть и радоваться!

– Не получится.

– Что? – вздрогнула она.

– Не получится сделать его самым счастливым. И меня заодно…

– Почему?! – обиделась Стюарт.

– Потому что ребёнок не должен видеть, что его родители становятся моложе его самого, а родители, пусть и приёмные, не должны видеть, что их ребёнок стареет и умирает у них на глазах. Это противоестественно жизни. Обычной человеческой жизни.

– Что Вы такое говорите?! Я не понимаю! Артур… мы назовём его Артур… как короля… Артур будет такой, как Вы. Он будет бессмертным! Это я знаю. Мне сказали врачи!

– Они Вам лгут. Он не будет такой, как я. Я один такой, и другого просто быть не может, даже Ваш супруг никогда не будет такой, как я. И это я вам говорю по секрету.

– Почему? – испуганно и беззащитно пропищала она. – Почему Вы так говорите?! Это неправда!

– Это правда. Во-первых, потому я уже не я. Всё кончено. А во-вторых, Светлана ошиблась. Она ошиблась, вернее ей помогли ошибиться. Оно приняла не тот препарат.

– Что? – Стюарт побелела от напряжения. – Нет, Вы говорите неправду! Я так надеялась! Я так думала о Вас, я знала, что Вы именно такой, каким я Вас представляла! Мне так не хватало Вас!

Лучинский поморщился, странный монолог женщины немного насторожил его. Но Кирилл, не обращая внимания на слова Стюарт, сказал:

– Вот! – Кирилл положил рядом с собой на скамейку упаковку, ту самую серебряную упаковку с жёлтыми капсулами. – Это ответ на мой вопрос и выход из вашей печальной ситуации.

– Какой ситуации? У меня сейчас ситуация, которую Вы пока не можете себе представить! Но Вы поймёте всё! Я верю, что Вы всё поймёте! – она заплакала, молча и тихо.

Слезы катились по её щекам, оставляя почти невидимые полоски. Ему стало её немного жаль. Он посмотрел на неё как можно ласковее и грустно улыбнулся:

– Я же вижу. Вы хорошая женщина. Вы хороший человек. Зачем Вам это всё?

– Что всё? – вздрогнула она.

– Эта игра со временем? С бессмертием? Зачем Вам это надо? Вам же нужно обычное бабье счастье. Семья, ребёнок. И всё! Зачем Вам всё это?

Она окончательно разрыдалась. Её спина ходила ходуном. Она достала из сумочки носовой платок и, прижав его к лицу, пыталась сдерживать звуки. Получалось глухо и немного нелепо. Он не торопил её, хотя ему даже захотелось её обнять и прижать к себе. Но он не мог этого сделать. Наконец, она вытерла глаза и, немного успокоившись, сказала:

– Это всё он! Он! Я ему говорила! Я ему давно говорила! У меня не может быть детей из-за его экспериментов! Он! Он, всё он! И вот появились Вы… и я поняла, Вы всё сможете для меня решить! И эту проблему! Вы просто должны для меня её решить!

– Так, надо это закончить! – Кирилл кивнул на упаковку с жёлтыми капсулами.

– Что это?

– Это поможет Вам, если Вы захотите закончить эти мучения, как Ваши… так и его. Я подозреваю, он тоже мучается. Он боится смерти? Так ведь?

– Да… – растерянно ответила Стюарт. – А откуда Вы знаете?!

– Я этот огонь страха видел в его глазах. Это паранойя. Все люди боятся смерти. Но все люди знают, что когда-нибудь они всё равно умрут. Нельзя это никак отвратить. Даже если ты самый сильный и могущественный человек на земле! Ты всё равно смертен! И важнее, что ты после себя оставишь! Вот что главное!

– Я, я ему это говорила! Почти этими же словами! А потом появились Вы! И я поняла: я по-другому не могу! Я должна Вас видеть и говорить с Вами! Я должна у Вас кое-что спросить! Именно у Вас и именно от Вас… будет зависеть многое! Именно Вы… можете всё для меня решить! Вы… это не понимаете! Но Вы поймёте! Скоро поймёте! Я так нуждалась именно в Вашем мнении, и именно Вы можете мне помочь! Как я думаю, Вы можете? Этот разговор очень важен! Да что там разговор! Всё очень важно. Разговор он только разговор… – Стюарт вновь заплакала.

– Значит, нужно не говорить, а действовать. Вот это лекарство, оно поможет Вам решить все проблемы. Если он выпьет и Вы выпьете эти капсулы, всё кончится! Все эксперименты! Вы станете простыми людьми, а не зомби многовековыми, которые сидят на лекарствах и только и трясутся, как не постареть!

Она немного успокоилась. Стюарт внимательно посмотрела на упаковку, затем взяла её в руки и, проведя по пачке ладонью, тихо спросила:

– Просто выпить?! А это не навредит?!!!

– Это очищающее организм средство. И всё. Только вот нужно на несколько дней исключить возможность простуды. И прочих вирусных заболеваний. Организм немного ослабнет.

Она покачала головой и улыбнулась. Немного нелепо, как-то отрешённо и грустно произнесла:

– А Вы? Вы тоже собираетесь пить эти таблетки?

– Конечно! Смысл мне жить вечно? Какой смысл? Бред какой-то! Да и я хочу видеть, как растёт мой сын и взрослеет, а я буду нормально стареть. Это ведь и есть счастье!

