Старый английский барон

Рив Клара

В издании представлен новый, полный и аутентичный, перевод «Старого английского барона» (1777) — романа английской писательницы Клары Рив (1729—1807), ставшего примечательной вехой в истории европейской готической прозы, которая пользовалась необыкновенной читательской популярностью в конце XVIII века и получила многоплановое и впечатляющее развитие в литературе двух последующих столетий. Обязанная сюжетным замыслом и некоторыми художественными приемами роману Горация Уолпола «Замок Отранто», который явился отправной точкой нового жанра, книга Рив долго пребывала в тени своего предшественника, а также сочинений Анны Радклиф, Мэтью Грегори Льюиса, Чарлза Роберта Метьюрина и других готических повествований более позднего времени. Между тем именно «Старый английский барон» сыграл заметную роль в становлении суггестивной поэтики страха, основополагающей для готического романа и нашедшей развернутое воплощение в прозе упомянутых авторов — литературных преемников Клары Рив. По возможности избегая открытой демонстрации ужасного и сверхъестественного, романистка сделала акцент на атмосфере тревожного ожидания неведомой опасности и суеверного страха встречи с потусторонними силами. Выразительная картина заброшенных, обветшавших, погруженных во тьму покоев замка Ловел, как нельзя лучше подходящих для появления призраков, раздающиеся в мрачных комнатах глухие стоны и таинственные ночные шумы, двери, мистическим образом распахивающиеся перед юным Эдмундом Туайфордом, вещие сны, приоткрывающие героям и читателям зловещую тайну старинного рода и прямо предсказывающие ход дальнейших событий романа, — все эти элементы повествования Рив содержательно обогатили репертуар эстетических эмоций и арсенал изобразительных средств готического жанра и очень скоро стали неотъемлемой частью его поэтики.

Первый русский перевод «Старого английского барона», сделанный с французского перевода-посредника (и уже в силу этого местами довольно далекий от оригинала), увидел свет более двухсот лет назад, еще при жизни романистки; новый перевод, публикуемый в настоящем издании, впервые представляет русскому читателю

подлинный

текст книги Рив. Публикацию дополняют критико-биографический очерк об авторе романа, принадлежащий перу знаменитого шотландского писателя-романтика Вальтера Скотта и также впервые переведенный на русский язык. Издание снабжено научными статьями, подробными примечаниями и иллюстрациями.

 

#img_1.jpeg

#img_2.jpeg

#img_3.jpeg

#img_4.jpeg

Клара Рив

(1729—1807)

 

СТАРЫЙ АНГЛИЙСКИЙ БАРОН

Готическая повесть

 

#img_5.jpeg

#img_6.jpeg

 

Посвящение миссис Бриджен

СУДАРЫНЯ,

«Английский барон» в своем новом издании просит позволения выразить вам признательность за помощь и покровительство, коим он обязан весьма многим.

Вы встретили его появление на свет благосклонным взором, вопреки множеству опечаток и искажений первого издания. Вы освободили его от этих недостойных одежд и помогли облачиться в изящный и красивый наряд.

Вы сделали для него еще больше. Вы обременили себя исправлением ошибок первого издания; одним словом, вы придали произведению все те достоинства, кои позволили ему снискать благосклонность и одобрение читателей.

Автор не может вполне насладиться своим успехом, не указав, кому в значительной мере обязан им.

Вы, сударыня, как и подобает дочери Ричардсона, более стремитесь заслужить признательность благодарного сердца, нежели принимать ее выражения. Вам нет причины подозревать меня в лести, разве что в тщеславии, каковое можно усмотреть в суетном желании перед всем светом назвать вас покровительницею и другом

весьма обязанной и преданной вам,

                                    СУДАРЫНЯ,

                                                     Клары Рив.

1 сентября 1780 года

#img_7.jpeg

Титульный лист «Поборника добродетели» — первого издания «Старого английского барона» (1777)

#img_8.jpeg

 

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Поскольку эта история, хотя и не нова, не следует торным путем, необходимо указать на некоторые обстоятельства, которые прояснят ее замысел и, стоит надеяться, побудят читателя к столь же благоприятному, сколь и справедливому отклику на настоящее произведение.

Эта повесть — литературный отпрыск «Замка Отранто», она написана на тот же сюжет в стремлении соединить всё наиболее притягательное и интересное, что свойственно старинному рыцарскому сказанию и современному роману, однако она обладает собственными особенностями и манерой изложения, отличающими ее от того и от другого: она названа «готической повестью», поскольку рисует картину готических времен и нравов. Все страны и эпохи услаждались вымышленными историями: варварские — устными, более цивилизованные — написанными; и хотя иные весьма умные и ученые особы отвергают их без разбору, я осмелюсь утверждать, что даже те, кто, зная их в одном виде, всегда подчеркивал свое к ним пренебрежение, примут и одобрят их в другом виде.

Так, например, человек может восхвалять и просто обожать эпические поэмы древних и вместе с тем презирать и клясть старинные романы, которые есть не что иное, как эпос в прозе.

История представляет нам человеческую природу, какова она есть в жизни — увы, сколь часто она являет грустное зрелище! — тогда как роман показывает только приятную сторону картины, открывая одни лишь привлекательные черты и набрасывая вуаль на несовершенства. Что ж, людей манит всё лестное для их тщеславия, и это естественно, однако тщеславие, подобно другим слабостям человеческого сердца, можно обратить на благие и полезные цели.

Не отрицаю, свойствами этого жанра можно злоупотребить, и тогда он послужит к развращению нравов и обычаев общество. Но то же можно сказать и о поэзии, и о драме, и о любом произведении искусства, и это ничего не доказывает, кроме справедливости старой поговорки, недавно снова введенной в оборот модными ныне мыслителями: «Всякая палка о двух концах».

Задача романа состоит в том, чтобы, во-первых, вызвать интерес, а во-вторых, направить его на полезные или хотя бы безобидные цели. Счастлив писатель, добившийся, подобно Ричардсону, того и другого, однако вполне удачлив и достоин похвалы тот, кто достиг лишь первого, доставив развлечение читателю!

Теперь, приоткрыв свой замысел, я прошу читателя вернуться к «Замку Отранто» — сочинению, которое, как уже было отмечено, являет собою попытку соединить разнообразные свойства и достоинства старинного рыцарского эпоса и современного романа. Для достижения этой цели необходима известная мера чудесного, чтобы пробудить заинтересованность, некоторое количество картин подлинной жизни, чтобы придать произведению правдоподобие, и определенная доля трогательного, чтобы завладеть сердцем читателя.

Упомянутая нами книга превосходно отвечает двум последним условиям, но в том, что касается чудесного, обнаруживает излишества. Ее начало очень сильно волнует воображение, повествование ведется искусно и продуманно, характеры великолепно очерчены, а поступки персонажей обоснованы, слог отточен и изящен, — и тем не менее, несмотря на все эти бесспорные достоинства произведения, ум быстро пресыщается (хотя и не пресыщается слух), и причина тому очевидна: избыток средств губит эффект, для создания коего эти средства предназначены. Если бы автор удержал повествование хотя бы на грани правдоподобия, необходимый эффект был бы сохранен и при этом нисколько не пострадала бы ни одна из мелких подробностей, призванных вновь и вновь возбуждать читательское любопытство.

Например, мы можем помыслить и допустить явление призрака, мы даже готовы смириться с заколдованным мечом и шлемом, но при всем том необходимо, однако же, держаться в известных пределах вероятного. А тут меч такой величины, что нужна сотня человек, чтобы поднять его; шлем своей тяжестью проламывает настил во дворе замка, образуя проход в сводчатую подземную галерею, достаточно широкий, чтобы по нему мог пробраться человек; портрет выступает из рамы; призрак-скелет является в одеянии отшельника, — словом, когда ваши ожидания достигают наивысшей точки, эти подробности своим явным несоответствием действительности убивают игру воображения и вызывают смех вместо интереса. Я с удивлением и досадою замечала, как развеивается очарование, которое так хотелось сохранить до последней страницы. В сходных чувствах признались мне также некоторые читатели книги, красоты коей столь многочисленны, что мы не в силах смириться с изъянами, желая видеть ее совершенной во всех отношениях.

Размышляя над этой необычной книгой, я пришла к заключению, что в ее духе можно было бы создать произведение, которое избежало бы означенных недостатков и, подобно живописному изображению, гармонично передало предмет.

Однако затем у меня возникло опасение, что со мною произойдет то же, что с иными переводчиками и подражателями Шекспира: форму удастся сохранить, а дух улетучится. И тем не менее я решила предпринять такую попытку, прочла начало в кругу взыскательных друзей, и их одобрение поощрило меня продолжить и завершить сей труд.

По совету тех же друзей я напечатала первое издание книги в провинции, где оно преимущественно и разошлось, так как в Лондон было отправлено лишь несколько экземпляров; и, воодушевленная этим успехом, я решилась предложить публике, столь часто вознаграждающей усилия тех, кто способствует ее развлечению, второе издание.

Книга подверглась переработке и исправлениям, так как прежнее издание содержало слишком много ошибок. К тому же, уступив настойчивым просьбам некоторых друзей, чьи суждения для меня особенно ценны, я согласилась переменить название «Поборник добродетели» на «Старый английский барон» — поскольку именно в этом персонаже многие видят главного героя повести.

С величайшей неохотой я также дала согласие на то, чтобы мое имя было помещено на титульном листе, — и теперь с почтением и робостью отдаю свой труд на беспристрастный суд читателей.

#img_9.jpeg

Титульный лист второго издания «Старого английского барона» (1778)

#img_10.jpeg

 

СТАРЫЙ АНГЛИЙСКИЙ БАРОН

Готическая повесть

Когда английский король Генрих Шестой еще не достиг совершеннолетия и регентом Франции был прославленный Джон, герцог Бедфордский, а Хамфри, добрый герцог Глостерский, — лордом-протектором Англии, в свое отечество из дальних странствий вернулся достойный рыцарь сэр Филип Харкли. Доблестно служа великому королю Генриху Пятому, он стяжал почет, славу и уважение как за христианские добродетели, так и за рыцарские подвиги. После смерти своего государя он поступил на службу к греческому императору и проявил мужество, отражая набеги сарацинов. В одной из битв он захватил пленника знатного происхождения, грека, воспитанного воином-сарацином, звали его М. Задиски. Обратив пленника в христианскую веру, рыцарь привязал его к себе такими узами дружбы и признательности, что тот решил никогда не расставаться со своим благодетелем. И вот после тридцати лет странствий и ратной службы сэр Филип почел за лучшее вернуться в родные края, дабы спокойно провести остаток дней и, посвятив себя богоугодным и милосердным делам, приготовиться отойти в лучший мир.

С ранней юности этого благородного рыцаря связывала тесная дружба с единственным сыном лорда Ловела, весьма достойным и образованным молодым человеком. Пребывая на чужбине, сэр Филип часто писал своему другу и первое время получал от него ответные послания. Из последнего письма он узнал, что старый лорд Ловел скончался, а сын, унаследовав отцовский титул, вступил в брак. С тех пор, однако же, от него не поступало более никаких известий. Сэр Филип приписывал это не забвению или небрежению, а лишь трудностям сообщения, знакомым в те века всем странникам и искателям приключений. Возвращаясь на родину, он положил себе привести в порядок домашние дела и тотчас поспешить в замок Ловел, чтобы узнать, как обстоят дела его друга. Он сошел с корабля в Кенте в сопровождении Задиски и двух верных слуг, один из которых получил увечье, спасая жизнь своему господину.

Сэр Филип прибыл в родовое имение в Йоркшире и узнал, что его мать и сестра скончались, а землями управляет комиссия, назначенная лордом-протектором. Ему пришлось доказывать обоснованность своих притязаний, и, когда несколько старых слуг удостоверили его личность, всё имущество было полностью передано ему как законному наследнику. Лорд Филип вступил во владение поместьем, привел в порядок хозяйство, вернул старых слуг на прежние места, а тем, что привез с собою, поручил самые важные обязанности. Наконец, оставив своего друга управлять имением, он в сопровождении всего лишь одного давнего слуги отправился на запад Англии, где находился замок Ловел. Хотя ехали они не торопясь, к вечеру второго дня слуга устал и занемог, так что не в силах был продолжать путь. На постоялом дворе, где им пришлось остановиться, несчастный с каждым часом слабел и на следующий день скончался. Сэр Филип был весьма удручен потерей и обеспокоен тем, что оказался один в незнакомом месте, но скрепя сердце похоронил слугу как подобает и, пролив слезу скорби над его могилою, продолжил путь в одиночестве.

По мере приближения к поместью своего друга он начал расспрашивать встречных, живет ли лорд Ловел по-прежнему в замке своих предков. Он задал вопрос одному — тот не знал, другому — этот не мог сказать ничего определенного, третий ответил, что никогда не слышал ни о каком лорде Ловеле. Сэру Филипу показалось странным, что никто не знает о столь знатной особе в родных краях, где издавна жили предки лорда. Он подумал о переменчивости людского счастья. «Человеку разумному, — сказал он себе, — не на что полагаться в этом мире. Я потерял всех своих родных и многих друзей, а возможно, и всех до единого, однако буду благодарен за те радости, что мне остались, и постараюсь найти замену утраченным. Если мой друг жив, он разделит со мною мое достояние, его дети станут моими наследниками, а я буду пользоваться доступными ему благами. Но, возможно, моему другу выпали испытания, отвратившие его от мира: уж не похоронил ли он свою любезную супругу или милых сердцу детей и, устав от жизненных забот и треволнений, не удалился ли в монастырь. Что ж, по крайней мере, я узнаю, что означает эта безвестность».

Когда до замка Ловел оставалось не больше мили, он постучался в хижину у дороги и попросил глоток воды. Живший в доме крестьянин принес воды и осведомился, не желает ли его милость спешиться и немного подкрепиться. Сэр Филип изъявил согласие, ибо намеревался всё как следует разузнать, а уж потом направляться в замок. И он задал хозяину хижины те же вопросы, что и другим.

— О каком лорде Ловеле ведет речь ваша милость? — осведомился крестьянин.

— Тот, кого я знал, звался Артуром, — ответил сэр Филип.

— А! — сказал крестьянин. — Единственный сын, что оставался у лорда Ричарда Ловела, не так ли?

— Ты прав, друг мой, я говорю о нем.

— К несчастью, сэр, — промолвил крестьянин, — его нет в живых. Ненадолго пережил он своего отца.

— Что я слышу — нет в живых! Давно ли?

— Да, помнится, лет пятнадцать уже.

— Увы, — глубоко вздохнув, произнес сэр Филип, — прожить долгую жизнь означает лишь пережить всех своих друзей! Но, прошу, поведай мне, как он умер!

— Что знаю, то расскажу, сэр. С позволения вашей милости, слышал я, что он, оставив госпожу с ребенком под сердцем, последовал за королем в поход против мятежного Уэльса, и когда король разбил мятежников, в первом донесении сообщалось, что ни один офицер не убит. Но вскоре прискакал гонец с иным известием: он передал, что несколько знатных особ получили тяжелые ранения, а лорд Ловел пал на поле брани. Столь печальная весть повергла нас всех в горе, ибо он был прекрасным джентльменом, добрым господином для своих слуг и отрадой для соседей.

— Да, это верно, — сказал сэр Филип. — Он был лучшим и благороднейшим из людей, моим дорогим другом, и для меня это великая утрата. Но что же несчастная леди Ловел, что с нею стало?

— С позволения вашей милости, говорили, будто она умерла от горя, только ее смерть поначалу скрывали, и мы узнали о ней достоверно лишь несколько недель спустя.

— На всё воля Божья! — промолвил сэр Филип. — Кто же унаследовал титул и поместье?

— Ближайший из родственников покойного, его имя сэр Уолтер Ловел, — ответил крестьянин.

— Я знал его когда-то, — заметил сэр Филип. — Но где же он был, когда произошли все эти события?

— В замке Ловел, сэр. Он приехал навестить госпожу и решил дождаться возвращения милорда из Уэльса. Когда же пришло известие о смерти лорда Ловела, сэр Уолтер сделал все возможное, дабы утешить ее, — поговаривали даже, что он собирался на ней жениться, но госпожа была безутешна, и горе свело ее в могилу.

— Значит, сейчас в замке живет новый лорд Ловел?

— Нет, сэр.

— Так кто же?

— Его милость барон Фиц-Оуэн.

— Как же вышло, что сэр Уолтер покинул родовое имение?

— Да так, сэр, что он выдал свою сестру за господина барона и продал ему замок, а сам уехал и построил себе дом на севере, в Нортумберленде, так, кажется, зовется тот край.

— Всё это очень странно! — воскликнул сэр Филип.

— Оно так, с позволения вашей милости, только больше я ничего про это не знаю.

— Премного тебе благодарен, друг мой, за эти сведения, но, видно, понапрасну отправился я в столь дальний путь, так и не встретив ничего, кроме несчастий. Истинно, вся наша жизнь — вечное паломничество! Прошу тебя, укажи мне дорогу к ближайшему монастырю.

— Благородный сэр, — возразил крестьянин, — до него целых пять миль, а уже смеркается, и дорога туда скверная. Хоть я и бедный человек и не могу оказать вашей милости такой прием, к какому вы привыкли, но моя скромная хижина и всё, что в ней, — к вашим услугам.

— Благодарю тебя от всего сердца, мой честный друг, — ответил сэр Филип, — твоя доброта и гостеприимство могли бы служить примером для иных высокородных и благовоспитанных особ. Я принимаю твое любезное приглашение, но прошу, назови мне имя моего радушного хозяина.

— Джон Уайет, сэр, честный человек, хоть и бедняк, христианин, хоть и грешник.

— Чья эта хижина?

— Она принадлежит милорду Фиц-Оуэну.

— Велика ли твоя семья?

— Жена, два сына и дочь, и все они почтут за честь услужить вашей милости. Позвольте подержать вам стремя, пока вы спешитесь.

