Тишина такая, что болят уши. Анканау выходила из маленькой приземистой избушки, по самую крышу заваленной снегом, и тщетно ловила хоть слабый отзвук живого.

Девушка стояла на твёрдом высоком сугробе. Сначала она слышала собственное сердце и бег крови. Потом ей мерещился скрип полозьев по снегу, отдалённый лай собак. Но приходила мысль о том, что на многие километры нет никого, кто может дышать, ехать, лаять… Порой бывало так, что отец ночевал в других охотничьих избушках, оставляя девушку одну.

В такие дни Анканау долго не могла уснуть, часто выходила на порог и слушала безмолвие зимней тундры. Ночь тянулась долго. По часам наступал полдень, а над горизонтом только поднималось солнце, тусклое, опухшее, примороженное. Скользя холодными лучами по застругам, занесённым снегом кочкам, льдинам на море, оно спешило спрятаться, уступая небо яркой луне. Когда луны не было, небо низко нависало над землей, как будто звёзды пытались разглядеть маленькую фигурку, прикорнувшую рядом с печной трубой.

Становилось так жутко, что Анканау стоило большого труда не признаться отцу и не показать, что ей в тундре не совсем уютно. К тому же она подозревала, что отец её испытывает, оставляя одну, и ждёт, когда она сама запросится домой.

Часто Анканау брала старый отцовский карабин. Одиночество приучает человека разговаривать вслух. Распахивая дверь, она произносила деловитым голосом, что идёт упражняться в стрельбе.

— Охотник должен быть метким, — говорила она, как будто читала лозунг.

Воткнув в снег пустую банку из-под сгущённого молока, она стреляла до тех пор, пока в жестянке не оставалось живого места. Поначалу она мазала — звёздный свет менял очертания предметов; маленькая кочка казалась высокой горой и наоборот. Анканау с трудом научилась определять истинное расстояние. Ей казалось, что звук карабина напоминает всем хищным зверям, бродящим вокруг домика, что она вооружена и в случае нападения может защититься.

Отогнав тревогу стрельбой, Анканау принималась готовить еду. Ей нравилось надолго растягивать это занятие. Она разжигала маленький огонь в печурке, так чтобы пламя лизало только донышко котелка. Она так увлекалась варкой, что сильно остужала избушку. Тогда приходилось разводить сильный огонь. Пламя бушевало, и надо было то и дело выходить на волю последить за трубой, чтобы случайная искра не подожгла крышу.

И всё же, как ни старалась Анканау заполнить делами долгое тёмное время, от скуки сводило скулы, тоска холодом заползала в сердце. В эти томительные дни так не хватало книг! И как она не догадалась взять хотя бы одну!

И вдруг… Издали слышался собачий лай. Потом доносился скрип полозьев по снежному насту. Упряжка становилась видимой глазу только вблизи. Анканау кидалась в самую гущу собак, обнимала каждую, ласкалась… Как в эту минуту ей хотелось крепко прижаться к отцу, ощутить его силу, потереться щекой о его жёсткую бороду!.. Но она уже не была маленькой девочкой и готовилась стать охотницей, как она заявила отцу.

Чейвын вносил в тесную избушку мёрзлых песцов. Они долго оттаивали. После еды и чаепития обдирали тушки. Кожа песцов тонкая, как калька, того и гляди проткнешь острым, как бритва, ножом. Тогда она уже не будет первосортной. Сырые шкурки натягивали мездрой наружу на деревянные распорки и вешали сушить. Потом подсушенные шкурки надо было скоблить, снимая с них остатки пахучего песцового жира.

Чейвын пристально посматривал на дочь и допытывался:

— Не скучала? Не страшно было? Я видел следы умки вдоль морского берега. Встретил пастухов возле озера. Говорят, волки шныряют, оленей подстерегают.

— Не скучала я, — отвечала Анканау, не сводя глаз с отца. — Варила себе еду, училась стрелять. И не боялась никого — у меня же карабин.

Чейвын не выдерживал её взгляда, отводил глаза в сторону.

Однажды после трёхдневного отдыха охотник собрался и заявил:

— Уезжаю на пять дней. К дальней косе. Там осенью, говорят, выбросило дохлого кита. Эчавто видел много песцовых следов.

Пока сонная Анканау разжигала печку, отец запрягал собак.