– Вы вправду отдадите мне сына на воспитание?

– А почему бы нет? Надеюсь, Вы не будете его обижать? И будете позволять изредка видеться. Ведь Вы не навредите ему?

– Нет, нет, что Вы! – радостно воскликнула она. Я сделаю всё, чтобы он рос счастливым мальчиком! Я просто по-другому и не могу сделать. И Вы поймёте скоро почему! Доверяйте мне! Я неслучайно выбрала именно Вас! Именно Вы… станете мне таким родным человеком!

Кирилл кивнул головой и грустно улыбнулся:

– Ну, вот видите. Ради того, чтобы у Вас, да и у всех, всё было хорошо, я готов пожертвовать своим ребёнком! Это очень высокая жертва! Вы не знаете, как мне трудно было принять это решение! И вот я его принял! Но, есть одно «но»! Теперь Вы должны сделать то, что я Вас прошу! – он кивнул на упаковку.

Стюарт задумалась. Она внимательно смотрела то на капсулы, то на Кирилла. В её взгляде было всё: и растерянность, и ужас, и решительность, и какая-то надежда, да, именно огонёк надежды где-то там, пусть и глубоко, но тоже сверкнул в её взоре.

– А это нужно выпить одному человеку? Все шесть?!

– Нет, это на двоих…

– Вы хотите сказать, что я должна… подсунуть это и ему?

Кирилл стал мрачным. Он поднялся с лавочки и огляделся, но в этих искусственных джунглях «райского» садика рассмотреть что-то было невозможно. Лучинский немного зло взглянул на женщину и мрачно сказал:

– Я ничего… не хочу Вам сказать. Это Вы должны решить. Просто будет очень странно, если всё закончится на Вас. Вы сами-то как это всё представляете?! Он будет жить там дальше, а Вы останетесь с приёмным сыном тут?! Смысл?! Как… он будет к Вам относиться?! Я имею в виду Вашего супруга.

Стюарт задумалась, она отвела взгляд и посмотрела себе под ноги. Как-то равнодушно пошевелила яркий жёлтый песочек дорожки под туфлями. Затем пожала плечами и, посмотрев на Кирилла, ответила:

– Да, Вы правы. Я давно об этом думала.

– Вам надо идти. Действительно… Вы рискуете. Слишком долгое отсутствие. Вам самой-то не страшно?

Стюарт вдруг улыбнулась. Она посмотрела на Кирилла с нежностью и пожала плечами:

– Теперь мне не страшно. Вы знаете, когда я сюда шла, я не думала, что всё будет так просто. Весь этот разговор я представляла как очень трудный, вязкий и нудный… но всё не так. Слава Богу, что есть люди, которые думают, как я! Я! И главное Вы, Вы, именно Вы так думаете! Для меня это очень важно! Понимаете, я думала, что я одинока, тут в Кремле, да и вообще в нашей стране. Уж слишком какие-то мечты, как мне кажется у окружающих, уж больно какие-то сатанинские!

– Какие?! – удивился Кирилл.

– Сатанинские? Кто может думать о бессмертии, если не сатана?

– Ну, Вы тут, может, и перегибаете уж чересчур…

– Нет, нет, всё так и есть.

Женщина поднялась с лавочки, в руке она держала упаковку с жёлтыми капсулами. Она улыбалась и то и дело рассматривала упаковку. Лишь на мгновение бросив взгляд на Кирилла, она буркнула:

– Я всё, всё сделаю. Я всё сделаю. Мне самой это так надо… Ради Вас сделаю…

– До свидания… – растерянно попрощался он.

Лучинский смотрел ей вслед. Она медленно удалялась по песочной дорожке вглубь искусственной чащи. Прежде чем она совсем исчезла в зелени кустов, Кирилл окликнул Стюарт. Она обернулась. Лучинский подбежал к ней и впопыхах спросил:

– Скажите, а почему Вы на меня обратили внимание и поверили мне?! Почему?! Всё слишком как-то просто! Я не верю! Почему, почему Вы мне поверили и обратили на меня внимание?

Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Провела ладошкой по его щеке и тихо ответила:

– Просто Вы мой родственник. Вы мой… отец. Вот и всё. Вы моя кровь. Вот… Я навела про Вас справки в Госархиве… Вы там числитесь как Кирилл Владимирович Лучинский… у Вас родилась дочь… Ваша дочь – это я… всё просто, Кирилл… Владимирович…

– Да… но у меня не было детей… в прошлой жизни… – пробормотал обомлевший Кирилл.

– Это Вы просто не знали. У Вас была после ухода жены знакомая… вернее, любовница Светлана Корякина?!

– Ну, была… и что?!!!

– Она забеременела… просто не успела Вам сказать… Вы исчезли… и заснули…

Стюарт повернулась и двинулась дальше. Кирилл засуетился и крикнул:

– Стюарт! Стой! А как тебя по-настоящему зовут?

– Елена… Лена Лучинская… папа!

Женщина засмеялась и зашагала вперёд решительным шагом. Он на этот раз не стал её останавливать, а лишь смотрел за её грациозной походкой. И когда она исчезла среди зелени райского сада, он пробормотал:

– Дочь будет растить… сына… своего брата?!!! Господи, за что это всё?!!!