Перейдя от слов к делу, он помог рыцарю спуститься с коня, проводил его в дом, окликнув жену, чтобы предупредить ее о госте, а уже затем отвел лошадь под убогий навес, заменявший конюшню. Сэр Филип, уставший телом и духом, был рад и такому приюту. А учтивость услужливого хозяина расположила к нему рыцаря. Вскоре Уайет вернулся в сопровождении юноши лет восемнадцати.

— Поторопись, Джон, — сказал ему отец, — да смотри, говори ни больше ни меньше, чем я велел.

— Хорошо, батюшка, — ответил юноша и, стремглав пустившись через поле, словно быстроногий олень, в одно мгновение скрылся из виду.

— Надеюсь, друг мой, ты послал сына не затем, чтобы угостить меня получше. Я солдат и привык к жесткой постели и грубой пище, и даже если бы это было не так, твои доброта и учтивость — лучшая приправа к самой простой еде.

— Сожалею, что не могу принять вашу милость так, как подобает! — воскликнул Уайет. — Но раз это не в моей власти, подождем моего сына, когда он вернется, я открою вам, какое поручение ему дал.

И они продолжили беседу, как собратья, от природы наделенные одними и теми же свойствами и дарованиями. Они без труда находили общие темы, хотя разница в образовании и сообщала одному естественное превосходство, а в другом порождала естественную почтительность к собеседнику, которой тот, впрочем, вовсе от него не требовал. Прошло полчаса, и юный Джон вернулся.

— Быстро же ты прибежал! — сказал отец.

— Не быстрей, чем всегда, — ответил сын.

— Ну так поведай нам, насколько ты преуспел.

— Рассказывать всё, как было? — переспросил Джон.

— Всё, — подтвердил отец. — Мне нечего скрывать.

И Джон, сняв шапку, начал свой рассказ:

— Я поскорее побежал прямо в замок и как раз смотрю, мне навстречу идет молодой мастер Эдмунд, ну, я и доложил ему, как вы велели, что благородный джентльмен приехал издалека повидать лорда Ловела, своего друга. А так как он много лет провел в чужих краях, то не знал, что его друга нет в живых и у замка другой хозяин, когда же услышал безрадостные известия, то весьма опечалился и расстроился, и теперь нуждается в ночлеге, дабы отдохнуть перед возвращением домой. Ему пришлось остановиться в нашей хижине, но мой отец подумал, что наш господин разгневается, коли ему не доложат про заезжего джентльмена, а еще пуще, ежели узнает, что человек с положением вынужден ночевать в нашем доме, где ему не найти подобающего приема и угощения.

Тут Джон умолк, переводя дух, а его отец воскликнул:

— Молодец! Исполнил поручение как надо, теперь расскажи, каков был ответ.

Джон продолжил:

— Мастер Эдмунд распорядился дать мне пива, сам же отправился доложить о том, что узнал от меня, нашему господину. Он пропадал недолго, а когда вернулся, то произнес: «Джон, скажи благородному страннику, что барон Фиц-Оуэн приветствует его и заверяет, что, хотя лорда Ловела нет в живых, а у замка другой хозяин, друзья покойного всегда будут здесь желанными гостями. Милорд также надеется принять его в своем жилище на всё время, что достойный джентльмен пробудет в наших краях». Ну, я и побежал прямиком домой, чтобы поскорее исполнить поручение.

Сэр Филип упрекнул старого Уайета за подобный знак уважения.

— Тебе следовало, — сказал он, — предупредить меня о своем намерении, прежде чем сообщать барону о моем приезде. Я предпочитаю остаться у тебя и собираюсь наградить тебя за доставленные хлопоты.

— Прошу вас, сэр, не говорите так, — ответил крестьянин. — Для меня нет гостя желаннее. Я не хотел обидеть вас и послал в замок лишь потому, что не сумею принять вашу милость как подобает, да и недостоин такой чести.

— Жаль, что ты считаешь меня столь изнеженным, — сказал сэр Филип, — я воин и христианин, а Тот, Кого я признаю Господом своим, посещал дома бедняков и умывал ноги своим ученикам. Но оставим этот разговор. Эту ночь я решил провести в твоей хижине, а завтра отправлюсь к барону и поблагодарю его за радушное приглашение.

— Ну что ж, коли ваша милость соизволит остаться здесь, так тому и быть! Джон, сбегай в замок еще раз и уведоми нашего господина.

— Не стоит, — возразил сэр Филип, — уже почти стемнело.

— Не беда, — ответил Джон, — я и с завязанными глазами не собьюсь с пути.

Тогда сэр Филип поручил передать от своего имени барону, что не преминет засвидетельствовать ему свое почтение завтра утром. Джон умчался во второй раз и вскоре вернулся с известием, что барон также выражает свое почтение и будет ждать сэра Филипа к себе завтра. Сэр Филип дал юноше золотой, похвалив за быстроту и исполнительность.

Он с величайшим удовольствием поужинал с семьею Уайета свежими яйцами и ветчиною. Собравшиеся за столом возблагодарили Создателя за Его дары, смиренно признавая, что недостойны и малейшего из Его благодеяний. Из двух чердачных помещений лучшее отвели сэру Филипу, а вся семья устроилась во втором — хозяйка с дочерью на кровати, а отец с двумя сыновьями на чистой соломе. Постель сэра Филипа была удобнее соломы, но все же заметно уступала его обычному ложу, тем не менее славный рыцарь спал в хижине Уайета столь же крепко, как если бы почивал во дворце.

В ту ночь его посетило много странных и бессвязных видений. Ему приснилось, будто он получил письмо от своего друга лорда Ловела с просьбой навестить его в родовом замке. И вот лорд Ловел встретил его в воротах, хотел обнять гостя, но, как ни старался, ему это не удавалось. Тогда он обратился к сэру Филипу с такою речью: «Хотя я умер пятнадцать лет назад, но по-прежнему распоряжаюсь замком, и никто не войдет в эти ворота без моего дозволения; знай же, это я пригласил тебя и рад здесь приветствовать, на тебя вся надежда нашего рода». Сказав так, он позвал сэра Филипа за собою, проводил его через множество комнат и вдруг исчез, а сэр Филип, полагая, что все еще следует за лордом Ловелом, очутился в страшной темной пещере, где нашел доспехи своего друга, обагренные его кровью, и услышал тяжкие стоны, словно исходящие из-под земли. И тут будто невидимая рука поспешно вывела его наружу, на пустырь, где люди огораживали арену для поединка двух бойцов. Протрубила труба, но ее заглушил голос, возвестивший: «Остановись! Нельзя открывать это раньше времени. Терпеливо жди исполнения воли Небес». Затем он очутился в собственном доме, где в самой дальней комнате вновь увидел своего друга живым, во всем блеске юности, таким, каким знал его когда-то. Он бросился к нему — и проснулся.

За занавесками сияло солнце, и сэр Филип, видя, что уже наступил день, сел на постели, припоминая, где он находится. Образы, явившиеся ему во сне, отчетливо сохранились в его памяти, но рассудок старался их развеять. Нет ничего удивительного, думал он, ни в том, что история, которую он услышал, породила видения, потревожившие его в забытьи, ни в том, что все они так или иначе касались его несчастного друга. Солнце слепило глаза, птицы услаждали слух своим пением, побеги жимолости перевешивались через окно, лаская чувства сладким ароматом. Сэр Филип оделся, помолился, спустился вниз по узкой лестнице и вышел на порог хижины. Во дворе он увидел жену и дочь хозяина, усердно занимавшихся ежеутренними делами: одна доила корову, другая кормила домашнюю птицу. Он попросил молока, которым, вместе с ломтем ржаного хлеба, утолил свой голод. Потом сэр Филип решил прогуляться по лугу, ибо Уайет с сыновьями уже отправились в поле. Но вскоре его окликнула добрая женщина и сообщила, что слуга барона пришел проводить его в замок. Он простился с женой Уайета, пообещав заглянуть к ним еще раз на обратном пути. Дочь крестьянина привела его лошадь, он вскочил в седло и поехал рядом со слугою, доро́гой расспрашивая того о семье господина.

— Давно ли ты живешь у барона?

— Десять лет.

— А что, добрый он господин?

— Да, сэр, а также добрый супруг и отец.

— Есть ли у него дети?

— Три сына и дочь.

— Сколько им лет?

— Старшему сыну пошел семнадцатый год, второму шестнадцатый, третий много моложе, да еще милорд воспитывает вместе с сыновьями нескольких юных джентльменов, двое из которых его племянники. Он держит в доме учителя, который занимается с ними разными языками, а что до физических упражнений — здесь им нет равных: стрелок учит их обращаться с арбалетом, особый человек обучает верховой езде, другой — владению мечом, третий — танцам. Ко всему прочему они состязаются в борьбе и беге, такие сильные, просто не налюбуешься, и ловкие на загляденье, — наш господин ничего не жалеет для их образования.

— Поистине, — сказал сэр Филип, — он делает все, что подобает доброму родителю, и это внушает мне величайшее уважение к нему. А что юные джентльмены, выказывают они способности к учению?

— О да, сэр, — ответил слуга, — юные джентльмены, сыновья милорда, блестящие юноши, но, говорят, есть один юноша, который всех их превосходит, хотя он всего лишь сын бедного крестьянина.

— Кто же это? — спросил рыцарь.

— Некий Эдмунд Туайфорд, сын жителя нашей деревни, превосходнейший юноша, лучше не найти, и столь приятного нрава, что никто не завидует его счастью.

— Какому счастью?

— Ну как же, сэр, года два тому назад наш господин по просьбе сыновей принял его в свою семью и учит его всему наравне с родными детьми. Молодые господа любят его без памяти, особенно мастер Уильям, его ровесник. Говорят, он будет сопровождать молодых господ в военных походах, для которых милорд их потихоньку готовит.

— Чем долее я тебя слушаю, тем более растет мое уважение к барону, — сказал сэр Филип. — Он замечательный отец и превосходный господин, умеет находить достоинства в безвестности, отличать их и вознаграждать. Спешу воздать ему должное.

Беседуя таким образом, они приблизились к замку. На лугу перед ним их взорам предстала компания юношей с арбалетами, упражнявшихся в стрельбе по мишени.

— Вот, — заметил слуга, — это, как изволите видеть, наши молодые джентльмены.

Сэр Филип остановил коня, желая полюбоваться на них, и услышал возгласы:

— Эдмунд — победитель! Приз — Эдмунду!

— Надо взглянуть на этого Эдмунда! — сказал сэр Филип.

Он спрыгнул с лошади, отдал поводья слуге и направился на луг. Юные джентльмены подошли к рыцарю засвидетельствовать свое почтение. Извинившись, что помешал им, он осведомился, кто победитель. В ответ юноша, к которому он обратился, сделал знак другому, и тот с поклоном выступил вперед. Сэр Филип смотрел на него столь долго и внимательно, словно забыл о всякой учтивости. Наконец он опомнился и спросил:

— Как ваше имя, молодой человек?

— Эдмунд Туайфорд, — ответил юноша. — Я имею честь служить сыновьям его милости барона Фиц-Оуэна.

— Не вы ли, благородный сэр, — спросил юноша, к которому поначалу обратился сэр Филип, — тот чужестранец, которого ожидает наш отец?

— Да, сэр, это я, — последовал ответ, — и как раз собираюсь засвидетельствовать ему свое почтение.

— Простите, сэр, что не проводим вас, — мы еще не закончили свои упражнения.

— Милый юноша, — произнес сэр Филип, — не нужно никаких извинений, соблаговолите лишь назвать свое имя, чтобы я знал, кто был со мною столь любезен.

— Меня зовут Уильям Фиц-Оуэн, этот джентльмен — мой старший брат, мастер Роберт, а другой — мой родственник, мастер Ричард Уэнлок.

— Прекрасно, сэр, благодарю вас. Прошу, ни шагу далее, ваш слуга держит мою лошадь.

— До свиданья, сэр, — сказал мастер Уильям. — Надеюсь, мы будем иметь удовольствие видеть вас за обедом.

Юноши вернулись к своим состязаниям, а сэр Филип сел на лошадь и направился дальше; он вошел в замок с глубоким вздохом, рожденным грустными воспоминаниями. Барон встретил его с величайшим почтением и учтивостью. Он коротко перечислил важнейшие события, случившиеся в семействе Ловел за время отсутствия сэра Филипа, говоря о покойном лорде Ловеле с почтительностью, о нынешнем — с братской любовью. Сэр Филип, в свою очередь, в немногих словах поведал о своих приключениях в дальних краях и горестях, постигших его в отчизне. Сокрушаясь об утрате всех своих друзей, он не забыл и верного слугу, коего лишился в пути, и признался, что готов был отринуть сей мир и укрыться в монастырской обители, но его удержала мысль о людях, полностью зависимых от него, нуждающихся в его присутствии и помощи, а также надежда, что он сможет быть полезен еще многим. Барон согласился с его мнением, что человек, остающийся в миру, приносит несравненно больше пользы ближним, нежели тот, кто удалился от мира, пожертвовав свое достояние Церкви, служители коей не всегда распоряжаются им наилучшим образом. Затем, сменив предмет разговора, сэр Филип поздравил барона, столь счастливого в своих детях, похвалил их наружность и манеры и горячо одобрил заботы об их образовании. Барон, польщенный похвалами, высказанными от чистого сердца, слушал рыцаря, преисполняясь родительской радостью.

Тогда сэр Филип перешел к расспросам об Эдмунде, который всем своим обликом произвел на него весьма благоприятное впечатление.

— Этот мальчик — сын здешнего поселянина, — сказал барон, — необыкновенное достоинство и благородство манер выделяют его среди равных ему по происхождению. Он с самого нежного возраста пользовался всеобщим вниманием и любовью и был желанен повсюду, кроме отчего дома: там, казалось, даже достоинства вменялись ему в вину, ибо крестьянин, его отец, терпеть не мог сына, обращался с ним сурово и наконец стал грозиться выгнать его из дому. Эдмунд же, бывало, выполнял разные поручения моих домочадцев, и благодаря им я в конце концов обратил на мальчика внимание. Мои сыновья настойчиво просили меня принять его в нашу семью. Два года назад я так и поступил, рассчитывая, что со временем он станет их слугою, однако его редкая одаренность и приятный нрав побудили меня определить ему более высокое положение. Возможно, многие осудят меня за то, что я даровал ему столько милостей и держу в доме как товарища своих детей; что же, его достоинства покажут, прав я или нет, покровительствуя ему, но я верю, что нашел в нем преданного слугу моим детям и благодарного друга нашей семьи.

Сэр Филип от всего сердца одобрил великодушие барона и также пожелал принять участие в судьбе этого превосходного юноши, чей облик въяве обнаруживал все достоинства, стяжавшие ему любовь товарищей.

В обеденный час молодые люди предстали перед хозяином замка и гостем. Сэр Филип заговорил с Эдмундом, задал ему множество вопросов и получил разумные, почтительные ответы; его расположение к юноше возрастало с каждою минутой. После обеда молодые люди удалились со своим наставником, чтобы продолжить занятия. Сэр Филип погрузился в раздумья, из которых его через несколько минут вывел барон, осведомившись, не желает ли он поделиться плодами своих размышлений.

— Всенепременно, — был ответ, — ибо вы вправе узнать их. И вот о чем я думал: чем больше наши потери, тем больше мы должны лелеять то, что удалось сохранить, и стараться возместить утраченное. Милорд, мне весьма понравился юноша, которого вы зовете Эдмундом Туайфордом. У меня нет ни детей, ни иных наследников, мне не на кого излить мою любовь. Многие желали бы снискать вашу милость, я же смогу позаботиться об этом многообещающем юноше не в ущерб другим. Отдайте его мне!

— Быстро же ему удалось завоевать вашу благосклонность, — заметил барон.

— Признаюсь вам, — сказал рыцарь, — первое, что в нем тронуло мое сердце, барон, это сильное сходство с человеком, который был моим дорогим другом, — сходство и в облике, и в манерах. Своими достоинствами он заслужил более высокое положение, если вы уступите его мне, я усыновлю его и введу в свет как своего родственника. Что вы скажете на это?

— Сэр, — ответил барон, — ваше желание благородно, а я слишком привязан к молодому человеку, чтобы стать помехою его благополучию. Правда, я намеревался сам обеспечить его будущность, но, вверив его вам, я сделаю для него больше, ибо ваши великодушие и расположение, не ограниченные другими обязательствами, со временем, возможно, позволят Эдмунду достичь наивысшего положения, какого он только заслуживает. У меня лишь одно условие: он должен сам сделать выбор, ибо, если он не захочет оставить мой дом, я не стану принуждать его.

— Вы рассудили верно, — согласился сэр Филип. — Я и сам не взял бы его на других условиях.

— Решено, — сказал барон. — Позовем сюда Эдмунда.

За юношей послали слугу. Он явился без промедления, и барон обратился к нему с такими словами:

— Эдмунд, ты должен быть вовеки благодарен этому джентльмену. Заметив в тебе некоторое сходство со своим другом и видя твое примерное поведение, он настолько проникся к тебе расположением, что пожелал усыновить тебя. Я же не могу позаботиться о тебе лучше, нежели вверив ему твою судьбу, поэтому, если ты не станешь возражать, он возьмет тебя с собою, когда отправится домой.

Эдмунд слушал барона и менялся в лице: выражение нежности и благодарности уступило место глубокой печали. Почтительно поклонившись барону и сэру Филипу, он после некоторого колебания ответил так:

— Я всецело сознаю, сколь обязан этому джентльмену за его благородное и щедрое предложение, и не в силах передать чувства, вызванные его добротою ко мне, крестьянскому сыну, о котором он узнал лишь благодаря незаслуженно лестному отзыву вашей милости. Я буду вечно ему признателен за необычайное великодушие. Но вам, мой досточтимый господин, я обязан всем, даже хорошим мнением этого джентльмена, — вы первый заметили меня в безвестности, а после вас я почитаю ваших сыновей своими добрейшими и дражайшими благодетелями, ибо они обратили на меня ваше внимание. Мое сердце навеки принадлежит этому дому и этой семье, и заветнейшее мое желание состоит в том, чтобы посвятить жизнь служению вам. Но если вы знаете за мною тяжкие провинности, заставляющие вас отлучить меня от вашей семьи, если вы вверяете меня заботам этого джентльмена, дабы избавиться от меня, — я подчинюсь вашей воле, как подчинился бы любому вашему приказу, будь это даже смертный приговор.