За чаем она спросила:

— Что ты там будешь делать пять дней? Езды до дальней косы — полтора дня, сам говорил.

— Боишься одна оставаться? — как будто обрадовался Чейвын.

Анканау поняла свой промах и, взяв себя в руки, спокойно произнесла:

— Так просто спросила.

— Если боишься, оставлю тебе собаку, — сказал отец. — Эвилюки тебя будет охранять.

Эвилюки был задиристый пёс с оторванным ухом. Ещё щенком потерял его в драке и поэтому получил такую кличку, что значит «безухий».

Чейвын даже рад был оставить его. В последнюю поездку Эвилюки поднял шум в самое неподходящее время — когда охотник подкрадывался к нерпичьей отдушине.

— Оставь мне побольше патронов, — попросила Анканау.

— Неужели ты уже расстреляла тот запас? — удивился Чейвын.

— Я упражняюсь.

— Забавляешься…

— Чтобы стать настоящим охотником, ты, должно быть, не одну сотню патронов расстрелял? А ты мужчина, рука у тебя тверже.

— Перестань говорить так! Чтобы женщина стала охотником, этого по-настоящему никогда не было.

Анканау испугалась, что рассерженный отец вовсе оставит её без патронов, и пустилась на хитрость.

— Мне скучно. Тишина давит.

Чейвын улыбнулся.

— Так и быть, для шума я тебе оставлю.

После отъезда отца Анканау прибралась в домике, растянув работу часа на два. Потом взяла лопату — широкую китовую кость, насаженную на палку — и принялась откапывать снег. Она прорыла траншею от двери, очистила от наледи оконце и обнаружила, что кончилась работа.

Одевшись потеплее и захватив карабин, она вышла.

В ярком свете луны меркли звёзды. Луна плыла высоко в небе, изредка проходя за тонкими, как капроновый платок, облаками. Снег громко хрустел под подошвами. Всё кругом было облито ровным лунным светом, верхушки и спины снежных сугробов тускло отсвечивали, как остекленевшие.

Собака жалась к ногам девушки и робко озиралась вокруг.

— Эвилюки! — во весь голос крикнула Анканау. — Гляди, какая красота!

Собака насторожила уши, повела носом из стороны в сторону и нерешительно тявкнула. Привычная ходить в упряжке, она сейчас не понимала своей роли. Она то забегала вперёд, то плелась позади, рылась в снегу и каталась в сугробах.

Анканау громко разговаривала с собакой:

— Гляди! Звёздочка упала! На самом деле не звёздочка, а метеорит. Звёзды с неба не падают.

Пес понимающе мигал и махал хвостом.

— Отец подумал, что испугаюсь тундры, — продолжала Анканау. — Нарочно оставляет одну, ждёт, когда запрошусь домой. Но слышишь, Эвилюки! Никогда этого не будет! Уж если я решила, то решила по-настоящему. Кайва?

Эвилюки тявкнул.

— Молодец! Собака иногда понимает то, что иному человеку не по разуму.

Анканау старалась шагать широко, размашисто, как настоящий тундровый ходок. Но толстый низ кэркэра сковывал движения, шкуры тёрлись друг о друга. Она вспотела и скинула один рукав, выставив на мороз обтянутое матерчатым платьем плечо. Не прошло и минуты, как пришлось обратно натягивать кэркэр — мороз был настоящий, какому полагается быть в пору звездопада.

Анканау присела на заструг, воткнула карабин прикладом в снег. Рядом свернулся калачиком Эвилюки, удрученный тундровым безмолвием. Девушка долго смотрела в бездонное, многозвёздное небо, и ей было так тоскливо. Хорошо, что никто не видит.

Она тяжело вздохнула. Эвилюки вздрогнул, поднял морду на луну и вдруг завыл. Анканау прикрикнула на него, охваченная жутью, потормошила за пушистую шею, но собака продолжала свою грустную песню.

— Эвилюки! Эвилюки! Перестань! — кричала девушка, бегая вокруг собаки.

Зайдя спереди, она остановилась и оцепенела. Выражение морды собаки было странное, глаза помутнели и неотрывно смотрели на диск луны.

Анканау выхватила из снега карабин и пустилась к домику.

«Хоть бы спутник пролетел», — думала она в отчаянии. Мерещилось, что кто-то гонится и тяжело дышит.

