С тех пор, как Дурсли, проснувшись одним утром, нашли на крыльце своего племянника, прошло уже почти десять лет, но ничего в Оградном проезде за это время не изменилось. Над безупречно ухоженными садиками взошло, как обычно, солнце, и в его лучах жарко загорелась цифра 4 на двери; потом через окно оно вползло в гостиную, которая имела почти в точности такой же вид, как и в тот роковой вечер, когда мистер Дурсли услыхал о совах в программе последних известий. О том, что время всё-таки двигалось вперёд, напоминали только новые фотографии на полочке над камином. Десять дет назад она была уставлена изображениями чего-то, напоминавшего розовый надувной мячик в чепчиках разных цветов; но из младенчества Дадли Дурсли давно уже вышел, и теперь на фотографиях крупный белокурый мальчуган катался на велосипеде, сидел на карусели, играл в какую-то компьютерную игру с отцом и тонул в объятьях матери. Никакого намёка на то, что в доме жил ещё один ребенок, в комнате не было.

Однако Гарри Поттер в нём, без сомнения, всё ещё жил, и в этот момент даже ещё спал — впрочем, спать ему оставалось недолго. Его тётушка Петуния уже поднялась, и её визгливый голос стал для Гарри первым звуком нового дня.

— А ну, вставай! Быстро!

Гарри вздрогнул и проснулся. Тётя снова забарабанила в дверь.

— Давай! — заверещала она.

Гарри услышал, как она прошла на кухню и брякнула сковородку на плиту. Тогда он перевернулся на спину и попытался ухватить ускользающий от него сон, который он только что смотрел. Сон был очень интересный. В нём был какой-то летающий мотоцикл. Гарри не мог отделаться от странного чувства, что он этот сон уже когда-то видел.

За дверью опять стояла его тётя.

— Проснулся ты наконец? — произнесла она требовательно.

— Почти, — ответил Гарри.

— Вот и пошевеливайся! Пойди, пригляди за ветчиной на плите. И не вздумай пережарить — в Дадлечкин день рождения всё должно быть идеально!

Гарри тяжело вздохнул.

— Что там ещё? — взъярилась через дверь тётя.

— Да нет, нет, ничего…

У Дадли день рождения. Как он мог забыть? Гарри медленно поднялся с постели и начал шарить вокруг в поисках носков. Пара отыскалась под кроватью, он стряхнул с них паука и надел. К паукам Гарри давно привык — в чулане под лестницей их было полно, а спал он именно в чулане.

Одевшись, он прошёл через прихожую на кухню. Обеденный стол ломился под грудой подарков. Похоже, новый компьютер, который Дадли давно требовал, в этой груде присутствовал — как, впрочем, и второй телевизор, а также гоночный велосипед. Зачем Дадли понадобился велосипед, Гарри понять не мог — Дадли был очень толст, и единственным физическим упражнением, которое он выносил, было кого-нибудь поколотить. Гарри служил ему самой любимой мишенью для подобных упражнений, но поймать его Дадли удавалось нечасто. Гарри бегал очень быстро, хотя по нему этого было не скажешь.

Может быть, тут сказывалось проживание в чулане, но для своих лет Гарри всегда рос маленьким и щуплым. А выглядел он, как правило, ещё меньше, чем был на самом деле, потому что всю одежду, которая ему доставалась, он донашивал за Дадли, а тот был его толще в четыре раза. Лицо у Гарри было узкое, коленки узловатые, волосы чёрные, а глаза — ярко-зелёные. Круглая оправа очков, которые он носил, была во многих местах залеплена клейкой лентой и еле держалась — последствие бесчисленных ударов по носу, полученных от Дадли. Пожалуй, единственное, что Гарри в своей наружности нравилось — это тоненький шрам на лбу в форме молнии. Шрам этот был у него всегда — по крайней мере, так ему казалось, и как только он научился задавать вопросы, он сразу же попытался узнать у тётушки Петунии, как он его получил.