В продолжение всей этой речи по щекам Эдмунда текли слезы, и оба его благородных слушателя в конце также прослезились, проникнувшись чувствами юноши.

— Дорогое дитя! — воскликнул барон. — Ты растрогал меня своей преданностью и благодарностью. Я не знаю за тобой никаких провинностей и не желаю избавиться от тебя. Я думал оказать тебе услугу, подвигнув принять предложение сэра Филипа Харкли, который и может, и хочет позаботиться о тебе, но, если ты предпочитаешь служить мне, я не расстанусь с тобою.

При этих словах Эдмунд упал перед бароном на колени и обнял его ноги:

— Милорд, мой господин! Я ваш слуга, всегда им буду и не променяю вас ни на кого из смертных, прошу лишь позволить мне жить и умереть, служа вам.

— Вы сами видите, сэр Филип, сколь трогает сердце этот мальчик, — сказал барон. — Как мне расстаться с ним?

— Не стану вас долее упрашивать, — ответил сэр Филип. — Вижу, что моя просьба неисполнима, но оттого лишь еще более уважаю вас обоих: юношу — за благородное сердце, а вас, барон, — за истинное великодушие. Да хранит Господь вас обоих!

— О сэр! — воскликнул Эдмунд, пожимая рыцарю руку. — Не сочтите меня неблагодарным, я всегда буду помнить вашу доброту и молить Небо, чтобы Оно вознаградило вас за нее. Имя сэра Филипа Харкли навсегда запечатлено в моем сердце рядом с именами моего господина и его родных.

Сэр Филип поднял юношу с колен и обнял его, говоря:

— Если тебе понадобится друг, вспомни обо мне. Ты можешь рассчитывать на мое покровительство до тех пор, пока будешь его достоин.

Эдмунд ответил низким поклоном и удалился. Глаза его были полны слез от избытка чувств и благодарности. По его уходе сэр Филип сказал:

— Я думаю, что, хотя сейчас юный Эдмунд не нуждается в моей помощи, в будущем моя дружба может ему пригодиться. Меня не удивит, если, обладая столь редкими качествами, он однажды столкнется с завистью и наживет себе врагов. Из-за этого он может лишиться вашего благоволения, и в том не будет ни вашей, ни его вины.

— Весьма признателен вам за предостережение, — отозвался барон, — однако, надеюсь, этого не случится. Но если я когда-нибудь расстанусь с Эдмундом, то отправлю его к вам.

— Благодарю вас, барон, за любезный прием, — ответил рыцарь, — и желаю всего наилучшего вам и вашей прекрасной семье. А теперь позвольте проститься с вами.

— Неужели вы не останетесь в замке на ночь? — осведомился хозяин. — Вы здесь столь же желанный гость, как и в былые времена.

— Ценю вашу доброту и гостеприимство, но этот дом полон печальных для меня воспоминаний. Я вошел под эти своды с тяжелым сердцем, здесь ему не станет легче, но я всегда буду вспоминать вас, милорд, с чувством глубочайшего уважения и молите Бога, чтобы Он хранил вас и множил дарованные вам милости!

Церемонно откланявшись, сэр Филип покинул замок и направился к Уайетам в мыслях о превратности человеческой судьбы и о переменах, которые нашел в замке.

По возвращении в хижину он застал всё семейство в сборе. Сэр Филип сказал, что хотел бы снова остаться на ночлег в их доме, и его слова встретили с радостью, ибо, проведя прошлый вечер за беседой с ним, Уайеты хорошо узнали своего гостя и его общество было им приятно. Сэр Филип поведал крестьянину о том, как лишился в дороге верного слуги, и заметил, что хотел бы найти ему замену для обратного пути. Юный Джон просительно посмотрел на отца, и тот с одобрением взглянул на него в ответ.

— Сдается мне, тут найдется тот, кто почтет за честь служить вашей милости, — произнес Уайет. — Боюсь только, ему недостает хорошего воспитания.

Джон покраснел от волнения и, не удержавшись, вступил в разговор:

— Сэр, я могу поручиться, что вы оцените мою преданность, усердие и быстроту ног, а коли я малость неотесан, так всегда рад подучиться, дабы угодить моему благородному господину, лишь бы он соблаговолил испытать меня.

— Ты хорошо сказал, — одобрил его сэр Филип. — Я уже удостоверился в твоих достоинствах и рад, что ты желаешь служить мне. Если твой отец не возражает, я беру тебя к себе.

— Возражать, сэр! — воскликнул крестьянин. — Да я горжусь, что могу отдать его в услужение столь благородному рыцарю. Я не стану выдвигать никаких условий, а предоставляю вашей милости воздавать ему тем, что он заслужит.

— Превосходно, — сказал сэр Филип, — вы не пожалеете. Я обязуюсь заботиться о молодом человеке.

На том и порешили, после чего сэр Филип приобрел у крестьянина лошадь для Джона.

На следующее утро, щедро вознаградив добрую чету, напутствовавшую его благословениями и молитвами, рыцарь отправился в дорогу вместе с Джоном. Остановившись в месте, где был похоронен его верный слуга, сэр Филип заказал молебен за упокой его души, а затем не торопясь продолжил путь и благополучно прибыл в свое имение. Домочадцы обрадовались его приезду, нового слугу рыцарь оставил при себе. По возвращении он принялся искать в округе тех, кто нуждался в его помощи, видя, как попирается добродетель, сэр Филип был рад утешить и поддержать ее. Он проводил свои дни в служении Создателю и прославлял Его, неся добро Его созданиям. Часто он размышлял обо всем, что приключилось с ним во время его недавнего путешествия на запад, и на досуге записал все в подробностях.

Далее в манускрипте пропущено четыре года: видимо, это входило в замысел автора. Последующий текст написан другой рукою, а начертание букв выглядит более современным.

В это время стало сбываться предсказание сэра Филипа Харкли, что рано или поздно Эдмунд своими достоинствами вызовет зависть и наживет себе врагов. Сыновья и родственники его покровителя стали искать случая уличить юношу в каком-нибудь проступке и представить в невыгодном свете. Старший сын и наследник барона, мастер Роберт, не раз ссорился из-за этого с мастером Уильямом, вторым сыном барона, поскольку тот испытывал привязанность к Эдмунду и не единожды защищал его от злобных наветов брата и других родственников, среди которых были Ричард Уэнлок и Джон Маркхэм, сыновья сестер лорда Фиц-Оуэна, а также некоторые из числа его дальней родни. Тайные завистники старались преуменьшить незаурядные достоинства Эдмунда в глазах барона и его семьи. Мало-помалу они возбудили в мастере Роберте неприязнь к Эдмунду, которая со временем укоренилась в душе юноши и превратилась в открытую враждебность.

Ненависть молодого Уэнлока укрепляло еще одно обстоятельство: он питал всё возраставшую страсть к единственной дочери барона, леди Эмме, а у любви орлиная зоркость, и он замечал (или, возможно, лишь внушал себе), что Эмма смотрит на Эдмунда благосклонно. Случайные услуги, которые тот оказал ей, пробудили в ней благодарность и некоторый интерес к юноше. Она изо дня в день видела его прекрасное лицо и достоинства, что, вероятно, способствовало тому, чтобы ее уважение переросло в более нежное чувство, хотя сама она не сознавала этого, полагая, что лишь платит дань признательности и дружбе.

Однажды на Рождество барон со всем семейством отправился навестить своих знакомых в Уэльсе. Когда они перебирались вброд через реку, лошадь леди Эммы, ехавшей позади своего кузена Уэнлока, оступилась и упала, сбросив всадницу в воду. Эдмунд в мгновение ока спрыгнул с коня, кинулся леди Эмме на помощь и вынес ее на берег столь быстро, что не все даже успели заметить произошедшее. С этого дня Уэнлок всячески старался уронить Эдмунда в ее мнении, леди Эмма же полагала долгом благодарности и справедливости защищать юношу от злобных нападок врагов. Как-то раз она спросила Уэнлока, почему он так старается заслужить ее расположение, наговаривая на Эдмунда, которому она многим обязана. Он не нашелся, что ответить, но обида глубоко укоренилась в его уязвленном сердце, и с тех пор любое слово, сказанное в похвалу Эдмунду, точно отравленная стрела терзало душевную рану Уэнлока, воспалявшуюся с каждым днем всё сильнее. Порою, рассуждая о мнимых прегрешениях Эдмунда, он находил им оправдания, с тем чтобы при другом случае приписать юноше грех неблагодарности. Злоба разрушительнее всего воздействует на сердце, стремящееся утаить ее, искусно скрываемая, она часто является под личиной прямодушия. Так Уэнлок и Маркхэм злоупотребляли доверчивостью мастера Роберта и других родственников барона, один мастер Уильям устоял против всех их наветов.

Той же осенью, когда Эдмунду исполнилось восемнадцать лет, барон объявил о своем намерении с наступлением весны послать молодых людей, принадлежавших его дому, во Францию поучиться ратному искусству и показать свою смелость и ловкость.

Недруги Эдмунда столь искусно скрывали свою вражду к нему, что его покровитель ни о чем не догадывался, однако среди слуг, нередко самых внимательных соглядатаев жизни господ, ходили о ней толки. Эдмунд пользовался любовью слуг, и, надо полагать, не без основания, ибо они редко когда доброжелательно относятся к приживалам или вошедшим в доверие челядинцам и обычно питают к ним зависть и неприязнь. Эдмунд был любезен с прислугой без фамильярности, чем и снискал ее расположение, которого особо не добивался. Среди слуг барона был старик по имени Джозеф Хауэлл, который в свое время служил старому лорду Ловелу и его сыну. А когда молодой лорд умер и сэр Уолтер продал замок своему зятю, барону Фиц-Оуэну, Джозефа, единственного из прежних слуг, оставили там, поручив следить за порядком до прибытия нового владельца, последний же взял его к себе на службу. Джозеф был человеком, который мало говорил, но много размышлял, он молча усердно занимался своим делом, более озабоченный исполнением собственного долга, нежели стяжанием милостей, и, казалось, не стремился подняться выше, вполне довольствуясь своим нынешним положением. Этот старик, когда вокруг никого не было, подолгу любовался Эдмундом, а порою глубоко вздыхал, и по его щеке катилась слеза, как ни пытался он ее удержать. Однажды Эдмунд заметил, что слуга растроганно вытирает глаза ладонью, и спросил:

— Мой добрый друг, почему ты смотришь на меня так пристально и с такой нежностью?

Старик ответил:

— Потому что люблю вас, мастер Эдмунд, и желаю вам добра.

— Я от души благодарен тебе, но могу отплатить тебе за любовь лишь ответной любовью, поверь, самой искренней.

— Спасибо, сэр, — молвил старик. — Это всё, чего я желаю, и больше, нежели заслуживаю.

— Не говори так, — возразил Эдмунд. — Если бы я мог лучше отблагодарить тебя, я не произносил бы так много слов, но, увы, кроме слов, у меня ничего нет.

Сказав так, он пожал руку Джозефу, и тот, желая скрыть свои чувства, поспешил уйти, бормоча:

— Да благословит вас Господь, мастер Эдмунд, и да ниспошлет вам судьбу, достойную вас! Ну как не думать, что вы рождены для более высокого положения?!

— Ты же знаешь, что это не так, — произнес Эдмунд, но Джозеф уже удалился и не услышал его.

Внимание и интерес посторонних, любовь отдельных обитателей замка вместе с тем осознанием своих достоинств, которое дано незаурядным натурам, порою разжигали в сердце Эдмунда огонь честолюбия, но юноша не позволял ему разгореться, напоминая себе о своем низком происхождении и зависимом положении. Он был скромен, но отважен, кроток и учтив со всеми, общителен и искренен с любящими его, с ненавидящими — сдержан и любезен, щедр и полон сострадания к несчастьям ближних, почтителен без подобострастия со своим покровителем и знатными особами.

Однажды, когда он мужественно защищался от злокозненных измышлений, мастер Роберт обвинил его в том, что он спесив и высокомерен с родственниками барона. Эдмунд отрицал это обвинение смиренно, но твердо. Тогда мастер Роберт резко спросил:

— Как смеешь ты возражать моим кузенам? Уж не хочешь ли ты уличить их во лжи?

— Я не скажу ни слова, сэр, — ответил Эдмунд, — но буду вести себя так, что вы сами им не поверите.

Мастер Роберт надменно приказал ему молчать и помнить свое место, впредь не вступая в спор с людьми, столь превосходящими его во всех отношениях.

Из-за приготовлений к отъезду во Францию раздоры несколько утихли. Мастер Роберт перед отбытием должен был явиться ко двору, где его, как все надеялись, ожидало посвящение в рыцари. Барон хотел назначить ему в оруженосцы Эдмунда, но давние недруги юноши воспрепятствовали этому, уговорив Роберта остановить свой выбор на человеке из числа его собственных слуг, некоем Томасе Хьюсоне, которого смутьяны неустанно подстрекали к соперничеству с Эдмундом и который не упускал случая задеть юношу. Однако это решение лишь сильно уронило мастера Роберта во мнении всех, кто знал о достоинствах Эдмунда и счел, что молодой человек показал себя весьма недалеким, если не сумел оценить и вознаградить оные.

Эдмунд испросил у своего господина разрешения стать слугою мастера Уильяма.

— А когда его посвятят в рыцари, что, без сомнения, произойдет в один прекрасный день, — добавил Эдмунд, — он обещал сделать меня своим оруженосцем.

Барон исполнил просьбу Эдмунда, и тот, будучи избавлен от необходимости прислуживать остальным членам семьи барона, всецело посвятил себя служению своему дражайшему мастеру Уильяму, который обращался с ним на людях как с доверенным слугою, а наедине как с задушевным другом и братом.

Тогда его враги устроили заговор и, обсудив вместе, как дать выход своей ненависти, решили до отъезда во Францию относиться к Эдмунду с равнодушием и небрежением, а после тем или иным способом заставить всех усомниться в его доблести и, подтолкнув его на какой-нибудь безрассудно-опасный поступок, избавиться от юноши навсегда.

В те дни Англию постигла невосполнимая утрата — скончался великий герцог Бедфордский. Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, стал регентом Франции, многие провинции которой восстали и перешли на сторону дофина Карла. Одно сражение следовало за другим, сдавались и брались города, и молодому поколению обеих стран выпало множество случаев испытать свою доблесть и ратное искусство.

Молодые люди из дома барона Фиц-Оуэна были представлены регенту. Мастера Роберта посвятили в рыцари, а с ним и еще нескольких отпрысков знатных семейств, многократно отличившихся боевым духом и решимостью. Молодые люди, что ни день, участвовали в военных учениях, а нередко и в боевых действиях, и сумели показать себя с наилучшей стороны.

Враги Эдмунда использовали различные ухищрения, чтобы подвергнуть его опасности, но все их усилия оборачивались против них и служили лишь к его вящей чести. Ему довелось проявить мужество столько раз, что сам сэр Роберт стал оказывать ему знаки внимания, к безграничному неудовольствию своих родственников. Они продолжали строить козни против юноши, но всё было тщетно.

Далее многие места манускрипта стерты временем и повреждены сыростью. Сохранились лишь отдельные фразы, которых, впрочем, недостаточно, чтобы продолжить нить повествования. В них упоминаются сражения, в которых участвовали молодые люди, из текста также можно понять, что Эдмунд показал себя неустрашимым в бою, добрым, великодушным и скромным во дни перемирий и что он привлек всеобщее внимание и заслужил личную похвалу регента.

Последующие фрагменты остались почти не поврежденными, и их удалось переписать, за исключением нескольких первых страниц, которые утрачены. Тем не менее мы можем судить об их содержании по сохранившемуся тексту рукописи.

Заговорщики собрались в палатке сэра Роберта, и мистер Уэнлок держал речь:

— Друзья, вы видите, что все наши усилия поставить на место этого выскочку служат к его возвеличению, и его гордыня возносится все выше. Необходимо что-то предпринять, не то нашими стараниями слава о нем достигнет наших краев раньше нас, а мы станем фоном, на котором его достоинства будут казаться лишь заметнее. Чего бы я ни отдал тому, кто отомстил бы ему за нас.

— Остановись, кузен Уэнлок! — воскликнул сэр Роберт. — Хотя я считаю Эдмунда тщеславным и заносчивым и готов участвовать в любом предприятии, чтобы напомнить ему, кто он такой, и поставить его на место, — я никому не позволю использовать для этого столь низменные методы. Эдмунд храбр, и недостойно англичанина прибегать к бесчестным средствам ради мести. Если вы воспользуетесь одним из них, я первый предам виновного в руки правосудия, а услышу еще хоть слово о подобных намерениях — расскажу обо всем моему брату Уильяму, который сообщит Эдмунду о ваших гнусных замыслах.

Эти слова заставили участников заговора умолкнуть, а мистер Уэнлок поспешил заверить сэра Роберта, что имел в виду лишь обуздать гордыню Эдмунда, напомнив тому о его истинном положении. Вскоре сэр Роберт удалился, и остальные тотчас вернулись к своему замыслу. Слово взял Томас Хьюсон:

— Завтра вечером пошлют отряд перехватить обоз с провиантом для осажденных Руана. Я внушу мистеру Эдмунду присоединиться к этому отряду, а, когда завяжется бой, мы отступим и оставим его одного. Уж враги разделаются с ним так, что он не будет более досаждать вам.

— Отлично придумано, — сказал мистер Уэнлок. — Но сохраним это между нами, а от обоих моих кузенов скроем. Если они захотят примкнуть к отряду, я их удержу, ты же, Томас, если преуспеешь в своей затее, можешь рассчитывать на мою вечную благодарность.

— И мою, — добавил Маркхэм, а вслед за ним это повторили и остальные.

