Жан Каню с Николь и котом Нуаром укатили вперед. Осела пыль, поднятая хэкни-коач, и мы двинулись следом. А от Дартфорда мы взяли на север, в Грейт-Ярмут.

Я сделался мрачен. Перед мысленным взором стояла самодовольная физиономия моего камердинера. Я испытывал потрясение из-за смерти Артемия, из-за того, что покинул Лондон, не дождавшись мало-мальски вразумительных результатов расследования, я не был уверен в безопасности миссии, а подлый французишка наслаждался интрижкой да еще имел наглость отпускать глупые шуточки.

— Шустрый он малый, этот твой Жан Каню, — промолвила виконтесса, словно прочитав мои мысли.

— Каналья, — буркнул я.

— Однако же ты его держишь, — улыбнулась она.

— Жан слыл знатоком античной литературы, и родители наняли его моим гувернером, — нехотя признался я.

— Вот как, — протянула Элен.

По ее лицу пробежала тень. Ни к чему было упоминать родителей в разговоре с девушкой, отцу и матери которой отсекли головы.

— Ну и как успехи с античной литературой? — нарочито бодро спросила она.

— Жан и впрямь оказался талантливым учителем, — ответил я. — Весь курс он преподал мне за несколько минут.

— За несколько минут?! — рассмеялась виконтесса.

— Да, — подтвердил я. — До сих пор помню слово в слово его лекцию.

— Сгораю от любопытства! — воскликнула виконтесса, а глаза ее — и впрямь жадным огнем загорелись.

Я вытянул губы трубочкой и пошевелил ими так, словно хотел достать ими до уха, а затем с грассирующим «р» заговорил:

— Сударь, барин, запомните-с главное: в мире нет новых идей. Любую-с умную мысль вы найдете-с у древних. А если нет, значит, мысль ваша глупая.

Элен де Понсе залилась безудержным смехом — так ей понравилось, как я изображаю мосье Каню. Я поднял указательный палец, и она застыла со слезинками на глазах, ожидая продолжения.

— А какой-с из этого вывод, сударь? — Я вновь пошевелил губами, изобразив трубочку. — А вывод, сударь, самый что ни на есть практический. Вы можете-с предварить любую-с филиппику, хоть сколько-нибудь имеющую смысл, простыми словами-с: «как сказал Платон», или «как говаривал Сократ», или «как доказал Архимед», и тогда прослывете-с просвещенным человеком-с, знатоком-с античной литературы и философии.

— Но что, если Сократ ничего подобного не говорил?! — со смехом спросила Элен.

— Нет?! — воскликнул я с деланым изумлением, с нарочитой сосредоточенностью пожевал губы и, жестом руки изобразив озарение, вскрикнул: — Ну конечно же! Как я мог забыть?! Это же Пиррон!

— Пиррон?! — удивилась виконтесса. — Не слышала о таком…

— Как?! Вы не знаете-с Пиррона?! — вскинул я брови и, понизив голос, сказал: — Никому не говорите об этом-с!

Элен смеялась заразительно, и даже скакавший рядом вечно суровый капитан Годен не остался равнодушен.

— Признаюсь, мистер Воленский, я был не прав, — промолвил он. — Дорога в Ярмут оказалась намного короче.

— Это почему? — спросил я.

— Потому что веселее, — ответил он, расплывшись в улыбке.

Разговор с Элен отогнал мрачные мысли, и хорошее настроение не покидало меня до самого Ярмута, куда добрались мы без происшествий.

— Остановимся в гостинице, — предложил я. — Бог весть сколько придется ждать «Brunhild».

Мадемуазель де Понсе взглянула на меня с благодарностью.

— Я знаю неплохое место, — заявил сэр Оливер. — Таверна «Wrestler’s Inn». Там же наймем мальчишку, чтобы оповестил, когда прибудет ваш корабль.

В городе царило необычное оживление. Сразу же бросалось в глаза большое скопление морских офицеров.

— Должно быть, здесь стоит много военных кораблей, — заметил я.

— Эскадра сэра Хайда Паркера, — пояснил капитан Годен.