— В автокатастрофе, когда погибли твои родители, — ответила она. — И нечего задавать дурацких вопросов.

Не задавать вопросов — вот первое правило жизни в доме у Дурсли, которое он выучил.

Дядя Вернон зашёл на кухню в тот момент, когда Гарри переворачивал на сковороде ветчину.

— Причесался бы! — буркнул он вместо приветствия.

Не реже чем раз в неделю дядя Вернон громко изрекал, глядя поверх своей газеты, что Гарри давно пора стричься. Гарри готов был поспорить, что он провёл в парикмахерской больше времени, чем все остальные мальчики из его класса, вместе взятые, но всё напрасно — волосы его всё равно росли так, как им хотелось, то есть во все стороны.

К тому времени, как на кухне появился Дадли со своей матерью, Гарри уже дожаривал яичницу. Дадли был очень похож на дядю Вернона. У него было огромное розовое лицо, чуть-чуть шеи, маленькие водянистые голубоватые глазки и густые светлые волосы, плоско облегающие его крупную толстую голову. Тётя Петуния частенько приговаривала, что Дадли похож на ангелочка; по мнению Гарри, он был похож на поросёнка в парике.

Гарри уместил тарелки, полные яичницы с ветчиной, на обеденном столе — с большим трудом, поскольку места там оставалось в обрез. Дадли тем временем пересчитывал подарки. Лицо его помрачнело.

— Тридцать шесть, — промолвил он, глядя на отца и мать. — На два меньше, чем в прошлом году.

— Но ведь ты ещё не посчитал подарок от тёти Маргариты, милый — вон он, под той большой коробкой от мамочки и папочки.

— Ну вот, тогда тридцать семь, — сказал Дадли, багровея.

Гарри, подметив первый признак надвигающейся серьёзной истерики, принялся быстро заглатывать свою порцию ветчины — на случай, если Дадли снова захочется опрокинуть стол.

Тётя Петуния, должно быть, тоже почуяла неладное, и быстро прибавила:

— А когда мы будем сегодня в городе, мы купим тебе ещё два подарка. Ладно, цыпочка? Ещё целых два подарка. Тогда всё будет хорошо, верно?

Дадли задумался. Это ему давалось явно нелегко. Наконец он медленно выдавил:

— Значит, у меня будет тридцать… Тридцать…

— Тридцать девять, золотце, — закончила за него тётя Петуния.

— Ага, — Дадли тяжело плюхнулся на стул и цапнул ближайший к себе свёрток. — Ну, ладно.

Дядя Вернон хмыкнул.

— Этот парень, он своего не упустит — весь в отца. Молодцом, Дадли!

Он потрепал Дадли по затылку.

Тут зазвонил телефон, и тётя Петуния вышла поговорить в гостиную. Гарри и дядя Вернон остались наблюдать, как Дадли срывает обёрточную бумагу с гоночного велосипеда, видеокамеры, радиоуправляемой модели самолёта, шестнадцати новых дисков с играми для компьютера и нового видеомагнитофона. Не успел он добраться до золотых наручных часов, как тётя Петуния вернулась — она выглядела сердитой и озабоченной одновременно.

— Плохо дело, Вернон, — сказала она. — Миссис Фигг сломала ногу. Она сегодня его взять не сможет.

С этими словами последовал резкий кивок головой в сторону Гарри.

Дадли в ужасе широко распахнул рот, а у Гарри сладко ёкнуло в груди. Каждый год в день рождения Дадли родители брали его и кого-нибудь из его приятелей с собой в город — кататься на аттракционах, обжираться гамбургерами и смотреть кино. И каждый год они оставляли Гарри одного — то есть наедине с миссис Фигг, выжившей из ума старушенцией с соседней улицы. Гарри её терпеть не мог. Весь её дом насквозь провонял тушёной капустой, и миссис Фигг всегда заставляла его разглядывать вместе с ней альбом с фотографиями всех кошек, которых она держала за всю свою жизнь.