На другой день начали собирать отряд, и Хьюсон, как обещал, убедил Эдмунда записаться одним из добровольцев. В отряд пожелали вступить также несколько знатных молодых людей, среди прочих — сэр Роберт и его брат Уильям. Мистер Уэнлок отговорил их, в самых ярких красках описав опасности предприятия. Кончилось тем, что сэр Роберт сослался на зубную боль и уединился в своей палатке. Эдмунд явился к нему туда и, судя о храбрости патрона по своей собственной, так обратился к сэру Роберту:

— Я весьма опечален, дорогой сэр, что нынче вечером мы окажемся лишены вашего общества, и, зная, как вы будете страдать из-за невозможности участвовать в сражении, хотел бы просить вашего позволения взять ваше оружие и девиз, — обещаю не опозорить их.

— Нет, Эдмунд, я не могу согласиться на это. Благодарю тебя за великодушное предложение, никогда его не забуду, но я не способен присвоить честь, заслуженную другим. Ты напомнил мне о моем долге. Я тоже отправлюсь, и мы с тобою поспорим за славу. Уильям пойдет с нами.

Через несколько часов они были готовы выступить. Уэнлоку с Маркхэмом и их приверженцам, чтобы сохранить доброе имя, пришлось вопреки своим намерениям участвовать в предприятии. С тяжелым сердцем они присоединились к отряду. Ехали в молчании, снося ужасы непроглядной ночи и тяготы размытых дорог. Обоз перехватили там, где и ожидали, и тотчас завязалась жестокая схватка. Некоторое время победа казалась сомнительной, но вот за спиною у англичан взошла луна, давая им преимущество. Они увидели расположение сил противника и не замедлили этим воспользоваться. Эдмунд, опередив остальных, вступил в схватку с предводителем французов и сразил его. Мистер Уильям устремился вперед, чтобы помочь своему другу, сэр Роберт — чтобы прикрыть брата, Уэнлок и Маркхэм последовали за ними, подгоняемые стыдом.

Томас Хьюсон и его товарищи дрогнули и отступили, французы, заметив это, перешли к нападению. Эдмунд бросился вперед, все знатные юноши последовали за ним, и, сломив сопротивление, они остановили подводы. Командующий отрядом призвал воинов не сдавать позиций, и вскоре противник был разгромлен, а провиант с триумфом доставлен в английский лагерь.

Эдмунд был представлен регенту как главный герой сражения. Ни у кого не повернулся язык молвить хоть слово против него; умолкли даже зависть и злоба.

— Приблизьтесь, молодой человек, — сказал регент, — дабы я мог пожаловать вам рыцарское звание, которое вы вполне заслужили.

Тут мистер Уэнлок не выдержал.

— Рыцарское звание — награда для джентльмена, — произнес он. — Оно не может быть присвоено крестьянину.

— О чем вы, сударь? — воскликнул регент. — Разве этот юноша — крестьянин?

— Да, — ответил Уэнлок, — и он не посмеет отрицать этого.

Эдмунд, смиренно поклонившись, молвил:

— Это правда, я крестьянин, и такая честь слишком высока для меня, ведь я всего лишь исполнил свой долг.

Герцог Йоркский, как никто гордившийся знатностью своего рода, немедля вложил меч в ножны.

— Хотя я не могу наградить тебя, как хотел, — сказал он, — я позабочусь, чтобы ты получил значительную часть сегодняшней добычи, и объявляю во всеуслышание, что ты первый в числе достойных воинов, отличившихся в этом сражении.

Томас Хьюсон и его товарищи имели жалкий вид, выслушивая со всех сторон порицания за свое бегство. Хьюсон был ранен, но сильнее раны уязвлен исходом своей неудачной затеи. Он не смел поднять глаз на Эдмунда, а тот, не ведая об их злых намерениях, старался всячески утешить провинившихся воинов. Он заступился за них перед командующим, оправдывая их поведение непредвиденными обстоятельствами. Тайно наведавшись к ним, он отдал им часть дарованной ему добычи; доблестью и благородными поступками он надеялся завоевать сердца тех, кто из зависти ненавидел и чернил его. Но когда ненависть порождена завистью к чужим достоинствам, каждое проявление таковых лишь предоставляет для нее новую пищу.

Далее следует еще один пропуск.

Знатные молодые господа, сочувствовавшие Эдмунду, не могли способствовать его возвышению, поскольку Уэнлок и его сообщники не упускали случая напомнить всем о низком происхождении юноши и укорить его за гордыню и заносчивое желание держаться с джентльменами как с ровней.

Несколько страниц рукописи далее невозможно разобрать. В них упоминается о смерти леди Фиц-Оуэн, однако ее причина не названа.

Уэнлок с радостью обнаружил, что его интриги возымели действие и с приближением зимы его вместе с остальными должны отозвать домой. Барон был рад предлогу послать за ними, поскольку отсутствие детей после кончины их матери стало для него невыносимо.

Далее в манускрипте опять много страниц испорчено, затем, однако, письмена становятся более четкими; остальной текст хорошо сохранился.

После того как молодые люди возвратились из Франции, враги Эдмунда приложили все силы к тому, чтобы погубить его во мнении барона и добиться изгнания юноши из замка. Они приписывали ему всевозможные неблаговидные поступки, якобы совершенные им во Франции и потому оставшиеся неизвестными барону; однако, расспросив наедине двух старших сыновей, барон убедился, что в наветах не было ни слова правды. Сэр Роберт, хотя и недолюбливал Эдмунда, считал ниже своего достоинства подтверждать возводимую на него клевету. Мистер Уильям говорил о юноше с теплотою братской любви. Барон понял, что его родственники невзлюбили Эдмунда; но доброе сердце мешало ему разглядеть всю их низость. Недаром говорят, что капля камень точит; так и эти беспрестанные наветы исподволь усиливали холодность покровителя к Эдмунду. Если юноша проявлял силу духа, в этом усматривали гордыню и заносчивость, в его великодушии видели лишь неблагоразумие, скромность истолковывали как лицемерие, за которым притаилось честолюбие. Эдмунд терпеливо сносил все унижения и, хотя душа его страдала, не желал оправдываться, обвиняя других, пусть даже своих врагов. Возможно, его кроткий дух в конце концов не вынес бы подобных испытаний, если бы Провидение не позаботилось об Эдмунде и с помощью случайных, казалось бы, обстоятельств не привело к перелому в его судьбе.

Отец Освальд, наставник молодых людей, как никто знавший прекрасное сердце Эдмунда, питал к юноше сильную привязанность. Он видел насквозь все низменные уловки, направленные на то, чтобы лишить Эдмунда его благоволения, и, наблюдая за ними, стремился расстроить коварные замыслы.

Этот добрый человек частенько прогуливался в обществе Эдмунда; они беседовали о различных предметах, и юноша жаловался ему на свое несчастное положение и странные обстоятельства, преследовавшие его. Святой отец благими советами укреплял в нем силу духа и поддерживал решимость сносить неизбежное зло с кротостью и стойкостью, которые даются сознанием своей правоты и верою в вечную награду в будущем.

Однажды, когда они гуляли в лесу неподалеку от замка, Эдмунд спросил святого отца, что означают приготовления к строительству, которые тут ведутся, зачем рубят деревья и обжигают кирпичи?

— Как, — произнес Освальд, — неужели ты не слышал, что милорд намерен пристроить к замку новое крыло с западной стороны?

— Зачем же милорду входить в расходы, — удивился Эдмунд, — когда есть восточное крыло, которое всегда пустует?

— Эти покои, как ты мог заметить, всегда заперты, — сказал святой отец.

— Я часто об этом думал, — ответил Эдмунд, — но не позволял себе задавать вопросы.

— Стало быть, — промолвил Освальд, — ты менее любопытен и более осмотрителен, нежели свойственно твоему возрасту.

— Вы возбудили во мне любопытство, — признался Эдмунд, — и мне бы хотелось, чтобы вы его удовлетворили, насколько сочтете возможным.

— Мы здесь одни, — начал Освальд, — и, полагаясь на твое благоразумие, я приоткрою тебе сию тайну. Ты должен знать, что эти покои занимал до женитьбы последний лорд Ловел. Он женился, когда еще был жив его отец, и тот хотел уступить сыну собственные покои, а сам переселиться в эти, но сын воспротивился его намерению, предпочитая прежние свои покои всем другим. Через три месяца после свадьбы его отец, старый лорд, скончался от лихорадки. А год спустя после вступления в брак молодой лорд был призван королем Генрихом Четвертым в поход на Уэльс, куда и отправился в сопровождении множества воинов и слуг. Он оставил беременную супругу в беспокойстве и тревоге о его благополучном возвращении.

После того как король покарал мятежников и отпраздновал победу, лорда Ловела со дня на день ожидали домой. Опережая его, в замок пришли разные известия: один гонец доставил сообщение, что его светлость жив и здоров, однако вскоре прискакал другой посланец с ужасной вестью, что молодой лорд пал в бою. Его родственник, сэр Уолтер Ловел, прибыл сюда погостить, желая поддержать госпожу, и остался ждать возвращения лорда. Ему-то и выпало передать леди Ловел горестную новость.

Услышав печальное известие, она упала без чувств, но, придя в себя, собрала все силы и решимость и объявила, что ее долг — снести страшный удар с христианской стойкостью и терпением, прежде всего ради ребенка, которого она носит под сердцем, последней памяти о возлюбленном супруге и наследника благородного рода. В продолжение нескольких дней она являла образец кротости и смирения, но затем, внезапно отбросив их, разразилась потоком гневных и яростных обвинений. Она твердила, что ее дорогой супруг подло убит, что ей явился его дух и поведал о постигшей его участи. Она призывала Небо и землю отомстить за свершенное зло, говоря, что никогда не перестанет молить Бога и короля о правосудии и возмездии.

Тогда сэр Уолтер сказал слугам, что после смерти супруга леди Ловел лишилась рассудка от горя, но он по-прежнему питает к ней сильные чувства и, если только она поправится, будет ей опорою и женится на ней. А пока несчастную миледи заперли в этих самых покоях, и не прошло даже месяца, как ее не стало. Она погребена в семейном склепе в церкви Святого Остина, в деревне. Сэр Уолтер вступил во владение замком, а также всем остальным имуществом и принял титул лорда Ловела.

Вскоре начали поговаривать, что в замке появились привидения: несколько слуг встречали призраки лорда и леди Ловел. Тех, кто оказывался в их покоях, пугали необычные звуки и странные видения, оттого эти комнаты наконец заперли, а слугам запретили входить туда и даже упоминать о них. Однако история на этом не закончилась: шепотом рассказывали, что новый лорд Ловел не может по ночам смежить веки, словно кто-то тревожит его, лишая сна; и, не в силах жить здесь, он в конце концов продал замок и владения предков своему зятю, барону Фиц-Оуэну, которому они принадлежат ныне, сам же покинул наши края.

— Всё это для меня новость, — отозвался Эдмунд. — Но скажите, святой отец, какие причины заставили леди Ловел подозревать, что ее супруг пал жертвою коварства?

— Увы! — ответил Освальд. — Это известно одному Богу. Многим приходили тогда на ум странные мысли; кое-какие подозрения были и у меня, но я не открою их даже тебе. Я не хочу чинить вред тем, кто, возможно, невиновен, и полагаюсь на волю Провидения. Оно, без сомнения, в свой час и по своему усмотрению покарает виновных. Ты же сохрани сказанное мною в глубокой тайне, как будто ничего от меня не слышал.

— Благодарю вас за такой знак расположения и доверия ко мне, — промолвил Эдмунд. — Будьте покойны, я не злоупотреблю им и не буду пытаться проникнуть в тайны, раскрыть которые еще не пришло время. Я всецело одобряю вашу осмотрительность и тоже думаю, что Провидение в назначенный час явит смертным высший смысл произошедшего. Если бы я сам не верил в это, мое положение было бы невыносимо. Я горячо стремлюсь заслужить уважение и благожелательное отношение добрых людей, стараюсь вести себя так, чтобы никому не причинить обиды, но с бесконечной болью вижу, что мне не дано достичь этого.

— Я тоже это вижу, к моему глубокому прискорбию, — произнес Освальд. — Всё, что я пытаюсь сказать или предпринять в твою защиту, истолковывают превратно, и, стараясь оказать тебе услугу, я лишь утрачиваю доверие. Однако я никогда не поддержу неправое дело и не присоединюсь к тем, кто притесняет ни в чем не повинного человека. Мое дорогое дитя, уповай на Господа: Он, отделивший свет от тьмы, сумеет отделить добро от зла.

— Я полагаюсь на Него и не теряю надежды, — ответил Эдмунд, — но если, святой отец, мои враги возьмут верх, если наш господин поверит их наветам и с позором изгонит меня из замка, что тогда со мною будет? Мне не на что положиться, кроме своего доброго имени, и, потеряв его, я лишусь всего, а мои недруги, как я вижу, хотят непременно погубить меня.

— Уповай на благородство и справедливость милорда, — утешил его Освальд. — Ему ведомы твои добродетели и предубежденность твоих врагов.

— Мне известно о справедливости моего господина слишком хорошо, чтобы усомниться в ней, — сказал Эдмунд. — Но не лучше ли избавить его от этой заботы, а его семью от обузы? Я был бы рад найти для себя занятие в ином месте, но не могу ничего предпринять без дозволения моего господина, просить же, чтобы меня отпустили, не решаюсь из опасения, что это сочтут черной неблагодарностью. В довершение, когда я думаю о том, чтобы покинуть дом милорда, сердце мое сжимается от тоски и говорит мне, что вдали отсюда я никогда не буду счастлив. И все-таки лучше вернуться к жизни крестьянина, нежели жить во дворце презренным и униженным.

— Потерпи еще немного, сын мой, — промолвил Освальд. — Я найду способ помочь тебе и открыть твои горести нашему господину, никого не обидев. Быть может, мне удастся покончить с их первопричинами. Продолжай и впредь вести себя так же безупречно и верь, что Небо защитит тебя и разрушит коварные замыслы твоих врагов. А теперь возвратимся домой.

Неделю спустя после этой беседы Эдмунд прогуливался один в поле, размышляя о своем тягостном положении. Забыв о времени, он не замечал, что день уже клонится к вечеру, как вдруг его несколько раз окликнули по имени; оглянувшись, он увидел своего друга мистера Уильяма и громко его приветствовал. Эдмунд подбежал к нему и, перепрыгнув через ограду, остановился, чтобы перевести дух.

— Что случилось, сэр? — спросил Эдмунд. — Какие-нибудь важные известия?

С нежной заботой и любовью во взгляде юноша сжал его руку и произнес:

— Дорогой Эдмунд, ты должен сейчас же вместе со мною вернуться домой: твои давние недруги объединились в желании погубить тебя во мнении моего отца. Мой брат Роберт заявил, что в нашем доме не наступит мир до тех пор, пока в нем остаешься ты, и добавил, что лучше бы отцу прогнать Эдмунда, чем порывать с родственниками.

— В чем же меня обвиняют? — спросил Эдмунд.

— Не возьму в толк, — отозвался Уильям. — Они держат это в большом секрете: хотя и утверждают, будто речь идет о чем-то очень важном, они ничего мне не говорят. Однако отец велел им, чтобы они высказали свои обвинения тебе в лицо, дабы ты во всеуслышание ответил на них. Я искал тебя больше часа, торопясь сообщить о произошедшем, чтобы ты смог подготовиться к защите.

— Господь воздаст вам, сэр, — сказал Эдмунд, — за вашу доброту ко мне! Вижу, они решили сделать все, чтобы уничтожить меня. Мне придется покинуть замок, но, что бы ни случилось со мною, знайте: вам никогда не придется краснеть за те доброту и благосклонность, которые вы оказывали своему Эдмунду.

— Я знаю это и не сомневаюсь в тебе, — произнес Уильям, — на этом месте клянусь тебе, как Ионафан Давиду, и призываю Небо в свидетели, что моя дружба с тобой будет верной и нерушимой.

— Но лишь до тех пор, пока я буду достоин столь высокой милости, — прервал его Эдмунд.

— Мне известны твои честь и благородство, — продолжал Уильям. — И моя вера в твои достоинства столь велика, что я убежден: Небеса назначили тебе необыкновенный жребий; полагаю, что некое непредвиденное важное событие не замедлит высоко вознести тебя и помочь достичь положения, для которого ты словно бы создан. Так обещай же мне, как бы ни повернулась твоя судьба, сохранить ко мне то же расположение, что я питаю к тебе.

Эдмунд был настолько растроган, что не нашел сил для связного ответа.

— О мой друг! Мой господин! Клянусь! Обещаю! Обещаю от всего сердца!

Он упал на колени, молитвенно сложил руки и возвел глаза к небу. Уильям преклонил колени рядом с ним, и они призвали Всевышнего в свидетели своей дружбы, умоляя благословить ее. Поднявшись, они обнялись, и слезы братской любви оросили их щеки.

Когда они вновь обрели дар речи, Эдмунд стал заклинать друга не навлекать на себя неудовольствия близких заступничеством за него.

— Я покоряюсь воле Небес и смиренно ожидаю Их приговора. Если мне суждено покинуть замок, я найду, как сообщить вам о моей дальнейшей судьбе.

— Надеюсь, — сказал Уильям, — все как-нибудь устроится. Повремени с решением, пусть обстоятельства подскажут, как нам поступить.

Так, ведя беседу, юные друзья достигли замка. Барон торжественно, с достоинством, подобающим судье, восседал в большой зале в кресле, находившемся на возвышении; перед ним стоял отец Освальд, пришедший защищать себя и Эдмунда. Старший сын и родственники барона собрались со своими доверенными слугами вокруг его кресла. Немного поодаль старый слуга Джозеф, подавшись вперед, с напряженным вниманием вслушивался в каждое слово. Мистер Уильям приблизился к креслу.

— Милорд, я нашел Эдмунда и привел его сюда, чтобы он мог оправдаться.

— Ты поступил правильно, — сказал барон. — Эдмунд, подойди ближе; тебе вменяют в вину дерзость, ибо я не могу назвать подобный проступок преступлением; я решил рассудить тебя с твоими обвинителями, а посему выслушаю тебя так же, как выслушал их, ибо ни один человек не должен быть признан виновным, пока ему не дали возможности оправдаться.

