Туман на соборной площади постепенно сгущался. Влажный ветер рвал одежду, словно пытался задержать Магдалену и ее спутников на пути к арестованному.

Матео держали в бывшей часовне Святого Фомы при Старом дворе, который представлял собой обширный участок на соборной площади, обнесенный со всех сторон высокой стеной. Прежде здесь останавливались кайзеры, короли и епископы или устраивали Рейхстаг. Теперь старинная крепость служила скорее большой конюшней и арсеналом. Лишь здание городского совета и бывший дворец свидетельствовали о былом могуществе города.

Они обошли устроенную в стене часовню и прокрались мимо здания Совета к так называемым Прекрасным воротам, образующим вход в Старый двор. На протяжении дня здесь было не протолкнуться. По несколько раз входили и выходили советники, всюду сновали ремесленники и извозчики, и с противоположной стороны перед недостроенной резиденцией вышагивали часовые. Но посреди ночи и при таком тумане сюда почти никто не заглядывал. Только два стражника дежурили у ворот. Оба судорожно вцепились в алебарды, словно боялись свалиться от скуки и усталости. На крюке в стене висел, покачиваясь на ветру, светильник и худо-бедно рассеивал мрак. Соборный колокол пробил девятый час.

– От этих придется избавиться, тут уж ничего не поделаешь, – прошептал Бартоломей, обливаясь потом в костюме оборотня. – Внутри, наверное, еще несколько. Вот только понятия не имею, сколько именно… Говорят, капитан выделил часть стражи в какой-то отряд для особых заданий. Если они сейчас где-нибудь в городе, то возможно, что не так уж и трудно придется.

– Одного за другим, – проворчал Якоб. – Всех по очереди. – Он повернулся к Магдалене: – Очень важно подобраться к этим двоим как можно ближе, прежде чем они забьют тревогу. Иначе наш чудный план с самого начала обречен на провал. Сможешь как-нибудь отвлечь этих ребят?

Магдалена улыбнулась и похлопала при этом ресницами.

– Это будет нетрудно. – Она соблазнительно покачала бедрами. – Как я тебе?

– Проклятье, давай без этих крайностей! – ругнулся отец. – Что об этом Симон подумает? Пары-тройки любезных слов будет достаточно.

– Поверь мне, любезными словами от вас, мужланов, ничего не добьешься. Приходится немного перегибать палку.

С этими словами Магдалена вынула желтый платок и повязала на голову. Привычным движением приспустила корсаж, так что грудь едва не вывалилась.

– Черт возьми, ты же не станешь… – начал было отец.

Но женщина уже отвернулась и шагала прямиком к воротам. Вскоре она шагнула в освещенный фонарем круг. Стражники смерили ее недоверчивыми взглядами.

– Эй, ты! – крикнул один из них. – Тебе что тут понадобилось? Который час, знаешь? По домам давно пора.

– Когда остальным пора по домам, для кого-то работа только начинается, – проворковала Магдалена и, покачивая бедрами, направилась к мужчинам.

Они только теперь заметили желтый платок, который выдавал в Магдалене проститутку. Старший из стражников, толстяк, похотливо осклабился.

– Ого, Ганс, к нам, похоже, знатные гости пожаловали, – сказал он и поклонился: – Милая дама, видимо, заплутала. Улица роз, насколько я знаю, чуть дальше, у церкви Святого Мартина.

– Хе-хе, в таком тумане… всякое может быть, – проговорил, заикаясь, его напарник, прыщавый юнец. Ему, скорее всего, и не доводилось еще бывать с женщинами. Он не сводил глаз с декольте Магдалены. – Ну, раз уж она явилась…

– Мы, знаешь ли, можем схватить тебя и упрятать за решетку, – сказал толстяк и в шутку погрозил пальцем. – На твое счастье, там уже занято, и вряд ли тебе захочется с ним знакомиться. Разве только ты со зверьем не прочь…

Он сально рассмеялся.

– С парой крепких мужчин было бы куда лучше, – хлопая ресницами, ответила Магдалена. – Что скажете, господа, если я предложу вам скидку?

Она провела рукой по корсажу. Юноша просто пожирал ее взглядом.

– Ну, нам бы еще смену дождаться, – ответил толстяк задумчиво. – Может, чуть позже…

– Чуть позже я вернусь на Улицу роз, – Магдалена улыбнулась. – Да никто и не заметит ничего. Насколько я знаю, капитан и остальные стражники сейчас в замке. Одни вы, бедняги, торчите здесь.

– Не забудь про трех наших товарищей внутри, – заметил толстяк. – Но вообще ты права, это несправедливо. Они там развлекаются, хлещут вино, смотрят представление, а мы топчемся тут посреди тумана… – Тут стражник ухмыльнулся: – Ха, я знаю, как мы поступим! Один будет караулить тут у ворот, а второй в тесном переулке у собора опробует твои прелести. – Он облизнулся. – А потом другой, и так по очереди.

Магдалена одарила его приятнейшей из улыбок:

– Отличная мысль! Как это я сама не догадалась… Ну, милые мои, кто пойдет первым?

И без этого вопроса было ясно, что первым пойдет толстяк. Покачивая бедрами, Магдалена направилась к переулку. Тучный стражник прислонил алебарду к стене и двинулся следом.

Толстяк пыхтел и ухмылялся в предвкушении. В ближайшее время, он в этом не сомневался, ему понадобится собственное копье.

Тощий Ганс между тем стоял перед воротами и в самых ярких красках представлял себе, как возьмется сейчас за шлюху.

Гансу было всего семнадцать, и до сих пор он еще не видел женщину обнаженной. За исключением, конечно, матери, старой и толстой ткачихи. Но ничего приятного в этом не было. С дрожью в коленках он представлял, как залезет под юбку к прелестной девице с непослушными черными локонами. Интересно, что его там ждет? Друзья рассказывали самые невероятные истории о женском лоне, будто там прячется проворная мышка. Но они, наверное, просто потешались над ним… Что ж, скоро Ганс сам все узнает. В кармане у него лежало пять крейцеров. Для первого опыта этого должно хватить.

Парень напряженно прислушивался, с нетерпением дожидаясь своей очереди. Тут он услышал приглушенный крик. Это, верно, его добрый друг и напарник, толстяк Йонас. Наверное, это тоже было частью того большого таинства? Люди кричали, когда занимались любовью. Об этом он тоже узнал от матери, когда она в прежние годы возилась с отцом под шерстяным одеялом. Их жилище представляло собой одну натопленную комнату, и по ночам они делили ее всем семейством из восьми человек. Родительское ложе от детских кроватей отделяла лишь тонкая рваная штора, и Гансу порой слышалось, что мама вскрикивает от боли. Вот и теперь ему казалось, что вскрикнули не от удовольствия, а скорее… от страха. Да, тот, кто кричал, был явно напуган. Это что, тоже часть забавы? И вообще, чего они там копаются так долго?

Ганс потер озябшие руки. Когда он поступил в прошлом году на службу, юноша надеялся на жизнь, полную приключений. Но все сводилось лишь к тому, чтобы отлавливать пьяниц на улицах и стаптывать ноги в бесконечных караулах. И когда капитан несколько дней назад собирал особый отряд для какого-то тайного задания, Ганс туда, конечно же, не попал. Он был просто в отчаянии!

Ганс уже подумывал ненадолго покинуть пост и проверить, что там стряслось, но тут услышал позади себя шорох, словно кто-то шаркал по земле тяжелыми сапогами. Может, толстяк Йонас вернулся? Только вот странно, он ушел совсем в другую сторону. Так кто же…

Ганс развернулся и издал протяжный писк. Вообще-то он собирался крикнуть, но то, что он увидел, оказалось настолько ужасным, что голос ему отказал.