— Ну, что? — промолвила тётя Петуния, злобно глядя на Гарри, словно он это нарочно подстроил.

С одной стороны, Гарри понимал, что ему должно быть жаль миссис Фигг и её сломанную ногу, но когда он напоминал себе, что он теперь ещё целый год не увидит портретов Мурки, Бубенчика, Снежка и Пушка, жалость куда-то испарялась.

— Может, позвоним Маргарите? — предложил дядя Вернон.

— Не говори ерунды, Вернон, она его не переносит.

Семья Дурсли часто обсуждала Гарри таким образом — как будто его не было в комнате, или, вернее, как будто он принял форму чего-нибудь противного и вдобавок глупого, что понять их никак не могло, к примеру, слизняка.

— А как насчёт этой твоей, как её… Ивонны?

— Да в отпуске она, на Майорке, — огрызнулась тётя Петуния.

— Я могу остаться здесь, — с надеждой подал голос Гарри (ему светило наконец-то посмотреть по телевизору те передачи, которые он хотел увидеть, а может быть, и до компьютера дело дойдёт…)

Тётя Петуния поглядела на него так, как будто она только что проглотила целый лимон.

— Чтобы тут от дома камня на камне не осталось? — прорычала она.

— Да не взорву же я его, — начал было Гарри, но его уже никто не слушал.

— Вообще-то, мы могли бы прихватить его в зоопарк, — медленно произнесла тётя Петуния. — Оставить в машине…

— Э, нет, машина новая, я не пущу его там сидеть одного…

Дадли принялся громко рыдать. На самом деле он вовсе не плакал — уже много лет в этом не было никакой надобности — но он знал, что если скривить лицо и зареветь, то мамочка сразу же сделает всё, что ему нужно.

— Дадлечкин, душечкин, не плачь, мамочка не позволит ему испортить твой самый главный день, — запричитала она, заключая его в свои объятья.

— Я… не… хочу… ч-ч-чтобы… он… ехал! — вопил Дадли, не забывая в промежутках громко и фальшиво всхлипывать. — Он всегда, всегда всё портит!

После чего он высунулся из-под маминого локтя, поглядел на Гарри и нагло ухмыльнулся.

Но тут как раз прозвенел входной звонок. «Боже мой, они уже приехали!» — всплеснула руками тётя Петуния. Секунду спустя в дом чинно вошли Пирс Полкисс, лучший друг Дадли, и его мать. Пирс был скорее сухощавый, а лицо у него напоминало крысиную морду. Когда Дадли кого-нибудь бил, Пирс обычно выкручивал им руки за спину. Дадли в момент перестал притворяться, что он плачет.

А через полчаса Гарри, всё ещё не смея верить своему везению, уже сидел на заднем сидении машины в компании Дадли и Пирса и впервые в жизни ехал в зоопарк. Его тётя и дядя так и не смогли придумать, куда его можно было бы деть, но перед отъездом дядя Вернон отвёл его в сторону.

— Значит так, предупреждаю, — сказал он, наклонившись так, что его багровое лицо пришлось почти вровень с лицом Гарри, — да, предупреждаю: если ты ещё что-нибудь такое откинешь, если хоть пикнешь — не вылезешь из чулана до самого Рождества, понял?

— Я буду себя очень хорошо вести, — сказал Гарри. — Честно-пречестно…

Но было ясно, что дядя Вернон ему не поверил. Ему вообще никто не верил.

Дело было в том, что вокруг Гарри постоянно случалось что-то странное, и объяснять, что он-то сам тут был ни при чём, было совершенно бесполезно.