 

XXXII

ДЕВУШКА с глазами, полными слёз, смотрела на Кирилла. Она молчала. Но он понимал, ей так хочется кричать. Лучинский сидел на кровати, свесив ноги, устало согнув плечи, словно на них положили мешок с мукой. Его фигура сейчас очень напоминала фигуру старика, уставшего и разбитого болезнью пожилого человека.

– Это Вы окончательно решили? Как Вы могли? Как? Нет, Вы не должны так поступать! – причитала Лиза.

Но Кирилл ничего ей не ответил. Он продолжал неподвижно сидеть и смотреть куда-то вдаль. Девушка в очередной раз всхлипнула и вымолвила:

– Понимаете, Вы будете мучиться потом! Долго и страшно! Это мука! Как Вы могли вообще так поступить…

Наконец Кирилл посмотрел на неё и, вздохнув, пожал плечами:

– Не знаю, я теперь вообще ничего не знаю… как я вообще попал к вам. За что мне всё это? Давно уже должен был лежать на кладбище… моя могила уж не первый год зарастала бы бурьяном. А тут?!

– Да что Вы всё о мрачном?! Смерть – это не панацея! У Вас просто какая-то паранойя с этой смертью! Смерть не может быть благом! Это абсурд! Не надо всё время думать о ней! Вы лучше о своём ребёнке будущем подумайте! Как Вы могли вот так отдать его? Как? Как Вы согласились?

Лучинский ухмыльнулся и, махнув рукой, сказал ей грустно:

– Вы должны понимать, что от меня всё равно ничего не зависит! Вы же сами меня тут, как кролика, обследовали? А? Как я мог? Да я ради вас вот на это пошёл… И потом… я не смог ей отказать. Не смог! Я правильно сделал… Но не надо об этом, я хочу о нашем деле. Я хочу о нашем.

– Вы не можете меня просить об этом! Не можете! Это будет сильнее моей воли! Я не убийца, я врач, я учёный!

– Учёный? А кто Вам дал право вмешиваться в естественный ход времени?! Кто?! Только Бог и природа… никто более… А вы? И сейчас вы мне отказываете? А?

В этот момент раздался какой-то невыносимый уху писк. Высокочастотное звучание и резкий уничтожающий звук почти разорвал голову. Кирилл схватился за уши и повалился на кровать. Лиза упала на пол, как подкошенная, и тоже корчилась от страшного и невыносимого сигнала. Он был повсюду. Он был везде, и, казалось, он полностью сейчас разорвёт их тела. Кирилл зажмурился и дико заорал, но его крик был лишь слабым, еле слышным шорохом.

Всё неожиданно кончилось.

Кирилл тяжело дышал. Он боялся раскрыть глаза и лишь слышал, как страстно и нервно бьётся его сердце. Было страшно. Было очень страшно. И всё же он решился и посмотрел вбок. Так неуверенно, как в детстве, когда он делал вид, что спит и, немного приоткрывая веки, пытался рассмотреть, что делается вокруг.

Это стоял он. Это был определённо он. Его фигура, его черты лица!

Это был ОН!

Человек в чёрном, совсем в чёрном костюме, чёрной рубашке и чёрном галстуке. Словно представитель похоронной фирмы, он выглядел зловеще. Как посланник тьмы!

«А может, он и есть посланник тьмы? Может, всё так оно и есть, может, там, в этих писаниях, и не врали вовсе? А? Может…» – Кирилл вновь зажмурился и застонал.

Он даже не хотел дышать. Ему казалось, что он оглох после этой страшной какофонии писка!

Но он ошибся. Звуки постепенно ворвались в его черепную коробку. Нет, сначала туда зашла тишина, и тоже, как ни странно, звенящая. Но потом звуки. Он расслышал, как кто-то тяжело дышит и понял, что это лежит на полу рядом с кроватью Лиза.

Ему захотелось подняться с постели, но он лишь пошевелился, на большее не было сил. Наконец, он собрался и приподнял голову. Но вновь её опустил на подушку.

Постепенно к нему возвращалось нормальное состояние. Дыхание стало спокойным и ровным. Голова больше не гудела. Он напрягся и замер, пытаясь расслышать то, что происходило вокруг него.

В тишине он расслышал, что кто-то ещё вошёл в палату. Лучинский вновь раскрыл глаза и приподнялся на кровати. Человек в чёрном стоял рядом и пристально смотрел на Кирилла, молча и как-то коварно.

Лучинский попытался улыбнуться, но на его уста наползла лишь нелепая гримаса, очень похожая на выражение лица какого-нибудь обитателя сумасшедшего дома.

– Вы нехороший человек! Вы очень непорядочный и злой человек! – раздался голос.

Кирилл пожал плечами и как-то невинно и искренне спросил:

– Почему?!

– Вы пришли к нам, чтобы уничтожить нас! Я Вам доверял. Вы оказались не тем человеком!

«Господи, это приговор? А если это приговор, что мне – радоваться или бояться?! Смешно!!! Человек сидит и рассуждает сам собой: бояться ли ему смерти или радоваться? Вот смех-то! Приговор – это избавление или это наказание?! Нет, но смерть всегда должна страшить любого человека, да что там человека! Любое существо! Любую букашку и даже амёбу!! Но не меня?! Не меня?!!! А почему не меня?!!!» – подумал Кирилл.