Перед ним стоял оборотень!

Он представлял собой громадное, лохматое, источающее запах гнили существо на две головы выше Ганса. Оно смотрело на него мертвыми глазами, из пасти его вырвался утробный рев и сменился человеческими звуками:

– Р-р-р-р, черт… не видно… черт…

Ганс заскулил, алебарда выпала из ослабевших рук. Он не смог толком разобрать, что сказал монстр. Но сомнений не оставалось: перед ним был тот худой узник из камеры. Он вновь обратился и вырвался на свободу. Тот самый монстр, который растерзал уже столько народу! Наверное, он уже расправился с толстяком Йонасом и этой шлюхой, и теперь настала его очередь…

– Пожалуйста… прошу, пощади меня! – всхлипнул Ганс и упал перед оборотнем на колени. – Во имя четырнадцати святых, умоляю…

Тут оборотень бросился на него и не дал договорить. Ганс вдруг почувствовал на лице что-то мягкое, горькое и едкое на вкус.

«Пасть оборотня! – пронеслось у него в голове. – Он оторвет мне губы, чтобы полакомиться ими! О Пресвятая Богородица…»

Потом он почувствовал странную тяжесть, и его накрыло темной пеленой, источающей вонь старой шкуры.

Оборотень проглотил его целиком.

– Проклятье, нас могли заметить. Чего ты сразу не расправился с парнем?

Якоб встал рядом с братом и сердито показал на юного стражника, лежащего без сознания у них под ногами.

– Потому что я ни черта не вижу из-за этих шкур! – огрызнулся Бартоломей. – Скажи спасибо, что я вообще отыскал его лицо, чтоб прижать тряпку!

– Да прекратите вы оба! Или весь двор хотите на уши поднять?

Это Магдалена вышла к ним из тесного переулка. Она говорила вполголоса и осторожно оглядывалась. И отец, и Бартоломей по-прежнему внушали своим видом ужас, словно два демона, схватившихся в бесконечной борьбе за господство в преисподней.

«Или два ворчуна, которым лишь бы поддеть друг друга, – подумала Магдалена. – Когда это все закончится, хоть немного отдохну от этих Куизлей».

Но потом опомнилась: ведь она сама была одной из них.

Как уж отец сказал вчера в лесу? От семьи никуда не сбежишь…

Когда Магдалена заманила толстого стражника в переулок, отец налетел на него как вихрь. Мужчина успел только вскрикнуть, и палач сразу прижал к его лицу пропитанную снотворным тряпку. Стражник дернулся, застонал и затих: похоже, раствор подействовал. Но потом до них донеслись жалобные вопли второго стражника. Они поспешили к воротам, где Бартоломей как раз закончил свою часть работы.

– Ну, все ведь закончилось хорошо, – уже спокойнее проговорил Якоб и повернулся к брату: – Надеюсь, ты не забыл ключи.

Они стояли перед воротами, украшенными по бокам различными фигурами и статуей Девы Марии. Слева от широких ворот, предназначенных для повозок, находилась небольшая дверь. Бартоломей порылся в кармане под шкурами и достал ржавую связку ключей.

– Ключи от ворот, от часовни, от камеры пыток и городской тюрьмы, – пояснил он вполголоса. – Попасть можно куда угодно, но стражников никто не отменял. Понятия не имею, сколько их там.

– Толстяк говорил о троих, – прошептала Магдалена.

Якоб прошипел проклятие.

– На одного больше. Разве только…

Он задумался и кивнул на желтый платок Магдалены:

– Дай сюда. Все равно он мне как кость поперек горла.

Дочь протянула ему платок. Палач торопливо открыл горшок со снотворным, окунул в него тряпицу и вернул обратно.

– Если что пойдет не так, тебе, может, придется взять на себя одного из стражников. Вилять задницей и хлопать ресницами тут уже не получится.

Магдалена с улыбкой приняла источавшую резкий запах тряпку. Она уже заметила, что в обличье проститутки доводила отца до белого каления. И все-таки он, похоже, признал, что ее замысел оказался довольно удачным. Это его ворчание означало с его стороны особого рода похвалу.

– Когда я открою, действовать надо быстро, – предупредил их Бартоломей. – Сторожка находится справа, сразу за воротами. Стражники, скорее всего, сидят там. Дальше будет часовня, нам как раз туда. Готовы?

Магдалена с отцом кивнули, и Бартоломей бесшумно отворил маленькую дверь.

* * *

Себастьян Харзее, точно когтями, впился пальцами в запястья Симона. Их лица находились в считаных сантиметрах друг от друга. Глаза викария сверкали безумием, с зубов длинными нитями стекала слюна. Фронвизер зажмурился, стараясь удержать этого одержимого на расстоянии. Ему показалось, или зубы у Харзее действительно были длиннее обычного? Хотя, возможно, это оттого, что лицо викария свело судорогой и губы растянулись в жутком оскале.

«Так оно и есть! – пронеслось в голове у Симона. – Этому должно быть естественное объяснение. Или мне просто снится кошмар? И Барбара на сцене всего лишь часть этого сна?»

Харзее снова издал ужасающий вой. По всей видимости, он пытался укусить Симона. Но цирюльнику наконец удалось спихнуть с себя дергающееся тело. Задыхаясь, он отполз подальше от одержимого, вокруг которого уже образовалось пустое пространство. За спиной у Фронвизера кричали и вопили зрители, пытаясь в панике вырваться сквозь тесный портал во двор. Где-то зазвенело разбитое окно. Симон поднялся и схватился за спинку одного из стульев, чтобы отдышаться.

Только теперь ему удалось осознать все, что сейчас произошло. Вот он стоял с Самуилом на галерее парадного зала и с отвисшей челюстью наблюдал за дебютом своей пятнадцатилетней свояченицы. При этом Симон вынужден был признать, что Барбара действительно была на высоте, хотя ее отцу об этом выступлении лучше не знать… И в самый разгар представления викарий вдруг свалился со стула. Они с Самуилом поспешили к нему на помощь – и потом воплотилось худшее из сновидений цирюльника. Себастьян Харзее превратился в настоящего оборотня!

– Господи, кто бы мог подумать! – прохрипел рядом с ним Филипп Ринек и показал дрожащим пальцем на трясущегося викария. – Добрый брат Себастьян и есть оборотень! Пресвятая Богородица, помоги нам… Кого еще в этом городе прибрал к рукам дьявол?

Он огляделся в отчаянии. Вокруг, как обезумевшие, носились благочестивые горожане, духовники и придворные.

– Стража, стража! – прокричал Ринек срывающимся голосом. – Сюда! Помогите своему правителю!

Краем глаза Симон заметил своего друга. Самуил смешался с толпой и отчаянно пытался протиснуться к цирюльнику. Чуть дальше показался капитан городской стражи, Мартин Лебрехт, с обнаженной шпагой. Рядом с ним шли два напуганных солдата.

– Здесь оборотень! – кричал Ринек. – Сюда, скорее! Убейте его!

В этот миг Себастьян Харзее снова завыл. По краям рта, больше похожего на хищную пасть, образовалась пена. Викарий попытался подняться, но это ему не удалось. Дергаясь и хрипя, он валялся на полу и стонал, как издыхающий зверь.

– Доктор, доктор, сделайте же что-нибудь! – проревел Иоганн фон Шёнборн, стоявший в оцепенении рядом с Ринеком. Неподдельный ужас был написан на лице курфюрста. – Неважно, что с ним, ему срочно нужна ваша помощь!