Однажды, когда тёте Петунии окончательно надоело, что Гарри всегда возвращается из парикмахерской в таком виде, как будто он там вовсе не был, она взяла кухонные ножницы и обкорнала его почти налысо, оставив только чёлку — «чтоб только было чем прикрыть этот ужасный шрам», как она выразилась. Дадли, глядя на него, обхихикался до икоты, и Гарри потом всю ночь не мог заснуть, живо представляя себе завтрашний день в школе, где над ним и так-то смеялись из-за очков и одежды, сидящей мешком. Однако, поднявшись наутро, он с удивлением нашёл все свои волосы на прежнем месте — в точности там, где они были перед стрижкой тёти Петунии. За это он отсидел в чулане неделю, тщетно пытаясь объяснить, что он как раз не мог объяснить, как ему удалось так сделать.

Другой раз тётя Петуния хотела заставить его влезть в отвратительный старый свитер Дадли — бурый с оранжевыми помпонами. Чем сильнее она за него тянула, стараясь просунуть голову Гарри в ворот, тем меньше он становился, пока наконец не сжался до кукольного размера, так что даже ей стало ясно, что Гарри в него засунуть не удастся. Тётя Петуния решила, что свитер, надо полагать, сел от стирки и, к огромному облегчению Гарри, его не наказали.

Зато ему здорово влетело, когда его нашли на крыше школьной столовой. Компашка Дадли гналась за ним, как обычно, как вдруг ко всеобщему (в том числе и его самого) удивлению обнаружилось, что Гарри сидит возле дымохода. Классная руководительница отправила его домой с очень сердитой запиской, в которой она сообщала мистеру и миссис Дурсли, что Гарри взял моду лазить по крышам. Но ведь он только хотел (кричал он дяде Вернону через запертую дверь чулана) прыгнуть за большой мусорный ящик около дверей столовой. Гарри решил тогда, что его просто подхватило порывом ветра.

Сегодня же всё обещалось пройти гладко. За то, чтобы провести день в любом месте, которое не было школой, чуланом или пропахшей капустой гостиной миссис Фигг, Гарри был готов даже сидеть между Пирсом и Дадли.

Всю дорогу дядя Вернон на что-то жаловался тёте Петунии. Он очень любил жаловаться; среди любимых предметов его жалоб были сослуживцы, Гарри, городская управа, Гарри, банк и Гарри. Этим утром он остановил своё внимание на мотоциклах.

— …носятся тут как чокнутые, хулиганьё желторотое, — проскрипел он, когда мотоцикл обогнал их машину.

— А я сон видел про мотоцикл, — внезапно вспомнил Гарри. — Я на нём летел.

Дядя Вернон чуть не врезался в переднюю машину. Он крутанулся на своём сиденье и заорал на Гарри, обернув к нему своё лицо — огромную свёклу с усами:

— МОТОЦИКЛЫ НЕ ЛЕТАЮТ!!!

Дадли и Пирс захихикали.

— Что я, не знаю, что ли? — сказал Гарри. — Это ведь был сон!

И сразу же пожалел, что сказал. Была на свете лишь одна вещь, которую Дурсли не терпели ещё сильнее, чем его дурацкие вопросы — а именно, когда он пытался говорить о том, как что-то выглядело или вело себя неподобающим образом, будь то даже во сне или в мультике. Похоже, они боялись, что он наберётся с этого каких-нибудь странных мыслей.

Суббота выдалась солнечная, и в зоопарке было полно народу, все с семьями. Дадли и Пирсу Дурсли купили по здоровенному эскимо, а поскольку улыбающаяся продавщица в киоске успела и у Гарри спросить, чего ему хочется, прежде чем его оттащили, то перепало и ему — самая дешёвая лимонная сосулька. Но Гарри и она показалась совсем недурной, и он с удовольствием её облизывал, глядя на гориллу, которая чесала себе затылок. Горилла удивительным образом смахивала на Дадли — разве что волосы у неё не были светлыми.

Гарри и припомнить не мог, когда у него ещё было такое чудное утро. На всякий случай он тщательно старался держаться подальше от своего семейства, чтобы Дадли и Пирс, которым глазеть на зверей к обеду уже порядком надоело, не решили от скуки развлечься своим излюбленным способом — то есть, побить его. Обедали они в столовой прямо в зоопарке. Дадли устроил истерику из-за того, что шарик ванильного мороженого в его десерте оказался сверху от шарика клубничного, в то время как ему хотелось наоборот, и дяде Вернону пришлось купить ему ещё одну порцию, а Гарри было дозволено доесть неправильную.