— Того самого адмирала, которому предстоит возглавить поход на Россию? — уточнил я.

— Именно, мистер Воленский, именно.

— Вот так-так…

Я вспомнил салонную болтовню в доме графа Воронцова. Тогда я силился представить, как гости превратятся в смертельных врагов, случись объявить войну во время чаепития. Но теперь я вглядывался в морских офицеров, попадавшихся навстречу, и это были отнюдь не светские щеголи, а настоящие враги. Вот они торопятся — у каждого свои хлопоты, связанные с предстоящим отплытием. А на лицах уже виден отпечаток грядущей войны. Они готовы топить корабли и убивать людей. Наши корабли и наших людей!

— Андрэ! — окликнула меня Элен. — Ты как-то странно смотришь на людей.

— Как? — Я улыбнулся, но улыбка получилась невеселой.

— Ну-у, — замялась виконтесса, — ты словно готовишься пойти на них врукопашную.

— Так и есть, если они покусятся на мои сундуки. — Я выдал улыбку на этот раз более удачную.

— Не волнуйтесь! — раздался голос капитана Годена. — Сундуки мы им не отдадим!

Вскоре мы подъехали к трехэтажному особняку из красного кирпича с вывеской над входом «Wrestler’s Inn». У подъезда стояли изящная карета и крытая повозка, последнюю двое служащих загружали чемоданами.

«Надеюсь, каналья, ты уже плывешь сюда», — подумал я о своем камердинере и пошел сам договариваться с трактирщиком. Предстояло изъясняться на английском, а в этом языке я не был силен.

В холле я застал бурную сцену. Джентльмен в годах спорил со своею непомерных размеров внучкой. Я подошел к конторке.

— Вы приехали на бал? — вполголоса спросил служащий и, кивнув на джентльмена с дочкой-толстушкой, добавил: — Но бал, боюсь, отменяется.

Я повернулся к парочке и прислушался. Насколько я уловил, джентльмен уговаривал барышню отправиться в Саффолк, а она требовала разгрузить чемоданы! Кроме того, она проклинала некоего Нельсона, сорвавшего ее планы. У девушки был отвратительный капризный голос.

— Тише, тише! — просил ее джентльмен.

Он стыдливо оглянулся по сторонам, и я отвернулся к трактирщику.

— У вас найдется комната для благородной дамы? — спросил я.

— На первом этаже, небольшая, но с прекрасным видом, — ответил он. — А вы?

Отворилась дверь, вошли Элен де Понсе и капитан Годен.

— А мы с сэром Оливером скоротаем время в общем зале. Надеюсь, ждать придется недолго. За нами придет корабль.

— Уже смеркается, — заметил трактирщик. — Вам тоже стоит снять комнаты.

— Я поднимусь на борт, как только прибудет корабль, — отказался я.

— Давайте перенесем сюда вещи, — предложил капитан Годен. — И отпустим возниц.

— Только если поклажа не займет много места, — заволновался трактирщик.

— Мы заплатим, — успокоил я его и кивнул капитану Годену.

Он вышел на улицу распорядиться насчет разгрузки.

— Я так и знала! Дорога совершенно разбила меня, — жалобным голосом протянула Элен.

— Бекки, — позвал трактирщик.

Появилась девчушка в белом передничке.

— Бекки проводит вас в комнату.

— Идемте за мной, господа, — улыбнулась она и отправилась вверх по лестнице.

Я взял под руку Элен и повел ее следом. Мы оказались в небольшой комнате, украшенной гобеленами. Узкая кровать упиралась изголовьем в подоконник, а изножьем в стену.

— Милочка, — попросила виконтесса девчушку, — принесите мне горячего чаю.

— Сейчас-сейчас, — ответила горничная.

Она зажгла свечи. Стало светло, на гобеленах обнаружились сцены из рыбацкой жизни.

Я незаметно шлепнул девчушку по попе, просто так, из-за хорошего настроения. Мы благополучно добрались до Грейт-Ярмута, и прежние подозрения показались мне глупыми. Теперь я думал, что напрасно потратил время, нужно было ехать в Дувр.