— Милорд, — ответил Эдмунд сколь смиренно, столь и отважно, — я требую суда и, если меня уличат в каком бы то ни было преступлении против моего благодетеля, пусть меня накажут со всей возможной строгостью. Но если, как я уповаю, все обвинения окажутся ложными, ваша справедливость не позволяет мне сомневаться, что вы воздадите по заслугам и мне и другим. Случись же так, что клевета моих недоброжелателей (которые давно искали моей погибели, но лишь теперь выступили против меня открыто) одержит верх и их уловки убедят вашу милость в моей виновности, я молча подчинюсь вашему приговору и буду искать защиты у иного суда.

— Вы видите его дерзкую самонадеянность! — воскликнул мистер Уэнлок. — Он заранее уверен, что наш господин будет неправ, если осудит его, и тогда этот смиренник собирается искать защиты у другого суда! У какого же это? Пусть его заставят объясниться!

— Я сделаю это немедля, — отозвался Эдмунд, — и без принуждения, ибо намеревался лишь воззвать к Небесам, которым лучше, чем кому-либо, известно, что я невиновен.

— Справедливо, — сказал барон, — и ни для кого не оскорбительно, ведь людям дано судить лишь по внешним признакам, Небесам же открыты сердца. И пусть каждый из вас помнит об этом и не дерзает обвинять ложно, равно как и скрывать правду, чтобы оправдаться. Эдмунд, мне сказали, что Освальд и ты в своих беседах позволили себе слишком вольно и непочтительно отзываться обо мне и моей семье. Кое-кто слышал, как ты осудил меня за постройку новых покоев в западной части замка, назвав это глупостью, поскольку в восточной части пустует целое крыло. Освальд же ответил, что это крыло заперли, так как в нем обитают привидения, ибо там было совершено ужасное убийство, и привел множество подробностей о семействе лорда Ловела, которых он не мог знать достоверно, а если бы знал, ему не следовало разглашать их. Далее, ты стал жаловаться на плохое обращение, которое терпишь здесь, и высказал намерение покинуть замок, дабы искать счастья на стороне. Я собираюсь разобрать каждое из этих обвинений по очереди. А сейчас, Эдмунд, изложи всё, что припомнишь из вашего разговора с Освальдом в лесу в минувший понедельник.

— Милосердный Боже! — воскликнул Эдмунд. — Неужели кто-то мог так превратно истолковать невинную беседу?

— Ну так расскажи мне подробно, — приказал барон, — о чем вы беседовали.

— Постараюсь, милорд, насколько мне позволит память.

После чего Эдмунд передал разговор в лесу со всеми подробностями, избегая лишь тех, что касались семейства Ловел. Лицо Освальда просветлело, ибо и он точно так же умолчал о них, когда пересказывал свою беседу с юношей перед его приходом.

Барон обратился к старшему сыну:

— Ты слышал, сэр Роберт, что они оба сказали. Я допросил их по отдельности, ни один не знал, как ответит другой, но все их показания совпадают почти дословно.

— Признаю, что это так, — произнес сэр Роберт. — Но согласитесь, сэр, с их стороны весьма дерзко и неучтиво столь вольно рассуждать о наших семейных делах. Если бы мой дядя, лорд Ловел, слышал это, он бы сурово их покарал. И поскольку на его доброе имя брошена тень, нам следует наказать виновных в этом.

Тут мистер Уэнлок пришел в неистовый гнев и предложил подтвердить присягой правдивость своих обвинений. Но барон сказал:

— Помолчи, Дик. Я решу сам. Призна́юсь, — продолжил он, обращаясь к сэру Роберту, — прежде я не знал о смерти лорда и леди Ловел многого из того, что сейчас услышал от Освальда. По-моему, лучше не ворошить подобные истории, тогда они сотрутся из памяти сами собою. Да, я слышал праздные россказни про привидения в восточных покоях, когда только приехал сюда, и мой шурин посоветовал запереть крыло до тех пор, пока всё не позабудется. Но то, что мы сейчас услышали, подсказало мне, каким образом можно сделать эти покои вновь пригодными для жилья. Я придумал наказание для Эдмунда, которое заставит замолчать его гонителей и, надеюсь, возвысит его в глазах всех. Эдмунд, согласен ли ты подвергнуться опасности ради меня?

— Скажите лишь, о какой опасности идет речь, милорд! — ответил Эдмунд. — Я не остановлюсь ни перед чем, лишь бы доказать свою благодарность и преданность вам. А что до моей смелости, то я явил бы ее моим злопыхателям, если бы почтение к милорду не связывало мне руки; посему прошу испытать мою отвагу любым способом, какой будет угоден моему господину.

— Хорошо сказано! — воскликнул барон. — Что до твоих недоброжелателей, я уже подумал, как лучше разлучить тебя с ними; но об этом поговорим позже. Пока же я собираюсь проверить смелость Эдмунда: он проведет три ночи в восточном крыле, дабы мы все убедились, есть там призраки или нет; а затем я прикажу благоустроить эти покои и предоставлю их моему старшему сыну. Это избавит меня от лишних расходов и будет не хуже, а возможно, и лучше, чем строить новые. Согласен ли ты, Эдмунд?

— От всей души, милорд, — ответил Эдмунд. — Я ни в чем не провинился ни пред Богом, ни перед людьми, и, стало быть, мне нечего бояться.

— Похвально! — сказал барон. — Я в тебе не обманулся. Не обманешься и ты, доверясь мне. Эту ночь ты проведешь в тех покоях, а завтра я поговорю с тобою наедине. Идемте, Освальд, я хочу кое-что с вами обсудить. Остальные могут вернуться к своим делам и занятиям, мы увидимся за обедом.

Эдмунд удалился в свою комнату, а барон заперся с Освальдом, и тот, защищая себя и юношу, открыл всё, что знал о коварных замыслах и планах его недоброжелателей. Барон выразил глубокие сожаления по поводу безвременной кончины лорда и леди Ловел, но просил Освальда быть осмотрительнее, если речь вновь зайдет о сопутствовавших трагедии обстоятельствах, и добавил при этом, что сам он ни в чем не замешан и ничего не знает о покушении на жизнь прежних владельцев замка. Освальд в свое оправдание заверил барона, что они с Эдмундом случайно затронули этот предмет и были уверены, что их никто не слышит.

Когда настало время обеда, барон послал за молодыми людьми, но они не пожелали садиться за один стол с Эдмундом, и тому пришлось обедать в комнате управляющего. После трапезы барон попытался помирить с Эдмундом своих родных, однако ему это не удалось. Они поняли, что их замыслы раскрыты, и, судя о юноше по себе, полагали, что он никогда их не простит. Барон приказал им разойтись по разным покоям; старшего сына, как самого разумного из недовольных, он оставил подле себя, прочим же родственникам велел никуда не выходить и приставил к каждому слугу для надзора. Освальд разделил уединение мистера Уильяма. Старому Джозефу было приказано прислуживать Эдмунду: подать ему ужин, а в девять часов сопроводить в заброшенные покои. Эдмунд попросил дозволения взять с собою светильник и собственную шпагу, чтобы враги не могли застать его врасплох. Барон счел просьбу разумной и дал свое разрешение.

Ключ от покоев долго не находился. Наконец Эдмунд обнаружил его в связке ржавых ключей в чулане. Барон велел подать молодым людям ужин — каждому в его комнату. Эдмунд отказался от еды и попросил, чтобы его отвели в восточное крыло. До самых дверей его провожала толпа слуг, они не только желали ему успеха, но и молились за юношу, словно он шел на казнь.

Дверь удалось открыть с большим трудом. Джозеф вручил Эдмунду зажженную лампу и пожелал спокойной ночи, тот же, сохраняя бодрость и присутствие духа, поблагодарил всех за добрые слова, вставил ключ в замочную скважину изнутри и отпустил слуг.

Затем он осмотрел помещение. Мебель за долгие годы обветшала, прогнила и разваливалась. Постель, изъеденная молью, служила пристанищем для крыс, не одно поколение которых безнаказанно вило в ней свои гнезда. К тому же она была сырою, так как на нее текло с потолка, и Эдмунд решил лечь одетым. В дальней стене комнаты он заметил две двери, у каждой в замке был ключ, и, поскольку юноше совсем не хотелось спать, он решил осмотреть их. Первая дверь открылась с легкостью, и Эдмунд вошел в большую столовую, мебель которой также была в плачевном состоянии. К столовой примыкала комната поменьше, где стояли книги и висели гербы, а также генеалогическое древо Ловелов и родственных им семей. Некоторое время он с интересом осматривал помещение, а затем вернулся в спальню.

Вспомнив о другой двери, он решил взглянуть, куда она ведет. Ключ в замке заржавел и не поддавался попыткам повернуть его. Юноша поставил лампу на пол и, приложив все силы, открыл дверь, в тот же миг сквозняк задул огонек светильника, оставив Эдмунда в кромешной темноте. Затем он услышал глухой шорох, словно кто-то шел по узкому коридору. До этой минуты Эдмунд и не думал бояться, однако тут ему внезапно открылась вся безрадостность его положения и стало не по себе. Он помедлил, но, опомнившись, громко воскликнул:

— Чего мне бояться? Я не оскорблял умышленно ни Бога, ни человека, стоит ли мне тревожиться за свою безопасность? Однако если я еще не взывал к помощи Всевышнего, то как же мне ее ждать?!

С этими словами он упал на колени и стал горячо молиться, всецело предавая себя воле Небес; к нему тотчас вернулись мужество и привычная уверенность, и он снова приблизился к двери, из-за которой донесся смутивший его звук. Ему почудилось, что он видит мерцающий свет на ступенях. «Если здесь замешаны потусторонние силы, — сказал он себе, — я постараюсь узнать тому причину, а если явится привидение, заговорю с ним».

Он приготовился спускаться по ступеням, как вдруг услышал легкий стук в ту дверь, через которую вошел в покои. Эдмунд попятился, и внезапно дверь перед ним захлопнулась. Страх снова охватил юношу, но он тотчас поборол его и громко спросил:

— Кто там?

Голос за дверью ответил:

— Это я, ваш друг Джозеф.

— Зачем ты пришел? — осведомился Эдмунд.

— Я принес дров для камина, — сказал Джозеф.

— От души благодарю тебя, — промолвил Эдмунд, — но у меня погасла лампа, и я не вижу, где расположена дверь.

После недолгих поисков он нашел дверь, открыл ее и с радостью узрел своего друга Джозефа со свечою в одной руке, кувшином пива в другой и вязанкою хвороста на плече.

— Я принес кое-что подбодрить вас, — сказал добрый старик. — Вечер сегодня холодный, а комнату, как мне известно, нужно проветрить, к тому же, мой господин, сдается мне, вы нуждаетесь в помощи.

— Мой добрый друг, — произнес Эдмунд, — я не заслужил твоей доброты и никогда не смогу отплатить за нее.

— Дорогой сэр, вы всегда заслуживали большего, нежели я мог для вас сделать, и я уповаю, что доживу до лучших времен и увижу, как вы расстроите все замыслы врагов и отблагодарите друзей за службу.

— Увы, — сказал Эдмунд, — на это мало надежды.

— А я так просто уверен, — возразил Джозеф, — что вы созданы для великих дел, и вижу, всё к тому и идет. Смелее, мой господин, мое сердце исполнено самых лучших предчувствий.

— Ты заставляешь меня улыбаться, — промолвил Эдмунд.

— Вот и хорошо, сэр, если бы вы могли всю жизнь улыбаться!

— Благодарю тебя за бескорыстную любовь, но ты пристрастен ко мне, — ответил Эдмунд. — Как бы то ни было, тебе лучше отправляться спать. Если узнают, что ты наведывался ко мне сюда, нам обоим несдобровать.

— Ухожу, ухожу. Но, Бог даст, я вернусь сюда завтра ночью, когда в замке все лягут, и поведаю вам то, о чем вам не доводилось слышать прежде.

— Будь добр, — произнес Эдмунд, — скажи мне только, куда ведет вон та дверь?

— В коридор, который заканчивается лестницей, спускающейся в нижние помещения. Из него есть еще дверь в столовую.

— А что за комнаты находятся внизу? — спросил Эдмунд.

— Такие же, как наверху, — ответил старик.

— Ну что же, — сказал Эдмунд, — желаю тебе спокойной ночи, об остальном мы поговорим завтра.

— Да, завтра ночью, на этом же месте, мой дорогой господин.

— Почему ты называешь меня своим господином? Я никогда им не был и никогда не стану.

— Это одному Богу известно, — произнес добрый старик. — Спокойной ночи, и храни вас Господь.

— Спокойной ночи, мой почтенный друг.

Джозеф удалился, а Эдмунд вернулся ко второй двери и сделал еще несколько безуспешных попыток отворить ее. Его руки онемели от усталости, и наконец он отступил. Он развел огонь в камине, поставил лампу на стол и открыл ставни на одном окне, чтобы в комнату с наступлением утра мог проникнуть дневной свет, а затем, вручив себя Провидению, бросился на постель. Он сразу же заснул и спал, пока солнце не озарило его своими первыми лучами через распахнутое окно.

Пробудившись, он попытался вспомнить свои сновидения. Ему снилось, что он услышал чьи-то шаги на лестнице, ранее им замеченной, потом дверь отворилась и вошел рыцарь, ведя под руку молодую красивую даму, которая, однако, казалась бледной и изможденной. Рыцарь был в доспехах с опущенным забралом; они приблизились к кровати и откинули полог. Рыцарь спросил свою спутницу: «Это наше дитя?», а дама ответила: «Да. И близится час, когда об этом узнают все». Затем они встали по разные стороны кровати и, соединив над его головою руки, торжественно его благословили. Он хотел подняться, чтобы почтительно приветствовать их, но они удержали его, и дама сказала: «Спи спокойно, мой Эдмунд. Тебя хранят те, кому эти покои принадлежат по праву. Спи, надежда рода, который, как считают, утратил все надежды». С этими словами рыцарь и дама удалились через ту же дверь, в которую вошли, и он услышал, как они спускаются по ступеням. Затем он оказался на похоронах в качестве ближайшего родственника усопших; перед ним прошла вся траурная процессия, он слышал заупокойные молитвы. От этой печальной картины его внезапно отвлекла другая, радостная: он сидел во главе стола на пышном пиру, и все поздравляли его — счастливого супруга и отца. Рядом с ним находился его друг Уильям, и радости его не было предела. Одно светлое видение сменялось другим, еще более светлым, до тех пор, пока луч утреннего солнца не разбудил его. Он прекрасно помнил всё, что ему пригрезилось, и задумался над тем, что же предвещают эти сны. «Неужели я не Эдмунд Туайфорд, — подумал он, — а важная особа, чья судьба затрагивает интересы многих? По́лно, то лишь тщеславные мечты, навеянные пристрастными суждениями моих друзей — мистера Уильяма и старого Джозефа!»

Пока он лежал, размышляя таким образом, в дверь постучал слуга и сообщил, что уже пробило шесть и через час барон ожидает его к завтраку. Эдмунд немедленно поднялся и, возблагодарив Небеса за защиту, вышел из спальни, бодрый телом и духом.

Он гулял по саду, пока не настало время трапезы, и затем явился к барону.

— Доброе утро, Эдмунд! — приветствовал его барон. — Как тебе спалось на новом месте?

— Прекрасно, милорд, — ответил Эдмунд.

— Рад это слышать, — сказал барон. — Но я не знал, какое там запустение, пока Джозеф не сообщил мне об этом.

— Не беда, — промолвил Эдмунд. — Даже если бы там было много хуже, я бы легко это мог вынести три ночи.

— Очень хорошо, — произнес барон. — Ты храбрый юноша. Я доволен тобою и освобождаю тебя от необходимости оставаться там следующие две ночи.

— Позвольте, милорд, не воспользоваться вашим благоволением, дабы ни у кого не возникало повода усомниться в моей храбрости. Я твердо намерен провести там еще две ночи, и тому есть множество причин.

— Что ж, будь по-твоему, — согласился барон. — Я высоко ценю тебя, как ты того и заслуживаешь, и потому намерен обсудить с тобою некоторые важные вопросы.

— Я ваш слуга, милорд, и моя жизнь принадлежит вам. Располагайте мною.

— Вели позвать сюда Освальда, — сказал барон. — Его советы нам также понадобятся.

Пришел Освальд, слуг отослали, и тогда барон произнес:

— Эдмунд, когда-то я принял тебя в свой дом по просьбе моих сыновей и родственников. Мне ведомо твое безупречное поведение, а также то, что ты ничем не заслужил их неуважения, однако в последние годы я замечаю, что все, кроме моего сына Уильяма, отвернулись от тебя. От меня не укрылась их низость, и мне ясны их побуждения; тем не менее они мои родственники, и отказаться от них я не могу, пусть лучше повинуются мне из любви, чем из страха. Я не прогоню тебя ради их прихоти, поскольку слишком уважаю и ценю твои добродетели. Мой сын Уильям лишился их расположения из-за того, что защищает тебя, но тем дороже он стал для меня. Позаботиться о тебе — мой долг перед ним и перед тобою, но в этих стенах я не сумею исполнить его так, как бы мне того хотелось. Оставить тебя здесь — значит внести раздор в мою семью, а отослать тебя, словно ты в чем-то провинился, я не могу. Я ищу способ отличить тебя так, чтобы ты покинул этот дом с почетом, и прошу вас обоих быть мне советчиками в этом деле. Если Эдмунд знает, каким образом он мог бы послужить мне к своей чести и моей пользе, я готов дать ему любое поручение, пусть он лишь изложит мне его суть, а Освальд нас рассудит.

Сказав так, он умолк, а Эдмунд, вне себя от горя, бросился к ногам барона и оросил его руку слезами.