Он, несколько секунд помолчав, ухмыльнулся и, вздохнув, сказал:

– Вы меня убьёте?

Тишина.

В ответ тишина.

Эта пауза. Она как передышка или что?!

«А может, он размышляет? А как он может размышлять? Интересно, а как они, эти могущественные люди, размышляют? Как они, эти всемогущие, думают? Так же, как мы? Так же, как простые люди?! Нет, они не могут делать так же, как мы! Ничего! Они не такие, как мы!»

Он услышал его дыхание, да, да, тяжёлое дыхание и вновь зажмурился. Правитель стоял совсем близко и молчал. Он, как почувствовал Кирилл, не знал, что ему делать, что ему говорить.

От злости?

От безысходности или от…

Нет!

Этот человек никогда не пойдёт на компромисс с собой!

Никогда!

– Я не хочу Вас убивать! Вы мне больше неинтересны! – неожиданно раздался хрипловатый голос Верховного. – Вы мне противны, и я Вас ненавижу! Но я не хочу Вас убивать! Это слишком просто! Вы разрушили всё, что мне так было дорого! И Вы, Вы просто должны исчезнуть… это и будет Вам самым страшным наказанием!

«Исчезнуть? Что он говорит? Как это исчезнуть? Он не хочет меня убивать? А что тогда?» – вновь испугался Кирилл.

Правитель медленно сел рядом с Лучинским на кровать. Он опустил голову и покосился на Кирилла. Тот привстал и, свесив ноги на пол, сел рядом. Они так и сидели несколько секунд, молча, не двигаясь. В это время, постанывая, с пола медленно поднялась Лиза. Она смотрела на могущественного человека в чёрном с ужасом и каким-то неподдельным трепетом! Словно она увидела живого Бога! Вот, он тут сидит себе на кровати и молчит.

– За что же Вы вот так хотите меня наказать? Что я мог разрушить такого у Вас, у человека, который, по сути, может всё?! – неожиданно дерзко спросил Кирилл, не глядя в сторону Правителя.

Тот скривил лицо и махнул рукой:

– Не надо, не надо делать вид, что Вы не хотели этого делать! Но вот только я не могу понять… Почему? Зачем? Вам-то? Вам-то что надо? Ну, с этими моими холуями понятно, но Вы? Вы-то тут должны были жить, как в раю! Причём жить неопределённо долго! Вы бы ни в чём не нуждались, и вот тебе на! Зачем? Почему?!

Кирилл грустно ухмыльнулся:

– А Вы меня-то спросили? Хочу ли я этого? Вашего искусственного рая? А? Вы никого и ни про что не спрашиваете! А делаете так, как Вам удобно, как Вы хотите? Ну, например, спросили ли Вы детей вашей страны и женщин, хотят ли они есть собачье и крысиное мясо? А? Спросили?

Правитель покачал головой:

– Нет, не спросил и не буду. Не хотят – пусть не едят! Тут альтернатива! Есть либо собачатину, либо…

– Либо подохнуть! – подхватил Кирилл. – Ну, хорошо, чёрт с ним, народом, как я вижу, Вам до него дела-то и нет! Но Вам-то всё это зачем? Вы вот свою жену спросили, хочет ли она так жить, как живёте вы, и заставляете её жить так, как хотите Вы? Вы её спросили?!

– Поэтому Вы встретились с ней тайно и запудрили ей мозги? – зло буркнул Верховный. – Да, кстати, как Вам это удалось, что Вы стали сильней в своих убеждениях, чем я? Она же меня… никогда не могла ослушаться!

– Да бросьте Вы! Она Вас просто боится! А что ей остаётся?! И вот опять Вы… Вы любите только себя, как я понял. Вот и всё, и к тому же она не могла меня не послушаться…

Правитель насторожился, он гневно посмотрел на Кирилла:

– Это ещё почему?

– Это Вы поймёте позже… когда будете жить в следующем веке… кстати, сколько Вы себе намерили? А?! Пятьсот, семьсот лет?! Сколько Вам надо, чтобы насладиться жизнью, властью… унижением людей?!

Правитель медленно встал с кровати и посмотрел сверху вниз на Кирилла. Потом он взглянул на дрожащую от страха и нелепо схватившуюся за щёки Лизу. Девушка не могла всё ещё прийти в себя от этого звукового шока. Правитель улыбнулся ей и, сделав шаг к Палкиной, как-то неподдельно ласково взяв её за руки, медленно ей помог их опустить по швам. Потом он погладил её кончиками пальцев по щеке:

– А он тут у вас, как я вижу, совсем ничего не боится. Он и вправду опасен! Нет ничего опаснее бесстрашного дурака! Вот уж поистине правда!

Лиза судорожно сглотнула и кивнула головой в ответ. Правитель ещё раз улыбнулся и вежливо сказал:

– Сходите, выпейте воды, а ещё лучше вишнёвой настойки. Сходите. Выпейте, Вам будет легче.

– Да… да… конечно… – пробормотала девушка и, медленно развернувшись, вышла из палаты.