– Ему не нужна помощь, это оборотень! – кричал Ринек. – Быстрее, капитан! Обезвредьте его, пока он других не погубил!

Самуилу между тем удалось протиснуться к больному. Но Мартин Лебрехт тоже добрался до воющего викария. Капитан занес шпагу и собрался уже заколоть одержимого, но Самуил остановил его.

– Нет! – сказал он. – Посмотрите сами, он уже не опасен.

Харзее действительно прекратил дергаться. Он изо всех сил выгнулся, так что Симон забеспокоился, как бы не переломился хребет, и неожиданно затих. Из раны на голове, полученной, вероятно, при падении, слабо сочилась кровь.

– Он… он мертв? – опасливо спросил Ринек.

Самуил осторожно склонился над больным и приложил ухо к груди. После чего покачал головой.

– Похоже, он просто без сознания. Хотя глаза широко открыты. Возможно, это судорога, и он сознает все происходящее вокруг.

– Даже представить страшно, – прошептал Симон.

Зал между тем опустел. Всюду валялись осколки и клочья одежды, занавес был изорван, артисты исчезли. Со двора сквозь разбитые окна доносились взволнованные голоса и крики стражников.

Епископ Шёнборн обратился к капитану Лебрехту. Тот вернул шпагу в ножны.

– Похоже, вы здесь больше не нужны, – сказал курфюрст. В отличие от Ринека, он уже немного пришел в себя. – Лучше вам пойти на улицу и всех утихомирить.

– Как прикажете, ваше преосвященство.

Лебрехт отсалютовал и направился во двор. Оба стражника с явным облегчением последовали за ним. Когда они скрылись за дверью, Филипп Ринек дрожащим голосом обратился к своему коллеге:

– Я… я долго не хотел верить в эту историю с оборотнем, – начал он, запинаясь. – Думал, добрый брат Себастьян в очередной раз хотел отвести душу. Я не стал ему мешать, потому что… потому что… – Он замолчал.

«Потому что тебе дела нет до этого города, – подумал Симон. – Кроме зверинца и твоих любовниц, тебя ничего и не заботит!»

– Но теперь вынужден признать, что брат Себастьян был прав, – продолжил Ринек уже твердым голосом. – И что еще хуже, этот оборотень, похоже, и вправду способен превращать в себе подобных даже порядочных людей! – Епископ поежился. – Если он сумел добраться даже до богобоязненного викария, то сможет добраться и до меня… и… и до вас!

Он показал на Иоганна Шёнборна. Тот нахмурился и отступил на шаг, словно опасался, что неприкрытый ужас, охвативший его друга, может быть заразным.

– Признаюсь, я и сам не знаю, как объяснить это, – сказал курфюрст и, покачав головой, показал на Харзее, так и лежавшего неподвижно, с широко раскрытыми глазами. – Тут нам смогут помочь только ученые. Что скажете, мастер Самуил?

– Сейчас, конечно, рано ставить окончательный диагноз, – задумчиво ответил Самуил; он по-прежнему сидел на коленях возле больного и проверял его дыхание и пульс. – Но если учесть, как викарий дергался вначале, можно предположить эпилепсию или судороги. Впрочем, возможно, что конвульсии можно объяснить и виттовой пляской.

– Хочешь сказать… что у Харзее гангрена? – в ужасе спросил Симон.

Цирюльник знал об этой болезни по прошлым своим приключениям в Регенсбурге. Синеватый грибок, растущий иногда на пшенице, вызывал бредовые видения, конвульсии и частичное онемение, которое могло привести к смерти. Симон в ужасе посмотрел на искаженное лицо викария. Казалось, тот уставился прямо на него.

– Виттову пляску может вызвать множество причин, – пояснил Самуил. – Иногда люди пляшут в религиозном экстазе; это может быть также вызвано дурманом или другими колдовскими травами. Кто-то утверждает, что судороги могут начаться после укусов паука. Например, тарантула…

– Ранка на шее! – взволнованно перебил его Симон. – Помнишь? Может, это паучий укус?

– Возможно, ты прав.

Самуил надорвал рясу на шее викария и снова взглянул на ранку с красным ободом.

– Может, это и укус, – проговорил он, нахмурив лоб. – Но для паучьего он слишком большой. И тарантулы здесь не водятся. Насколько я знаю, они обитают далеко на юге, в Италии…

– Ха, оборотень его укусил! – крикнул Ринек. – Вы видели его зубы? Длинные и острые! И с них капала пена!

– Возможно, это вызвано судорогами, – успокоил его Самуил. – Кожа на лице натягивается, и создается впечатление, будто у жертвы длинные зубы. – Он поднялся и вытер руки о камзол. – Больше я пока ничего не могу сказать. В любом случае за ним следует внимательно понаблюдать. – Лекарь пожал плечами и повернулся к Симону: – Поможешь мне с ним?

Фронвизер между тем отыскал кувшин вина и лоскут от занавеса. Он хотел промыть и хоть как-то перевязать рану на голове викария. Но стоило ему приблизиться с кувшином к больному, как случилось нечто странное. Харзее вдруг снова задергался; он мотал головой и выгибался, словно один только вид вина причинял ему боль.

– Ха, смотрите, вот он, знак! – вскричал епископ Ринек. – Ему противна кровь Господа нашего! Окропите его святой водой, и он утратит свою силу! Говорят, это верное средство против ведьм.

Теперь, похоже, растерялся и Шёнборн.

– Действительно, ничего подобного мне видеть еще не приходилось, – пробормотал он. – Может, нам и вправду попробовать святую воду…

– Глупости, – сказал Самуил так тихо, чтобы никто из епископов его не услышал, но потом хмуро взглянул на Симона. – Должен признаться, это странно, – заметил он тихо. – Как я и рассказывал, он еще вчера отвергал всякую жидкость.

– Всякую жидкость. Действительно… – Симон задумчиво кивнул. – Я тоже не думаю, что он стал дергаться от крови нашего Спасителя. Взгляните сами…

Он огляделся, нашел уцелевшую кружку, в которой еще оставалось немного пива, взял ее и приблизился к больному. Харзее снова начал корчиться и извиваться. Через некоторое время Симон отставил кружку и обратился к потрясенным сановникам:

– Насколько мне известно, пиво в святом причастии еще ни разу не применяли. Поэтому я полагаю, что на любую жидкость викарий будет реагировать одинаково. – Симон тонко улыбнулся. – Даже яблочный сок, скорее всего, вызовет у него судороги.

– Но почему? – Иоганн Шёнборн встряхнул головой. – Для меня все это загадка.

Он вдруг повернулся и строго взглянул на Самуила:

– Вы говорили перед представлением, что у вас есть кое-какие предположения относительно этого оборотня. Думаю, теперь самое время объясниться, дорогой доктор.

Самуил глубоко вздохнул.

– Ну, в общем… – начал он неуверенно. – Некоторые, э… записи указывают на то, что…

В этот миг раздался оглушительный грохот, и во дворе поднялись испуганные крики. Епископ Филипп фон Ринек упал на колени и сложил руки в молитве.

– Пресвятая дева Мария! – запричитал он. – Вот вы и прогневали небеса своими еретическими речами. Не будет конца этому безумию!

* * *

Этой ночью еще три стражника в Старом дворе пережили худший в своей жизни кошмар.

Снаружи было сыро и холодно, поэтому стражники решили скоротать смену в сторожке за игрой в кости. Капитан был сейчас в Гейерсвёрте. Его помощник тоже получил приказ охранять епископский замок. Так кто им запрещал сыграть партию-другую и пропустить заслуженную кружечку пива?