— О мой великодушный покровитель! Вы снисходите до того, чтобы советоваться со мною о делах вашей семьи? Неужели из-за меня ваш самый достойный и любимый сын навлек на себя неприязнь братьев и родственников? Кто я, чтобы нарушать покой столь благородного семейства! О мой господин, отошлите меня немедля! Я не заслуживал бы того, чтобы жить, если бы не приложил все усилия, дабы водворить спокойствие в ваш дом. Вы воспитали меня как дворянина, и я уповаю оправдать оказанную мне честь. Если вы поручитесь за меня и дадите рекомендательное письмо, я без страха отправлюсь на поиски счастья.

Барон утер слезы.

— Я охотно сделаю это, дитя мое, но каково твое желание?

— Милорд, — сказал Эдмунд, — я не стану ничего утаивать от вас. Я с честью служил в войсках и хотел бы избрать для себя военное поприще.

— Ты порадовал меня, — сказал барон. — Я пошлю тебя во Францию с письмом к регенту. Он знает тебя и пожалует своей милостью ради меня и из уважения к твоим достоинствам.

— Милорд, ваша доброта не знает границ. Вы создали меня, и я должен посвятить свою жизнь служению вам.

— Но чем занять тебя до весны? — задумался барон.

— Это можно обдумать не спеша, — промолвил Освальд. — Я рад вашему решению и поздравляю вас обоих.

В завершение разговора барон попросил Эдмунда сопроводить его на конюшню, чтобы взглянуть на лошадей. Освальду же он поручил сообщить обо всем, что произошло, своему сыну Уильяму и постараться убедить остальных молодых людей встретиться с Эдмундом и Уильямом за обедом.

Барон привел Эдмунда на конюшню, чтобы показать ему нескольких недавно купленных лошадей. Обсуждая с бароном достоинства и недостатки сих благородных и полезных животных, Эдмунд обмолвился, что предпочитает Карадока — жеребца, которого сам объездил, — всем прочим коням, принадлежащим его господину.

— В таком случае, — решил барон, — я отдам его тебе, и на нем ты отправишься искать счастья.

Эдмунд отдельно поблагодарил барона за этот дар и добавил, что конь будет ему вдвойне дорог как память о том, от кого он получен.

— Но я еще не расстаюсь с тобою, — сказал барон. — Сперва я приструню как следует этих дерзких мальчишек и заставлю их воздать тебе должное.

— Вы уже сделали это, — возразил Эдмунд, — не стоит, чтобы из-за меня родственники вашей милости терпели дальнейшие унижения. Со всем почтением к вам я все же полагаю, что, чем раньше уеду отсюда, тем лучше.

Пока они так беседовали, к ним подошел Освальд и сказал, что молодые люди решительно отказались обедать за одним столом с Эдмундом.

— Раз так, — произнес барон, — я найду способ наказать их за своеволие. Я заставлю их почувствовать, кто здесь хозяин. Эдмунд и вы, Освальд, побудьте сегодня в моих покоях наверху. Уильям один отобедает со мною, и я сообщу ему наше решение. Мой сын Роберт и его приспешники останутся запертыми в большой зале. Эдмунд, как он сам пожелал, проведет нынешнюю и следующую ночь в заброшенных покоях, — это будет и в его, и в моих интересах, ибо, если я отменю свое прежнее распоряжение, мы дадим пишу их дерзкому злословию.

Затем он отозвал Освальда в сторону и велел ему не спускать с Эдмунда глаз, ибо, если бы юноша встретился со своими непримиримыми врагами, никто не поручился бы за последствия. После чего барон вернулся на конюшню, а двое друзей возвратились домой.

Они долго разговаривали о самых разных предметах. Среди прочего Эдмунд поведал, как прошлой ночью к нему приходил Джозеф и раздразнил его любопытство, которое обещал нынче же удовлетворить.

— Мне хотелось бы принять участие в вашей беседе, — сказал Освальд.

— Как можно? — возразил Эдмунд. — Вдруг за нами будут следить и обнаружат вас — чем тогда вы сможете объяснить свое присутствие? К тому же меня заклеймят как труса, а я, хоть и терпеливо сносил многое, не могу обещать, что смирюсь с этим.

— Не беспокойся, — ответил Освальд. — Я предупрежу Джозефа, а после вечерней молитвы, когда в замке все лягут спать, выскользну из своей комнаты и приду к тебе. Я очень тревожусь за тебя и лишусь покоя, если ты не позволишь мне присоединиться к вам. Я дам обещание хранить тайну, любое, какое ты пожелаешь.

— Довольно вашего слова, — сказал Эдмунд. — Я никому не доверяю так, как вам, святой отец, и я проявил бы неблагодарность, если бы отказал вам в том, что в силах предоставить. Но предположим, что в восточном крыле и правда есть привидения, — хватит ли вам решимости довести задуманное до конца?

— Надеюсь, что да, — ответил Освальд. — Однако достаточно ли у тебя оснований думать, что там есть привидения?

— Да, — произнес Эдмунд. — Но я не проронил ни слова об этом никому, кроме вас. Нынче ночью я намерен — если на то будет Божья воля — обойти все комнаты, и, хотя этот замысел всецело принадлежит мне, признаюсь вам, ваше присутствие укрепит мою решимость. Я ничего не стану от вас скрывать, однако должен наложить печать на ваши уста.

Освальд поклялся хранить молчание до тех пор, пока не получит дозволение раскрыть тайну восточных покоев. И оба с глубоким трепетом принялись ждать наступления ночи.

Днем мистер Уильям испросил разрешения навестить своего друга. Его встреча с Эдмундом была трогательна. Мистер Уильям сокрушался о предстоящем отъезде Эдмунда, и они простились так горячо, словно предчувствовали, что не скоро свидятся вновь.

В тот же час, что и накануне, Джозеф пришел проводить Эдмунда в восточные покои.

— Сегодня ваш ночлег устроен много лучше, чем прошлой ночью, — сказал он, — согласно личному распоряжению милорда.

— Что ни час, я получаю новые свидетельства его доброты, — промолвил Эдмунд.

Они вошли в комнату, и Эдмунд увидел, что в камине пылает огонь, а на столе стоит холодный ужин и кувшин крепкого пива.

— Садитесь и отужинайте, дорогой господин, — произнес Джозеф. — Я должен явиться к милорду, но, как только все лягут, вернусь к вам.

— Ступай, — сказал Эдмунд, — но прежде зайди к отцу Освальду, он хотел о чем-то поговорить с тобою. Можешь ему довериться, у меня нет от него секретов.

— Хорошо, сэр, я зайду к нему, раз вы того желаете. Я возвращусь к вам, как только освобожусь.

С этими словами он вышел, а Эдмунд сел ужинать.

После скромной трапезы он преклонил колени и принялся молиться с величайшим пылом, предавая себя воле Небес.

— Я есмь ничто, — говорил он, — и не желаю для себя иной участи, нежели та, что Ты, Господи, назначил мне. Если такова Твоя воля, чтобы я по-прежнему пребывал в безвестности, я приму Ее с радостью; если же Тебе угодно возвысить меня, в Тебе одном да найду я источник чести и достоинства.

Пока он молился, на душе у него стало так легко, как никогда прежде, пустые страхи развеялись, и сердце зажглось божественной любовью и верой. Казалось, он вознесся над этим миром со всей его суетою и треволнениями. И Эдмунд продолжил читать про себя молитву до тех пор, пока стук в дверь не заставил его подняться с колен и впустить двух своих друзей, которые, сняв обувь, на цыпочках прокрались в заброшенные покои.

— Да пребудет с тобою Господь, сын мой, — промолвил священник. — Ты выглядишь бодрым и умиротворенным.

— Да, святой отец, — ответил Эдмунд, — я поручил себя воле Небес, и дух мой несказанно окреп.

— Хвала Небесам! — воскликнул Освальд. — Я верю, что ты предназначен для великих дел, сын мой.

— Как! Вы тоже поощряете мое честолюбие? — удивился Эдмунд. — Какое странное совпадение! Садитесь, друзья, а ты, мой добрый Джозеф, поведай нам то, что обещал сообщить прошлой ночью.

Они придвинули кресла к камину, и Джозеф начал свой рассказ:

— Вы слышали о безвременной кончине покойного лорда Ловела, моего благородного и достойного господина; наверно, вы слышали также, что с тех пор в этих покоях стали являться призраки. Вчера, когда милорд допрашивал вас обоих, мне живо вспомнились те далекие события. Вы сказали, мол, есть подозрения, что со смертью лорда Ловела не всё чисто. Я доверяю вам обоим и поведаю всё, что мне об этом известно. В убийстве подозревали одного человека, как вы думаете, кого?

— Назови его сам, — настоял Освальд.

— Ну что же, — произнес Джозеф, — это нынешний лорд Ловел.

— Я так и думал, — отозвался Освальд. — Но есть ли у тебя доказательства?

— К ним-то я и веду, — продолжил Джозеф. — Едва объявили о смерти моего господина, как начались странные разговоры и перешептывания между новым лордом и некоторыми слугами, в этих покоях происходило нечто, державшееся в строжайшей тайне. Вскоре нам сообщили, что бедная госпожа лишилась рассудка, но в ее решительных речах не было ни тени безумия. Она сказала, что ей явился дух покойного супруга и открыл обстоятельства его убийства. К ней не допускали слуг, за исключением одного-единственного. Тогда же сэр Уолтер, новый лорд, имел бессердечие предложить ей свою любовь и пытался принудить госпожу выйти за него замуж, но одна из прислужниц слышала, как она клялась скорее умереть, чем отдать руку человеку, повинному в смерти ее супруга. Вскоре нам сказали, что госпожа скончалась. Лорд Ловел устроил ей пышные похороны.

— Верно, — промолвил Освальд. — Я был тогда послушником и прислуживал на них.

— Ну, а теперь, — произнес Джозеф, — о том, что известно лишь мне одному. По дороге с похорон я нагнал Роджера, здешнего пахаря. Он спросил меня: «Что ты думаешь об этих похоронах?» — «Да только то, — ответил я, — что мы лишились самых лучших господина и госпожи, других таких не найти». — «Одному Богу ведомо, — заметил Роджер, — живы они или умерли, но, если мне не изменяет рассудок, я точно видел нашу госпожу живой в ту ночь, когда, говорят, она умерла». Я попытался внушить ему, что он обознался, но он готов был поклясться, что в ту самую ночь, когда, как нам сказали, наша госпожа скончалась, он видел, как она вышла через садовую калитку в поле и побрела прочь, часто останавливаясь, словно от приступов боли, пока наконец не скрылась из виду. Все знали, что она дохаживала последние дни и должна была вот-вот разрешиться от бремени, однако нам не говорили, будто она умерла родами. Я призадумался над тем, что услышал, но держал язык за зубами. Роджер рассказал свою историю еще одному слуге, и от него потребовали объяснений, но дело замяли, а недалекому парню без труда внушили, что он видел призрак. И заметьте: с тех самых пор начали поговаривать, что в этих покоях нечисто, а там дошло и до того, что новый лорд лишился сна в своей собственной опочивальне; вот что побудило его продать замок своему зятю и поскорее уехать из наших краев. Он забрал с собою почти всех слуг, в том числе и Роджера. А что до меня, то они думали, будто я ничего не знаю, и потому оставили меня здесь, но я-то не слепой и не глухой, хоть и умею помалкивать о том, что вижу и слышу.

— Темная история, — заметил Освальд.

— Верно, — добавил Эдмунд. — Но почему Джозеф склонен полагать, что она непосредственно меня касается?

— Ах, милостивый сэр, — ответил Джозеф, — я должен сказать вам то, чего еще ни разу никому не говорил: удивительное сходство этого молодого человека с моим дорогим господином, странная неприязнь, испытываемая к нему тем, кто считается его отцом, его благородные манеры, доброе сердце, выдающиеся достоинства, столь необычные для рожденных в смиренной доле, самый звук его голоса… Вы можете посмеяться над моим чудачеством, но у меня из ума нейдет, что он сын моего господина.

При этих словах Эдмунд изменился в лице и затрепетал. Он прижал ладонь к груди и молча возвел глаза к небу: ему вспомнился вчерашний сон и поразил в самое сердце. Эдмунд пересказал его своим внимательным слушателям.

— Пути Провидения неисповедимы, — произнес Освальд. — Если это правда, в положенный час Оно сделает тайное явным.

Несколько минут они провели в молчании, пока их вдруг не пробудил от задумчивости ужасный шум в нижних комнатах. Казалось, там зазвенело оружие и что-то с грохотом упало на пол.

Они вздрогнули, и Эдмунд поднялся с горящим решимостью и отвагою взором.

— Меня зовут! — воскликнул он. — И я повинуюсь призыву!

Взяв светильник, он направился к двери, которую открывал прошлой ночью. Освальд поспешил за ним с четками в руке, а следом неверною походкою шел Джозеф. Дверь легко отворилась, и они в глубоком молчании спустились по ступеням.

Нижние комнаты располагались в точности так же, как и верхние, — две большие и одна поменьше. Они не увидели там ничего примечательного, за исключением двух картин, висевших лицом к стене. Джозеф, собравшись с духом, перевернул их.

— Это портреты моих покойных господина и госпожи, — сказал он. — Святой отец, взгляните на это лицо, оно вам никого не напоминает?

— Я бы сказал, — ответил Освальд, — что портрет писан с Эдмунда!

— Я тоже поражен сходством, — произнес Эдмунд. — Но идемте дальше, я ощущаю прилив необычайного мужества. Откроем третью дверь.

Освальд поспешил остановить его.

— Смотри, как бы порыв ветра не погасил светильник, — заметил он. — Лучше я ее открою.

Его попытка не увенчалась успехом. Вслед за ним Джозеф попробовал свои силы — и тоже тщетно. Тогда Эдмунд передал лампу Джозефу, подошел к двери, вставил ключ, и в его руках он повернулся сразу же.

— Открыть эту дверь предначертано лишь мне, — сказал он, — это очевидно. Подайте светильник.

Освальд принялся читать «Отче наш», Эдмунд с Джозефом присоединились к нему, и, закончив молитву, все вошли в комнату. Первым, что предстало их взорам, были сваленные грудой рыцарские доспехи.

— Смотрите! — воскликнул Эдмунд. — Наверху мы слышали шум от их падения!

Они подняли и осмотрели каждую часть доспехов: нагрудник внутри был запятнан кровью.

— Взгляните! — произнес Эдмунд. — Что вы скажете об этом?

— Это доспехи моего господина, — ответил Джозеф. — Я хорошо их помню. В этой комнате пролилась кровь.

Шагнув вперед, он наступил на что-то ногой: это оказался перстень с гербом рода Ловел.

— Это перстень моего господина, — сказал Джозеф, — я видел его у него на руке. Отдаю его вам, сэр, как законному владельцу, ибо свято верю, что вы сын милорда.

— То ведомо лишь Небесам, — отозвался Эдмунд, — но, если Им будет угодно, и дня не пройдет, как я узнаю, кто был моим отцом.

Говоря это, он сделал шаг-другой и заметил, что половицы у дальней стены приподнялись. При более внимательном осмотре оказалось, что ни одна из досок пола не прибита, но поставленный сверху стол скрывал это обстоятельство от случайного взгляда.

— Чувствую, — сказал Освальд, — что нам вот-вот откроется нечто исключительно важное.

— Храни нас, Боже, — взмолился Эдмунд. — Я твердо уверен, что тот, кому принадлежали эти доспехи, погребен у нас под ногами.

В тот же миг откуда-то снизу донесся тяжкий глухой стон. Воцарилась мрачная тишина, и на лицах всех троих отразился страх: стон повторился трижды. Освальд сделал остальным знак преклонить колени и начал вслух молиться, чтобы Небо указало им, как поступить; помолился он и о душе усопшего, дабы та обрела покой. Затем он поднялся. Эдмунд же сначала торжественно принес обет раскрыть эту тайну и отомстить за того, кто здесь похоронен, и лишь потом поднялся.

— Нам нет смысла продолжать сейчас поиски, — произнес он, — я прикажу вскрыть пол, когда получу на то законные полномочия, и верю — этот час уже недалек.

— Я уверен в этом, — подхватил Освальд. — Небеса избрали тебя своим орудием, дабы пролить свет на это темное дело. Располагай нами; только скажи, что мы должны сделать, мы готовы тебе во всем повиноваться.

— Я прошу вас лишь хранить молчание дотоле, пока не призову вас в свидетели, — сказал Эдмунд. — И тогда вы должны будете рассказать всё, что знаете, и всё, о чем догадываетесь.

— Эх, — вздохнул Джозеф, — дожить бы до того дня, а большего мне и не надо!

— Идемте же, — произнес Эдмунд. — Вернемся наверх и решим, как мне поступить дальше.

С этими словами он покинул комнату, остальные последовали за ним. Эдмунд запер дверь и вынул ключ из замка.

— Дабы никто не попытался проникнуть в тайну этой комнаты, — сказал он, — я спрячу его до тех пор, пока не смогу использовать для благой цели. Я буду всегда хранить его при себе, пусть напоминает мне о том, что я должен исполнить.

И они поднялись в спальню, где всё было спокойно, и ни один звук более не потревожил их.

— Возможно ли, — размышлял вслух Эдмунд, — что я сын лорда Ловела? Хотя положение вещей, кажется, подтверждает эту догадку, смею ли я в нее верить?

— Я весьма озадачен, — сказал Освальд. — Невероятно, чтобы такой добродетельный человек, как лорд Ловел, мог соблазнить жену крестьянина, своего вассала, да еще вскоре после свадьбы с тою, кого он страстно любил.

— Да что вы! — воскликнул Джозеф. — Мой господин был неспособен на такой поступок. Если мастер Эдмунд — сын милорда, то он несомненно сын госпожи.

— Как же всё это могло случиться? — спросил Эдмунд.

— Я не знаю, — промолвил Джозеф. — Но есть кое-кто, кто может об этом поведать, если захочет. Я говорю про Марджери Туайфорд, которая называет себя вашей матерью.

— Вот и я подумал о том же, — согласился Эдмунд. — Я как раз решил навестить ее и расспросить обо всем. Надеюсь милорд позволит мне ненадолго отлучиться сегодня же.