Анканау с разбегу толкнула дверь в избушку и прихлопнула.

Сердце колотилось, норовило выскочить. Отдышавшись, девушка прислушалась: за дверью скулил Эвилюки.

Анканау впустила собаку в избушку и громко пожурила:

— Не стыдно пугать! Эх, Эвилюки!

Пёс, должно быть, сам чувствовал вину. Он помахал хвостом и потёрся мокрым носом о девичий торбас.

Перед сном Анканау проверила все засовы, против единственного оконца поставила тяжёлый ящик с запасными пружинами для капканов. Эвилюки она постелила на полу, рядом с нарами.

Ночью Анканау снился парус. Он звенел над головой и крепко держал ветер могучей грудью. Девушка несколько раз просыпалась, прислушивалась к вою ветра и, засыпая, снова видела огромный, застилавший небо парус. Это был удивительный сон — он длился всю ночь, не меняясь.

Наступление следующего дня пришло незаметно. Всё кругом было прежним, вчерашним. Только, ещё раз проснувшись и попытавшись уснуть, Анканау больше не увидела паруса.

Часы показывали пять утра.

Эвилюки смотрел на человека голодными и преданными глазами.

Он внимательно следил за девушкой. Как она одевалась, причёсывалась, завязывала торбаса, умывалась. Когда Анканау отошла от умывальника, Эвилюки понюхал мыло и осторожно попробовал мыльную пену.

К избушке был пристроен маленький тамбур, служивший складом. Анканау принесла оттуда кусок замороженного оленьего мяса, наколола лёд в кастрюлю.

Эвилюки терпеливо ждал, проклиная про себя людской способ приготовления пищи. Надо же додуматься варить мясо, когда с этим может отлично справиться желудок! А тут ещё человек отвлекает от мыслей о еде своими разговорами.

— Ну, Эвилюки, сейчас мы с тобой попируем, — сказала девушка, пытаясь разрезать мёрзлое мясо ножом. Упругое лезвие гнулось, сталь звенела, отковыривая от куска тонкие стружки.

— Пусть мясо немного оттает, — продолжал человек, — а пока закусим строганиной.

Анканау честно делилась: половину мясных стружек себе, половину — собаке.

Но стружки были так малы для собачьей пасти, что Эвилюки так и не разобрал вкуса. На языке осталась лишь лёгкая прохлада, и никакой сытости.

Анканау разрезала ножом растаявший кусок мяса и опустила в закипевшую воду.

Убирая тесную комнатенку, подметая пол, подкладывая в печку уголь, Анканау не переставала прислушиваться к пурге. Что же там делается, за стенами затерянной в тундре охотничьей избушки?

В тамбуре вой ветра был слышен сильнее.

Анканау отодвинула засов и потянула на себя дверь, обитую оленьей шкурой. Она открылась неожиданно легко. За ней белела плотная снежная стена. На гладкой её поверхности обозначились отпечатки поперечных планок, следы от гвоздей. Как будто невидимый мастер тщательно высек в снежной стене изображение двери охотничьей избушки.

От снежной стены несло холодом — спокойным, уверенным. Эта стужа глубоко проникала в грудь девушки, рождала страх. Анканау схватила прислоненную к стене лопату и решительно вонзила в снег. Он оказался плотный, слежавшийся.

Анканау ожесточенно копала и опомнилась, когда увидела, что засыпала себя до пояса.

Она отгребала снег в глубь тамбура.

В комнате заскулила собака. В кастрюле кипело мясо. Анканау подкрепилась варёной олениной, покормила Эвилюки и принялась откапывать дверь.

Несмотря на стужу, Анканау обливалась потом. Она упорно гнала от себя мысль о том, что снежный сугроб может быть очень толстым. Во время короткой передышки она сообразила, что надо копать немного вверх.

Наконец лопата провалилась в пустоту. Анканау расширила дыру, впуская свежий воздух со снежной пылью. Она осторожно выглянула — ветер кинул в лицо острым колючим снегом.

Собравшись с силами, одевшись потеплее, она вышла в ветреную, снежную темень. Лопата рвалась из рук, как живая, дыхание спирало. Отбрасываемый снег падал обратно под ноги. Напрягши зрение, Анканау увидела, что дверь снова заметает, а сугроб даже будто стал больше. В тамбуре выл Эвилюки, зовя хозяйку.