– За здоровье толстяка Йонаса и нашего салаги, что морозят сейчас задницы перед воротами! – сказал один из них с ухмылкой и поднял свою кружку. Это был рыжий Йозеф, которому и удалось раздобыть маленький бочонок крепкого и ароматного пива. – Брр, в любом случае не хотел бы я в такую ночь сторожить на площади…

– Так ты думаешь, там и впрямь бродит оборотень? – спросил боязливо второй стражник, бледный тучный парень с бегающими глазками.

– Ха, а ты уж и в штаны наложил, Эберхарт, а? – спросил со смехом Йозеф и вытер пену со рта. – Забыл, что ли? Оборотень за решеткой и никого больше не укусит! – Он понизил голос: – Только между нами. По мне, так парень в часовне никакой не оборотень. Вы посмотрите на этого беднягу! Плачет без конца и молится всем святым. И это называется оборотень? Чтоб мне провалиться, если…

В дверь вдруг постучали, и стражник замолчал.

– Проклятье, неужели капитан решил нагрянуть? – проворчал старый Манфред, оставленный за старшего.

Манфред прошел Большую войну и успел повидать немало извергов. Служба у капитана Лебрехта была очень даже терпимой, но и такая вот проверка никого не удивила бы. А потом еще этот особый отряд, отправить в который могли в любую минуту…

– Быстро уберите кости и бочонок! – приказал Манфред шепотом.

А сам направился к двери, отодвинул засов и осторожно приоткрыл. Дверь распахнулась под порывом ветра, но снаружи никого не было.

– Эй, кто там? – спросил Манфред во тьму. Не дождавшись ответа, он ухмыльнулся своим товарищам: – Это толстяк Йонас, видно, решил подшутить над нами. Ну, погодите, сейчас надеру ему жирную задницу… Я скоро вернусь.

Он вышел за дверь и вскоре скрылся во мраке. Некоторое время Йозеф с Эберхартом еще слышали его шаги, потом до них донесся приглушенный стук, и что-то упало на землю.

– Что… что это? – опасливо спросил Эберхарт.

– Ветер, наверное, – ответил Йозеф. – Что же еще?

Но голос его звучал уже не так самоуверенно.

– Манфред? – позвал он громко. – Манфред? Проклятье, где ты застрял?

Йозеф тяжело поднялся, поправил нагрудник и направился к двери, выкрикивая при этом угрозы:

– Если вы двое за дураков нас тут держите, то мало вам не покажется. Я вам алебарду суну туда, где солнце никогда не светит, и…

Он как раз дошел до двери, и в этот миг на порог легла громадная тень. Как большая черная птица, она схватила стражника и исчезла вместе с ним в темноте. Последовал сдавленный вопль, сменившийся хрипом, после чего вновь наступила тишина. Все произошло настолько быстро, что Эберхарт только теперь понял, чему стал свидетелем. Он прижал дрожащую ладонь ко рту.

Господь всемогущий, у тени была шкура… Волчья шкура!

Вот послышались тяжелые шаги, стали приближаться к двери.

– О Господи!

Эберхарт впился пальцами в столешницу. Порог переступил громадный черный зверь. Он был настолько большим, что пришлось пригнуться, чтобы войти. В сторожке горела всего одна свечка. Эберхарт различал только очертания монстра. Но он видел когти, шерсть и волчью голову.

– Оборотень, – простонал стражник. – Он… вырвался…

– И теперь заберет тебя, негодника, в преисподнюю, – прорычал оборотень.

И с ревом бросился на визжащего стражника.

Якоб отнял источающую едкий запах тряпку от лица стражника и осторожно убрал ее в принесенный с собой сверток. Нельзя было оставлять ничего, что могло выдать их.

– Как думаешь, сколько у нас еще времени? – спросила Магдалена, когда вошла в сторожку и осторожно огляделась.

Куизль пожал плечами:

– Не знаю. До следующего часа, наверное, или того меньше. Трудно рассчитать дозировку. И стражники перед воротами, конечно, очнутся раньше.

– Значит, уже скоро. – Магдалена потянула отца за шкуру и выбежала во двор. – Тогда быстрее в часовню!

Снаружи, у колодца, лежали два других стражника. Магдалена почувствовала облегчение оттого, что ей самой не пришлось никого из них усыплять. Солдаты наверняка защищались бы, и не подействовало бы должным образом. Но отец и дядя Бартоломей все проделали идеально, как работали на эшафоте. Быстро, невозмутимо и почти безболезненно.

– От последней фразы мог бы и воздержаться! – прошипела Магдалена на бегу.

Отец взглянул на нее в недоумении:

– Это от какой?

– От той, про преисподнюю и негодника. Кто тебе сказал, что оборотни могут разговаривать?

– А кто тебе сказал, что они не могут разговаривать? – Якоб ухмыльнулся: – Ты сама говорила, чтобы мы играли свою роль как можно лучше. А я люблю играть злодеев.

Между тем они добрались до часовни. Она представляла собой первый этаж высокой пятиэтажной башни. Деревянная лестница снаружи вела на верхние уровни. У дверей нетерпеливо дожидался Бартоломей со светильником.

– Ну наконец-то! – проворчал он. – Я уж думал, вы там со стражниками пиво пьете.

– Когда это все закончится, я его немало выпью, положись на меня, – ответил Якоб. – Давай, открывай.

Бартоломей вынул связку ключей и отворил дубовую дверь, усиленную железными пластинами. На них повеяло запахом испражнений, плесени и гнилой еды. Магдалена сморщила нос и пошла вслед за дядей, который светильником показывал им дорогу. За ними, пригнувшись, вошел отец.

– Когда-то давно здесь была часовня, – прошептал Бартоломей. – Но ее уже не одно десятилетие используют в качестве тюрьмы. Хотя епископ часто приходит помолиться в часовню Святой Катарины, тут поблизости. Думаю, иногда он слышит крики заключенных, но его сиятельству они, похоже, нисколько не мешают.

Он огляделся в темноте и позвал чуть громче:

– Матео? Слышишь меня? Ты где?

– Я… здесь… – послышался слабый голос из-за угла.

Бартоломей приподнял светильник, и только тогда Магдалена смогла осмотреться получше. Они находились в комнате с низкими каменными сводами, черные от копоти стены были исписаны посланиями бесчисленных узников. В грязной соломе пищали крысы, разбегаясь по темным углам. На полу стояло три массивных деревянных блока, каждый с двумя отверстиями сверху и снизу. У самого дальнего из блоков, куда не попадал еще свет, что-то шевелилось.

– Так парня и вправду заперли в колодки, – проворчал Якоб. – Должно быть, боятся его до жути. Притом что сам он, как я слышал, худой как скелет…

Они подошли к дальнему блоку, и Магдалена наконец увидела Матео. Он совсем отощал, рубашка и брюки были изорваны, по всему телу тянулись кровавые полосы, правый глаз заплыл. Ноги и руки его были закреплены в отверстиях колодок и дополнительно скованы цепями, так что парень едва мог шевельнуться, и спина его была неестественно выгнута. Магдалена невольно поежилась. Сколько же времени провел Матео в колодках? День? Два? Должно быть, он испытывал невероятные муки.

– Ты… за мной явился… палач? – спросил артист надломленным голосом. Колодки были устроены таким образом, что он не видел того, кто вошел в камеру.

– Да, за тобой, – ответил Бартоломей. – Только не на пытку. Сегодня тебе повезло, парень. Смотри сам.

– Что… как? – прохрипел юноша.

Бартоломей шагнул вперед, и только теперь Матео смог увидеть палача. Вернее, то, что он собой представлял. Из груди его вырвался тихий вскрик.