— Превосходно, — сказал Освальд, — но будь благоразумен и осторожен в разговоре с нею.

— Не согласитесь ли вы сопровождать меня? — спросил Эдмунд. — Вам она не откажет в ответе, к тому же вы не столь заинтересованы в исходе дела и будете более осмотрительны в расспросах.

— Я охотно это сделаю, — согласился Освальд, — и сам обращусь к милорду за разрешением отлучиться для нас обоих.

— Хорошо придумано, — одобрил Джозеф. — Мне не терпится увидеть, что из этого выйдет; так и чувствую, ноги сами понесут меня встречать вас.

— Я испытываю не меньшее нетерпение, чем ты, — произнес Освальд, — но мы должны быть немы, как могила, ни словом, ни взглядом не выдавая, что знаем тайну.

Пока они разговаривали, забрезжил рассвет, и Эдмунд попросил друзей тихо удалиться. Они так и поступили, оставив юношу наедине с мыслями, которые переполняли его и отгоняли сон. Он бросился на постель и начал лежа обдумывать, что ему следует предпринять, тысяча планов приходила ему на ум и тут же была отвергнута. Он твердо решил лишь одно: что бы ни случилось, покинуть дом барона Фиц-Оуэна, как только представится возможность.

Барон, как и накануне, позвал его к завтраку; за столом Эдмунд был молчалив и рассеян. Заметив это, барон обратился к нему, осведомившись, как он провел ночь.

— Размышляя о своем положении, милорд, и строя планы, что мне делать в дальнейшем.

Освальд понял намек и испросил дозволения навестить вместе с Эдмундом мать юноши, чтобы сообщить ей о намерении сына в скором времени покинуть родные края. Барон дал им свое разрешение, хотя, казалось, еще сомневался в необходимости отъезда Эдмунда.

Друзья сразу же поспешили к старой хижине Туайфордов. Эдмунд пожаловался святому отцу, что каждая пядь пути кажется ему длиной с милю.

— Тебе следует сдержать свое нетерпение, сын мой, — промолвил Освальд, — успокойся и отдышись, прежде чем приступать к столь важному делу.

Марджери встретила их в дверях и спросила Эдмунда, каким ветром его к ним занесло.

— Что странного в том, что я пришел навестить своих родителей? — возразил он.

— Здесь есть чему удивляться, если вспомнить, как мы с тобой обходились, — ответила она, — но, пока Эндрю нет дома, я могу признаться, что рада тебе. Подумать только, каким прекрасным юношей ты стал! Давненько я тебя не видала, хоть и не по своей вине. Много попреков и тычков доставалось мне из-за тебя, но теперь я могу обнять тебя, мое дорогое дитя.

Эдмунд кинулся к ней и горячо прижал к сердцу, у обоих на глазах навернулись слезы, выдававшие сердечную привязанность.

— Почему отец не дал бы вам обнять свое дитя? — спросил он. — Чем я вызвал его немилость?

— Ничем, мой дорогой мальчик! Ты всегда был добрым и отзывчивым и заслуживал всеобщую любовь.

— Нечасто бывает, чтобы отец невзлюбил своего первенца, да еще и без всякой на то причины, — заметил Эдмунд.

— Истинная правда, — согласился Освальд. — Да что там нечасто, это противоестественно, а на мой взгляд, и просто невозможно. И я настолько в этом убежден, что считаю: человек, который так ненавидит и поносит Эдмунда, не может быть его отцом.

Говоря так, он внимательно следил за Марджери, которая заметно побледнела.

— Давайте присядем, — произнес он, — и ты, Марджери, поведаешь нам обо всем, что тебе есть сказать на это.

— Пресвятая Дева! — воскликнула Марджери. — Да о чем это ваше преподобие толкует? Что за подозрения?

— Я подозреваю, — сказал он, — что Эдмунд не родной сын твоему мужу Эндрю.

— Боже праведный! — возразила она. — Что вы такое говорите?

— Не уклоняйся от ответа, женщина! Я пришел сюда, чтобы допросить тебя об этом деле.

— Господи! — дрожа всем телом, промолвила она. — Хоть бы Эндрю был дома.

— Это к лучшему, что его нет, — сказал Освальд. — Ведь у нас вопросы не к нему, а к тебе.

— О, святой отец, уж не думаете ли вы, что я… что я… во всем виновата? Что же я сделала дурного?

— Не желаете ли, сэр, сами ее расспросить? — обратился Освальд к Эдмунду.

Тогда Эдмунд бросился к ее ногам и обнял ее колени.

— Ах, матушка, — произнес он с мольбою, — ибо в моем сердце вы занимаете место матери! Ответьте же, ради всего святого, кто был моим отцом?

— Боже милостивый! — воскликнула она. — Что со мною будет?

— Женщина! — пригрозил ей Освальд. — Сознайся, или тебя заставят это сделать: от кого ты родила этого юношу?

— Я? — спросила она. — Я его родила? Нет, святой отец, я не совершала страшный грех прелюбодеяния. Бог свидетель, тут нет моей вины. Да и недостойна я быть матерью этого чудесного юноши.

— Так, стало быть, ты ему не мать, а Эндрю не отец?

— О, что же мне делать? — запричитала Марджери. — Эндрю убьет меня!

— Он не посмеет, — заверил ее Эдмунд. — Вас, матушка, защитят и наградят за правду.

— Добрая женщина! — воскликнул Освальд. — Открой нам всё не таясь, и я обещаю, что с тобою не случится ничего дурного, тебя ни в чем не обвинят. Ты можешь способствовать счастью Эдмунда, а уж он позаботится о тебе. И напротив, упорное молчание лишит тебя всех благ, которые сулит правдивый рассказ. К тому же тогда тебя допросят совсем по-другому, заставят сообщить всё, что тебе известно, и уже не поблагодарят за это.

— Ох, — ответила она, — ведь Эндрю прибил меня в прошлый раз, когда я заговорила с Эдмундом, и обещал все кости переломать, коли я когда-нибудь еще хоть словечком с ним перемолвлюсь.

— Стало быть, он всё знает? — спросил Освальд.

— Знает ли он? Господь с вами, он-то всё это и устроил!

— Так расскажи нам, — сказал Освальд. — Эндрю о том будет неведомо, а значит, он не сможет наказать тебя.

— Это длинная история, — вздохнула она. — В двух словах не расскажешь.

— Тем более не мешкай! — подбодрил ее Освальд. — Садись и начинай.

— От ваших слов зависит моя судьба, — взмолился Эдмунд. — Душа моя более не в силах выносить неизвестность. Если вы когда-нибудь любили и жалели меня, докажите это, поведав всё, пока мне хватает духа спрашивать.

Чувства юноши были в смятении, сквозившем во всех его словах и движениях.

— Хорошо, — согласилась она, — но прежде мне надо вспомнить все подробности. Знайте же, молодой человек, что вам ровно двадцать один год от роду.

— Когда был день его рождения? — осведомился Освальд.

— Третьего дня, — поведала она, — двадцать первого сентября.

— Знаменательный день, — заметил священник.

— Поистине! — воскликнул Эдмунд. — Та ночь в заброшенных покоях!

— Ни слова более, — приказал Освальд. — Приступай же к своему рассказу, Марджери.

— Слушайте же, — начала она. — Ровно двадцать один год тому назад я потеряла своего первенца: надорвалась перед родами, бедное дитя и умерло. И вот, сижу я одна-одинешенька, горюю, как вдруг приходит Эндрю и говорит: «Смотри, Марджери, я принес тебе ребенка взамен того, что ты потеряла». И протягивает какой-то сверток. Гляжу, а там и в самом деле младенец. Несчастный, беспомощный новорожденный, завернутый в тонкий платок и роскошный бархатный плащ с отделкой из золотых кружев. «Где ты его нашел?» — спрашиваю. «На мостках, — отвечает он, — что за тем косогором, где глина. Это дитя принадлежит одному знатному роду — может быть, настанет день, когда за ним придут и озолотят нас. Присматривай за ним хорошенько да пестуй как родного». Бедный малютка озяб, он заплакал и поглядел на меня так жалостно — я и растаяла. Да к тому же у меня от молока болела грудь и я была рада от него избавиться! Покормила я его и с той минуты полюбила, как свою родную кровь, и по сей день люблю, да только должна скрывать это.

— И это всё, что ты знаешь о происхождении Эдмунда? — спросил Освальд.

— Нет, не всё, — призналась Марджери. — Только сперва извольте взглянуть, не идет ли Эндрю, а то я сама не своя.

— Не идет, — заверил ее Освальд. — Прошу тебя, продолжай.

— Как я уже сказала, — промолвила она, — это было двадцать первого числа. На другой день рано поутру мой Эндрю ушел в поле вместе с нашим соседом Робином Раузом. Не прошло и часу, как они вернулись в ужасном смятении. Эндрю говорит: «Сходи-ка, Робин, к соседу Стайлзу, одолжи у него кирку». Я спрашиваю: «Что еще стряслось?» — «А то, — отвечает Эндрю, — что нас могут повесить, как уже не раз случалось до нас с невиновными людьми». — «Да в чем дело-то?» — недоумеваю я. А он мне: «Скажу, но горе тебе, если ты когда-нибудь хоть словечком обмолвишься, что тебе об этом известно». Я заверяю его: «Никому не проговорюсь». Но он заставил меня поклясться всеми святыми, сколько их ни есть в святцах, и лишь потом признался, что они с Робином спустились к мосткам, где он накануне вечером нашел младенца, и вдруг заметили что-то покачивающееся на поверхности воды. Они дождались, пока предмет не прибило течением к свае, и поняли, что это бездыханное тело женщины. «Клянусь жизнью, Мадж, — говорит он мне, — это мать того ребенка, что я принес вчера».

— Милостивый Боже! — воскликнул Эдмунд. — Так, значит, я сын той несчастной матери?

— Сохраняй спокойствие! — приказал Освальд. — Дальше, добрая женщина, время дорого.

— Ну так вот, — продолжила Марджери. — Эндрю сказал, что они вытащили утопленницу из реки, а была она богато одета, — вероятно, важная особа. «Видно, — сказал он Робину, — бедная леди запеленала своего младенца и отправилась за помощью, а ночь-то была темная: она поскользнулась, упала в реку и утонула».

Робин запричитал: «Господи помилуй! Что нам делать с покойницей, скажут еще, будто это мы ее убили, и зачем только мы в это впутались?» — «Так-то оно так, — произнес Эндрю, — да только теперь придется довести дело до конца, и самое разумное — закопать ее». Робин был сам не свой от страха, но в конце концов согласился, что надо отнести ее в лес и похоронить там. Вот они и пришли домой за киркой и лопатой. «Послушай, Эндрю, — сказала я, — неужели ты зароешь в землю все ее богатые одежды?» — «Как быть, — засомневался он, — мертвую раздевать совесть не позволит, да и грех это». А я ему: «Оно, конечно, так, но я дам вам простыню завернуть тело, а вы снимите лишь верхнее платье и все драгоценности, но ни в коем случае не раздевайте покойную донага». — «Дело говоришь, женушка, — согласился муж, — так и поступлю». Ну, я принесла простыню, а тем временем вернулся Робин, и они вместе отправились.

Они не возвращались до полудня, а как пришли, сели перекусить. Эндрю говорит: «Теперь можно и поесть спокойно». — «Ага, — добавляет Робин, — и спать спокойно тоже, мы ведь ничего дурного не сделали». — «Это конечно, — заметила я, — но всё же мне не по душе, что несчастную госпожу не похоронили по-христиански». — «Нечего тебе об этом думать, — отрезал Эндрю. — Мы сделали для нее, что могли. Давай лучше посмотрим, что мы принесли, надо поделить добро». Они развязали свои мешки, достали дорогое платье и пару роскошных туфель, а сверх того красивое ожерелье с золотым медальоном и серьги. Эндрю обращается к Робину, а сам мне подмигивает: «Это я возьму себе, а ты забирай остальное». Робин согласился и отправился к себе домой. Только он ушел, Эндрю мне и говорит: «Слушай, дуреха, спрячь это и береги как зеницу ока. Если когда-нибудь найдут молодого господина, это вещи помогут нам разбогатеть».

— Они и теперь у тебя? — спросил Освальд.

— Да, — ответила Марджери. — Эндрю давно бы их продал, только я его всякий раз отговаривала.

— Хвала Небесам! — воскликнул Эдмунд.

— Не будем терять времени! — прервал его Освальд. — Дальше, милая!

— Так я уже почти всё рассказала, — произнесла она. — Мы всё ждали, что со дня на день придут за младенцем, но его никто не разыскивал, да и не пропадал вроде никто.

— А не умерла ли примерно в то же время какая-нибудь знатная особа? — осведомился Освальд.

— Как же, — возразила Марджери. — Вдовствующая леди Ловел преставилась на той же неделе. Да, кстати, Эндрю ходил на похороны и принес домой один из гербов. Я его до сих пор храню.

— Хорошо, продолжай.

— Муж поначалу был с мальчиком ласков, но, когда у нас появилось своих двое-трое, он стал ворчать да твердить, что ему не в подъем чужих детей кормить, своих ртов, мол, хватает. А я любила мальчугана не меньше, чем родных, сколько раз усмиряла гнев Эндрю, прельщая мужа надеждами, что не сегодня-завтра его вознаградят за все хлопоты, но в конце концов его терпение иссякло и он перестал уповать на это.

Эдмунд рос болезненным и слабым ребенком, не пригодным к тяжелому труду, так что муж злился на него еще и за это. «Если бы мальчишка отрабатывал свой хлеб, — говорил он, — я бы слова не сказал. Так нет же — он у меня на шее сидит». В наши края забрел как-то старик паломник, человек ученый, прежде служивший солдатом, вот он и обучил Эдмунда грамоте, рассказывал ему про войны, про рыцарей и лордов и про разных великих людей, а Эдмунд слушал его с таким восторгом, что забывал про всё на свете.

Эдвина и в самом деле можно было заслушаться, он так рассказывал древние предания и пел старинные песни — ночь напролет просидишь, не заметишь, только вот Эдмунд, подрастая, всё больше приохочивался к чтению, а в поле работал всё меньше, правда, выполнял всякие поручения, да и соседям услужал, бегал, за чем пошлют, а уж учтивый был — все замечали. Эндрю раз застал его за чтением и пригрозил, что, ежели он не начнет отрабатывать свой хлеб, выгонит его из дому. Так бы он, конечно, и сделал, если бы наш господин, барон Фиц-Оуэн, как раз о ту пору не взял Эдмунда к себе на службу.

— Ну хорошо, милая, — поблагодарил ее Освальд. — Рассказала ты всё толково. Я рад за Эдмунда, что тебе удалось так обстоятельно нам всё поведать. Но умеешь ли ты хранить тайны?

— Ваше преподобие, неужто вы еще не убедились, что умею?

— И от мужа тоже?

— Еще бы! — воскликнула она. — Да я не посмею ему признаться.

— Да, это надежная порука, — согласился он. — Но мне нужна еще надежнее: поклянись на Святом Писании никому ни слова не проронить, о чем мы тут говорили, пока мы сами тебя об этом не попросим. Знай: твои показания скоро потребуются — тайна рождения Эдмунда вот-вот будет раскрыта. Он сын знатных родителей и, вступив в свои права, сможет щедро вознаградить тебя.

— Пресвятая Дева! Что вы говорите? Как вы меня обрадовали! Наконец сбудется то, о чем я так долго молилась.

И она произнесла, повторяя за Освальдом, клятву.

— А теперь, — велел он, — ступай принеси вещи, о которых ты говорила.

Едва она вышла, долго сдерживаемые чувства Эдмунда прорвались потоком слез и бессвязных восклицаний. Он упал на колени и, молитвенно сложив руки, возблагодарил Небеса за оказанную милость. Освальд просил юношу вести себя сдержаннее, ибо Марджери могла заметить его волнение и превратно истолковать его причину. Вскоре она вернулась с ожерельем и серьгами. Серьги украшали драгоценные жемчужины, а к ожерелью был прикреплен медальон с выгравированной на нем монограммой семейства Ловел.

— Это, безусловно, важные доказательства, — произнес Освальд. — Возьмите эти вещи, сэр, они принадлежат вам.

— А надо ли ему их брать? — спросила Марджери.

— Непременно, — заверил ее Освальд. — Без них нам не обойтись. Если Эндрю вдруг хватится их, постарайся пока отвлечь его. Придет время, он получит свою награду.

Марджери неохотно согласилась расстаться с драгоценностями, и, побеседовав еще немного, они распрощались. Эдмунд нежно обнял ее.

— Благодарю тебя от всего сердца за всё, что ты сделала для меня, — промолвил он. — Признаюсь, я никогда не питал теплых чувств к твоему мужу, но тебя всегда любил сыновнею любовью. В назначенный час, я верю, ты расскажешь, как всё было, и, уповаю, наступит день, когда я смогу вознаградить тебя за твою доброту. Тогда я назову тебя своею приемной матерью, и все будут почитать тебя.

Марджери заплакала.

— Бог даст, так и будет! — ответила она. — А я стану молиться, чтобы Он хранил тебя. Прощай, мое дорогое дитя!

Освальд, опасаясь возвращения Эндрю, поторопил Эдмунда, и они направились в замок. А Марджери, стоя на пороге своей хижины, внимательно смотрела по сторонам, не идет ли кто.

— Итак, сэр, — произнес Освальд, — поздравляю вас: вы сын лорда и леди Ловел! Доказательства надежны и неоспоримы.

— В наших глазах, — возразил Эдмунд. — Но как заставить всех остальных признать их? И как объяснить похороны леди Ловел?

— Обманом, — сказал Освальд. — Нынешний лорд устроил их, чтобы получить титул и богатство.

— Что мы можем предпринять, чтобы изобличить его? — спросил Эдмунд. — Такому бедному юноше, как я, трудно тягаться с ним.

— Оставьте сомнения, — ободрил его Освальд. — Небеса, столь явственно покровительствовавшие вам до сих пор, довершат начатое. Мне остается лишь удивляться и благоговеть.