Когда дверь за ней закрылась, Правитель резко обернулся и, сощурившись, зло сказал Кириллу:

– Ничего Вы не понимаете! Вы выскочка! Вы всё мерите превратно! Я не злой тиран, я спаситель, понимаете, если бы не я, моя страна вообще бы перестала существовать! Только я, предприняв эти вот все меры, сохранил то, что есть! Иначе… иначе…

– Иначе бы страна развалилась, так ведь?!

– Да…

– Ну и что? Что от этого? Вы что ж хотите сказать, что эта страна должна существовать вечно? Так?

– А Вы, Вы так не считаете?! Вы считаете, что всё должно пойти прахом?

– Я считаю, что народ сам должен решить: всё пойдёт прахом или нет. А вот когда на себя эту миссию берёт один человек… и его помощники, то получается то, что получилось у вас… бред вперемешку с абсурдом!

– Вы говорите ерунду! Вы говорите чушь! Наш народ не может сам ничего решить!

– А вы пробовали, вы и такие, как вы: цари и императоры, генсеки и президенты, верховные правители и председатели – пробовали хоть раз дать возможность решать ему самому? Нет! Никогда и ни на сколько! Вы всё время считаете, что вы умнее, что вы лучше знаете, как всё нужно сделать. Что народ глупый, он может выбрать не того, его могут обмануть и прочее, прочее… прочее… это стандартные отговорки любого диктатора, тирана или фюрера! Во все времена, во всех странах, при всех народах! Ничего нового! Но вы от тех тиранов и сумасшедших диктаторов отличаетесь ещё и самым главным абсурдом – вы хотите жить вечно! Тут, на земле, не где-то там, в загробном мире, как у инков, или египтян, а тут! Прямо тут, перед всеми! Все будут умирать и рождаться, а вы будете жить! Вы сами-то вдумайтесь, до какого абсурда вы дошли?!!!

– Вы ничего так и не поняли! – взвизгнул Правитель. – Я не для себя это хочу! Не для себя! А для них, для тех лентяев, семидесяти миллионов лентяев, которые просто не хотят работать, а лишь получать пособия, пенсии и льготы! Которые ненавидят американцев и евреев и хотят жить, как эти самые американцы и евреи! Вот для кого я пожертвовал собой!

– Сколько, Вы говорите, населения? – не поверил своим ушам Кирилл.

– Семьдесят миллионов… – растерянно повторил Правитель.

– Мать твою!!! При мне сто сорок пять было! Так что? За восемьдесят лет с небольшим половина страны вымерла?

– Ну не вымерла… это естественный процесс убывания и оптимизации количества… населения, которое мы можем прокормить… Не вымерло. Многие просто стали предателями. Они убежали, как крысы с корабля. Уехали за границу! Вот и всё!

– Да Вы сумасшедший! За время Вашего дурацкого правления вымерло и уехало в эмиграцию полстраны! При Сталине столько не уничтожили, и Вы ещё хотите жить вечно? Вы больной! Вы что говорите?!

– Это всё реалии времени, и от них не уйти!

– Что?!!! Реалии времени?! Реалии времени – это когда человек рождается и, когда приходит время, умирает от старости! Вот это реалии времени! Реалии времени – это когда один президент сменяет путём прямого голосования народа другого президента! Причём без крови и заговоров. Вот это реалии времени! Реалии времени – это когда власть понимает, что нужны реформы, открытость общества и, главное, обратная связь с народом. Вот это реалии времени! Реалии времени – это когда чиновники не стремятся стать бессмертными, а работают для государства и общества! Вот это реалии времени!

– Это ложь! Это стандартная пропаганда запада! Я доказал своим правлением, что демократия может быть и другого типа! Как у нас! Вы выйдите на улицу и спросите тысячу людей: хотят ли они жить по-другому? И нравится ли им наша жизнь? Они Вам ответят, что только так и хотят жить! Им больше ничего не надо! Бесплатная миска с баландой и маленький кусочек своей квартирки! Вот и всё! Это и есть реалии времени! Им надо то, что дал им я! Я! Я им дал то, что они хотели! Я поддерживаю жизнь в этом государстве! И если бы не моя система, всё бы рухнуло! Всё!

– Всё это похоже на фильм один такой. В нашем времени был. «Кин Дза Дза» назывался. Там все примерно то же самое было, только вот на другой планете. А тут… полстраны сбежало… мать твою, семьдесят миллионов… из этого ужаса! Господи, как все это страшно! Ой, а вы, вы… Да вы… вы же сами все понимаете! Вы же понимаете, что этот проект, этот исторический проект под названием Россия, к сожалению, уже не жизнеспособен. Киевская Русь, Московское царство, Российская империя, Советский Союз, Российская Федерация – всё это кануло в лету, и ваша государственная конструкция тоже проржавела и вот-вот развалится! Это и есть реалии времени! И тут нужно думать не как реанимировать труп, а как сделать так, чтобы хоть остаток народа смог построить на этих обломках что-то путёвое. Вот это реалии времени! Вы поймите, все империи когда-нибудь умирают! Египет, Рим, Византия, Османская империя, Британская, Австро-Венгерская, Российская! Все когда-нибудь умирают! Я знаю, что когда-нибудь умрёт империя Соединенные Штаты Америки, но пока, как я понял, время не пришло, а вы всё это не можете понять! Нужно двигаться вперёд не со старым скелетом в шкафу в виде чиновничьей элиты, наглотавшейся таблеток и планирующей жить вот так, в дерьме, вечно! Вы должны это понять свои разумом! И главное! В нашей стране все путёвые реформы всегда начинались сверху. Потому как если реформы начинаются снизу, то из это получается русский бунт, как говорится, кровавый, бессмысленный и беспощадный! И вся ответственность за принятие решения лежит на вас, правителях. Если вы не боитесь и понимаете, что нужно на это идти, то и народ это должен понять. А вы, вы обычно всего боитесь! Вы боитесь, что ваше окружение вас не поймёт и предаст вас, или ещё хуже, убьёт или просто отстранит от власти, вы боитесь народного недовольства, вы боитесь всего, что вас окружает, и предпочитаете жить так, как живёте, плыть по течению и стараться решать проблемы, возникающие по мере их появления. Но это не так! Поймите, эта позиция и приводит вот к тому, что получилось у вас! А тут ещё и ваша бредовая идея с переселением элиты чиновников в будущее… это полная гибель!