– Я сплю… – пробормотал он дрожащим голосом. – Это, наверное, сон… О Господи… этого… быть не может…

Матео уронил голову набок, и глаза его уставились в пустоту.

– Дурак! – зашипел Якоб на брата. – Нельзя было сразу сказать ему, что это всего лишь костюм? Смотри, что ты натворил! Что мы теперь Барбаре скажем?

Он подскочил к Матео и приложил палец к шее.

– Твое счастье, – проворчал он потом. – Парень только сознание потерял. Его удар мог хватить от твоего вида и вони.

Бартоломей довольно презрительно фыркнул под шкурами.

– Может, так оно и лучше. Будь он в сознании, только нервы нам трепал бы. И легкий, как пушинка, я его хоть до Вюрцбурга донесу.

– Достаточно и до твоего дома, – вставила Магдалена. – А теперь идемте, пока стражники не очнулись!

– Погоди, не так быстро… Сначала нужно подготовить наш фокус.

Якоб положил на пол сверток и вынул оттуда горшочек. Потом взял кусок угля и несколькими торопливыми движениями начертал на полу черную пентаграмму.

– Соломонова печать, – пояснил он шепотом, придав голосу нарочито елейный тон. – Сильный колдовской символ. По крайней мере, если веришь в это. Говорят, царь Соломон заклинал с его помощью ангелов и демонов. Так почему бы и оборотня к ним не добавить?

Палач поставил деревянную чашу в центр пентаграммы и наполнил желтой крупой. Потом поднес к ней горящую лучину, и содержимое чаши густо задымилось.

– Господи, ну и вонь! – Магдалена закашлялась и зажала ладонью рот и нос. – Без этого никак нельзя?

– Никаких заклятий без серы. Старый ведовской закон. – Отец подул в чашу, и к потолку поднялись новые клубы дыма. – Уж поверь, мне за свою жизнь пришлось допросить не одну ведьму. Под конец они всегда говорят про серу. Не потому, что так оно и есть, а потому, что участники допроса хотят это услышать. Сера и сатана неразрывны, как святая вода с милостивым Господом.

Палач встал и вытер руки о зловонную шкуру.

– Бартоломей, понесешь парня, – распорядился он. – Магдалена, возьми фонарь. А я устрою им знатный сюрприз перед воротами. – Он ухмыльнулся: – Чтобы стражники запомнили нашего оборотня.

Они спешно покинули задымленную тюрьму, с трудом отыскав выход в клубах дыма. Стражники во дворе по-прежнему валялись без сознания. Рядом с ними лежал околевший волчий труп. Магдалена уже в который раз обратила внимание, какой крупный экземпляр попался в капкан Бартоломея. Окоченев, туша казалась даже больше, чем была на самом деле.

– Положим его прямо у ворот, – сказал Якоб. – Вместе с нашим прощальным подарком.

Они пересекли двор и направились к воротам. Якоб уложил волка и вынул очередной горшок. Как и все предыдущие, этот сосуд был запечатан воском, но сбоку у него имелось небольшое отверстие, из которого торчал фитиль. Палач огляделся и поставил горшок во дворе, на достаточном расстоянии от стражников и волчьей туши.

– Мы же хотим, чтобы они рассказали потом о схватке с жутким порождением ада… – Он повернулся к Магдалене: – Дай-ка мне светильник.

Старший Куизль осторожно поджег лучину и поднес ее к фитилю, тот сразу зашипел. К горшку побежал маленький огонек.

– А теперь надо уносить ноги, причем быстро, – сказал он. – Чуть не сказал, как от черта…

Когда они пересекли соборную площадь наполовину, раздался оглушительный грохот. В следующую секунду закричали стражники.

* * *

Лишь у самого подножия Домберга они замедлились. Задыхаясь, Бартоломей завел Якоба и Магдалену в тесный, неосвещенный переулок и осторожно положил Матео на землю.

– Как он там? – спросила Магдалена вполголоса.

– Спроси лучше, как я, – просипел Бартоломей. – Парень тяжелее, чем я предполагал.

Отец склонился над раненым и бегло его осмотрел.

– Стражники знатно его поколотили, и в колодках вывернуло суставы, – проговорил он потом. – К тому же ему срочно нужна мазь из зверобоя, кружка вина, чтоб набраться сил, и что-нибудь поесть. Но жить будет.

Действительно, актер уже начал постанывать и беспокойно зашевелился.

– Матео, ты меня слышишь? – спросила Магдалена. Юноша нерешительно кивнул, и она продолжила: – Это я, Магдалена. Сестра Барбары. Мы вытащили тебя из тюрьмы.

– Но… но… оборотень… – пробормотал Матео.

– Тебе, наверное, померещилось, – объяснила Магдалена, чтобы не вдаваться в подробности.

С вершины Домберга по-прежнему доносились взволнованные крики. Правда, и они сместились куда-то дальше. Бартоломей вдруг громко рассмеялся.

– Тихо, чтоб тебя! – напустился Якоб на брата. – Рано еще говорить о безопасности. Если нас застукают здесь в этих шкурах, сам себя можешь четвертовать!

– Да ладно тебе, – отмахнулся Бартоломей. – У них там теперь совсем другие заботы. – Он ухмыльнулся и ткнул брата в бок. – Признаюсь честно, я в твою затею не верил. Но ведь и вправду сработало! За всей этой чертовщиной никто и не подумает, что я открыл вам камеру. Может, теперь горожане действительно удовольствуются убитым оборотнем. – Глаза у него задорно блестели. – Это мне напомнило, как мы с тобой еще мальчишками раздобыли на кладбище три черепа и расставили перед окном пастора. Помнишь? Ты говорил утробным голосом, а я…

– Слышите? – перебила его Магдалена.

Бартоломей прислушался и наморщил лоб.

– Крики слышу, и что?

– Да, но крики не с Домберга, а со стороны города, – ответила Магдалена. – Должно быть, что-то там стряслось.

– Черт, она права! – Якоб принялся торопливо стягивать с себя вонючие одеяния. – Надо избавиться от этих шкур, пока кто-нибудь не увидел нас с ними. Судя по крикам, это, наверное, пожар. Скоро весь город на ногах будет.

Помедлив немного, Бартоломей тоже выбрался из своего костюма. Они смотали все в большой сверток, и Якоб зажал его под мышкой.

Магдалена снова склонилась над Матео. Тот, похоже, опять провалился в беспамятство.

– Сможешь идти? – спросила она заботливо.

Матео кивнул, и Магдалена повернулась к отцу с дядей:

– Будет лучше, если вы поддержите его с обеих сторон, как пьяного. Так мы привлечем меньше внимания.

Они подхватили Матео и медленно двинулись до конца переулка, затем повернули налево, в сторону Михельсберга. Там пока все было спокойно и темно. В скором времени они дошли до илистого бечевника, что тянулся вдоль Регница. Якоб перехватил сверток со шкурами, тряпьем и пустыми горшками и, широко размахнувшись, забросил все в реку. Сверток немного покачался на поверхности и наконец скрылся под водой.

– Вот теперь я чувствую себя куда лучше, – вздохнул палач и вытер пот со лба. – Под волчьей башкой я потел, как старая свинья.

– Лишь бы никто к нам не принюхивался, – ухмыльнулся в ответ Бартоломей. – Иначе нас на псарне запрут.

Магдалена между тем прошла на хлипкий причал и посмотрела на восточную часть города.