— Но всё же дайте мне совет, — настаивал Эдмунд. — Ведь Небеса помогают нам с помощью естественных средств.

— Мне кажется, — возразил Освальд, — для начала вам следует заручиться дружбой какой-нибудь знатной особы, достаточно влиятельной, чтобы поддержать вас, а затем выступить с просьбой о расследовании этого дела.

Эдмунд вздрогнул, перекрестился и внезапно воскликнул:

— Друг! Конечно же у меня есть друг, и притом влиятельный! Само Небо послало его, чтобы он стал моим покровителем, но я слишком долго пренебрегал им.

— Кто же это? — осведомился Освальд.

— Не кто иной, как добрейший сэр Филип Харкли, ближайший друг того, кого я отныне могу называть своим отцом.

— Вы правы, — согласился Освальд, — и это лишнее доказательство того, о чем я только что говорил: вам помогает само Небо, и Оно довершит предначертанное.

— Я и сам так думаю, — сказал Эдмунд, — и всецело полагаюсь на Его знамения. Я уже принял решение, что мне делать дальше, и хочу сообщить его вам. Я должен незамедлительно покинуть замок. Сегодня милорд подарил мне коня, на нем я и уеду этой ночью втайне от всех. Я отправлюсь к сэру Филипу Харкли, брошусь к его ногам, поведаю ему свою необычайную историю и буду умолять о помощи. Я спрошу его совета, как мне лучше поступить, чтобы предать убийцу в руки правосудия, и буду во всем следовать его наставлениям и указаниям.

— Трудно придумать что-либо лучше, — заметил Освальд. — Но позвольте дополнить ваш план. Вы должны, как и намеревались, покинуть замок глубокой ночью, а мы с Джозефом постараемся набросить покров тайны на ваш отъезд. Ваше исчезновение в столь поздний час из покоев, где обитают привидения, смутит и напугает всех, родственники лорда Ловела примутся тщетно ломать голову над этой загадкой и поостерегутся любопытствовать о том, что сокрыто в восточном крыле.

— Вы правы, и мне по душе ваш совет, — ответил Эдмунд. — Не добавить ли к этому таинственное письмо, которое подбросят или пришлют милорду вскоре после моего отъезда? Оно могло бы способствовать нашим планам и отпугнуть всех от этих покоев.

— Положитесь на меня, — заверил его Освальд. — Ручаюсь вам, ни у кого не возникнет желания поселиться там.

— Но как мне расстаться с моим дорогим другом мистером Уильямом, ничего ему не объяснив?

— Я подумал и об этом, — ответил Освальд. — Я извещу его о вашем отъезде необычным способом, который удивит его и заставит хранить молчание.

— Как вы это сделаете? — спросил Эдмунд.

— Расскажу после, — проговорил Освальд. — А вот и старый Джозеф спешит нам навстречу.

Старик действительно спешил, насколько позволял возраст, и, едва успел подойти так близко, чтобы они его слышали, как тут же осведомился, что у них нового. Они передали ему всё, что случилось в хижине Туайфордов. Он слушал с величайшим вниманием, и, как только рассказ достиг решающего события, воскликнул:

— Я так и знал! Так и знал! Я был уверен, что так оно и окажется! Слава богу! Я первым признаю моего молодого господина и обещаю до самой смерти оставаться его верным слугой!

Джозеф хотел упасть на колени, но Эдмунд помешал ему, заключив в объятия.

— Мой друг, мой дорогой друг, я не могу позволить человеку твоего возраста преклонить колени предо мною, — разве ты не один из моих лучших, надежнейших друзей? Я никогда не забуду твою бескорыстную любовь ко мне, и, если Небесам будет угодно восстановить меня в правах, обязательно позабочусь о том, чтобы сделать твою старость покойной и счастливой.

Джозеф прослезился и не сразу обрел дар речи. Освальд дал им обоим время прийти в себя, поделившись со слугой планом Эдмунда. Джозеф вытер глаза и сказал:

— Я вспомнил о кое-чем удачном и полезном для моего дорогого господина. Джон Уайет, слуга сэра Филипа Харкли, сейчас гостит у своего отца. Он, я слышал, скоро собирается назад и мог бы стать вам провожатым и товарищем в пути.

— Это, конечно, большая удача, — промолвил Эдмунд, — но как нам узнать точное время его отъезда?

— Я схожу к нему, сэр, спрошу об этом и сразу вам передам.

— Сходи же, — попросил Эдмунд. — Ты меня весьма обяжешь.

— Однако, сэр, — заметил Освальд, — я думаю, лучше не говорить Джону Уайету, кого ему предстоит сопровождать. Пусть Джозеф скажет только, что его господина собирается навестить некий джентльмен, и, если возможно, уговорит его выехать нынче ночью.

— Так и сделай, дорогой друг, — молвил Эдмунд. — А еще добавь, что у этого джентльмена важное дело к сэру Харкли, которое никоим образом не терпит отлагательства.

— Можете на меня рассчитывать, — ответил Джозеф. — Я всё исполню и тотчас доложу вам; но вы, сэр, в любом случае не должны ехать без провожатого.

— Думаю, мне и не придется, даже если я отправлюсь один, — произнес Эдмунд. — Тому, кто получил такие знамения, как я, не нужна ничья помощь и нечего бояться.

За этим разговором они добрались до замка, и здесь Джозеф покинул их, чтобы выполнить поручение, а Эдмунд явился к своему господину, так как настало время обеда. Барон заметил, что юноша молчалив и подавлен; никто из них не проронил за столом почти ни слова, и, как только обед подошел к концу, Эдмунд испросил разрешения удалиться к себе; там он собрал всё необходимое и спешно приготовился к отъезду.

После этого он спустился прогуляться в сад, неизменно возвращаясь мыслями к трудностям своего положения и неопределенности дальнейших планов. Погруженный в раздумья, он бродил по тенистой аллее, скрестив руки и потупив взор, и не замечал, что за ним издали с любопытством наблюдают две особы женского пола. Это были леди Эмма и ее служанка. Наконец Эдмунд поднял взгляд и, увидев их, остановился как вкопанный, не зная, на что решиться: подойти к ним или повернуть прочь. Однако они сами направились к нему, и, едва приблизились, как прекрасная Эмма заговорила:

— Ты так поглощен своими мыслями, Эдмунд, что меня снедает тревога, не добавились ли к твоим прежним неприятностям новые. Если бы в моей власти было уменьшить их! Но скажи, верны ли мои предположения?

Продолжая стоять в нерешительности, он смущенно ответил:

— О, миледи, я… я огорчен и озабочен тем, что являюсь причиной разлада в благородном семействе, которому обязан столь многим. Я не вижу иного способа помочь этой беде, кроме как устранить ее источник.

— То есть себя? — переспросила она.

— Именно, сударыня. Я обдумывал свой отъезд.

— Но твой отъезд не устранит причину разлада, — сказала она.

— Отчего же, сударыня?

— Оттого, что причина не в тебе, а в тех, кто останется.

— Леди Эмма!

— Зачем ты притворяешься, что не понимаешь, Эдмунд? Ты прекрасно знаешь, что всё дело в этом гнусном Уэнлоке, это он, твой враг и ненавистный мне человек, посеял раздор среди нас и наделает еще больших бед, если от него не избавиться.

— Мне не следует говорить об этом, сударыня. Мистер Уэнлок ваш родственник, мы с ним недружны, и поэтому мне не стоит дурно о нем отзываться, равно как и вам выслушивать от меня подобные речи. Если он и причинил мне зло, я вознагражден за всё великодушным обращением вашего отца, являющего собой образец доброты и благородства. Ведь он позволил мне оправдаться перед ним и вернул свое расположение, каковое я почитаю среди лучших даров Небес. Ваш любезный брат Уильям питает ко мне симпатию, а я бесконечно дорожу его уважением, и вы, высокочтимая госпожа, позволяете мне надеяться, что держитесь обо мне не самого худшего мнения. Разве всё это не возмещает сторицею недоброжелательность мистера Уэнлока?

— Мое мнение о тебе, Эдмунд, постоянно и неизменно. Оно зиждется не на вчерашних событиях, но на длительном знакомстве, на знании твоего нрава и поступков.

— Вы оказываете мне великую честь, моя госпожа! Думайте обо мне и впредь хорошо, это заставит меня стремиться оправдать ваше лестное мнение. Когда я буду далеко отсюда, воспоминание о вашей доброте послужит бальзамом для моего сердца.

— Но зачем тебе покидать нас, Эдмунд? Оставайся и разоблачи козни своих врагов. Я обещаю тебе свое сочувствие и помощь.

— Простите, сударыня, но, будь это даже в моей власти, я не поступил бы так. Мистер Уэнлок любит вас, и, если он имел несчастие вызвать вашу неприязнь, это достаточно суровое наказание для него. Лучше я буду несчастным из-за происков других, чем недостойным по собственной вине.

— А, так ты считаешь недостойным противостоять Уэнлоку? Прекрасно, сударь. Должно быть, вы желаете ему успеха. Уж не хотите ли вы, чтобы я вышла за него замуж?

— Я, сударыня? — переспросил Эдмунд, смутившись. — Кто я такой, чтобы высказывать свое мнение в столь важном деле? Не терзайте меня этим вопросом. Будьте счастливы! И да сбудутся ваши собственные желания!

Он вздохнул и повернулся, чтобы уйти. Она окликнула его, он затрепетал, но не ответил.

Она, казалось, наслаждалась его смущением, и ей хватило жестокости повторить свой вопрос:

— Скажи мне правду, Эдмунд, ты желал бы, чтобы я отдала руку Уэнлоку? Отвечай, я требую!

К нему внезапно вернулись и дар речи, и мужество, он шагнул вперед, гордо выпрямившись, с решительным лицом, и голос его зазвучал твердо и бесстрашно:

— Раз леди Эмма настаивает на моем ответе, раз она признается в неприязни к Уэнлоку и снисходит до желания узнать мое мнение, я открою ей свои мысли и стремленья.

Теперь пришла очередь красавицы Эммы трепетать; она покраснела и потупила взор, устыдившись нескромности своего вопроса. Эдмунд продолжал:

— Мое самое страстное желание заключается в том, чтобы прелестная леди Эмма не отдавала никому своей руки и сердца до тех пор, пока некий человек, мой друг, не почувствует себя вправе искать их, ибо заветнейшая его цель — стать достойным их, и только тогда их добиваться.

— Ах, вот как, ваш друг, сударь! — сказала леди Эмма и, нахмурив брови, бросила на него презрительный взгляд.

Эдмунд промолвил:

— Мой друг находится в затруднительном положении, которое не позволяет ему сейчас искать благосклонности леди Эммы, но как только некое дело, до сей поры не решенное, примет благоприятный оборот, он открыто заявит о своих намерениях, если же он в них обманется, то обречет себя на вечное молчание.

Леди Эмма не знала, что и подумать о таком заявлении. Она и надеялась, и боялась, и терялась в догадках, но ее любопытство было слишком сильно задето и требовало удовлетворения. Помолчав, она продолжила расспросы:

— Что касается этого вашего друга, сударь, кто он по происхождению и насколько богат?

Эдмунд улыбнулся было, но, сдержавшись, ответил, что его друг из благородной семьи, однако его положение и размер состояния пока не ясны.

Она погрустнела и вздохнула. Юноша меж тем добавил:

— Человек низкого сословия не смеет искать благосклонности леди Эммы: ее высокое происхождение, блеск ее красоты и добродетелей должны внушать восхищенный трепет и держать на подобающей дистанции людей низшего положения и более скромных достоинств. Они могут восхищаться и благоговеть, но и помыслить не осмелятся о том, чтобы приблизиться, ибо их дерзость будет наказана.

— И что же, сударь, — сказала она вдруг, — этот ваш друг уполномочил вас говорить от его лица?

— Да, сударыня.

— В таком случае я должна вам заметить, что, по-моему, он чересчур самоуверен, да и вы не менее его.

— Простите меня, сударыня.

— Передайте ему, что я сохраню свою руку и сердце для того, кого изберет мой отец.

— Как вам будет угодно, сударыня. Я уверен, милорд слишком любит вас, чтобы пренебречь вашей сердечной склонностью.

— Откуда вам это известно, сударь? Однако передайте ему, что тот, кто надеется добиться моего расположения, должен прежде заручиться согласием милорда.

— Именно так намеревается — вернее, решил — поступить мой друг, как только получит на это право. А я сообщу ему, что вы дали свое разрешение.

— Мое разрешение, вы сказали? Вы поразительно самоуверенны. Не говорите мне более о вашем друге. Да уж не за Уэнлока ли вы просите? Впрочем, мне всё равно, только замолчите.

— Вы на меня обиделись, сударыня?

— Это не важно, сударь.

— Нет, важно.

— Вы удивляете меня, Эдмунд.

— Я и сам поражен своей дерзостью. Приношу свои извинения.

— О, пустяки! Прощайте, сударь.

— Не покидайте меня в гневе, сударыня. Я не вынесу этого. Быть может, я нескоро увижу вас вновь.

Он выглядел таким удрученным, что, обернувшись, она сказала:

— Конечно, я прощаю тебя, Эдмунд. Мне небезразлична твоя судьба, но ты, кажется, более озабочен чужими делами, нежели своими собственными. Прощай! — произнесла она со вздохом.

Эдмунд с нежностью посмотрел на нее и, приблизившись, легко коснулся ее руки. Признания рвались из его уст, но, тотчас опомнившись, он сдержался, глубоко вздохнул, отступил на шаг и, низко поклонившись, быстро пошел прочь.

Она свернула на другую аллею, он же, возвратившись в дом и поднявшись в свою комнату, упал на колени и принялся горячо молиться о благоденствии всей семьи своего покровителя. С невольными слезами произнес он имя прелестной Эммы, с которой ему предстояло разлучиться столь внезапно, а возможно, и навсегда. Наконец он заставил себя успокоиться, еще раз явился к барону, пожелал ему спокойной ночи и снова направился в зловещие комнаты.

В покои он спустился уже собранным в путь, торопливо и остерегаясь посторонних глаз; там он, как всегда, помолился, и вскоре к нему постучался Освальд. Они вдвоем обсуждали занимавший их вопрос, пока не пришел Джозеф с остальными вещами Эдмунда и легким ужином, чтобы юноша подкрепился перед дорогой. Эдмунд обещал при первой возможности послать весточку о себе и о том, как обстоят его дела. В двенадцатом часу они услышали те же стоны в нижних покоях, что и накануне, но, поскольку были к этому готовы, на сей раз не испытали столь сильного потрясения. Освальд перекрестился и произнес молитву за упокой неприкаянной страждущей души, помолился он и за Эдмунда, поручая его божественной защите. Поднявшись с колен, он обнял юношу, который ласково попрощался с ним и со своим другом Джозефом. Молча, крадучись прошли они по длинному коридору, так же осторожно спустились по лестнице, в глубоком молчании пересекли залу, едва дыша, боясь, что их услышат. Створка дверей не сразу, с большим трудом поддалась их усилиям, ворота тоже долго не открывались; наконец они благополучно добрались до конюшни. Здесь друзья вновь обняли Эдмунда и пожелали ему доброго пути.

Он сел на своего коня и поскакал к хижине Уайетов; на его окрик у дверей тут же ответили. Через несколько минут к нему вышел Джон.

— Как! Это вы, мастер Эдмунд?

— Тише! Не называй меня по имени. Я еду по особому делу и не хочу, чтобы меня узнали.

— Поезжайте вперед, сэр, я скоро вас нагоню.

Эдмунд последовал совету Джона; так они вдвоем отправились на север. Тем временем Освальд и Джозеф в молчании вернулись домой и разошлись по своим комнатам, никого не заметив и никем не замеченные.

На рассвете Освальд решил подбросить послания тем, кому они предназначались; обдумав дело со всех сторон, он отважился на смелый шаг в надежде как-нибудь оправдаться, если его застигнут врасплох. Воодушевленный успехом ночного предприятия, он на цыпочках зашел в спальню к мистеру Уильяму, оставил рядом с ним на подушке письмо и неслышно удалился. Внутренне возликовав, он попытался было проникнуть и к барону, но покои последнего оказались заперты изнутри. Удостоверившись, что этот план не удался, Освальд дождался часа, когда лорд Фиц-Оуэн спускался к завтраку, и положил письмо вместе с ключом от восточных покоев на столе.

Вскоре он увидел, как барон входит в столовую; он расположился так, чтобы всё слышать, оставаясь при этом незамеченным, и принялся ждать, когда его позовут. Барон сел за стол, увидел письмо, адресованное ему, вскрыл его и, к своему величайшему удивлению, прочел:

Барону Фиц-Оуэну

от стража восточных покоев

Передаю тебе вверенный мне ключ от комнат до тех пор, пока не явится законный владелец, которому предстоит раскрыть свершенное злодеяние и отомстить за него, и тогда — горе виновному! Невиновным же нечего бояться. А до этого времени пусть никто не пытается проникнуть в тайну моих покоев, дабы не пострадать из-за своего безрассудства.

Письмо поразило барона. Он взял ключ, осмотрел его, положил на стол и снова обратился к письму. Он пришел в такое смятение, что не мог собраться с мыслями несколько минут. Наконец он кликнул слуг и прежде всего осведомился, где Эдмунд. Никто не знал.

— Вы звали его?

— Да, милорд, но никто не отвечал, и в замочной скважине не было ключа.

— А где Джозеф?

— Пошел на конюшню.

— Отец Освальд?

— У себя.

— Найдите его и попросите прийти.

Барон успел перечитать письмо, пока дожидался Освальда. Со спокойным лицом, готовый ответить на любые вопросы, святой отец внимательно посмотрел на барона, тот был в сильном смятении и, едва увидев Освальда, произнес, задыхаясь от волнения:

— Возьмите этот ключ и прочтите письмо!

Освальд проглядел письмо, пожал плечами и ничего не сказал.

— Святой отец, — обратился к нему барон, — что вы думаете об этом послании?

— Весьма странное послание.

— Оно встревожило меня. Где Эдмунд?

— Не знаю.

— Неужели его никто не видел?