Хлопнула дверь, горничная отправилась за чаем. Я выглянул в окно и, вспомнив заверения трактирщика, хмыкнул:

— Вид хорош лишь тем, что можно отсюда сторожить сундуки.

Внизу носильщики разгружали крытую повозку. Должно быть, капризная толстушка уговорила деда, он позволил ей остаться, и нанятые грузчики перетаскивали чемоданы в гостиницу, мешая гвардейцам капитана Годена — те переносили кованые сундуки.

— Ты не мог бы полить мне? — попросила Элен.

Я наклонил фарфоровый кувшин, она ополоснула лицо над медной чашей, вытерлась полотенцем и прилегла.

— Что теперь? — спросила виконтесса.

— Я поднимусь на корабль, как только он прибудет в порт. Ты, если хочешь, оставайся здесь, мы пришлем за тобою перед самым отплытием, — сказал я.

— И мы поплывем в Россию, — задумчивым голосом промолвила Элен.

— Да, через Кенингсберг, а там меня ждет секретное предписание, и мы будем следовать указу государя императора.

— Мы поплывем не в Петербург?! — воскликнула Элен.

Виконтесса приподнялась на локте, в глазах смешались ужас и восторг. Она боялась неопределенности, ожидавшей ее в России. Мои слова вселили в нее новую надежду. Элен хотела верить, что мы поплывем в такое место, в котором судьба ее сложится самым счастливым образом, а главное, она получит доказательства счастья, как только услышит название этого места.

— Мы поплывем не в Петербург?! — повторила она.

— Мы узнаем это, когда вскроем секретное предписание, — ответил я. — В Кронштадте навигация еще не открыта. Так что до Петербурга придется добираться по суше.

Отворилась дверь, вошла горничная и принялась расставлять чайный прибор. Проказница держалась так, чтобы я незаметно для виконтессы мог дать волю нескромным рукам. Но я не соблазнился. Перед уходом девчушка взглянула на меня с недоумением. Я выдал застенчивую улыбку и закрыл за нею дверь.

— Андрэ, а ты не хотел бы уехать куда-нибудь вместе со мною? — спросила виконтесса.

— Э-э… — лишь успел выдать я.

— Андрэ, иди ко мне. Иди ко мне, — позвала Элен.

Я наклонился навстречу ее протянутым рукам, и вдруг с улицы донесся грохот и ругань. Я выпрямился и посмотрел в окно.

Перед входом в пыли друг против друга сидели гвардеец и служащий гостиницы. Они только что столкнулись и плюхнулись на землю, обронив свои ноши. Гвардеец тащил зеленый саквояж капитана Годена, а служащий — круглый сундучок капризной толстушки. И саквояж, и сундучок от удара раскрылись, содержимое вывалилось, туалетные принадлежности и всевозможные безделушки усеяли пятачок земли между незадачливыми носильщиками.

Я вспомнил, какого рода коллекцию хранил сэр Оливер, и содрогнулся, рассматривая предметы, рассыпавшиеся из зеленого саквояжа.

— Что там? — с досадой спросила виконтесса.

— Солдат столкнулся с носильщиком, оба свалились на землю, а содержимое чемоданов вывалилось, — рассказал я.

— Интересно, как они теперь разберутся в чужих вещах? — хмыкнула Элен.

Я увидел, как носильщик поднял с земли небольшую полоску материи с кисточкой. В лучах заходящего солнца серебро сверкало зловеще.

— Heus-Deus! — выкрикнул я, выбежал из комнаты и рванул вниз по лестнице.

Носильщик с сундучком уже поднимался навстречу.

— Мистер! — крикнул я. — Вы положили в сундук чужую вещь!

— Какую чужую вещь? — насторожился он.

— Я видел, как вы столкнулись с гвардейцем и растеряли вещи, — объяснил я. — А когда собирали их, по ошибке положили в сундук чужую вещь. Откройте сундук, я покажу.

— Никак невозможно.

Носильщик попытался обойти меня, но я перегородил ему путь. Он испуганно взглянул на кого-то за моей спиной. Раздался капризный голос:

— Что вы там стоите?! Несите сюда мои вещи!