– Над замком Гейерсвёрт яркий свет! – прошептала она взволнованно. – Оттуда же и шум доносится. Но пожара нигде не видно. – Она вздохнула: – Надеюсь, с Симоном ничего не стряслось на этом приеме.

– Ну, по крайней мере, дети с Георгом в безопасности, – успокоил ее отец. – Они, наверное, спят давно. Пойдемте скорее к Бартоломею. Может, узнаем по пути, что там стряслось…

Поддерживая Матео, они поспешили вдоль бечевника к нижнему мосту, на котором, несмотря на столь поздний час, сновали люди. Крики стали теперь заметно громче.

– Зато хоть никто не станет придираться, что мы до сих пор на улице в это время, – проворчал Бартоломей. – По всей видимости, весь Бамберг уже на ногах.

На мосту он остановил первого же встречного. Им оказался стражник из восточной части города. Он как раз мчался с фонарем в руках в сторону ратуши.

– Эй, Паулюс, на два слова! – окликнул его Бартоломей. – Что это за шум? Порядочным людям спать не дает…

Стражник бросил на него рассеянный взгляд. Похоже, его нисколько не удивило, что палач в этот поздний час еще на ногах. До стонущего парня в грязных лохмотьях, которого придерживал какой-то здоровяк, ему тоже не было никакого дела. Очевидно, сейчас у него были другие заботы, кроме как отчитывать очередного пьяницу, которого, судя по всему, только что обильно вырвало.

– Вы что, не слышали? – прошипел стражник. – В замке Гейерсвёрт викарий Харзее превратился в оборотня и хватает порядочных горожан одного за другим! Новость расползается, как лесной пожар. Я как раз собираю подкрепление, чтобы успокоить народ. Все как с ума посходили.

– Викарий стал… оборотнем? – Магдалена не смогла сдержаться. – Кто это сказал такое?

– Клянусь честью, я собственными глазами видел! – заверил ее стражник. – Я был с капитаном в зале, когда зверь… – Он запнулся. – Простите. Викарий, конечно же. Так вот, я был в зале, когда он набросился на приятеля нашего врача.

– Приятеля… врача? – у Магдалены перехватило дыхание. – Это такого низкого, с пером на шляпе?

– Э, ну да… – Казалось, стражник только теперь обратил на нее внимание. – Ты его знаешь? Видимо, приезжий… Во всяком случае, я его здесь еще не встречал. Ну, теперь, раз уж его оборотень укусил, бедняге не жить, наверное.

– Укусил оборотень? Господи, надо сейчас же идти в замок и…

Магдалена бросилась было бежать, но отец схватил ее за руку.

– Никуда ты сейчас не пойдешь, тем более одна, – шепнул он. – Тебя все равно не пустят в замок. В худшем случае тебя заподозрят в сговоре с оборотнем. Оглянись вокруг, весь город с катушек слетел! Лучше сначала отвести Матео в безопасное место и проведать детей.

Магдалена задумалась. Действительно, ей вряд ли удалось бы проникнуть в замок. Кроме того, Симон говорил ей, что Самуил представил его как известного ученого. Даже если ей удастся пробиться к мужу, едва ли она сможет назваться его женой. Ко всему прочему, Магдалена беспокоилась за детей. Весь город был охвачен паникой. Оставалось только надеяться, что Георг не оставил детей без присмотра.

– Ладно, – сказала она неуверенно. – Давай сначала проведаем детей.

Они вместе перебежали мост, оставив растерянного стражника размышлять о странной группе. Навстречу им то и дело попадались любопытные жители, стекавшиеся к освещенному замку. Другие, похоже, возвращались как раз оттуда и взволнованно рассказывали знакомым о том, что им пришлось увидеть.

– Святая Барбара, наш викарий превратился в страшного оборотня! – воскликнула толстая женщина преклонных лет и воздела руки к ночному небу. – Своими глазами видела! У него длинные зубы, а когти еще длиннее, в таком виде и пустился на охоту. Господи Иисусе! Спрячьте скорее детей! Молитесь, иначе все мы пропали!

Некоторые из парней, что поотважнее, вооружились дубинками, вилами и факелами и шагали к замку.

– Надо помочь стражникам убить зверюгу! – крикнул один из них, вероятно, подмастерье кожевника. – У Старого двора они еще одного оборотня прикончили. Громадная скотина. Схватка, как говорят, страшная была!

Магдалена вспомнила, что подмастерья были из числа тех, что накануне едва не утопили торговца. Срывающимся голосом парень подстрекал своих товарищей.

– Наверняка в городе есть еще оборотни! – кричал он. – За мной, ребята!

Молодые люди с мрачным видом прошли мимо троицы Куизлей и обмякшего Матео, не обратив на них никакого внимания.

– Господи, с ума все посходили, что ли? – пробормотал Якоб. – Если стража не вмешается, они скоро друг друга поубивают.

– В любом случае твой чудный замысел коту под хвост! – ругнулся Бартоломей. – После викария и дохлого волка у Старого двора теперь настоящий ад разразится. Покорнейше благодарю! Мне от пыток и казней спасу, видно, не будет… И чего я только ввязался в это!

– Откуда нам было знать, что именно этой ночью викарий сойдет с ума! – громко огрызнулся Якоб. – По крайней мере, в этой суматохе никто не заподозрит, что это ты дал нам ключ от камеры. – Он сердито взглянул на брата. – К тому же теперь тебе не придется жаловаться на недостаток работы. Ты же всегда хотел этого – стать хорошим палачом, разве нет? Теперь сможешь показать себя.

– Ха, а дерзить так и не разучился! Ну погоди, сейчас я…

Бартоломей замахнулся, чтобы отвесить брату затрещину. Но в последний момент сообразил, что между ними Матео, и, презрительно фыркнув, опустил руку.

– Ума все не приложу, зачем я вообще пригласил тебя на свадьбу, – проворчал он. – Я надеялся, что ты изменился, Якоб. Но ты все тот же умник, что и раньше.

Старший Куизль сплюнул себе под ноги.

– Это не ты пригласил меня, а Катарина. Не забывайся! Потому что ей хотелось мира в семье.

– Ну, в этом она с треском провалилась.

Магдалена закатила глаза, выслушивая их взаимные упреки. В какой-то момент женщина не выдержала.

– Господи, ну почему вы всегда только о себе думаете! – вырвалось у нее. – Позвольте напомнить, что вы вообще-то несете раненого, которому нужна ваша помощь. И у него, наверное, уже голова болит от вашего ворчания.

– Кто так с отцом разговаривает? – проворчал Якоб, теперь уже куда спокойнее.

– А с братом кто так разговаривает? – возразила Магдалена. Бартоломей насмешливо рассмеялся, и она одарила его суровым взглядом. – Это вас обоих касается.

Дальше двигались молча, в темноте, вдоль зловонного городского рва. Крики становились все тише. Наконец-то они дошли до дома, окутанного непроглядным мраком. Магдалена недоверчиво взглянула на окна второго этажа.

– Георг, видимо, уже спит, – проговорила она хмуро. – Свет, во всяком случае, нигде не горит.

Они отворили дверь и вошли в холодную комнату. В воздухе стоял запах золы.

– Георг? – позвала Магдалена. – Петер? Пауль?

Не дождавшись ответа, она взбежала со светильником вверх по лестнице, но вскоре вернулась назад.

– Здесь их нет, – прохрипела она. – Куда они могли запропаститься? Уж с ними-то, надеюсь, ничего не случилось.

«Как и с Симоном», – пронеслось у нее в голове.

Магдалена вдруг поежилась. Только теперь она обратила внимание, как похолодало за последние часы.

– Может, они пошли к замку, посмотреть, что там стряслось, – попытался успокоить ее отец. Но он и сам был в некоторой растерянности.