Правитель ответил не сразу. Он задумался и, помолчав, махнул рукой. Его голос звучал с нотками обиды.

– Я понимаю так, что поэтому Вы настроили против меня жену, и она совершила страшную глупость… Она разбила наши мечты. Только я не могу понять, зачем Вам-то всё это надо?

– Я хочу, чтобы люди будущего, которые буду жить на территории, где когда-то было наше государство, жили более разумно и, главное, более человечно, если хотите. Чтобы они жили нормально! Понимаете, нормально!

– А я что, по-вашему, не хочу? – как-то растерянно спросил Правитель.

– Если хотите, то Вы должны понять вашу жену, про себя я не говорю. Про неё подумайте! Она, как я понял, для Вас тут самое дорогое, что есть. И она говорит вам правду, и она хочет, чтобы Вы тоже стали нормальным человеком! Не искусственным богом на таблетках, а человеком!

Повисла тишина. Кирилл покосился на Правителя. Тот стоял, низко склонив голову. Он словно не дышал. Лучинскому показалось, что он борется сам с собой, там, внутри у себя борется сам с собой!

Странно как-то: человек хочет победить или услышать себя?!!!

Наконец, он собрался и, повернувшись, метнул на Кирилла гневный взгляд. Верховный недобро сверкнул очами и тут же вновь опустил голову. Кирилл медленно поднялся с кровати, он не знал, что вообще может произойти дальше. Правитель вновь замер и молчал.

Он был похож на манекен в магазине одежды.

– Она это сделала! И сделала это ради Вас и меня! – сказал он хмуро.

– Что сделала?! – настороженно спросил Кирилл.

– Она приняла препарат и потом рассказала мне всё. Я был уже бессилен. Я срочно собрал лучших специалистов врачей. Они сказали, что процесс необратим. Я понял, что Вы меня перехитрили, Вы нажали на самое слабое звено. Я Вас недооценил. И в этом моя ошибка. Сначала я хотел Вас просто пустить на органы. Просто истребить! Но потом понял, если я так сделаю, вы останетесь мучеником! Вы для неё и других останетесь мучеником! Героем, сложившим свою голову на плахе! А это допускать нельзя. Я знаю, я прекрасно знаю, что так же, как Вы, думают и другие люди. Единственное, что я не знаю, насколько много у Вас сторонников? И почему всё это происходит? И я понял. Мне нужно выслушать Вас, может, мне Вы дадите ответ? Я сразу пришёл к Вам. И вот… лишь сейчас я осознаю, что произошло… она тянет меня в прошлое…

– Она тянет Вас в настоящее… она тянет Вас в будущее… но нормальное будущее…

– Нет, это я тянул её в будущее…

– Ваше будущее искусственное… оно противоестественно природе…

– И всё равно…

– Вам нужно тоже решиться… – робко сказал Кирилл.

Правитель вздрогнул и вновь гневно посмотрел на Лучинского. Его взгляд на этот раз не был безумен от гнева и злости, нет, в нём мелькнул огонёк надежды вперемешку с растерянностью. Но это было лишь мгновение. Одно маленькое мгновение. Правитель тяжело вздохнул, поморщившись, тихо сказал:

– Знаете? Каждую партию можно проиграть, но проиграть по-разному. Можно проиграть и с выгодой для себя. И я, наверное, так и сделаю. Этот мат, который Вы мне поставили, я переведу и Вам. Переведу.

– Вы хотите всё-таки меня убить? – хмыкнул Кирилл.

– Нет, напротив. Как я понял из вашего разговора с этой милой девушкой, которую тоже пришлось слегка приглушить, Вы хотите тоже сорваться с крючка. Так сказать, принять капсулы старения?

Кирилл не ответил, он отвёл глаза и, молча, стоял. Правитель довольно хмыкнул. Он понял, что попал в точку.

– Так вот, Вы их не примите никогда. Вы будете так наказаны. Вы станете нашим главным символом. Вы! Вы будете один участвовать в моём эксперименте. Вы будете ну что-то на подобии Ленина… для коммунистов. Я поступлю с Вами так же, как поступили они с ним…

– Нет, только не это! Нет, только не это! – закачал головой Кирилл. – Я не хочу быть живой мумией…

– А придётся. Раз партия так повернулась. Что ж…

– Вам всё равно не удастся… я найду момент и что-нибудь с собой сделаю! Но лишу Вас возможности издеваться надо мной! Над моим телом!