Задним-то числом Гарри потом сообразил, что день шёл уж слишком подозрительно хорошо, и так долго продолжаться не могло.

После обеда они направились в террариум. Внутри было прохладно и полутемно, а стены были усеяны множеством ярко освещённых витрин. За их толстыми стёклами разнообразные змеи и ящерицы ползали, скользили и всячески пресмыкались среди расставленных камней и кореньев. Дадли и Пирс пришли в основном из-за гигантских ядовитых кобр и толстенных удавов, способных раздавить человека, как щепку. Дадли тут же направился прямиком к самой огромной из всех змей. Казалось, она могла дважды обвиться вокруг автомобиля дяди Вернона и одним движением превратить его в консервную банку — но делать ей это было явно лень. И вообще она крепко спала.

Дадли прижался носом к стеклу и уставился на тускло отливающие золотом кольца.

— Ну чего она лежит? Пусть сделает что-нибудь, — завыл он, обращаясь к отцу. Дядя Вернон хлопнул по стеклу; змея и не шелохнулась.

— Давай ещё, — потребовал Дадли. Дядя Вернон крепко постучал в стекло костяшками пальцев, но змея спала себе.

— Ску-учно, — проныл Дадли и пошлёпал прочь.

Гарри придвинулся поближе к вольеру и внимательно посмотрел на змею. Он на её месте, наверное, сдох бы тут с тоски — поговорить не с кем, а вместо этого ходят всякие разные целыми днями, барабанят по стеклу, дремать мешают. Не лучше, наверное, чем спать в чулане, когда тётя Петуния молотит в дверь, пытаясь его разбудить. Ему-то по крайней мере хоть разрешали бывать в других комнатах. Змея вдруг раскрыла свои глазки-пуговки. Потом очень-очень медленно подняла голову так, что её глаза смотрели в глаза Гарри.

А потом она подмигнула ему.

Гарри оторопел. Потом быстро оглянулся, чтобы проверить, не видел ли кто. Никто, похоже, на них внимания не обратил. Тогда он повернулся обратно и подмигнул змее в ответ.

Змея дёрнула головой в сторону дяди Вернона и Дадли и закатила глаза. Взгляд её совершенно ясно говорил:

— И такая дребедень…

— Да уж, — пробормотал Гарри, хотя и не был уверен, что змея могла его расслышать через стекло. — Представляю, как тебе это всё надоело.

Змея утвердительно закивала.

— А ты откуда будешь? — спросил Гарри.

Вместо ответа змея ткнула хвостом в маленькую табличку рядом с вольером. Гарри поглядел на неё.

«Боа констриктор. Бразилия.»

— И как оно там?

Боа констриктор снова ткнул хвостом в табличку, и Гарри прочёл следующую строку:

«Экземпляр выращен в неволе.»

— А, ясно. Ты, значит, никогда в Бразилии не был?

Змея замотала головой, и тут сзади Гарри раздался оглушительный вой, так что они оба даже подскочили.

— Дадли! Мистер Дурсли! Идите скорей, посмотрите на змеюку! Она тут такое выделывает!!!

Дадли ковылял к ним со всей быстротой, на какую был способен.

— А ну, двинься, — сказал он Гарри и врезал ему под ребра.

От неожиданности Гарри потерял равновесие и грохнулся на цементный пол. Дальнейшее произошло так быстро, что никто не уловил момент, когда оно случилось. Пирс и Дадли налегали на стекло, стараясь получше разобрать, что делала змея, а в следующую секунду они оба отпрянули, вереща в ужасе.