Дочь палача нерешительно кивнула:

– Ты… ты прав. Надо подождать.

Они развели огонь в печи и сели за стол. Отец между тем занялся раненым Матео. У него, судя по всему, был жар, юноша то и дело вскрикивал и просыпался от дурных видений. Палач развел в бутылочке немного валерианы и зверобоя с крепким вином и влил в рот Матео. Тот немного успокоился.

Бартоломей сидел на скамейке, хрустел пальцами и время от времени поглядывал на меч, висевший в красном углу рядом с распятием.

– Сколько, интересно, оборотней поймают этой ночью? – спросил он тихо. – Сколько мужчин и женщин признаются с воплями, что вступили в союз с дьяволом? Сколько из них мне придется потом спалить?

– Может, теперь ты поймешь, почему я сбежал тогда из Шонгау, – проговорил Якоб, прикладывая к лодыжкам Матео повязку, намазанную желтой пахучей пастой. – Лечить мне всегда нравилось больше, чем пытать и казнить… – Он тихо рассмеялся: – Вот только лечить нам обычно велят тех, кого мы сначала калечим.

Бартоломей покачал головой:

– Это было неправильно, Якоб. И этого не исправить бесконечными оправданиями. Ты… ты был старшим, на тебя легла ответственность. Ты бросил нас одних, беззащитных…

Он запнулся. И лишь через какое-то время продолжил тихим голосом, уставившись прямо перед собой:

– Животных я всегда любил больше, чем людей. У них добрая душа, в них нет злобы и ненависти.

Йоханна, моя первая жена, была такой же. Как молодая косуля, не самая умная, зато милая. Когда она умерла от чахотки, я думал, что никого больше не найду. Но потом появилась Катарина…

Снова воцарилось молчание.

– Ты женишься на Катарине, и все будет хорошо, – попыталась успокоить его Магдалена, а сама ждала с тревогой, когда колокол пробьет следующий час.

«Где же дети? – думала она. – Где же Симон?»

Бартоломей рассмеялся:

– Думаешь, Катарина станет выходить за меня, если у меня руки будут по локоть в крови? До сих пор я имел дело только с грабителями и ворами. Была одна детоубийца. Я настоял на том, чтобы обезглавить ее, а не топить, как котенка. Но то, что ждет меня теперь, будет скверно, очень скверно. Умрет много невиновных. Как тогда, сорок лет назад…

Он снова взглянул на меч с необычной серой рукоятью из акульей кожи.

– Говорят, прежний палач, некий Михаэль Биндер, потерял рассудок после всех этих пыток и казней, – продолжил он глухим голосом. – И неожиданно исчез из города. Поэтому я смог занять его место. Кто знает, может, я тоже потом сойду с ума, как этот Биндер, и сбегу в леса. А Георг станет новым палачом. – Он хрипло рассмеялся. – Каждый раз все по новой, по бесконечному кругу. Мы принимаем на себя вину, а потом просто не выдерживаем.

– Разве что вырваться из этого круга, – пробормотал Якоб. – Я, по крайней мере, попытался тогда. Но вернулся.

Последовало молчание, прерываемое иногда лишь стонами беспокойно спящего Матео. В конце концов Магдалена встала и принялась мерить шагами комнату. Вдали надрывался соборный колокол.

– Полночь уже, а Георга с детьми все нет, – сказала она и зябко поежилась. – И про Симона ничего не известно. Надо бы их поискать. Вот только где? В замке? По-моему, волнение там немного улеглось. Но где они могут…

Магдалена замолчала, и глаза ее вдруг сверкнули радостным блеском.

– Точно! – воскликнула она. – Надо заглянуть к Иеремии в трактире «У лешего»! Возможно, они там! Детям еще вчера у него понравилось. Может, Георг уже не знал, куда девать сорванцов, и отвел их к нему. А там они потеряли счет времени!

«И там они встретили Барбару, – подумала она. – Так и есть! Георг разыскал сестру и задержался там».

Она так и не рассказала отцу, где скрывается Барбара. Ей хотелось сдержать обещание до тех пор, пока Матео не будет в безопасности.

– До полуночи в «Лешем»? – Бартоломей пожал плечами: – Ты и вправду думаешь, что дети там?

– Ну, проверить все же стоит. – Магдалена направилась к двери. – Я сейчас же…

– Сколько раз тебе говорить, что этой ночью ты никуда не пойдешь одна! – резко перебил ее отец. – Черт его знает, что вытворяют там эти самозваные ополченцы. Если и пойдешь, то только со мной.

– Я думала, ты отправишься в замок, поискать Симона…

– Я могу сходить. – Бартоломей поднялся и кивнул на спящего Матео: – Только отнесу парня в спальню. С его-то жаром, да после вина, которое в него Якоб влил, он проспит несколько часов. Потом надо будет подумать, как быть с ним дальше.

Магдалена с благодарностью взглянула на дядю.

– Спасибо, – сказала она тихо.

Бартоломей ухмыльнулся, но взгляд его оставался печальным.

– Может, это последнее, что я могу сделать хорошего. Надеюсь, Господь потом зачтет мне это. – Он нетерпеливо махнул рукой: – А теперь ступайте, пока я не передумал.

Магдалена кивнула ему на прощание, после чего скрылась вместе с отцом в ночном мраке.

* * *

Георгу между тем снилось ароматное темное пиво. Густое, как мед, оно текло из огромной бочки прямо над головой. Ему оставалось только открыть рот, и сладкая жидкость лилась прямо в горло.

Но потом пиво вдруг изменило цвет. Вместо коричневого оно стало красным, и Георг ощутил вкус крови. Он едва не захлебывался под водопадом крови! Сквозь кровавый поток до него доносились крики, кто-то, казалось, звал его. Потом Георг почувствовал грубый толчок, кровь исчезла, и в голове остался лишь глухой гул.

– Эй! – услышал он голос. – Просыпайся, мы закрываемся! Вставай, пьянчуга!

Георг открыл правый глаз и увидел над собой обвислое лицо трактирщицы, снова старой и толстой, какой он запомнил ее в начале вечера. Кроме того, она, похоже, была чем-то рассержена.

– Выметайся, парень! – крикнула она на Георга. – Возвращайся домой, пока тебя не хватились. На улице настоящий ад.

– Ад… – пробормотал Георг и еле-еле кивнул. Примерно так можно было назвать его нынешнее состояние.

– В городе поймали нескольких оборотней, – продолжала напирать хозяйка. – Один из них, видимо, сам викарий. Весь город на ушах стоит! Давай, убирайся! – Она толкнула Георга, отчего тот едва не свалился со скамьи. – Я хочу закрыться, пока не явились какие-нибудь ополченцы и не разгромили мне зал.

– Оборотни?.. Викарий?.. Не понимаю…

Георг с трудом поднялся из-за стола и заковылял к выходу. Трактир был пуст, но несколько пивных луж еще напоминали о веселой попойке. Один раз Георг едва не упал, но трактирщица вовремя его придержала.

– Лучше держись больших улиц, – посоветовала она. – Или подыщи каких-нибудь ночных гуляк, чтобы проводили тебя до дома. Жуткая сегодня ночь. Черт его знает, кто или что там ошивается!

Она перекрестилась, после чего захлопнула за юношей дверь, и он остался один посреди улицы.

Георг несколько раз вздохнул и потер уставшие глаза. Прохладный воздух помог ему немного протрезветь. Возле поворота был небольшой фонтан, и подмастерье палача неуклюже направился к нему. Сначала он лишь обрызгал лицо холодной водой, потом окунул туда голову, как бык на водопое.