Я повернулся и увидел толстушку, стоявшую в открытых дверях номера. На меня смотрела сытая ряха. Ее обладательница, очевидно, задалась целью хоть как-то облегчить жизнь веснушкам — тем не хватало места на физиономии.

— Простите, мисс, — обратился я к ней. — Я граф Воленский.

— Что вам угодно, мистер Воленский? — спросила девица, протянув мне руку.

Я приложился губами к пухленькому запястью.

— Случилась глупая история, — промолвил я. — В ваш сундучок попала чужая вещица.

— Вы копались в моем сундучке? — Зеленые глаза барышни округлились от возмущения.

— Миссис Паркер, это недоразумение! — вмешался носильщик.

Он бросил на меня ненавидящий взгляд. Послышались шаги, кто-то еще поднимался по лестнице, возможно, капитан Годен. Нельзя было терять ни минуты.

— Идите сюда! — приказал я.

Не церемонясь, я отстранил толстушку и прошел в ее номер. Носильщика я притянул за собою.

— Поставьте сундук! — приказал я слуге.

Он поставил ношу на комод. И я, не дав никому опомниться, открыл сундук.

— Это же не ваше, — я указал на серебряную полоску с кисточкой.

— Нет, — подтвердила девушка и накинулась на слугу: — Как эта вещь попала в мой сундучок?

— Вы позволите? — спросил я и, не дождавшись ответа, сжал в кулаке полоску материи и поклонился. — Честь имею.

Я выглянул в холл — там никого не было. Я выскользнул из номера, оставив незнакомую толстуху разбираться с прислугой, а сам быстро прошел в комнату Элен де Понсе. Шагнув внутрь, я перевел дух, разжал кулак.

На открытой ладони лежала нашивка от мундира лейтенанта Феклистова.

— Что случилось? — спросила виконтесса. — Куда ты умчался очертя голову?!

— Элен, мне нужно немедленно бежать в полицию, — процедил я, переводя дыхание.

— В полицию? — изумилась мадемуазель де Понсе.

— Элен, я все понял. Артемия Феклистова убил капитан Годен.

— О чем ты говоришь? — Виконтесса решительно ничего не понимала.

— Теперь все ясно. Вот почему он не возражал, когда я предложил ехать в Ярмут! Я хотел избежать ловушки, а ловушка с самого начала сопровождала нас!

— Андрэ, что ты говоришь? Ты несешь какую-то чушь! Если бы сэр Оливер участвовал в заговоре, мы бы не доехали до Ярмута!

— Действительно, это странно, — задумался я.

— Но почему… почему ты решил, что Годен виноват в смерти твоего друга?

— Помнишь, что рассказывал гвардеец о коллекции капитана Годена?

— Собирается из вещиц убитых…

— Да!

Я показал ей полоску серебристой материи.

— Это нарукавная нашивка от мундира лейтенанта Феклистова.

Мадемуазель де Понсе протянула руку, но в последнюю секунду отдернула ее.

— Ты уверен? — спросила она, глядя на меня с испугом.

Я кивнул. Элен посмотрела по сторонам, словно искала ответ на мучившие ее вопросы.

— Это какая-то несуразица, — проговорила она. — Зачем капитану Годену убивать твоего друга?

— Чтобы ограбить нас, — ответил я.

Голос мой прозвучал неуверенно. Элен подняла на меня глаза, покачала задумчиво головой и спросила:

— Тогда почему он не ограбил нас?! — и немного помолчав, сказала: — Глупость! Простое совпадение. Эта нашивка принадлежала еще кому-то. Не забывай, что сэр Оливер Годен — боевой офицер.

Я подошел к окну и уставился на улицу, опершись о подоконник. Солнце село, на улице горели фонари. Но я ничего не видел перед собою. Я воображал, какими будут похороны Артемия. Перед мысленным взором стоял гроб, а в гробу лежал лейтенант Артемий Савельевич Феклистов в мундире, у которого не хватало нашивки.

Вдруг я увидел в отражении, как белый продолговатый предмет взметнулся вверх у меня за спиной. Я быстро обернулся, но тяжелый удар обрушился на мою голову, и я потонул в кромешной темноте.