Гарри приподнялся, сел — и тоже задохнулся от страха: стекло, отделяющее их от вольера с удавом, исчезло. Огромная змея быстро раскручивала свои кольца, стекая вниз. Люди в террариуме принялись кричать; у дверей образовалась давка.

Гарри, не шевелясь, смотрел, как удав скользнул мимо, и ему послышался низкий шипящий голос:

— Увижу ли Бразилию на с-с-старости моей… С-с-спасибо, amigo!

Смотритель террариума пребывал в полной прострации.

— Но стекло-то! — повторял он. — Стекло-то куда делось?

Директор зоопарка настоял на том, чтобы лично преподнести тёте Петунии стакан крепкого сладкого чая, не переставая при этом извиняться. Пирс и Дадли только попискивали. Насколько Гарри мог заметить, всё, что змея себе позволила — это клацнуть на них пару раз зубами, проползая мимо, но это не помешало Дадли, как только он оказался в безопасности заднего сиденья машины дяди Вернона, поведать всем, как змея почти откусила ему ногу, в то время как Пирс вопил, что она пыталась его удушить. Но самым ужасным, по крайней мере для Гарри, было то, что Пирс заявил, оклемавшись:

— Ты ведь с ним разговаривал, правда, Гарри?

Дядя Вернон дождался, пока Пирс отъехал со своей матерью от их дома на достаточное расстояние, прежде чем обрушиться на Гарри. От ярости он едва мог говорить. Он смог лишь выдавить:

— Чулан… Немедленно… Сидеть… Без ужина!

После чего рухнул в кресло, и тёте Петунии пришлось приводить его в чувство большим стаканом коньяку.

Лёжа в кромешной тьме своего чулана, Гарри думал, как было бы хорошо, если бы у него были часы. Он не знал, который час, и поэтому не был уверен, улеглись ли Дурсли уже или ещё нет. Пока они не заснули, он не решался прокрасться на кухню раздобыть чего-нибудь съестного.

Он прожил в семье Дурсли уже почти десять лет — десять лет сплошного несчастья. Он жил здесь с тех пор, как помнил себя, с тех пор, как его родители погибли в этой катастрофе, оставив его совсем ещё младенцем. Он никак не мог представить себя в автомобиле во время аварии, которая унесла их жизни.

Иногда, лёжа часами в темноте и копаясь в обрывках своей памяти, он натыкался на странное видение: ослепительную вспышку, почему-то зелёного цвета, и обжигающую боль во лбу. Наверное, это и была авария, хотя оставалось непонятным, откуда взялся зелёный свет. Своих родителей он не помнил совсем. Его дядя и тётя никогда о них не упоминали, а вопросы задавать было, само собой, запрещено. В доме не было ни одной их фотографии.

Когда Гарри был поменьше, он любил мечтать, что откуда ни возьмись явится какой-нибудь неизвестный дальний родственник и заберёт его с собой, но никто так и не появился; Дурсли оставались единственными его родственниками. Несмотря на это, временами ему казалось (возможно, просто оттого, что ему бы этого очень хотелось), что незнакомые люди на улице его почему-то знают. И не просто незнакомые, а ещё и странные в придачу. Раз, когда он с тётей Петунией и Дадли был в магазине, какой-то крошечный человечек в фиолетовом цилиндре поклонился ему. Тётя Петуния долго в ярости выпытывала у Гарри, откуда он его знает, а потом выскочила с обоими мальчиками из магазина, ничего не купив. Потом растрёпанная леди, вся в зелёном, приветливо помахала ему, когда он садился в автобус. А давеча какой-то лысый старик в лиловом пальто до пят и вовсе пожал ему руку и удалился, не сказав ни единого слова. И по какой-то причине все эти люди имели престранную привычку исчезать, едва Гарри собирался рассмотреть их повнимательнее.

В школе с Гарри никто не водился. Всем было известно, что шайка Дадли терпеть не может этого болвана Поттера, который вечно ходит в сломанных очках и мешковатых обносках, а с шайкой Дадли никому спорить не улыбалось.