Холод колол его как иголками, но это хотя бы помогло прийти в себя. Георг встряхнул мокрой головой и осторожно огляделся в безлюдном переулке. Все утопало во мраке, лишь на втором этаже трактира еще горел свет.

Георг наморщил лоб. Трактирщица говорила что-то про оборотней. Один из них, по всей видимости, – убитый волк, которого отец с дядей и Магдаленой подбросили стражникам у Старого двора. Значит, побег Матео удался. Но кем были остальные оборотни? И какое отношение имел ко всему этому викарий?

Вдали послышались разрозненные громкие крики, как если бы перекрикивались стражники. Георг склонил тяжелую после всего выпитого голову. Наверное, лучше всего сейчас как можно скорее вернуться с детьми домой и там…

Вдруг у юноши екнуло сердце. Он вдруг вспомнил, как его, собственно, занесло в «У синего льва». Он же оставил детей у Иеремии! С тех пор прошло, наверное, уже несколько часов. Если все совсем туго, то Магдалена давно уже дома и места себе не находит от беспокойства. Она глаза ему выцарапает, если он сознается в своей оплошности. Но это ничего не даст, такова цена за пьянку. Что ж, по крайней мере, дети в надежных руках у Иеремии.

Иеремия…

Георг уже направился к мосту возле ратуши, но снова помедлил. Имя старого управляющего что-то всколыхнуло в нем. Сквозь туман в сознании проступила четкая мысль, которую прежде рассеивал алкоголь. Теперь, на холодном ночном воздухе, с мокрыми волосами и озябшими пальцами, юноша вдруг ясно все осознал.

Он кое-что видел.

Нечто такое, что заставило его насторожиться только сейчас и встало на свое место наряду с остальными частями мозаики.

Иеремия… Дети… Меч…

Георг пустился бегом.

* * *

В темной холодной камере Адельхайд Ринсвизер готовилась к скорой смерти.

Женщина понимала, что смерть эта рано или поздно наступит – в лице того человека, с которого она сорвала вчера капюшон при попытке к бегству. Она не знала только, когда именно это произойдет.

И не знала, как это произойдет.

Сердце забилось чаще при мысли об орудиях пыток, увиденных еще в первый день, от которых погибло уже столько людей. Дыба, заостренный конус, раскаленные щипцы, бронзовые сапоги, тиски для пальцев… С чего он начнет? А на чем остановится?

Тьма укрывала ее, как черная сырая земля. Последняя свеча догорела еще несколько часов назад. С тех пор незнакомец так и не принес новую. Адельхайд чувствовала себя заживо погребенной. Она уже не сомневалась, что тюрьма находилась где-то посреди леса. Изредка до нее доносился, как сквозь толстое одеяло, щебет птиц или треск веток, если ветер снаружи дул особенно сильно. Так как она почти ничего не видела, у нее обострились все остальные чувства. Она чувствовала запах стоптанной глины, плесени на стенах, мелкий помет, оставленный мышами в своих норах и ходах. Иногда ей даже слышалось, как вокруг прорастают корни – нескончаемый шорох и хруст. Но это, скорее всего, было лишь плодом воображения.

Ко всему прочему, в камере стоял холод. Дома у них имелся погреб, где они хранили пиво и другие портящиеся продукты. Зимой муж Адельхайд вырубал глыбы льда из замерзшего Регница и складывал под домом для охлаждения. Адельхайд называла погреб ледяным коробом. Даже в разгар лета там царил холод, как в середине февраля. Она никогда не задерживалась там дольше, чем было нужно.

И вот она уже несколько дней лежала в таком ледяном коробе, который, вероятно, станет для нее склепом.

Адельхайд не понимала, почему мужчина не возвращался так долго. В душе у нее по-прежнему крошечным огоньком теплилась надежда. Она вспомнила, как он плакал накануне, всхлипывая, как ребенок. Или это было позавчера? Он собирался отвести ее в ту ужасную камеру, но потом все-таки пощадил. Когда Адельхайд очнулась, она была крепко привязана к кровати. Горло стало шершавым от кожаного шнура, которым ее едва не задушили. Глотать получалось с трудом. Глиняный кувшин, который прежде стоял у кровати, опрокинулся. Ее мучила жажда, усиливаясь с каждым часом. Но незнакомец ее пока что не беспокоил.

Вот только почему?

Она вдруг осознала, что этот сумасшедший и не собирался щадить ее. Возможно, он лишь предусмотрел для нее худшую из пыток.

Просто оставит ее здесь умирать. В этом ледяном коробе.

В темном холодном склепе.

– На помощь! – закричала Адельхайд. – Есть там кто-нибудь?

Но горло пересохло настолько, что крики вскоре перешли в хрип. Женщина закашлялась, и ее вырвало горькой желчью.

Я медленно умру здесь от холода, голода и жажды. Как долго это продлится? Два дня? Три? Или того дольше?

Она в отчаянии попыталась подняться. Но кожаные ремни слишком туго стягивали грудную клетку, и Адельхайд начинала задыхаться, стоило ей пошевелиться.

Женщина закрыла глаза и попыталась успокоиться. Она еще жива и будет бороться до конца. Еще оставалась надежда. Если мучитель оставил умирать ее здесь, как раненое животное, то она обречена. Но если он вернется, она станет взывать к его сочувствию. Он плакал. Адельхайд не знала почему, но он проявил чувства. С тех пор как она увидела его лицо, монстр превратился в человека. Возможно, он и сам в эту минуту увидел в себе человека. Быть может, он сожалел о содеянном?

С другой стороны, Адельхайд понимала, что он не сможет сохранить ей жизнь. Она видела его лицо и могла опознать его в любое время.

Уже по этой причине ей суждено умереть.

– На помощь! – снова закричала Адельхайд, но замолчала, когда боль в горле стала непереносимой.

Женщина всхлипнула и подумала невольно, что со слезами ее тело лишалось остатков влаги.

Сколько еще?.. Сколько… Сколь…

Тут Адельхайд услышала сквозь плач тихий шорох. Она насторожилась. Да, ошибки быть не могло! Где-то наверху скреблись и царапались.

– Кто… кто там? – спросила она взволнованно.

Неизвестный продолжал царапать. Адельхайд заметила, что шорох доносится не от потолка, а скорее от верхней части стены. Может, кто-то прокапывал к ней путь? Неужели ее разыскали?

– Здесь! – крикнула он хрипло. – Я здесь! Здесь…

То, что произошло потом, сразу заставило ее замолчать.

Там, наверху, что-то зарычало, громко и протяжно. То был жуткий хрип, низкий рык, словно сам Цербер пробудился после долгого сна.

Господи, зверь! Он там! Пытается добраться до меня!

Адельхайд затаила дыхание. Тот шорох, что вначале звучал так многообещающе, внезапно стал самым жутким из всех звуков.

Тут Адельхайд заметила, как что-то переменилось в непроглядной тьме. Она не сразу сообразила, что на нее тонкой полосой падает лунный свет. Женщина прищурилась и заметила, что бледное сияние исходило из того самого угла, откуда доносился шорох. Свет пробивался сквозь щель в стене! Вероятно, прежде там находилось окно, которое после засыпали землей и щебнем.

И теперь кто-то или что-то раскапывало это окно.

Снова послышался ужасающий рык.

Адельхайд вздрогнула. Если это зверь, то он очень-очень крупный.

И этот зверь пытался добраться до нее…

Зверь! Господь милостивый, спаси и сохрани! Святой Георгий, защити меня!

Адельхайд уже и не знала, какая из пыток была для нее страшнее.