А если случится так, что пока она копает, дверь заметёт и ей не попасть будет в домик?! А войти обратно, ветер снова закидает дверь плотным снегом… Лицо стало мокрым — слёзы отчаяния и бессилия смешивались с таявшим снегом.

Анканау с трудом вползла в тамбур, в комнату, схватила карабин, патроны.

Выставив карабин в снежную темноту, она стреляла, пока не почувствовала рукой, что ствол нагрелся. И тут она испугалась, что расстреляет все патроны. А вдруг пожалует белый медведь?

Анканау втянула карабин в тамбур, поплотнее прикрыла дверь и в изнеможении присела на кучу снега. Эвилюки тыкался дрожащим мокрым носом и взвизгивал. Девушка гладила собаку и молча плакала.

Она несколько раз вытирала слёзы и уговаривала себя спокойно и рассудительно подумать, отбросить страх. Дрожащим, прерывающимся голосом она произнесла, обращаясь к Эвилюки:

— Ну, что плакать? Пурга не вечно будет… Еда у нас с тобой есть. И патроны, и уголь…

Пёс успокоился и несколько раз лизнул девушку в мокрое лицо.

Печка потухла. Тепло быстро выдувалось ветром, в комнате похолодало. Анканау растопила печку и собралась вскипятить чаю.

В тамбуре льду не оказалось. Пришлось набивать в чайник снег. Когда он растаял, в чайнике воды получилось на самом донышке. Анканау вышла в тамбур. Собирая снег, она услышала какой-то незнакомый звук. Похоже было на то, что кто-то царапает по наружной двери.

«Медведь!» — мелькнуло в мозгу.

Она кинулась в комнату и схватила карабин.

Возня у входной двери продолжалась. Эвилюки заливисто лаял. Он кидался на дверь и бурно махал пушистым хвостом.

— Глупый! Отойди! — крикнула Анканау и наставила карабин на дверь.

Медведь постучался. Он стучал, как человек, который просится войти.

— Только попробуй! — крикнула Анканау. — Вот шарахну из карабина разрывной!

В ответ послышался приглушённый голос:

— Есть кто здесь?

Анканау с трудом сняла палец со спускового крючка. Он туго разгибался, будто застыл от прикосновения к холодному металлу.

— Кто там? — крикнула она, приблизившись к двери.

— Я! — ответил голос. — Носов.

Анканау отодвинула засов, и в тамбур ввалился покрытый снегом с ног до головы человек. За ним ринулись собаки, зацепившись нартой в дверях. Человек отряхнулся, и Анканау увидела молодое, разрумянившееся от мороза лицо.

— Кто ты такой? — спросила она, продолжая сжимать в руках карабин.

— Носов, — улыбнулся парень. — Не бойся, девочка, с погранзаставы я.

— Я и не боюсь, — ответила Анканау и вздохнула. — Чуть не застрелила человека.

— Это ты стреляла? — удивился парень, разглядывая раскиданные по снегу гильзы. — Ты чья? Как сюда попала? Ну, отвечай, девочка!

— Не девочка я, — возразила Анканау. — Зовут меня Анканау из Кэнинымныма, сокращённо — Анка. Чейвына дочь я. А здесь помогаю охотничьей бригаде.

— Чейвына, говоришь, дочка? — с сомнением спросил парень, оглядывая девушку. — Зачем же ты стрельбу устроила?

— Упражняюсь, — ответила Анканау, прислоняя карабин к стене. — Охотник должен метко стрелять.

— В пургу? — недоверчиво спросил парень.

— Для настоящего охотника всякая погода годна для промысла, — ответила Анканау.

— Как же тут одна живеёь?

— Не одна, а с отцом. Кончится пурга, он и приедет.

— Вот что, девочка, — деловито предложил Носов. — Поедем-ка пока на нашу заставу. Как, согласна?

Анканау от радости подпрыгнула.

— Только чтобы с хорошей погодой я могла вернуться. Отец будет искать, беспокоиться… Я никогда не была на пограничной заставе.

— Тогда собирайся! — сказал Носов.

…Часа через три езды впереди забрезжил свет прожектора. Луч пробивал густую плотную стену пурги, указывая дорогу. Анканау сидела за широкой спиной Носова, а на её коленях лежал притихший, взволнованный ездой Эвилюки.