– Хорошо… – Правитель равнодушно пожал плечами. – Но тогда, умирая, знайте, что вместе с Вами умрут и та женщина, которая вынашивает Вашего ребёнка… естественно вместе с ребёнком… и моя жена.

– Что?!!! Вы не посмеете! Вы… Вы…

– А Вы? Вы посмели? Вы влезли в моё дело, в мою жизнь и посмели?!

Кирилл сжал кулаки и сурово спросил:

– Вы убьёте свою жену?! Вы убьёте самого близкого Вам человека?!

Правитель хмыкнул, цинично улыбнулся и пожал плечами. В его глазах Лучинский увидел удовлетворенность и решительность.

– Что Вы так за неё радеете? Вам-то какое до неё дело?!

Кирилл опустил голову и тихо прошептал:

– Она мне тоже, как Вам, один единственный пока человек на этом свете, кто хоть как-то заставляет жить…

– Вам?!!! Вы влюбились в мою жену?!! – расхохотался Верховный.

Кирилл дождался, когда его приступ смеха закончится, и зло сказал, глядя ему в глаза:

– Она моя дочь! Вы женаты на моей дочери! Вы мой зять!

Правитель замер. Он внимательно смотрел в глаза Лучинскому. Его рот так и остался полуоткрытым. Он переваривал информацию несколько секунд, затем покачал головой и, закрыв глаза, тихо вымолвил:

– Так вот почему, так вот, она знала, она вычислила… как же я…

– Может, теперь Вы поймёте, что я желаю Вам и Вашей супруге только добра…

Правитель вновь послушно закивал головой в такт словам Лучинского и тут же ответил:

– Да, теперь я понимаю… вот как всё оно получилось…

– Может, Вы всё-таки одумаетесь? – с робкой надеждой в голосе воскликнул Кирилл.

Верховный вздрогнул, он нахмурил брови и какое-то время разглядывал Лучинского с ног до головы, потом улыбнулся, подошёл к нему, обнял за плечо и, наклонившись к его уху, зашептал:

– Я не могу поступиться своими принципами… не могу… но я могу дать Вам тоже шанс на ответную партию… Вы тоже можете быть удовлетворены своим проигрышем. Ведь Вы проиграете, как я понял, гораздо больше, чем я! Вдумайтесь! Обрести дочь, затем сына и тут же их потерять?! Причём потерять как? Пережить их! Вы будете вновь усыплены, и когда проснётесь… их не будет в живых… ведь, как Вы хотели, они будут обычными смертными людьми и умрут от старости! Как Вы этого и хотели! Ваша цель будет достигнута. Но Вы, Вы будете жить долго… я даже не знаю сколько!

Кирилл дёрнулся, он скинул руку Правителя со своего плеча и гневно прошипел ему прямо в лицо:

– Ненавижу!!!

Верховный улыбнулся, он был спокоен, более того, Кирилл видел, что ему этот момент доставляет удовольствие:

– Ну и хорошо! Нужно ведь хоть кого-то ненавидеть… вечному человеку… Да кстати… я не сказал, что за Ваши мучения Вы получите… Я тоже стану обычным человеком и сверну эту свою программу с переселением элиты… Запрещу и всё! И пусть всё катится к чертям! А когда Вы проснётесь… не будет ни нашей страны, ни нашего народа… Ведь Вы так этого хотели…

– Вы больной… больной человек… – прошептал обречённо Кирилл.

Правитель вновь улыбнулся и, похлопав Лучинского по плечу, радостно воскликнул:

– Да, а чтобы Вам там скучно не было… я отправлю с Вами старика… Ленина! Пусть болтается во времени… ведь он как-никак… жил, жив и будет жить… ну вот пусть и будет… жить!

 

XXXIII

ЛЕНИН был весел.

Он улыбался, как ребёнок в парке аттракционов, когда его пристёгивали к необычной широкой кровати специальными ремнями и одевали датчики на голову и руки, словно усаживали в забавный экстремальный аттракцион. Он посмеивался то ли от щекотки, то ли от предстоящего действия, когда ему, словно банки на живот, причмокивали резиновые груши с проводами.

Лучинский смотрел на старика и злился. Что тут смешного, когда тебя отправляют в вечность? Когда тебя делают живым трупом?

Как две капли похожая на кровать Ильича кровать Лучинского стояла рядом, между ними было не больше двух метров. Но, наверное, для удобства персонала, они были поставлены головами в разные стороны. Поэтому Кирилл и Ленин лежали «валетом» в этой суперсекретной кремлёвской лаборатории.

Ленин посмотрел на Кирилла и, грустно улыбнувшись, прокартавил:

– Самое печальное, батенька, что человечество так и не будет знать своего спасителя от этой зар-р-разы под названием Вечность! Не будет! Откуда им знать, что именно Вы тот, кто так ловко сумел остановить весь этот абсур-р-рд?!!! Вы сгинёте в толще вр-р-ремени, повер-р-рьте мне, это самое обидное. Я в этом деле понимаю кое-что, так что в будущем, если нам доведётся увидеться, то мы испытаем друг к др-р-ругу поистине р-р-родственные чувства! Р-р-родственные, батенька! Кстати, а Вы не жалеете, что вот так с Вами получилось?

Кирилл закрыл глаза. Он не хотел смотреть на этого рыжего противного старика с клинообразной бородёнкой и большими впавшими глазами. Они были похожи на две маленькие пещеры, в которые провалилась его жизнь. Тёмные и глубокие, почти бездонные и такие страшные.

– Вы, батенька, зр-р-ря так всё воспринимаете. В каждом процессе есть своё утешение и своя выгода! Ведь ничего ещё не кончилось! Всё продолжается!

Кирилл слушал этот монолог и понимал: Ленин вовсе не бодр. Просто он вот так поддерживает себя и не хочет сорваться в истерику. Тем более, что она бесполезна. Этот старик оказался каким-то вселенским мучеником.

«Страшно, но он так похож на Антихриста! Господи, прости за богохульство! Но он так своей судьбой похож на человека, который в отличие от Христа не своей смертью, а своей этой бесполезной вечной жизнью сам, один берёт на себя мучения за всех! Чтобы своей жизнью показать, как не надо делать! И что человеку нельзя! Я думаю о какой-то ерунде в эти минуты! Я уже стал циничным даже по отношению к себе! Ну что мне этот старик! Пусть себе бормочет свою ерунду! Не дай бог ещё раз увидеть его там… а может, на этот раз всё сорвётся?» – с грустью подумал Кирилл.

В этот момент он ощутил, что до его руки кто-то дотронулся. Он вздрогнул и открыл глаза. Перед ним стояла Стюарт. Она грустно смотрела на Лучинского. По её щекам беззвучно текли слёзы. Кирилл дёрнулся, но ремни не дали ему даже шелохнуться.

– Спокойно, папа, спокойно, лежи спокойно. Ничего уже не изменишь. Но я смогла. Я смогла настоять на том, чтобы попрощаться с тобой. Он разрешил. Ты молодец. Ты мой герой. Я всегда знала, что ты у меня такой. Ты мой герой. И пусть этот безумец… – Стюарт кивнула на Ленина, – не пугает тебя, твоё имя будут знать все. Это я тебе обещаю.

– Да… но…

– Нет, папа, всё будет хорошо. Прости меня. Прости, что вот так получилось! Прости.

– Дочка, да не об этом! Как ты… как…

– Светлана? С ней всё хорошо… мальчик развивается нормально никаких патологий… не волнуйся, я позабочусь о своём братике… он ведь теперь один у меня…

– А он? – Кирилл кивнул куда-то в потолок.

– И он… – тяжело вздохнула Стюарт. – Да, кстати он выполнил своё обещание. Он теперь обычный человек… и знаешь… он сильно изменился. Он больше не устраивает эти дурацкие приёмы… Он вообще хочет подать в отставку… не знаю, дадут ли ему. Он сам, сам это мне сказал, я даже…

– Дочь… это ты прости меня! – Кирилл понял, что тоже расплакался, по его щекам пролегли тёплые дорожки с солёными каналами.

Стюарт заботливо вытерла ему слёзы носовым платком и тоже разрыдалась.

– Дочь, ты должна знать, ради тебя я всё бы сделал… всё…

– Я знаю, папа… я буду приходить к тебе по мере возможности…

– Прошу тебя, дочь, уговори… его остановить эксперимент… если сможешь…

– Я попробую, папа…

Кирилл зажмурился, он хотел ещё что-то ей сказать, сказать такое важное, но вдруг с ужасом понял, что и сказать ему в принципе просто нечего. Он с ужасом открыл глаза и увидел, что её рядом нет. Стюарт исчезла… Лишь лицо наивного и противного старика напротив. Он улыбается и пристально смотрит… смотрит… смотрит…

– Батенька… не надейтесь, когда Вы пр-р-роснетесь, всё будет по-прежнему… в нашей стр-р-ране, мать её… по-другому быть пр-р-росто не может… это говорю Вам я… Они так и будут ждать до бесконечности мудрого, справедливого и доброго царя! Царя в головах их не хватает! Вот в чём беда!

Кирилл зажмурился и завыл, как волк. Он выл долго, долго, пока не почувствовал, что вокруг лишь одна пустота… Колющая глаз безбрежная темнота с пропастью неизведанного впереди, страх и ничего более вокруг… темнота, пустота и страх…

И вдруг перед ним возникло лицо той старухи из парка… той старухи с клюкой…

– Бенталь – дело не шуточное! Только вот не пей сразу большую дозу, не пей. Вот тебе к бальзаму листья Сакуры. Это особая Сакура, особая! – прокаркала старая карга.

И вновь пустота и темнота…

Возможно, он уже умер… но быть уверенным в этом не позволяет последняя надежда, да и кто может сказать, что там, за чертой, называемой границей жизни и смерти. Что значит этот рубеж? Так или иначе, но ему показалось, что ОН первый, кто попал в середину этой границы, словно на контрольно-следовую полосу, причём идёт он по ней и вдоль неё, не пересекая… ОН тот Колумб в измерениях человеческого сознания, ступавший наугад по мягким облакам границы жизни и смерти… Это была страна… сказочная страна… сознания. Где больше хотелось смерти, чем жизни…

Ссылки

[1] «Interim» – между тем, Временное решение, или соглашение (лат.).

[2] Bental – глубина (лат.).